Он был среднего роста, чуть полноват, приятной наружности, с рыжими кудрями и простодушным открытым лицом, на котором выделялись скорее веселые глаза и большой добродушный рот, чем волевой подбородок или благородный нос. Он закончил Принстонский университет в 1941 году с высшими оценками по всем предметам, кроме математики и естественных наук. Его специальностью была сравнительная история литератур. Но настоящую карьеру в Принстоне он сделал игрой на фортепьяно и сочинением озорных песенок для вечеринок и спектаклей.

В то холодное солнечное утро декабря 1942 года он поцеловал на прощанье свою мать на тротуаре у перекрестка Бродвея и 116-й улицы. У обочины стоял семейный «кадиллак» с невыключенным мотором, работавшим бесшумно с должной благовоспитанностью. Вокруг возвышались закопченные серые и красные здания Колумбийского университета.

— Ты не думаешь, — сказала миссис Кейт, храбро улыбаясь, — что неплохо было бы зайти вон в ту закусочную и съесть по сэндвичу?

Она сама довезла сына до школы морских курсантов от их дома в Манхассете, несмотря на все его протесты. Вилли намеревался уехать поездом. Это больше походило бы на уход на войну, и ему вовсе не улыбалось, чтобы мать провожала его до дверей морского училища. Однако миссис Кейт, как обычно, настояла на своем. Это была крупная, умудренная жизнью решительная женщина, почти такого же роста, как ее сын, с крутым лбом и решительным подбородком. В то утро вместо норковой шубы на ней было более приличествующее случаю строгое коричневое пальто, отороченное мехом. Из-под коричневой, похожей на мужскую шляпы выбивались пряди волос такого же рыжеватого оттенка, как у ее единственного наследника. Во всем остальном между матерью и сыном было мало сходства.

— Флот меня накормит, мама. Не беспокойся. — Он еще раз поцеловал ее и нервно обернулся — не видит ли кто из военных чинов эти телячьи нежности. Миссис Кейт нежно обняла сына за плечи.

— Я знаю, у тебя все будет в порядке. Как всегда и во всем.

— Так точно, мама!

Вилли зашагал по выложенной кирпичом дорожке мимо Школы журналистики и спустился по ступенькам, ведущим к входу в Ферналд-Холл, бывшему общежитию студентов-юристов.

В дверях стоял седой низенький и толстый старшина с четырьмя красными нашивками на синей форменной тужурке. Ветер шевелил в его руке пачку отпечатанных на мимеографе листков. Вилли подумал, отдавать ли ему честь, но тут же решил, что не стоит, потому что военное приветствие никак не вязалось с его коричневым пальто-реглан и мягкой зеленой шляпой с загнутыми полями. О матери Вилли уже забыл.

— Вы из В-7?

Голос старшины проскрежетал резко, как щебень по жестяному желобу.

— Так точно!

Вилли смущенно улыбнулся. Старшина тоже ответил улыбкой и, окинув его быстрым и, как Вилли показалось, одобрительным взглядом, вручил четыре скрепленных вместе листка.

— Для вас начинается новая жизнь. Желаю удачи!

— Благодарю вас, сэр. — Потом целых три недели Вилли не сможет отделаться от привычки говорить старшине «сэр».

Старшина приглашающим жестом открыл дверь, и Виллис Севард Кейт шагнул через порог, оставив позади залитую солнцем улицу. Он сделал это так же легко и просто, как Алиса, шагнувшая в Зазеркалье. И подобно Алисе Вилли Кейт сразу же попал в совершенно новый и в высшей степени странный мир.

В то же мгновенье миссис Кейт вдруг вспомнила, что забыла завершить весьма важную финансовую операцию. Она бросилась к двери Ферналд-Холла, но старшина остановил ее, как только она взялась за дверную ручку.

— Простите, мадам. Посторонним вход запрещен.

— Но сюда только что вошел мой сын.

— Извините, мадам.

— Он мне нужен всего на одну минуту. Мне надо сказать ему что-то важное. Он кое-что забыл.

— Там сейчас медосмотр, мадам. И мужчины там, извините, совсем голые.

Но миссис Кейт не привыкла, чтобы ей перечили. Ее тон стал более резким.

— Но это же абсурд! Я его вижу отсюда, вот он, за дверью. Я постучу и вызову его.

Она ясно видела сына: он стоял спиной к ней в группе других молодых людей, окруживших офицера, что-то им говорившего. Старшина сурово посмотрел сквозь дверные стекла.

— Похоже, он очень занят, мадам.

Миссис Кейт наградила его взглядом, какой обычно заслуживают нахальные швейцары и, постучав своим бриллиантовым кольцом по стеклу двери, крикнула:

— Вилли! Вилли!

Но сын не услышал ее голоса из того, уже далекого мира.

— Мадам, — произнес старшина своим скрежещущим голосом, в котором, однако, звучала сочувственная нотка. — Ваш сын теперь на флоте.

Миссис Кейт внезапно покраснела.

— Простите!

— Ничего, ничего. Вы его скоро увидите. Возможно, даже в субботу.

Миссис Кейт открыла сумочку и стала в ней рыться.

— Видите ли, я обещала… дело в том, что он забыл свои карманные деньги. У него нет ни цента. Не будете ли вы так добры передать ему вот это?

— Мадам, ему не понадобятся деньги. — Старшина сделал вид, будто внимательно разглядывает скрепленные листки. — А потом, ему скоро начнут платить.

— Ну а пока… Вдруг ему что-нибудь понадобится, я ему обещала. Пожалуйста, возьмите деньги… Извините, но я с удовольствием готова вознаградить вас за беспокойство…

Седые брови старшины поползли вверх.

— В этом нет никакой необходимости, мадам.

Он замотал головой, как собака, отгоняющая мух, и взял протянутые банкноты. Брови его снова подскочили вверх.

— Мадам, но здесь же сто долларов!

Он уставился на нее. Миссис Кейт впервые испытала неведомое ей доселе чувство стыда за то, что она богаче других.

— Ну и что? — возразила она. — Ведь не каждый день он уходит на войну!

— Хорошо, я позабочусь, чтобы передали ему.

— Благодарю вас, — произнесла миссис Кейт и добавила не совсем уверенно: — Извините меня…

— О’кей, все в порядке.

Она кивнула на прощанье и с вежливой улыбкой направилась к «кадиллаку». Старшина проводил ее взглядом. Затем уставился на две пятидесятидолларовые купюры в своей руке.

— Одно я знаю наверняка, — пробормотал он. — У нас на флоте появилось что-то новенькое.

И он сунул деньги в карман.

Тем временем Вилли Кейт, авангард новой волны на флоте, двигался навстречу своему первому сражению с врагом, который в данный момент обрел облик набора блестящих игл и шприцев для прививок. Вилли не питал особой ненависти ни к гитлеровцам, ни даже к японцам, хотя относился к тем и другим неодобрительно. Но в этой операции враг был не перед ним, а грозил с тыла. Ферналд-Холл был спасением от службы в армии США.

Ему быстро сделали несколько уколов от тропических болезней. Выпущенные из шприцев микробы устремились в его кровеносную систему. Руку начало ломить. Ему приказали раздеться догола, и здоровенный моряк сгреб в кучу его одежду.

— Эй, а когда я получу это обратно?

— Кто знает? Похоже, война будет долгой, — проворчал моряк и смял зеленую шляпу Вилли, сунув ее под мышку. Вилли с тоской проводил взглядом свою гражданскую оболочку, которую небрежно засунули в мешок с нафталином.

Вместе с сорока другими розовотелыми двуногими особями его загнали в большой строевой зал. Его легкие, сердце, печень, глаза, уши и все другие органы, которые верно служили ему со дня рождения, были тщательно обследованы медиками с бесстрастными глазами, которые выстукивали и ощупывали его, как привередливая хозяйка, покупающая на базаре индейку.

— Встаньте прямо! — приказал ему последний из фельдшеров, критически взиравший на него. Вилли выпрямился и замер. Скосив глаза, он заметил, что фельдшер чем-то недоволен, и начал нервничать.

— Нагнитесь и достаньте руками пальцы ног.

Вилли попытался это сделать, но годы слишком обильного питания воспрепятствовали ему. Руки не доставали пальцев ног дюймов на восемь. Тогда он прибег к старой уловке…

— Не сгибать колени! — прикрикнул фельдшер.

Вилли выпрямился, сделал глубокий вдох и попытался сложиться пополам. Что-то противно хрустнуло у него в спине, но до пальцев ног оставалось четыре дюйма.

— Подождите! — приказал фельдшер и вышел, но вскоре вернулся с лейтенантом, которого отличали от остальных коллег черные усы, опухшие глаза и стетоскоп на шее.

— Полюбуйтесь на это, сэр.

«Это», то есть Вилли, старался стоять как можно прямее.

— Что, не может достать пальцы ног?

— Какое там, сэр! Едва достает до колен.

— Еще бы, смотрите какое брюшко отрастил!

Вилли втянул живот, но слишком поздно.

— На его брюшко мне наплевать, — сказал фельдшер. — У этого парня искривление позвоночника.

Голые новобранцы, выстроенные позади Вилли, переминались и перешептывались.

— Лордоз, вне всякого сомнения.

— Так что же, не пропускаем его?

— Не знаю, насколько это серьезно.

— На свою ответственность я его не возьму. Но вы можете это сделать, сэр.

Доктор взял анкету Вилли.

— Какой у него пульс?

— Не интересовался. При чем здесь пульс, если у него лордоз?

Доктор взял Вилли за запястье. Глаза его от изумления выкатились из-под красных припухших век.

— Ты что, парень, болен?

Вилли чувствовал, как его кровь частыми толчками пульсирует под пальцами врача. Тропические бактерии, но главное — грозная тень армии США стали причиной его взбесившегося пульса.

— Нет, не болен, просто волнуюсь.

— Я тебя понимаю. Но каким образом тебе удалось пройти комиссию на призывном пункте? У тебя там знакомый врач?

— Сэр, я, может быть, полноват, но я играю в теннис по шесть часов подряд. И занимаюсь альпинизмом.

— В море нет гор, — сказал фельдшер. — Так что придется тебе идти в пехоту, мой друг.

— Помолчи, Уорнер, — сказал лейтенант, заметив в анкете Вилли, что тот окончил Принстонский университет. — Оставь его пульс и спину в покое. И отошли к капитану Гримму на Бруклинскую базу для повторного осмотра.

— Есть, сэр.

Лейтенант ушел. Фельдшер недовольно взял красный карандаш, написал на памятке: «Лордоз. Пульс» и прикрепил листок, как приговор, к анкете Вилли.

— Ладно, мистер Кейт. Явитесь завтра после поверки к дежурному офицеру. Желаю вам удачи.

— И я вам также, — ответил Вилли. Они обменялись взглядами, полными ненависти, просто удивительной для столь короткого знакомства, и Вилли вышел.

Теперь флот одел его в синие свитер и брюки, выдал черные ботинки и черные носки и задорную матросскую шапочку с синей нашивкой младшего офицера. Затем он набрал полную охапку учебников самых разных форматов, цветов, размеров и степени потрепанности. Когда Вилли покидал книжный склад, с трудом разбирая, куда ему идти, матрос, стоявший в дверях, шлепнул ему поверх книг еще пачку мимеографированных листков, так что вся кипа теперь доходила Вилли почти до бровей. Он едва не свернул себе шею, стараясь хоть что-то разглядеть перед собой и бочком, словно краб, стал продвигаться к лифту. Над пусковой кнопкой красовалась свеженькая надпись: «Подъемник».

Когда лифт дошел до верхнего этажа, из него вышли только двое — Вилли и костлявый моряк с лошадиным лицом. Вилли медленно шел по коридору, читая таблички, прикрепленные к дверям, пока не нашел нужную дверь: «Комната 1013. Кифер. Кейт. Кеггс».

Он свалил всю груду книг на голую пружинную сетку кровати и услышал, как сзади него тоже звякнули пружины.

— Меня зовут Кеггс, — сказал моряк с лошадиным лицом, протягивая ему руку. Вилли пожал лапищу, заключившую его кисть в мощные влажные тиски.

— Кейт.

— Что же, — мрачно промолвил Кеггс, — похоже, мы соседи по комнате.

— Кажется, так, — ответил Вилли.

— Надеюсь, этот Кифер не окажется занудой. — Кеггс внимательно посмотрел на Вилли, затем растянул свое длинное лицо в медленную улыбку. Из кипы книг на своей койке он тут же извлек учебник «Корабельное вооружение»:

— Если уж начинать, то лучше сразу, — изрек он, сев на единственный стул, положил ноги на единственный стол и с горестным вздохом открыл книгу.

— Откуда вы знаете, с чего начинать? — спросил Вилли, пораженный таким прилежанием.

— Послушай, друг, какая разница? Все равно всего этого для меня слишком много. Но с чего-то ведь надо начинать!

В дверь ввалилась еще одна огромная кипа книг, поддерживаемая парой мощных ног.

— Дорогу, джентльмены, мы идем! — послышался из-за книг приглушенный голос. Книги рухнули на оставшуюся свободной кровать, и перед ними предстал высокий толстый моряк с добродушным красным лицом, маленькими прищуренными глазками и ртом до ушей.

— Ну что, ребята, похоже, придется нам пожить здесь не один денек? — сказал он нараспев высоким голосом с южным акцентом. — Меня зовут Кифер.

— Кейт.

— Кеггс.

Толстый южанин сбросил часть своих книг на пол и растянулся на голых пружинах своей кровати.

— Мне вчера устроили прощальную попойку, — простонал он, одновременно радостно хохотнув. — Чтобы завершить все остальные прощальные попойки. И за что мы себя так мучаем, ребята? Уж извините меня.

И он повернулся лицом к стене.

— Не станете же вы сейчас спать! — возмутился Кеггс. — А если вас застукают?

— Мальчик мой, — сонно ответил Кифер. — Я старый служака. Четыре года в Гейлордской Военной школе. Не беспокойтесь о старике Кифере. Толкните меня, если я буду храпеть.

Вилли хотел спросить старого морского волка, не может ли лордоз помешать военной карьере, но пока он раздумывал, как бы поделикатнее подойти к этой теме, дыхание Кифера сделалось ровным и тяжелым. Через минуту он уже храпел, как боров на солнцепеке.

— Его наверняка вышибут, — горестно сказал Кеггс, перелистывая страницы «Корабельного вооружения». — И меня тоже. Для меня эта книга — китайская грамота. Что такое, например, «подводковый патрон», черт побери? Или «прерывистый шнек»?

— Никогда даже не слышал. Но что значит «вышибут»?

— Вы разве не знаете, что они действуют? Нам дадут три недели испытательного срока младшими матросами, чтобы проверить нашу годность к службе на флоте. Затем две трети лучших из нас станут курсантами, а остальных вышибут. Прямиком в пехоту.

Возможные кандидаты на «вышибание» обменялись понимающими взглядами. Рука Вилли невольно потянулась к спине, чтобы убедиться, насколько искривленным был в действительности его позвоночник. Затем он начал лихорадочно сгибаться, пытаясь достать пальцами носки ботинок. С каждой попыткой расстояние сокращалось. Он был весь в поту. Один раз ему показалось, что его пальцы дотронулись до шнурков, и он торжествующе загукал. Наконец он с размаху со стоном согнулся в последний раз, и пальцы его уперлись в носки ботинок. Когда он выпрямился, позвоночник его вибрировал; а комната кружилась перед глазами. Он увидел, что Кифер проснулся и испуганно смотрит на него маленькими глазками, а Кеггс забился в угол. Вилли попытался весело рассмеяться, но ему пришлось уцепиться за стол, чтобы не рухнуть, поэтому попытка изобразить невозмутимость не удалась.

— Нет ничего лучше такой маленькой разминки, — пробормотал Вилли с убежденностью старого пьяницы.

— Конечно, черт побери! — подхватил Кифер. — Особенно в три часа пополудни. Я, например, никогда не упускаю такой возможности.

В это время три скатанных матраца один за другим влетели в комнату через распахнутую дверь.

— Матрацы! — прокричал удаляющийся по коридору голос. За матрацами тем же путем последовали одеяла, подушки и простыни.

— Никогда бы не догадался, что это такое, если бы мне не объяснили, — проворчал Кифер, выпутываясь из простыни, которая, развернувшись, упала на него. За несколько секунд он застелил свою постель так аккуратно, словно ее сверху только что прогладили паровым катком. Вилли постарался вспомнить свой опыт бойскаута, и вскоре его койка тоже выглядела вполне прилично. Кеггс возился со своим постельным бельем минут десять, когда другие уже начали раскладывать книги и одежду. Наконец спросил Кифера с надеждой в голосе:

— Ну, как сейчас, нормально?

— Ох, парень, — сказал Кифер, покачав головой. — Ты просто невинный младенец.

Он приблизился к койке, провел по ней несколько раз рукой, и постель, как бы сама собой, как в мультфильме, приобрела военную строгость и аккуратность.

— Да ты кудесник! — воскликнул Кеггс.

— Я слышал, как ты говорил, будто меня вышибут, — откровенно признался Кифер. — За меня не беспокойся. Я буду здесь до торжественного подъема якоря.

Остаток дня прошел под сигналы горна, в беготне, построениях, свободном времени, новых построениях, объявлениях, маршировке и тестах на сообразительность. Каждый раз, когда администрация вспоминала о какой-нибудь подробности, опущенной в мимеографических листках, тут же звучал горн, и все пятьсот моряков снова выскакивали на плац Ферналд-Холла. Светловолосый, высокий, с детским лицом энсин по имени Экрс лающим голосом зачитывал со ступенек Холла новые инструкции, выпячивая подбородок и яростно кося глазами. После этого он распускал строй, и здание вновь поглощало моряков.

Для курсантов верхнего этажа («десятой палубы») вся беда этих «приливов» и «отливов», «извержений» и «поглощений» состояла в том, что им всегда не хватало места в лифте. Поэтому при звуке горна им приходилось скатываться с 10-го этажа по лестницам («трапам»), а после отбоя покорно ждать, когда освободится лифт, или же карабкаться наверх пешком.

Вилли уже спотыкался от усталости, когда их повели на обед, но еда чудесным образом взбодрила его.

Вернувшись в свою комнату, они смогли, наконец, спокойно поговорить, и каждый рассказал о себе. Мрачный Эдвин Кеггс оказался преподавателем алгебры в высшей школе Акрона, штат Огайо. Роланд Кифер был сыном политического деятеля из Западной Вирджинии. Он «работал» в бюро персонала администрации штата, но, как он сам насмешливо объяснил, не смог бы отличить никого из персонала от китайского императора; и занимался главным образом тем, что «завязывал» всякие полезные связи, пока не началась война. Но когда Вилли сказал, что он был пианистом в ночном клубе, оба его товарища присмирели, и разговор увял. А когда он еще добавил, что окончил Принстон, в комнате воцарилось гробовое молчание.

Когда горн протрубил отбой и Вилли забрался на свою койку, ему пришла в голову мысль, что за весь день он даже не вспомнил о Мэй Уинн и своих родителях. Казалось, с тех пор как он сегодня, прощаясь, поцеловал мать на 116-й улице, прошли не часы, а недели. А ведь, в сущности, он находился совсем недалеко от родного дома в Манхассете, не дальше, чем тогда, когда, бывало, шлялся по Бродвею. Но сейчас он чувствовал себя на другом полюсе земли. Он оглядел маленькую комнатушку, голые желтые стены, отделанные темными деревянными панелями, полки, заполненные книгами с пугающими названиями, и двух незнакомцев в нижнем белье, которые тоже укладывались спать. Теперь они разделяли с Вилли ту близость, которой он не знал даже в собственной семье. Он испытывал странное чувство авантюрной храбрости, будто сделал привал на ночь в глухом лесу, и острого сожаления об утраченной свободе.

Имея один из самых больших регистрационных номеров, Вилли спокойно провел первый год войны, не пытаясь укрыться от призыва в пехоту на военно-морской службе.

Шли разговоры о его возвращении в Принстон и последующей защите диссертации, которая стала бы первой ступенькой его профессорской карьеры. Однако в сентябре, после лета, проведенного в доме его деда в Род-Айленде, где он играл в теннис да волочился за местными красотками, Вилли нашел работу в коктейль-холле второразрядного ресторанчика Нью-Йорка, хозяином которого был худой, сморщенный грек. Он пел куплеты собственного сочинения, аккомпанируя себе на пианино. Первый доллар, заработанный собственным трудом, всегда оказывает немалое влияние на выбор карьеры. Музыка взяла верх над литературой. Платили ему немного, практически минимум, установленный профсоюзом для пианиста. Его это не смущало, так как мать по первому требованию снабжала сына пятидесятидолларовыми купюрами. По словам хозяина ресторана, Вилли набирался опыта.

Песенки Вилли были скорее фривольными, чем остроумными или мелодичными. Лучшая из них, исполняемая только при большом скоплении слушателей, называлась «Если б знала антилопа, антилопа гну…», в ней сравнивались любовные игры людей и животных. Если в тексте попадалось ругательство, Вилли обычно произносил первый слог, а затем улыбался аудитории и заменял слово другим, совершенно невинным, но не рифмующимся с предыдущей строкой. Обычно это вызывало веселый смех завсегдатаев коктейль-холла. Привлекательная внешность Вилли, детская непосредственность, дорогая, изысканная одежда способствовали, как считал грек, популярности его заведения.

Через пару месяцев владелец «Таити», захудалого ночного клуба на Пятьдесят второй улице, увидел Вилли в деле и переманил его у грека, посулив лишних десять долларов в неделю. Встретившись днем в «Таити», темном подвале, заставленном пальмами из папье-маше и столами с перевернутыми стульями, они ударили по рукам. Случилось это 7 декабря 1941 года.

Вилли вышел на залитую солнцем улицу гордый и счастливый. Теперь его гонорар превышал установленный минимум. Ему казалось, что он обошел Кола Портера и оставалось совсем немного, чтобы догнать Ноэля Кауарда. Улица, с чередой ночных клубов, двойников «Таити», и увеличенными фотографиями таких же безвестных, как и он сам, музыкантов, казалась Вилли дорогой в рай. Он остановился у газетного киоска, привлеченный необычно большими и черными буквами заголовка: «ЯПОНЦЫ БОМБЯТ ПЁРЛ-ХАРБОР». Вилли не знал, где находится Пёрл-Харбор, но решил, что на Тихом океане. Он понимал, что это сообщение означает вступление США в войну, но по своей значимости оно не шло ни в какое сравнение с новой работой в «Таити». Как уже говорилось, в те дни очень большой регистрационный номер позволял мужчинам не волноваться из-за начавшейся войны.

В тот же вечер за семейным ужином Вилли сообщил о своих успехах, положив конец робким попыткам миссис Кейт вернуть его в лоно сравнительного литературоведения. Разговор, конечно, коснулся и призыва Вилли на действительную службу. В поезде, по пути в Манхассет, при виде сограждан, охваченных военной лихорадкой, в Вилли проснулась совесть.

— Вместо того чтобы бренчать на пианино и сравнивать достоинства современных писателей, — изрек он, когда миссис Кейт налила ему вторую чашку кофе по-баварски, — я должен пойти на флот. Думаю, я смогу получить офицерское звание.

Миссис Кейт глянула на мужа. Невысокий, полноватый, с круглым, как у Вилли, лицом доктор Кейт молчал, не вынимая изо рта сигары.

— Не болтай ерунды, Вилли. — Миссис Кейт уже забыла, что совсем недавно в ее мечтах не раз возникала табличка с надписью: «Профессор Виллис Севард Кейт, доктор филологии». — Какой флот, если у тебя такие успехи в музыке. Вероятно, я недооценила тебя. Если тебе так быстро прибавили вознаграждение, значит, ты действительно талантлив. Теперь я верю, что ты станешь вторым Ноэлем Кауардом.

— Кто-то должен воевать, мама.

— Не пытайся быть умнее армии, мой мальчик. Когда ты им понадобишься, они тебя позовут.

— А что ты об этом думаешь, папа? — спросил Вилли.

Доктор провел рукой по поредевшим прядям некогда черных волос. Вынул сигару изо рта.

— Знаешь, Вилли, — у него был тихий мелодичный голос, — если ты отправишься за океан, ты очень огорчишь маму.

Так что Вилли пел и играл для посетителей «Таити» с декабря 1941 по апрель 1942 года. За это время японцы захватили Филиппины, затонули «Принц Уэльсский» и «Рипалс», пал Сингапур, а печи фашистских крематориев ежедневно вбирали в себя тысячи мужчин, женщин, детей.

Весной в жизни Вилли произошли два знаменательных события: он влюбился и получил повестку с призывного пункта.

В колледже он привык к обычным любовным интрижкам не стесненного в деньгах студента: легкий флирт с девушками своего круга, более существенные романы с секретаршами и официантками. Три или четыре раза ему казалось, что он страстно влюблен. Но все его прошлые увлечения не выдерживали никакого сравнения с тем взрывом эмоций, который внесло в его жизнь появление Мэй Уинн.

В тот туманный дождливый день он пришел в «Таити» на прослушивание новых артистов. Клуб «Таити» всегда выглядел мрачным и унылым, но особенно в дождливый день. Серый свет проникал с улицы в открытую дверь и освещал вытертый плюш красных портьер в вестибюле, черные шарики жевательной резинки на синем ковре, облупившуюся оранжевую краску дверного косяка. А обнаженные девушки стенной росписи «Южные моря» становились пятнистыми из-за табачного дыма, расплесканных коктейлей и обычной грязи. Но Вилли любил ночной клуб таким, со всей его обшарпанностью, запахами табака, спиртного, дешевых духов, потому что в нем он чувствовал себя полноправным владыкой.

Две девушки сидели у пианино в дальнем конце холодного зала. Владелец клуба, бледнолицый толстяк с прорезанным глубокими морщинами лицом, облокотившись на пианино, жевал недокуренную сигару и пролистывал ноты.

— А, вот и Принстон. За дело, девушки.

Вилли поставил галоши у пианино, снял коричневые кожаные перчатки и сел на вращающийся стул прямо в пальто, бросив на девушек оценивающий взгляд. Блондинка встала и протянула ему ноты.

— Вы сможете сыграть с листа, дорогой? Тут другая тональность, возьмите пониже. — По ее бродвейскому выговору Вилли сразу понял, что смазливое личико всего лишь маска, за которой ничего нет. Такие пустышки сотнями проплывали по Пятьдесят второй улице.

— Как скажете. — Его внимание переключилось на вторую певичку, маленькую, невзрачную, в большой черной шляпе, под которую были упрятаны волосы. Сегодня ничего не светит, подумал он.

— Надеюсь, моя простуда не испортит впечатления. — Блондинка поправила прическу. — Можно начинать?

Она исполнила «Ночь и день», но, кроме решительности, в ее пении не было ничего. Мистер Деннис, владелец «Таити», поблагодарил ее и обещал позвонить. Невысокая девушка сняла шляпу, подошла к пианино и положила перед Вилли довольно толстую стопку нот.

— Возможно, вам лучше просмотреть их, там есть кое-какие тонкости, — она заговорила громче, обращаясь к мистеру Деннису. — Вы не будете возражать, если я останусь в пальто?

— Как вам удобнее, дорогая. Только позвольте взглянуть на вашу фигуру до того, как вы уйдете.

— Смотрите сейчас, — девушка распахнула свободного покроя пальто и покружилась перед ним.

— Прекрасно, — кивнул мистер Деннис. — Но ведь вы еще и поете, так?

Вилли, увлекшись нотами, ничего не видел. Когда он повернулся, пальто уже скрыло ее фигуру. Девушка улыбнулась ему. Руки она держала в карманах.

— Ваше мнение тоже имеет значение, мистер Кейт? — она сделала вид, что снова распахивает пальто.

Вилли улыбнулся в ответ. Кивнул на ноты.

— Довольно необычно.

— Обошлось мне в сотню долларов, — пояснила девушка. — Ну, вы готовы?

Ее программа начиналась с любовной песенки Керубино из «Женитьбы Фигаро», причем по-итальянски. По ходу мелодия резко меняла ритм, итальянский текст переходил в нескладный английский, а заканчивала она под музыку Моцарта словами Да Понте.

— У вас есть что-нибудь еще? — спросил Вилли, отметив для себя необычайно яркие карие глаза девушки и ее красивые каштановые волосы. Он пожалел, что не видел ее фигуры, хотя обычно не обращал внимания на девушек маленького роста и ему не нравились рыжеватые волосы. Эту свою особенность Вилли, еще на втором курсе, объяснял по теории Фрейда как механизм подавления «эдипова комплекса».

— А в чем дело? Вы же можете это сыграть.

— Не думаю, что ему понравится, — прошептал Вилли. — Для него это слишком шикарно.

— Давайте попробуем хоть разок, дорогой Принстон.

Вилли заиграл. Музыка Моцарта всегда брала его за душу. Эту арию он знал наизусть. При звуках первых аккордов девушка положила руку на край пианино, так что ее кисть свободно висела на уровне глаз Вилли. У нее была маленькая кисть, с короткими, тонкими и сильными пальцами.

Казалось, девушка поет для друзей, а не ради того, чтобы получить работу. Слух Вилли, воспитанный многолетними посещениями оперного театра, подсказал ему, что голос у нее не сильный и не профессиональный — голос обычной девушки, любящей музыку, обладающий, однако, очарованием и свежестью.

Мелодия заполнила мрачный подвал. Блондинка, уже направившаяся к выходу, остановилась и повернулась к ним. Вилли, играя, взглянул на девушку, улыбнулся и кивнул. Та ответила улыбкой и коротким жестом, словно ударила по струнам воображаемой гитары. В ее движениях чувствовались изящество и грациозность. По-итальянски она пела легко, очевидно понимая значения слов.

— Скоро переход, — прошептала она в паузе между куплетами. Чуть наклонилась, перевернула страницу и показала пальцем. Едва началась джазовая часть, девушка отошла от пианино, распростерла руки в манере певичек ночных клубов. Двигались ее губы, морщился нос, в произношении появился южный акцент, она улыбалась во весь рот, отбрасывая голову назад при каждой высокой ноте, заламывала руки. От былого очарования не осталось и следа.

После джаза Вилли вновь заиграл Моцарта, и девушка обрела утраченную было непринужденность. Как она мила, подумал Вилли, когда та, опершись спиной о пианино и засунув руки в карманы, закончила песню.

— Дорогая, а есть у вас что-нибудь попроще? — спросил мистер Деннис.

— «Нежная Сью», «Городской разговор», ноты у меня с собой, но я могу…

— Прекрасно. Подождите нас, пожалуйста. Вилли, зайди ко мне на минутку.

Кабинет мистера Денниса представлял собой крохотную клетушку в глубине подвала. Зеленые стены украшали фотографии певцов и актеров. Единственная лампочка свисала с потолка.

— И что ты думаешь? — Он поднес зажженную спичку к остатку сигары.

— Ну, от блондинки толку не будет.

— Пожалуй, что нет. А рыженькая?

— Э… как ее зовут?

— Мэй Уинн.

Иногда произнесенное имя гулко отдается в сердце, словно крик в пустом зале. Вот и у Вилли от словосочетания «Мэй Уинн» по телу пробежала дрожь.

— Ну, и что ты о ней думаешь?

— А какая у нее фигура? — спросил Вилли.

— При чем здесь фигура? — Мистер Деннис погасил окурок. — Я спрашиваю о ее пении.

— Ну, я люблю Моцарта, — в голосе Вилли слышалось сомнение. — Но…

— Просит она немного.

— Немного? — Вилли не сразу понял о чем идет речь.

— Я о вознаграждении, Принстон. Если дать меньше, профсоюз выставит пикеты у моего заведения. Даже не знаю, что и делать. Может, Моцарта нам и не хватает. В нем есть новизна, лоск, привлекательность. Но с тем же успехом Моцарт может и разогнать публику… Давай посмотрим, как у нее с обычным репертуаром.

«Нежная Сью» удалась Мэй Уинн лучше, чем предыдущий джазовый кусок, возможно, потому, что ее не обрамляла музыка Моцарта. Было меньше вульгарных жестов, практически исчез южный акцент.

— Кто ваш агент, дорогая, Билл Мансфилд? — спросил мистер Деннис.

— Марти Рубин, — выдохнула Мэй.

— Вы можете начать в понедельник?

— А можно? — ахнула девушка.

— Вот и чудесно. Покажи ей, где у нас что, Принстон. — И мистер Деннис удалился в кабинет. Вилли Кейт и Мэй Уинн остались вдвоем меж искусственных пальм и кокосовых орехов.

— Поздравляю, — Вилли протянул руку, и девушка быстро пожала ее.

— Спасибо. Как я? Убила Моцарта, да?

Вилли надел галоши.

— Где бы вы хотели перекусить?

— Перекусить? Я буду обедать дома, благодарю вас. А разве вы не собираетесь показать мне клуб?

— А что тут показывать? Ваша артистическая вон там, за зеленой занавеской, напротив женского туалета. Это чулан, без окна и умывальника. Мы выступаем в десять, двенадцать и два. Вы должны приезжать в половине девятого. Вот и все. — Он встал. — Вы любите пиццу?

— Почему вы хотите пригласить меня на обед? Это совсем не обязательно.

— Потому что в эту минуту у меня нет более сокровенного желания.

Глаза Мэй Уинн изумленно раскрылись. Вилли взял ее под локоток.

— Так мы идем, да?

— Мне нужно позвонить. — Девушка позволила увлечь себя к двери.

Они отправились в «Луиджи», маленький, ярко освещенный ресторанчик, со столиками в отдельных кабинках. После пронизывающей сырости улицы тепло и ароматные запахи итальянской кухни казались особенно приятными. Мэй Уинн так и села в пальто. Вилли удивленно уставился на нее.

— Ради Бога, снимите пальто.

— Не хочу. Мне холодно.

— Неправда. Это самый жаркий и душный ресторан Нью-Йорка.

Мэй неохотно поднялась, словно ее принуждали к стриптизу.

— Я начинаю думать, что вы глуповаты… Ну, — она покраснела, — перестаньте так смотреть на меня.

Вилли остолбенел. Фигура Мэй Уинн, в облегающем платье из лилового шелка, с тонким серым ремешком, была очень хороша. Смутившись, она села, сдерживая смех, чтобы не обидеть Вилли.

— Ну и фигурка у вас. — Вилли устроился рядышком. — Я-то подозревал, что у вас слоновьи бедра или совсем нет груди.

— Жизнь научила меня не искать работу и друзей с помощью моей фигуры, — ответила Мэй. — Иначе от меня требуют то, чего я не могу дать.

— Мэй Уинн, — нараспев произнес Вилли. — Мне нравится это сочетание.

— Вот и хорошо. Я долго билась над ним.

— Так это не ваше имя?

— Извините, но разговор у нас какой-то странный. Почему вы допрашиваете меня?

— Извините.

— Я вам скажу, хотя обычно этого не делаю. Меня зовут Мария Минотти.

— О! — Вилли взглянул на официанта с подносом спагетти. — Так вы здесь, как дома.

— Несомненно.

Итальянское происхождение Мэй Уинн вызвало у Вилли сложные чувства: облегчение, радость и разочарование. Пропала таинственность. Певичка ночного клуба, исполняющая арию Моцарта и понимающая, о чем поет, казалась чудом, ибо в обществе, к которому причислял себя Вилли, знакомство с оперой являлось признаком благородного происхождения, для всех, кроме итальянцев. Итальянская певичка стояла гораздо ниже на ступенях социальной лестницы и теряла свою исключительность. Вилли знал, как вести себя с такими, как Мария Минотти. Обычная певичка, пусть даже и хорошенькая. Никаких серьезных намерений. Он понимал, что никогда не женится на итальянке. Они же бедные, грязные, вульгарные и католики.

Но это отнюдь не означало, что ему не удастся поразвлечься. Наоборот, заранее зная исход, он мог чувствовать себя гораздо уверенней.

Мэй Уинн пристально наблюдала за Вилли.

— О чем вы думаете?

— Только о вас.

— Вы действительно Виллис Севард Кейт?

— Да.

— И вы — отпрыск старинного, знатного рода?

— Самого старинного и самого знатного. Моя мать — из Севардов, Севардов с «Мэйфлауэра»[1]. Мой отец, правда, не так знаменит, его предки прибыли сюда лишь в 1795 году.

— О, пропустили революцию.

— И намного. Обычные иммигранты. Мой дед, однако, шагнул повыше, став главным хирургом в больнице, и вообще светилом в этой области.

— Ну, Принстон, — девушка рассмеялась, — вероятно, мы не подойдем друг другу. Раз уж мы заговорили об иммигрантах, мои родители приехали в Америку в 1920 году. У моего отца фруктовая лавка в Бронксе. Мать едва говорит по-английски.

Принесли пиццы, пышущие жаром лепешки с сыром и томатным соусом. Мэй вырезала треугольный кусок, скатала его кончиками пальцев, откусила.

— Мамина пицца гораздо лучше. А я, кстати, готовлю самую вкусную пиццу в мире.

— Вы пойдете за меня замуж?

— Нет, вашей матери это не понравится.

— Отлично, значит, мы понимаем друг друга. Позвольте тогда признаться, что с каждой минутой я все сильнее влюбляюсь в вас.

Лицо девушки внезапно затуманилось.

— Это запрещенный удар.

— Я не хотел вас обидеть.

— Сколько вам лет? — спросила Мэй.

— Двадцать два. А что?

— Вы кажетесь моложе.

— У меня детское лицо. Я думаю, что меня не пустят в кабину для голосования до семидесяти лет. А сколько вам?

— Я еще не голосую[2].

— Вы обручены, у вас есть ухажер или кто еще?

Мэй закашлялась.

— Ну?

— Давайте лучше поговорим о книгах. Вы же учились в Принстоне.

Они поговорили, не забывая о вине и пицце. От современных бестселлеров, о существовании которых Мэй хотя бы слышала, Вилли скоро перешел к своим любимым писателям восемнадцатого и девятнадцатого веков, и девушка совсем сникла.

— Диккенс! — благоговейно восклицал Вилли. — Будь у меня хоть капля решительности, я бы провел всю жизнь, изучая и комментируя творчество Диккенса. Он и Шекспир останутся, даже когда английский станет таким же мертвым языком, как и латынь. Вы знакомы с его произведениями?

— Я прочитала только «Рождественскую песнь»[3].

— О!

— Послушайте, я окончила только среднюю школу. В магазинчике дела идут плохо. А нужно покупать платья и чулки, да и есть тоже надо. Поэтому я пошла работать. Пару раз я бралась за Диккенса. Но он как-то не лезет в голову, когда проведешь весь день за прилавком.

— Когда-нибудь вы полюбите Диккенса.

— Надеюсь. Я думаю, что Диккенс особенно хорош в сочетании с десятью тысячами долларов в банке.

— У меня нет ни цента.

— Зато есть у вашей мамы. Это одно и то же.

Вилли откинулся на спинку сиденья и закурил.

— Действительно, любовь к искусству — удел праздных, но это не умаляет достоинств искусства. Древние греки…

— Не пора ли нам? Я должна порепетировать сегодня вечером, раз уж получила работу.

На улице лил дождь. Неоновые огни вывесок отбрасывали синие, зеленые, красные блики на мокрую мостовую. Мэй протянула руку.

— До свидания. Спасибо за пиццу.

— До свидания? Я отвезу вас домой на такси.

— Мой мальчик, такси до Хонивелл-авеню в Бронксе обойдется вам в пять долларов.

— У меня есть пять долларов.

— Нет, благодарю. Меня вполне устраивает подземка.

— Ну, давайте поедем на такси до станции.

— Такси! Такси! А для чего бог дал вам ноги? Проводите меня до Пятидесятой улицы.

Вилли вспомнил, как восхищали Джорджа Мередита прогулки под дождем, и перестал настаивать на такси. Певичка взяла его под руку. Шли они не спеша, капли дождя падали на их лица и скатывались на одежду. Тепло, идущее от ладони Мэй, растекалось по всему телу Вилли.

— Действительно, прогулки под дождем не лишены прелести, — изрек он.

Мэй искоса взглянула на него.

— Вы так не думали бы, если б шли один, Принстон.

— Еще бы. Это ваша первая работа?

— В Нью-Йорке, да. Я пою только четыре месяца. Много выступала в дешевых ресторанчиках в Нью-Джерси.

— И как принимали Моцарта в Нью-Джерси?

Мэй пожала плечами.

— Я обходилась без него. Там думают, что «Звездная пыль» такая же классика, как Бах.

— Кто написал английский текст? Вы сами?

— Мой агент, Марти Рубин.

— Слова ужасные.

— Напишите лучше.

— И напишу. — Они пересекли Бродвей. — Сегодня же.

— Это шутка. Я не смогу вам заплатить.

— Вы уже заплатили. Никогда в жизни Моцарт не доставлял мне такого наслаждения, как сегодня.

Мэй отпустила его руку.

— Не надо. Я не люблю лести. Я сыта ею по горло.

— Иногда, скажем, раз в неделю, я говорю правду.

Мэй посмотрела ему в глаза.

— Извините.

Они остановились у газетного киоска. Мимо сплошным потоком шли пешеходы.

— Благодарю вас за обед, — Мэй повернулась к Вилли. — До понедельника.

— А раньше мы не увидимся? Я позвоню. Какой у вас телефон?

— У меня нет телефона, — Вилли поморщился. Мэй Уинн таки принадлежала к самым низким слоям общества. — В крайнем случае можно звонить в кондитерскую, она в соседнем доме, и меня позовут.

— А если возникнет этот случай? Дайте мне телефон кондитерской.

— В другой раз, — она кокетливо улыбнулась. — До понедельника мы все равно не увидимся. Буду готовиться к выступлению. До свидания.

— Наверное, я наскучил вам разговорами о книгах, — Вилли пытался оттянуть расставание.

— Нет, вы меня развлекли, — помолчав, она протянула руку. — За сегодняшний день я узнала много интересного.

Мэй спустилась по ступенькам и затерялась в толпе. Вилли пошел в «Таити» с таким ощущением, будто родился заново. Нью-Йорк, с его яркими ресторанными вывесками и мчащимися такси, казался ему таким же прекрасным и загадочным, как Багдад.

В три часа ночи мать Вилли открыла глаза. Ей снилось, будто она в оперном театре. Прислушиваясь к звукам музыки, она вдруг поняла, что слышит ее наяву: любовная песня Керубино доносилась из комнаты Вилли. Она встала, накинула синее шелковое кимоно, прошла в комнату сына.

— Вилли, дорогой… Пластинки, в такой час?

Вилли сидел у проигрывателя с блокнотом и карандашом в руках. Виновато взглянув на мать, он нажал кнопку «стоп».

— Извини, мама. Не думал, что разбужу тебя.

— Что ты делаешь?

— Хочу украсть у Моцарта пару нот для нового номера.

— Какой нехороший мальчик, — она всмотрелась в лицо сына и решила, что возбуждение его вызвано творческим порывом. — Ты обычно ложишься спать, когда приходишь домой.

Вилли поднялся, положил блокнот на стул, зевнул.

— Я как раз подумал об этом. Устал. А Моцарт подождет до утра.

— Хочешь стакан молока? Мартина испекла изумительный шоколадный торт.

— Я уже съел кусок. Извини еще раз, что разбудил тебя. Спокойной ночи.

— Ты решил украсть прекрасный фрагмент. — Она подставила Вилли щеку для поцелуя.

— Лучше не придумаешь, — поддакнул Вилли, закрывая за ней дверь.

Второй день Вилли Кейта на флоте едва не стал его последним днем и на военной службе, и на земле.

Утром, в метро, когда он ехал на Бруклинскую военно-морскую базу, Кейт почувствовал, что синяя форма младшего матроса привлекает внимание. То обстоятельство, что ему предстояло проверить частоту пульса и степень искривления позвоночника, не портило удовольствия, которое доставляли взгляды стенографисток и учениц старших классов. Вилли собирал дань, положенную тем, кто штурмовал Соломоновы острова. В мирное время у него не было причин завидовать матросам из-за их формы, но теперь брюки клеш стали едва ли не самыми модными.

У ворот военно-морской базы Вилли остановился и сосчитал пульс. Восемьдесят шесть. Мысль о том, что простой арифметический счет мог лишить его флотского ореола, возмутила Вилли до глубины души. Он подождал несколько минут, пытаясь расслабиться и вновь приложил большой палец к запястью. Девяносто четыре. Часовой у ворот уже подозрительно посматривал на него. Вилли огляделся и направился к невзрачному зданию аптеки на углу. Я дюжину раз проходил медицинский осмотр в колледже, думал он, а несколько месяцев тому назад — на призывном пункте. И всегда у меня был пульс семьдесят два. А сейчас я волнуюсь. Но каким, интересно, будет пульс у адмирала, когда он увидит вражеский флот? Неужели семьдесят два? Мне нужно что-то принять, чтобы снять волнение и получить требуемый результат.

В аптеке он попросил двойную порцию брома, одну для совести, другую — для нервов. Успокоительное подействовало. Перед тем как зайти в приемную капитана Гримма, Вилли в последний раз пощупал пульс. Семьдесят пять. Он открыл дверь, не сомневаясь в успехе.

Первым делом ему бросился в глаза синий рукав с четырьмя золотыми нашивками. Рукав летал перед лицом толстой медсестры, сидевшей за столом. Капитан Гримм, седой и очень усталый, потрясал пачкой каких-то документов и жаловался на плохой учет морфия. Он повернулся к Вилли.

— Что вам, юноша?

Вилли протянул ему конверт. Капитан Гримм проглядел направление.

— О, Боже. Мисс Норрис, когда я должен быть в операционной?

— Через двадцать минут, сэр.

— Хорошо, Кейт, идите в комнату для осмотра. Я зайду к вам через пару минут.

— Есть, сэр. — Вилли прошел в указанную комнату, закрыл за собой белую дверь. В маленьком помещении было жарко, но он не решился открыть окно. Походил вдоль стен, читая надписи на бутылках в застекленных шкафах, поглядел в окно, выходящее на серые и скучные здания Бруклина, зевнул. Он ждал две минуты, пять, десять. Бром и жара разморили его. Вилли улегся на кушетку, решив, что отдых ему не повредит.

Когда он открыл глаза, часы показывали половину шестого. Забытый американским флотом, он проспал восемь часов. Ополоснув лицо над раковиной, пригладив волосы, Вилли вышел в приемную с видом мученика. У толстой медсестры отвисла челюсть.

— Святый Боже! Вы еще здесь?

— Никто не разрешал мне уходить.

— Но, мой Бог! — она вскочила. — Вы же здесь с… Почему вы никого не позвали? Подождите, — она прошла в кабинет и тут же вернулась с капитаном.

— Юноша, извините меня. Операции, совещания… Прошу ко мне в кабинет.

В уставленной книжными полками комнате он попросил Вилли раздеться до пояса, осмотрел его спину.

— Достаньте пальцами пола.

Вилли достал. Не без труда. В улыбке капитана Гримма сквозило сомнение. Он взял Вилли за руку. Тот чувствовал, что пульс у него частит.

— Доктор, у меня все в порядке, — воскликнул он.

— У нас строгие правила. — Капитан пододвинул к себе медицинскую карту Вилли. — Вы знаете, в этой войне потери на флоте больше, чем в армии.

— Я хочу быть моряком, — только произнеся эти слова, Вилли осознал, что они соответствуют действительности.

Доктор посмотрел на него, добродушно улыбнулся. И написал: «Легкое искривление позвоночника, в пределах нормы. Пульс нормальный. Дж. Гримм, главный врач, Бруклин». Он скомкал и бросил в корзинку направление, а остальные документы вернул Вилли.

— Не молчите, юноша. Подавайте голос, если попадаете в столь глупую ситуацию.

— Есть, сэр.

Капитан занялся лежащими на столе бумагами, и Вилли ушел. Ему подумалось, что его морская карьера состоялась лишь благодаря смущению доктора, продержавшего пациента восемь часов, но исход медосмотра не мог не радовать. Вернувшись в Ферналд-Холл, он отдал медицинскую карту младшему фармацевту медпункта. Лицо Уэрнера вытянулось, когда он прочитал заключение капитана Гримма. Правда, он выдавил из себя улыбку.

— Г-м-м. Значит, прошел. Превосходно.

— Увидимся в Токио, доктор, — улыбнулся на прощание Вилли.

В его комнате Кеггс и Кифер возились с ружьями. Еще одно ружье, с инвентарной биркой, лежало на койке Вилли.

— Ружья на флоте? — удивился он.

— Как видишь, — ответил Кифер. Он разложил на столе детали спускового механизма. Кеггс обреченно клацал затвором.

— Мы должны научиться разбирать и собирать его за две минуты, — простонал он. — К завтрашнему утру. Меня вышибут, это точно.

— Не суетись понапрасну, — подбодрил его Кифер. — Дай-ка мне эту игрушку, и я покажу тебе, что надо делать. Черт бы побрал эту пружину.

Южанин терпеливо объяснил соседям по комнате особенности «Спрингфилда». Кеггс оказался понятливым учеником. Его длинные, костлявые пальцы усвоили основную тонкость, заключающуюся в установке тугой пружины в затвор при сборке. Он просиял, несколько раз собрав и разобрав ружье. Вилли тщетно пытался последовать его примеру.

— Лучше б меня отчислили из-за кривого позвоночника. Это более почетная причина. Завтра меня вышибут с флота. Залезай на место, проклятая пружина… — Ружье он держал в руках впервые в жизни.

— Упрись тыльной частью затвора в живот, — поучал Кифер. — А теперь сжимай пружину обеими руками.

Вилли так и сделал. Пружина поддалась. Ее торец зашел в опорное кольцо.

— Получилось! Спасибо, Ролло… — В этот момент пружина, еще не севшая на место, выскользнула из его пальцев и вылетела из затвора прямиком в раскрытое окно.

Кифер и Кеггс в ужасе уставились на Вилли.

— Это плохо, да? — промямлил тот.

— Ружье выдано тебе, парень, так что… — южанин подошел к окну.

— Я сбегаю вниз, — предложил Вилли.

— Во время самостоятельной подготовки? Двенадцать штрафных баллов, — покачал головой Кеггс.

— Идите сюда, — подозвал их Кифер. Пружина лежала в канавке дождевого стока на карнизе под окном. Такой карниз был только между десятым и девятым этажами.

— Я ее не достану.

— Надо, парень.

Кеггс выглянул в окно.

— Конечно, не достанешь. Только свалишься.

— И я о том же, — Вилли не был сорвиголовой. Он и в горы-то ходил без особой охоты и обязательно в большой компании. Он ненавидел высоту и ненужный риск.

— Послушай, парень, ты хочешь остаться на флоте? Полезай туда. Или ты хочешь, чтобы это сделал я?

Вилли вылез на карниз, уцепившись за раму. В темноте стонал ветер. Далеко-далеко внизу перемигивался огнями Бродвей. Карниз, казалось, уходил у него из-под ног. Он протянул руку, выдохнул: «Еще пару футов».

— Будь у нас веревка… — Кифер помолчал. — Значит, так. Один из нас вылезает на карниз вместе с тобой. И держится за окно. Ты держишься за него.

— Давайте покончим с этим, — озабоченно вмешался Кеггс. — Если его заметят, отчислят нас всех. — Он вылез на карниз, взял Вилли за руку. — Давай. — Вилли отцепился от окна, шагнул вниз по карнизу, наклонился, поднял пружину, сунул в карман.

Энсин Экрс мог бы найти более удобное время для обхода десятого этажа, он он выбрал именно этот момент.

— Смирно! — гаркнул он, входя в комнату. — Что тут происходит, черт побери!

Кеггс в испуге выпустил руку Вилли, но тот успел ухватиться за его колени. Курсанты едва не свалились вниз, но жажда жизни оказалась у Кеггса сильнее страха перед энсинами. Он перевалился через подоконник и упал на пол, втянув за собой Вилли. Энсин Экрс на мгновение лишился дара речи. Вилли поднялся и достал из кармана пружину.

— Я… она была на карнизе…

— Как она туда попала? — рявкнул Экрс.

— Улетела…

Кровь бросилась в лицо Экрсу, словно его обозвали рогоносцем.

— Улетела? Послушайте, вы…

— Я собирал ружье. И она улетела, — торопливо добавил Вилли.

Экрс оглядел юношей. Ужас Кеггса, испуг Вилли, напряженное молчание Кифера не могли быть фальшивыми. Похоже, Вилли не врал. Экрс вспомнил, что два месяца тому назад сам был курсантом.

— Вам следует дать по пятнадцать штрафных баллов, — пробурчал он. — Считайте, я вас предупредил… Можете продолжать. — И он вышел из комнаты.

— Можно подумать, что какая-то высшая сила не хочет, чтобы я служил на флоте, — вздохнул Вилли.

— Забудь об этом, приятель. Полоса неудач кончится, — глубокомысленно заметил Кифер.

В Манхассете Кейты жили в большом, с двенадцатью комнатами, доме, построенном в голландском колониальном стиле, с белыми колоннами, высокой крышей и множеством окон. Дом стоял на холме, окруженный двумя акрами лужков, елей, кленов и дубов. Родственники миссис Кейт подарили ей этот дом на свадьбу, а ежегодный доход с ценных бумаг банка Род-Айленда позволял содержать его в идеальном порядке.

По кленовой аллее он подошел к парадной двери. В гостиной его ждали. Мать обняла Вилли. Родственники и знакомые, подняв бокалы, приветствовали героя войны. Лучший фарфор и серебро стояли на обеденном столе, в камине потрескивали поленья.

— Пора, Мартина, — крикнула миссис Кейт, — давайте бифштексы… Мы устроим тебе пир, Вилли. Все, что ты любишь… Устрицы, луковый суп, бифштекс, картофельное пюре, кофе по-баварски. Ты же умираешь от голода, не так ли?

— Я готов съесть целую лошадь, — ответил Вилли. Героизм может проявляться по-разному. Вилли сел за стол и начал есть.

— Не сильно ты и проголодался, — вздохнула миссис Кейт, видя, как ее сын давится бифштексом.

— Так вкусно, что я хочу насладиться каждым куском, — ответил Вилли.

С бифштексом он справился, но, когда перед ним поставили большую чашку кофе по-баварски, природа взяла свое. Вилли побледнел, отвернулся, быстро закурил.

— Мама, я больше не могу.

— Дорогой, ты же совсем ничего не съел. Мы все знаем, что у матросов зверский аппетит. Пожалуйста, выпей кофе.

Отец Вилли внимательно наблюдал за ним.

— Может, ты перекусил перед тем, как приехать домой, Вилли?

— Чуть-чуть, папа, только заморил червячка.

Миссис Кейт разрешила ему вернуться в гостиную, где пылал другой камин. Здесь наш курсант оказался в центре внимания, делясь секретами подготовки морских офицеров и анализируя ход боевых действий на всех фронтах. Три недели он не читал газет, поэтому имел весьма смутное представление о том, что происходит. Но импровизировал на ходу, и ему внимали, как оракулу.

Только в гостиной Вилли заметил, что отец хромает и ходит, опираясь на трость. Какое-то время спустя доктор Кейт прервал вечер вопросов и ответов.

— Хочу воспользоваться отцовским правом и увести от вас сына-моряка, чтобы поговорить с ним наедине.

Он взял Вилли под руку, и они пошли в библиотеку с отделанными красным деревом стенами и полками, уставленными книгами в кожаных переплетах. Окна выходили в сад. На клумбах кое-где лежал снег.

— Ну, Вилли, как тебе служба? — спросил доктор Кейт, закрывая за собой дверь.

— Нормально, папа. Я справляюсь. Что у тебя с ногой?

— Ничего особенного. Нарывает палец.

— Болит?

— Есть немного.

Вилли удивленно глянул на отца. Впервые тот на что-то пожаловался.

— Но ты обращался к врачу?

— Да, конечно. Сделать ничего нельзя. Со временем все заживет. — Взгляды отца и сына встретились. — Я не стал бы уводить тебя от компании, — доктор Кейт, хромая, отошел к окну, — но мы никогда не говорили друг с другом, не так ли? Я ведь не возражал, чтобы твоим воспитанием занималась мать. А теперь ты уходишь на войну.

Вилли не знал, что и ответить. Он чувствовал, отец хочет сказать ему что-то важное, но никак не решит, с чего начать.

— Сам я не был за океаном, Вилли, в первую войну. Может, тебе тоже повезет.

— От судьбы не уйдешь, — улыбнулся Вилли. — Флот тратит на меня немало времени и средств. Если я пройду хорошую подготовку, надо плыть за моря.

Доктор Кейт разгладил усы.

— Ты меняешься. Что тому причиной? Военная служба?

— Боюсь, я все тот же воображала.

— Тебе не пришлось играть на пианино?

— Забыл, как оно выглядит.

— Вилли, — его отец помолчал, — ты познакомился с девушкой?

Пораженный столь прямым вопросом, Вилли не смог солгать.

— Да, папа.

— Хорошей девушкой?

— Изумительной.

— Ты хочешь жениться на ней?

— Нет.

— Почему?

— Ну… она не из нашего круга.

— Не спеши с выводами, Вилли. Привези ее сюда, познакомь с нами.

Перед мысленным взором Вилли возникла маленькая фруктовая лавка в Бронксе, где он однажды побывал. Толстуха, мать Мэй, в бесформенном черном платье. Ссохшийся отец в грязном фартуке, потерявший половину зубов. Его встретили там очень тепло. Лавка сменилась новым образом: миссис Минотти и его мать пожимают друг другу руки. Вилли тряхнул головой.

— Видишь ли, я чуть было не женился на медицинской сестре, — продолжил отец. — Но я не жалею. Мы с твоей матерью жили хорошо… Ну, они, наверное, уже беспокоятся, не случилось ли чего с нами. — Однако он не двинулся к двери.

— Папа, ты хочешь сказать мне что-то еще?

Доктор Кейт помялся.

— Думаю, мы еще успеем поговорить.

— Почему бы тебе не приехать ко мне в училище? Там довольно интересно.

— У меня мало свободного времени.

— Я знаю.

— Пожалуй, я приеду. — Доктор Кейт положил руку на плечо сыну. — Не думай, что это время пройдет для тебя зря, Вилли. Я говорю про службу на флоте.

— Конечно, нет, если я вернусь целым и невредимым. Война может пойти мне на пользу.

— Может. Ну, вернемся к гостям.

Вилли взглянул на часы. Несмотря на протесты миссис Кейт, он попрощался с гостями. Она проводила сына до дверей.

— Когда я увижу тебя снова, дорогой? — спросила она, когда Вилли затянул пояс на синем плаще.

— В следующую субботу, мама, если я чего-нибудь не натворю.

— О, нет. Я приеду к тебе раньше.

Двадцать минут седьмого Вилли влетел в «Сторк Клаб». Снимая в гардеробе плащ, он заметил Мэй. Желание извиниться за опоздание сошло на нет. Она сидела за столиком с Марти Рубином, ее агентом. «И что делает здесь этот еврей?» — недовольно подумал Вилли. Поздоровался он с ними довольно холодно.

— Поздравляю с зачислением в училище. Мэй рассказывала мне о вас, — улыбнулся агент. — Я завидую вашей форме.

Вилли перевел взгляд со своего синего кителя с золотыми пуговицами на однобортный серый пиджак Рубина, слишком свободный по меркам Манхассета и Принстона. Лысоватый, близорукий, толстый агент казался живой карикатурой на штатского человека.

— А я завидую вашему костюму, — с мягкой иронией ответил он и выбрал стул напротив Мэй, так что Рубин оказался между ним и девушкой.

Рубин подозвал официанта.

— Шотландское, — заказал он себе. — А что вы будете пить?

— Двойное шотландское, — ответил Вилли.

— Святый Боже, — Мэй пристально посмотрела на него.

— Мужской напиток для морского офицера, — Рубин поднял полупустой бокал. — Допиваю и ухожу. Мы в ваше отсутствие поговорили о делах.

— Не торопитесь, — остановил его Вилли. — Пообедайте с нами. Извини, что опоздал, Мэй.

— Марти не дал мне скучать. Ничего страшного, — ответила девушка.

— Благодарю, — улыбнулся агент. — Я знаю, когда надо уйти со сцены, — он допил содержимое бокала и встал. — Желаю хорошо повеселиться. Между прочим, ваш обед оплачен.

— Это уже ни к чему, — запротестовал Вилли.

— Я переговорил с Френком, — Рубин кивнул в сторону старшего официанта. — Не позволяй моряку доставать бумажник, Мэй. Они его обсчитают. Ну, счастливо оставаться.

Вилли счел необходимым встать и пожать Рубину руку.

— Мой вклад в победу американского оружия. — И Рубин, чуть косолапя, вышел из зала.

— Как это мило со стороны Марти, — заметила Мэй. — Я об этом не знала.

— Очень мило. И чуть вульгарно. — Вилли отпил из бокала. — Я не люблю, когда мне оказывают непрошенные услуги.

— Иди ты к черту, — фыркнула Мэй. — Марти Рубин — мой лучший друг в этом мире, не исключая и тебя.

— Я в этом не сомневаюсь. Вы неразлучны.

— Его присутствие напоминает мне, что есть еще настоящие мужчины, которые не считают, что девушки предназначены только для того, чтобы их лапать…

— Извини, что я проявил себя таким чудовищем, найдя тебя привлекательной. Возможно, твоему другу нравятся более высокие.

Мэй, помня о своем малом росте, всегда ходила на очень высоких каблуках. На секунду от ярости у нее перехватило дыхание, а затем она набросилась на Вилли.

— Как ты посмел говорить с ним в подобном тоне?

— Я ему не грубил. Наоборот, пригласил к обеду…

— Точно так же приглашают собаку лечь у стула.

— Я хотел побыть с тобой вдвоем, потому что люблю тебя, и мы не виделись три недели.

— Три недели и сегодняшний день.

— Совершенно верно.

— Плюс еще один час.

— Я извинился за опоздание.

— Конечно, мне следовало сидеть этот час одной, как какой-нибудь шлюшке, которая ждет, пока ее подцепят.

— Мэй, я рад, что он составил тебе компанию. Я сожалею о том, что мне пришлось уехать. Теперь мы вместе. Давай начнем новый отсчет времени, — он взял Мэй за руку, но та тут же вырвалась.

— Похоже, ты не любишь евреев. И итальянцев тоже. У них много общего.

— Ты действительно хочешь поссориться.

— Да!

— По какому поводу? Надеюсь, не из-за Марти Рубина?

— Нет. Из-за нас. — Пальцы Мэй сжались в кулачки.

У Вилли защемило сердце, такой прекрасной казалась она ему в сером платье, с темно-рыжими волосами, падающими на плечи.

— А может, мы сначала пообедаем?

— Я не хочу есть.

— Слава Богу. Мне тоже кусок в горло не лезет. Пойдем-ка в «Таити». Пропустим по стаканчику, а потом начнем ссориться.

— Почему там? Если ты думаешь, что я сохранила сентиментальные воспоминания о том заведении, ты ошибаешься.

— Туда придут мои соседи по комнате…

— Хорошо. Мне все равно.

Но когда они приехали в «Таити», гардеробщица, и мистер Деннис, и музыканты окружили Вилли, восторгаясь его формой и подтрунивая над его романом с Мэй. Пожар ссоры угас. Надувшись, они сидели за столиком, изредка поднося к губам бокалы. А зал заполнялся шумной толпой, главным образом офицерами армии и флота и их девушками. Около десяти часов из сигаретного дыма вынырнул Роланд Кифер с всклокоченными волосами, мятым воротничком, налитыми кровью глазами. На его руке висела толстая блондинка лет тридцати пяти, в розовом сатиновом платье. Черты ее лица едва проступали под густо наложенной косметикой.

— Привет, Вилли! Привет, дружище! Как сегодня дела с боевой пружиной? — Весело хохотнув, он оглядел Мэй. Вилли поднялся и представил его. Кифер поздоровался с девушкой подчеркнуто галантно, словно разом протрезвел.

— Слушай, а ты знаешь, что отмочил старина Кеггс? — лицо Кифера расползлось в улыбке. — Пошел на концерт. Клянусь, это правда. Ему дали пригласительный билет в офицерском клубе. Он хотел, чтобы я составил ему компанию. Я ответил: «Как бы не так». — Он ущипнул блондинку за руку. — Мы устроим концерт, правда, красотка?

— Не охальничай, — ответила блондинка. — Почему ты не знакомишь меня со своими друзьями?

— Это Тутси Уивер, старики. Тутси, этот парень учился в Принстоне.

— Добрый вечер, — улыбнулась блондинка.

— Ну, еще увидимся, — и Кифер потащил Тутси к бару. — Нам надо выпить.

— Не забудь, — крикнул вслед Вилли, — пять штрафных баллов за каждую минуту опоздания после полуночи.

— Парень, я могу определять время без всяких часов, — ответил Кифер. — Счастливо оставаться.

— Какой странный вкус у Кифера. — Вилли сел.

— Возможно, он думает то же самое о тебе, — возразила Мэй. — Закажи мне еще коктейль.

А тем временем на эстраде комиков сменила певичка, затем артисты в забавных костюмах разыграли смешную сценку. После них на эстраду поднялся ведущий развлекательной программы.

— Дорогие друзья, сегодня среди нас две знаменитости, мастерством которых наши постоянные посетители наслаждались прошлым мартом. Мэй Уинн, прекрасная певица, недавно с успехом выступавшая в Криптон-Рум, и Вилли Кейт, который теперь с оружием в руках защищает нашу страну. — Он посмотрел на столик, за которым сидели Мэй и Вилли, и хлопнул в ладоши. Розовый луч прожектора осветил их. Неохотно они поднялись. Раздались громкие аплодисменты. — Может, мы попросим нашу очаровательную пару выступить перед нами. Они очень подходят друг другу, не так ли, друзья?

— Нет, нет, — пробормотал Вилли, Мэй покачала головой; но аплодисменты грозили перейти в овацию.

— Моцарт! — крикнула гардеробщица и остальные подхватили: «Моцарт! Моцарт!» — даже не зная, о чем идет речь. Отступать было некуда. Они пошли к пианино.

Мэй пела изумительно. Сладкая грусть слышалась в ее голосе. Шум стих, нотки прощения и сожаления об ушедшей любви прорывались сквозь сигаретный дым и пары алкоголя, трогали душу всех мужчин, которым вскоре предстояло покинуть дом и отправиться на войну. Трогали даже тех, кто предусмотрительно позаботился о том, чтобы никуда не уезжать, и теперь начинал стыдиться своей предусмотрительности. Тутси Уивер у стойки бара вытирала глаза надушенным платочком.

Мэй запнулась на последних словах. Гром аплодисментов заглушил пианино. Девушка поспешила к столику, даже не поклонившись. На эстраде появилась джаз-группа из трех музыкантов, танцевальную площадку заполнили пары.

— Впервые мне так хлопали, — прошептала Мэй.

— Ты пела божественно, — ответил Вилли.

— А теперь можно и поссориться. — Мэй осушила бокал. — Я больше не хочу тебя видеть, Вилли.

— Я тебе не верю.

— Не звони мне в кондитерскую. Я не подойду к телефону.

— Почему? Почему?

— Поставим вопрос по-другому. Ты женишься на мне?

Вилли крепко сжал губы и уставился на свой бокал. Оглушающе громко играл трубач. Танцующие иногда задевали их столик.

— Пойми меня правильно, Вилли. Такого я от тебя и не ждала. Это моя вина. Ты честно рассказал мне о своей семье. А я допустила ошибку. Забыла, что для тебя я всего лишь Тутси Уивер.

— Послушай, Мэй.

— О, конечно, не такая толстая, помоложе, поинтереснее… Ты пригласил бы кого-нибудь из нас домой, познакомил бы со своей матерью?

— Мэй, мы же еще дети… Через три месяца я уйду в море…

— Я знаю. Ты — прелесть, Вилли. Надеюсь, когда-нибудь ты найдешь себе чудесную девушку. А я не хочу быть Тутси еще три месяца. Даже еще один вечер. Даже еще одну минуту, — она встала, ее глаза наполнились слезами. — И пусть никто не скажет, что ты получил из-за меня штрафные баллы. Пошли.

Они сели в такси и слились в страстном поцелуе. Раньше они так не целовались. То было не удовольствие, но пытка, прекратить которую не хотел ни один из них. Такси остановилось у входа в Ферналд-Холл. Часы на руке Вилли показывали одиннадцать двадцать пять.

— Поезжайте дальше, — сдавленным голосом попросил Вилли.

— Куда, мистер?

— Все равно. Вдоль Риверсайд Драйв и обратно. Но мы должны вернуться сюда к полуночи.

— Хорошо, мистер.

Водитель завел мотор и опустил матовую панель, отделяющую его от пассажиров. Такси тронулось с места. Поцелуи сменились нежными словами. Мэй прижала голову Вилли к груди и поглаживала его волосы.

— Иногда я думаю, что нравлюсь тебе…

— Я не знаю, почему бог создает таких бесхарактерных людей, как Вилли Кейт…

— Ты знаешь, что говорит Марти Рубин?

— К черту Марти Рубина.

— Ты сердишься на него, Вилли, но он — твой друг.

Вилли поднял голову.

— Мы поссорились только из-за него.

— Я спросила Марти, как мне быть.

— И он сказал: «Выкинь его из головы».

— Нет. Он сказал, что ты, по его мнению, действительно любишь меня.

— Да здравствует Марти.

— Он предположил, что твоя мать отнесется ко мне более благожелательно, если я поступлю в колледж.

Вилли как громом поразило. Дело начинало принимать серьезный оборот.

— Я могу поступить в Хантер, занятия там начинаются с февраля. Хотя ты и считаешь меня необразованной, школу я закончила с хорошими оценками. Мне даже полагалась стипендия. Марти говорит, что организует мне разовые выступления в Нью-Йорке и пригородах, так что от голода я не умру. И петь я буду только по вечерам.

— А ты сможешь вернуться к учебе?

— Силы воли мне хватит.

Вилли видел, что это правда. Она уже не хотела быть подружкой для развлечений, она бросала вызов его матери в борьбе за него. В несколько минут все изменилось. Голова у Вилли пошла кругом.

— Скажу тебе честно, Мэй. Моей матери безразлично, будешь ты учиться или нет.

— А тебе?

Вилли заглянул ей в глаза, дрогнул, отвернулся.

— Не волнуйся, дорогой, — с внезапной сухостью продолжила Мэй. — Я предсказала Марти твой ответ. Я тебя не виню. Нет. Скажи водителю, чтобы он отвез тебя в училище. Уже поздно.

Но когда такси остановилось у Ферналд-Холла и Вилли надо было вылезти из машины и оставить Мэй навсегда, он не смог этого сделать. Без трех минут двенадцать он разразился пылкой речью, пытаясь вернуть утраченные позиции. А к училищу стекались курсанты, кто твердо держась на ногах, кто заметно пошатываясь. Некоторые целовались с девушками прямо на ступеньках. Суть мольбы Вилли сводилась к следующему: он и Мэй должны жить сегодняшним днем, собирать те розы, до которых могут дотянуться, пить тот нектар, что стоит под рукой, потому что мертвые не возвращаются, а юность уходит без следа.

Говорил он ровно три минуты. Пары на ступеньках расстались. Поток курсантов иссяк. Но Вилли, осознавая, что начался отсчет штрафных очков, не мог не дождаться ответа Мэй. Как он надеялся, короткого и благосклонного.

— Послушай, дорогой Вилли, в последний раз, потому что между нами все кончено. Я — бедная девушка из Бронкса, и у меня полно забот. Я не хочу добавлять к ним бессмысленное романтическое увлечение. У меня отец и мать с лавкой, не приносящей дохода. Один мой брат в армии, а другой — бездельник, от которого можно ждать одних неприятностей. Я ничего не хочу, кроме как заработать немного денег и спокойной жизни. Мне хватило глупости влюбиться в тебя, не знаю, как я на это пошла, наверное, потому, что ты еще больший дурак, чем я. Эмоциональное развитие у тебя, как у пятнадцатилетнего подростка, и ты похож на кролика, когда у тебя на затылке торчат волосы. Наверное, я слишком увлеклась современной литературой. Даю слово, что теперь буду иметь дело только с теми, кто бросил учиться после школы, и… — она запнулась и раздраженно добавила: — Почему ты все время смотришь на часы?

— Я набираю штрафные баллы.

— Убирайся… убирайся из моей жизни. Я не хочу тебя видеть! — разбушевалась Мэй. — Должно быть, Бог дал мне тебя в наказание за то, что я не хожу к мессе. Убирайся!

— Я люблю тебя, Мэй. — Вилли открыл дверцу.

— Сгинь, — она вытолкнула его из кабины и захлопнула дверцу.

Вилли влетел в Ферналд-Холл. Гигантские часы над лестницей улыбались ему четырьмя минутами первого. А под часами расхаживал энсин Брэйн.

— А, если не ошибаюсь, курсант Кейт?

— Да, сэр. — Вилли вытянулся в струнку.

— По списку вы значитесь опоздавшим из увольнения. Единственный в Ферналд-Холле, курсант Кейт. Я надеялся, что это ошибка. — Его плотоядная улыбка говорила об обратном. Он весь светился от удовольствия.

— Извините, сэр. Дело в том…

— Дело, курсант Кейт? Дело? Единственное, относящееся к происшедшему дело состоит в том, курсант Кейт, что у вас теперь двадцать штрафных баллов, больше, чем у кого бы то ни было в Ферналде, курсант Кейт. Что вы думаете об этом деле, курсант Кейт?

— Я сожалею об этом, сэр.

— Сожалеете. Благодарю вас, курсант Кейт, что поставили меня в известность о вашем сожалении. Я-то по своей глупости вообразил, что вы рады двадцати штрафным баллам, курсант Кейт. Но, возможно, вы привыкли к такой глупости. Вы, возможно, думаете, что мы все глупцы. А может, вы думаете, что глупы и правила, принятые в этом училище? Или что они писаны не для вас, и вы имеете право нарушать то, что является законом для простых смертных? Так о чем вы думаете на самом деле, курсант Кейт?

Курсант, несший вахту на шканцах, уголком глаза следил за диалогом, гадая, найдет ли Вилли разгадку этого ребуса. Но тому хватило ума молчать, уставившись в стену над головой энсина Брэйна.

— Пятьдесят штрафных баллов означают исключение из училища, курсант Кейт, — промурлыкал инструктор строевой подготовки.

— Я знаю, сэр.

— Вы создали хороший задел, курсант Кейт.

— Больше этого не повторится, сэр.

— Сражения выигрывают по часам, курсант Кейт. Атака всегда начинается в назначенное время, а не на четыре минуты позже. Четырехминутная задержка может привести к гибели четырех тысяч человек. Весь флот может затонуть за четыре минуты, курсант Кейт. — Энсин Брэйн выдержал многозначительную паузу. — Можете идти, курсант Кейт.

— Благодарю вас, сэр.

Вилли отдал честь и пошел на десятый этаж пешком. Лифт выключался ровно в полночь.

Следующий день, воскресенье, к радости курсантов выдался ясным и солнечным. По желанию командующего Третьим военно-морским районом в этот день проводился смотр-парад будущих морских офицеров. Другие отделения училища, Джонсон-Холл и Джон Джэй-Холл, вместе с курсантами из Ферналда формировали колонну в две с половиной тысячи человек. После завтрака курсанты надели синюю парадную форму и выстроились в вестибюле, с ружьями, в крагах, с портупеями. Их осматривали один за другим, словно каждый курсант собирался пообедать с адмиралом, а не пройти мимо него в одной из шеренг. Штрафные баллы начислялись за пятно на воротничке, недостаточно блестящие ботинки, излишне длинные волосы. Касание руки энсина Брэйна шеи курсанта означало, что тот получал пять штрафных баллов, о чем шедший следом писарь делал пометку в журнале. Рука Брэйна коснулась и Вилли. С двадцатью пятью баллами он вырвался далеко вперед. Ближайший преследователь набрал всего семь.

Оркестр из шестидесяти курсантов играл бравурные марши, уповая на громкость, а не на гармонию, развевались знамена, примкнутые штыки сверкали на солнце, когда шеренги курсантов двинулись на южный плац. На трибунах за проволочным заграждением собрались сотни людей: родители, подружки, прохожие, студенты колледжей, дети. Репертуар оркестра быстро иссяк, и они пошли по второму кругу, начав с «Якорь поднят»[4]. Когорты Джонсона, Джон Джэя и Ферналда выстроились на плацу. Бессчетные шеренги белых, с золотой кокардой фуражек, сверкающих штыков, обтянутых в синее плеч, суровых юных лиц. Порознь они были испуганными мальчишками, стремящимися не привлекать внимания, но их общность создавала ощущение таящейся в них грозной силы. «ОТДАТЬ ЧЕСТЬ!» — громыхнули развешанные по столбам репродукторы. Две с половиной тысячи рук взметнулись к фуражкам. Адмирал вышел на плац, с сигаретой, в сопровождении офицеров, державшихся на расстоянии, соответствующем числу нашивок на их рукавах. Энсин Брэйн вышагивал позади колонны, тоже курил, но затоптал сигарету, едва адмирал бросил свою.

Небольшого роста, плотный, седоволосый, он коротко и энергично приветствовал курсантов. Затем начался парад. После недельной подготовки батальоны, чеканя шаг в такт музыке, проходили перед трибуной, поворачивались, перестраивались. Зрители хлопали в ладоши, подбадривали их криками. Подростки маршировали за оградой, подражая курсантам. Адмирал с улыбкой поглядывал на юношей, заиграли улыбки и на доселе суровых лицах инструкторов. Кинокамеры, установленные в кузовах грузовиков по четырем углам плаца, снимали парад для истории.

Вилли четко выполнял все команды, а из головы не выходили мысли о Мэй и штрафных баллах. Его не испугало присутствие адмирала, он твердо решил не допускать никаких ошибок. Марши и торжественное шествие колонн будоражили его, он гордился участием в этом могучем действе. И поклялся самому себе, что станет лучшим курсантом Ферналда.

Музыка смолкла. Бой барабанов возвестил о том, что парад подходит к концу. Курсантам осталось лишь разойтись по корпусам. Оркестр в последний раз заиграл «Якорь поднят». Батальон Вилли направлялся к проволочному ограждению, готовясь к повороту перед уходом с плаца. Вилли поднял глаза и встретился взглядом с Мэй Уинн. Та приникла к ограждению, в черном, отделанном мехом пальто. Она помахала рукой и улыбнулась.

— Я буду с тобой. Твоя взяла! — крикнула Мэй.

— Левое плечо вперед — шагом марш! — гаркнул Роланд Кифер.

В то же мгновение командир батальона Джонсон-Холла, проходящего мимо них, крикнул: «Правое плечо вперед — шагом марш!»

Вилли, не отрывая взгляда от Мэй, словно пораженный громом, выполнил не тот приказ и пошел в противоположную от своего батальона сторону. Мгновением позже его отрезала от своих накатывающаяся колонна Джонсон-Холла. Вилли остановился, поняв, что остался один. Стрекочущие неподалеку кинокамеры, казалось, смотрели только на него.

Он огляделся и, когда последний ряд курсантов Джонсон-Холла прошел мимо него, увидел свой батальон, уходящий в дальний конец плаца. Он мог вернуться в строй лишь пробежав сто ярдов на глазах у адмирала. Но и стоять он не мог. Зрители уже показывали на него пальцем. В отчаянии Вилли нырнул в шеренгу курсантов Джон Джэй-Холла, направляющуюся к своему корпусу, на противоположную относительно Ферналда сторону плаца.

— Какого черта тебе здесь нужно? Проваливай! — прошипел курсант, идущий сзади. Вилли влез в цепочку самых высоких курсантов Джон Джэя, образовав впадину в ровном ряду фуражек. Но деваться ему было некуда. — Выметайся отсюда, маленькая обезьяна, а не то получишь пинка!

Но курсанты уже миновали ворота. Вилли обернулся.

— Послушай, приятель, я и так иду ко дну. Я оторвался от своего батальона. Ты хочешь, чтобы меня вышибли?

Курсант промолчал. Они вошли в Джон Джэй-Холл. С криками и смехом курсанты разошлись по лестницам. Вилли остался в вестибюле. Выждав пятнадцать минут, он набрался смелости и пошел к единственной, оставшейся незапертой двери, охраняемой часовым.

— Стой! Кто идет!

Вилли отдал честь часовому, широкоплечему курсанту с желтой повязкой на рукаве. В нескольких футах от двери за столом сидел энсин и проверял контрольные работы.

— Курсант Виллис Севард Кейт, из Ферналда, по официальному делу.

— Какому именно?

— Розыск потерянной инвентаризационной карточки на ружье.

Часовой проглядел висящий рядом с ним список.

— Вы здесь не записаны, Кейт.

— Я пришел сразу же после парада. Извините.

— Покажите пропуск.

Ловушка захлопнулась. Вилли проклял флотскую скрупулезность. Он достал бумажник и показал часовому фотографию Мэй Уинн, улыбающуюся и машущую рукой с карусельной лошадки.

— Все из-за нее, дружище, — прошептал он. — От вас зависит, отчислят меня или нет.

Глаза часового изумленно раскрылись. Стрельнув взглядом на энсина, он отдал честь.

— Проходите, Кейт.

— Есть, сэр. — Вилли отдал честь и вырвался на солнечный свет сквозь единственную брешь, которую не могли закрыть никакие уставы: солидарность замордованных нижних чинов.

В Ферналд он мог попасть тремя путями: через плац, у всех на виду, по улицам, где его мог остановить патруль, и по усыпанной гравием дорожке вдоль плаца, проходящей мимо библиотеки. Вилли выбрал дорожку и скоро оказался среди курсантов Ферналда, собиравших складные стулья, на которых сидела адмиральская свита во время парада. Он подумал, а не смешаться ли ему с ними, но они были в рабочих робах и бросали на него испуганные взгляды, значения которых Вилли не понял. И поспешил дальше. Дорожка вела прямо в Ферналд.

— Курсант Кейт, если не ошибаюсь?

Вилли в ужасе обернулся. Энсин Брэйн, скрытый гранитной колонной у входа в библиотеку, сидел на складном желтом стуле и курил. Затем бросил сигарету на землю, растоптал носком и встал.

— Объясните, курсант Кейт, почему вы находитесь вне вашей комнаты, одеты не по форме и болтаетесь по территории во время занятий?

Сердце Вилли упало.

— Мне нечего сказать, сэр.

— «Нечего сказать, сэр». Прекрасный ответ, курсант Кейт. Абсолютно ясный, но совершенно неприемлемый. — Энсин Брэйн улыбался, как изголодавшийся путник, увидевший куриную ножку. — Курсант Ауэрбах, возьмите командование на себя.

— Есть, сэр.

— А вы пойдете со мной, курсант Кейт.

— Есть, сэр.

В сопровождении энсина Брэйна Вилли без помех вошел в Ферналд-Холл. Они направились к столу дежурного офицера, энсина Экрса. Курсант, стоящий на шканцах, неодобрительно взглянул на Вилли. Слух о штрафных баллах последнего уже разошелся по училищу. А тут новое, ужасное прегрешение. Такое курсанты не хотели видеть и в страшном сне.

— Святая корова, — поднимаясь, воскликнул энсин Экрс. — Неужели опять Кейт?

— Он самый, — кивнул энсин Брэйн. — Наш эталон воинской выучки. Одет не по форме, находился вне училища без увольнительной, использовал время для самоподготовки не по назначению. Объяснений нет.

— Это конец, — выдохнул Экрс.

— Несомненно. Мне его жаль, но не заметить Кейта я не мог.

— Разумеется, — Экрс с любопытством и не без жалости оглядел Вилли. — Вам не нравится морская служба, Кейт?

— Очень нравится, сэр. Просто мне не везет, сэр.

Экрс приподнял фуражку, почесал затылок, с сомнением посмотрел на Брэйна.

— А может, дадим ему пинка, чтобы он разом взлетел на десятый этаж?

— Дежурный офицер — вы, — Брэйн поджал губы. — Два десятка курсантов уже знают об этом. И, по-моему, начальник курса видел его из окна.

Экрс поправил фуражку, вздохнул.

— Да, деваться некуда, Кейт. Пошли.

У двери в кабинет начальника курса они остановились.

— Так что же случилось, Кейт? — тихо спросил Экрс.

В дружеском тоне растворилось различие в званиях двух молодых людей. Вилли внезапно охватило ощущение, что он находится в Зазеркалье. Он же здоров, по-прежнему сияет солнце, в десятке ярдов от Ферналда, на Бродвее, переплет, в который он угодил, сошел бы за шутку. Но он, к несчастью, находился внутри, в Ферналде. Опутанный опереточными законами, он нарушил некоторые из них, и теперь его ждало опереточное наказание. Но этот фарс оказывал непосредственное влияние на реальный мир. То есть вместо того, чтобы, облачившись в синее, пересечь Тихий океан, он, уже в коричневой форме, мог отправиться на другую сторону Атлантического океана. И это обстоятельство не могло не волновать Вилли.

— Какая разница? Благодарю за сочувствие, Экрс.

Энсин понял состояние Вилли.

— Мертон — великодушный человек, — подбодрил он Кейта. — Скажите ему правду. У вас есть шанс. — И он постучал.

Коммандер Мертон, маленького роста, с круглой головой, коротко стриженными волосами и красным лицом, сидел за столом лицом к двери. На столе булькала кофеварка.

— Да, Экрс?

— Сэр… опять курсант Кейт.

Коммандер сурово глянул на Вилли.

— Святой Боже. Что теперь?

Экрс перечислил прегрешения Вилли. Мертон кивнул, отпустил энсина, закрыл дверь и нажал клавишу переговорного устройства.

— Прошу меня не беспокоить до особого указания.

— Есть, сэр, — ответили из приемной.

Коммандер налил чашку кофе.

— Хотите кофе, Кейт?

— Нет, благодарю вас, сэр. — У Вилли подгибались колени.

— Я думаю, вам лучше выпить кофе. Сливки, сахар?

— Без всего, сэр.

— Садитесь.

— Благодарю вас, сэр. — Вежливость испугала Вилли куда больше ярости. В кофе ему привиделся последний ужин приговоренного к смерти.

Коммандер Мертон не спеша пил ароматный напиток. Он был офицером запаса, в мирное время работал в страховой компании, обожал корабли и краткосрочные учебные сборы. Жена часто упрекала его в том, что он тратит на флот слишком много времени. Но война подтвердила его дальновидность. Мертона взяли на действительную службу, и теперь вся семья гордилась тремя нашивками на его рукаве.

— Кейт, — прервал он затянувшееся молчание, — вы ставите меня в неловкое положение. Мне хочется извиниться перед вами за законы военно-морского флота. Сумма штрафных баллов за ваши три новых проступка вкупе с двадцатью пятью баллами, полученными ранее, дает мне право отчислить вас из училища.

— Я знаю, сэр.

— Если только, — коммандер вновь отпил кофе, — вас не побудила к этому экстраординарная, из ряда вон выходящая причина, Кейт. Так что у вас произошло?

Терять было нечего. И Вилли рассказал о ссоре с Мэй Уинн и ее внезапном появлении у ограды. Мертон слушал внимательно. Когда Вилли замолчал, он сложил вместе подушечки пальцев и задумался.

— То есть вы хотите сказать, что из-за девушки временно утратили контроль над собой?

— Да, сэр. Но виноват в этом только я.

— Не вы ли, — продолжил коммандер, — написали прекрасную работу по теме «Подшипник без трения»?

— Я, сэр.

— Это очень сложный вопрос, придуманный для того, чтобы оставить в училище самых лучших. Военно-морской флот, Кейт, не может позволить себе отчислять таких способных курсантов. Вы подвели нас, Кейт.

Взбодрившийся было Вилли снова сник.

— Допустим, я дам вам в сумме сорок восемь штрафных баллов и лишу увольнений до выпуска из училища. Вы сможете закончить его?

— Я хотел бы попытаться, сэр!

— Любое нарушение приведет к исключению: плохо почищенная обувь, длинные волосы, незаправленная койка. Вы будете жить, положив голову на плаху. И так до получения диплома: мне приходилось отчислять курсантов, уже примерявших форму энсина. Три месяца вы не сможете провести вечер с вашей девушкой, Мэй Уинн. Вы согласны на такие условия?

— Да, сэр.

— Почему?

Тут задумался Вилли. Действительно, почему? Перевод в армию не сулил ничего плохого. Наоборот, свободы там было больше.

— Пока мне удавалось все, за что брался, сэр. Правда, я никогда не ставил перед собой высоких целей. Я хочу проверить себя.

— Очень хорошо, встать.

Вилли вскочил, замер. Он вновь вернулся на военную службу.

— Двадцать три штрафных балла и лишение увольнений до окончания обучения, — отрывисто бросил Мертон.

— Благодарю вас, сэр!

— Идите.

Вилли решительно вышел из кабинета. Он чувствовал себя в долгу перед коммандером Мертоном. Соседи по комнате не стали докучать ему расспросами. И он с жаром набросился на учебники.

В тот же вечер Вилли написал длинное письмо Мэй Уинн. Он обещал, что, выйдя из училища, первым делом разыщет ее, если она захочет встретиться с ним. О женитьбе он умолчал. На следующее утро Вилли встал вместе с Кеггсом, за два часа до побудки, и вгрызся в вооружение, тактику, навигацию, обеспечение связи.

Каждый день, от пяти до пяти тридцати у курсантов было свободное время, когда они могли встретиться с родителями и девушками в вестибюле или погулять перед подъездом. Вилли намеревался отдать эти полчаса учебе, но спустился вниз за сигаретами. К своему удивлению, он увидел отца, который, закрыв глаза, сидел в уголке на кожаной кушетке. Его трость лежала на коленях.

— Добрый день, папа!

Доктор Кейт открыл глаза, сердечно поздоровался с сыном.

— А где мама?

— На собрании учредителей в музее. Несколько пациентов рассердились на меня за то, что я отменил прием, Вилли, но я приехал.

— Спасибо, папа. Как твой палец?

— По-прежнему… Слушай, это неплохой корабль, Ферналд…

— Давай пройдемся. Я тебе все покажу.

— Нет. Лучше посидим и поговорим. Что тут у вас такое?

Вилли рассказал о назначении алфавитных флагов, свисающих с потолка, назвал элементы массивного якоря, стоящего в углу, объяснил принцип действия пятидюймовки, украшавшей середину вестибюля. Доктор Кейт улыбался и кивал.

— Ты быстро учишься.

— Это всего лишь слова, папа. Боюсь, на корабле я растеряюсь.

— Только поначалу. Как идут дела?

Вилли помялся. В общем-то, он обрадовался случаю поделиться своими неурядицами с отцом, а не с матерью. Он не знал, как та воспримет происшедшее с ним. А так они могли поговорить как мужчина с мужчиной. Он коротко обрисовал ситуацию, лишь мельком упомянув Мэй. Доктор Кейт раскурил сигару, не отрывая глаз от лица сына, словно оно говорило ему больше, чем слова.

— Тяжелое у тебя положение.

— Довольно-таки.

— Ты думаешь, что выплывешь?

— Если у меня сильная воля, то да. Я всегда думал, что упорства мне не занимать. Теперь я не уверен, так ли это. И мне даже интересно.

— Ты действительно хочешь стать морским офицером?

— Думаю, что да. Я, конечно, не считаю себя новым Джоном Пол Джонсом[5], но мне не хотелось бы вылететь отсюда по собственной глупости.

— Мама говорила тебе о дяде Ллойде?

— А что с ним?

— Его партнер получил сейчас звание полковника. В армейской службе информации. Ллойд уверен, что они могут перевести тебя из училища и добиться того, чтобы ты стал армейским офицером. Твоя мать сейчас хлопочет об этом.

— Я ничего не знаю.

— Все выяснится в конце недели. Мама в своем репертуаре. Хочет довести дело до конца и преподнести тебе на блюдечке.

Вилли глянул в окно. Курсанты гуляли на солнышке перед зданием училища.

— Смогу ли я получить офицерское звание в армии, если меня отчислят?

— Я думаю, это не важно. Даже ускорит дело.

— У меня есть к тебе просьба, папа.

— Да?

— Скажи маме, как можно мягче, чтобы она ни о чем не просила дядю Ллойда.

— Не стоит спешить.

— Я так хочу, папа.

— Пусть это останется резервным вариантом.

— Нет, не нужно.

— А если тебя отчислят на следующей неделе? Грязный воротничок, и ты за воротами, Вилли.

— Если меня отчислят, я буду воевать матросом. — Об этом он еще не думал, но слова сами сорвались с языка.

Бухнул гонг. Доктор Кейт огляделся. Другие посетители двинулись к двери. Он тяжело поднялся, опираясь на трость. Вилли даже испугался.

— Что-то ты не в очень хорошей форме.

— Я живу, — рассмеялся доктор. Он взял Вилли за руку, но не оперся на нее, а просто держал, пока они шли к выходу. — Ну, прощаюсь с узником Ферналда. Я постараюсь подготовить твою мать к этому известию.

— Она сможет приезжать сюда, я буду рад ее видеть.

— Не могу не отметить, что твоя преданность флоту удивляет меня.

— Дело не в преданности. Если хочешь знать, многое из того, что я учу, кажется мне белибердой. Правила, жаргон — это же смешно. Я в ужасе от мысли о том, что люди проводят всю жизнь в этом нереальном мире. Раньше я думал, что этим отличается армия, но теперь убедился, что флот ничем не лучше. Мне все равно. Я выбрал флот. И увижу эту глупую войну с борта корабля.

— Тебе нужны деньги?

Вилли печально рассмеялся.

— Сигареты здесь дешевы. Без налога на табак.

— До свидания, Вилли. — Доктор Кейт задержал руку Вилли в своей чуть дольше, чем следовало. — Многое из того, что ты сказал о флоте, скорее всего, правда. Но я хотел бы стать одним из твоих соседей по комнате.

Вилли улыбнулся.

— Я был бы рад такому соседу. Но ты принесешь больше пользы в Манхассете.

— Я приучаю себя к этой мысли. До свидания.

Глядя на удаляющуюся прихрамывающую фигуру, Вилли думал о том, что до войны ему следовало чаще общаться с отцом.

В последующие недели Мэй часто приходила к нему, веселая и полная раскаяния. Тактично выяснив, когда должна приехать мать Вилли, она в эти дни не показывалась. Дважды Вилли видел, как она входила в Ферналд, когда он разговаривал с матерью, и тут же исчезала, махнув рукой на прощание. В феврале ее визиты стали реже, она поступила в Хантер-Колледж и иногда занималась во второй половине дня. Но она пропускала лекции, чтобы увидеться с ним. Вилли смущало ее возвращение к учебе, но Мэй лишь смеялась над ним.

— Не волнуйся, дорогой, с прошлым покончено. Я делаю это не ради тебя, но по своей воле. Благодаря тебе я решила, что не должна оставаться на всю жизнь необразованной канарейкой.

Вилли стремился к тому, чтобы укрепить свое шаткое положение высокими оценками и постепенно выдвинулся в лучшие ученики. Сначала он вознамерился стать первым на курсе, но скоро понял, что это ему не по силам. Курсант Тобит, с высоким лбом, размеренной, спокойной речью, впитывающий знания, как губка, далеко обошел всех остальных. Следом за ним еще три выдающихся ума. Вилли не мог конкурировать с их фотографической памятью. Он с этим смирился и перестал страдать, получая не самые высокие оценки. В итоге Вилли не опускался ниже двадцать третьего места и не поднимался выше восемнадцатого.

Его неравная борьба с судьбой получила известность. Курсанты и даже энсины любили рассказывать своим подружкам о несчастном бедолаге с сорока восемью штрафными баллами. Огласка сослужила Вилли добрую службу. Ни один энсин, даже педантичный Брэйн, не хотел взять на себя роль палача. Однажды Экрс зашел в комнату во время самоподготовки и увидел, что Вилли спит, уронив голову на стол. Это нарушение оценивалось в восемь штрафных баллов. Вилли дрожал весь день, но Экрс взял грех на душу.

Миссис Кейт пришла в ярость, узнав о случившемся, и искренне жалела сына. Несколько раз она пыталась уговорить его принять предложение дяди Ллойда и уйти в армию, но в конце концов сдалась, увидев, что Вилли близок к победе и безмерно этому рад.

В последние недели. Вилли несколько сдал, отчасти от усталости, отчасти, убедившись в том, что худшее уже позади. Когда вывесили окончательные оценки, за четыре дня до выпуска из училища, он откатился на тридцать первое место.

В тот же день на доске объявлений появился сенсационный документ: перечень видов служб, открытых для выпускников Ферналда. Когда курсанты разошлись по комнатам после утренних занятий, они нашли на койках незаполненные бланки. От каждого требовалось перечислить три наиболее предпочтительных вида службы и обоснование первого выбора.

Никто не знал, как скажутся эти ответы на фактическом решении командования. Ходили слухи, что, четко обосновав свой выбор, можно получить соответствующее назначение. Говорили также, что это ничего не значащая бумажка. Пессимисты утверждали, что она предназначена лишь для того, чтобы выявить тех, кто хочет избежать излишнего риска, и сунуть их в самое пекло. Некоторые советовали соглашаться на самое опасное дело, другие — выразить сокровенное желание. К таким, как Вилли, владеющим слогом, обращались с просьбой написать аргументированное обоснование выбора. Бывший журналист по фамилии Мак Качион заработал кругленькую сумму, беря с каждого по пять долларов.

Кифер сразу же выбрал штабную службу на Тихом океане, сказав: «Это для меня. Буду лежать на Гавайях в окружении медсестричек, да изредка бегать к адмиралу с депешей». Две оставшиеся строки он оставил незаполненными. Кеггс маялся над пустым листком более часа, прежде чем решился взяться за ручку. Его первым выбором стала служба обезвреживания мин, всеобщий кошмар, которого не решился указать в бланке ни один курсант. Во второй строке он написал «Подводные лодки», в третьей, маленькими буквами, «Береговая охрана, Атлантический океан», куда и хотел попасть.

Вилли при заполнении бланка преследовал только одну цель: не уезжать от Мэй. Поэтому в первую строку он внес «Штабную службу, Атлантический океан», резонно предположив, что в этом случае останется на Восточном побережье, а может и в Нью-Йорке. Далее он написал «Большие корабли, Атлантический океан» (большие корабли много времени проводили в порту) и, наконец, «Подводные лодки, Тихий океан», показывая свою бесшабашность. На десятом этаже многие последовали примеру Вилли, посчитав, что смелость лучше всего выказывать в третьем пункте. Заполняя бланк, Вилли полагал, что постиг тайны кадровой политики военно-морского ведомства. Сначала он хотел попроситься в училище офицеров связи с пятимесячным курсом обучения в Аннаполисе. Его окончил брат Кифера, Том. Но Вилли казалось, что в прямой просьбе, да еще связанной с чуть ли не полугодичным пребыванием на берегу, ему откажут. Тома Кифера отправили в Аннаполис после того, как он выразил желание служить на авианосце. Узнав об этом, Вилли решил не упоминать об училище связистов.

За день до окончания учебы во время самоподготовки курсанты десятого этажа дремали над книгами, так как знали, что все отметки выставлены и на большее рассчитывать не приходится. «Приказы о назначении», — внезапно выкрикнули в коридоре. Курсанты сгрудились у дверей. Дежурный старшина нес кипу конвертов. Подойдя к 1013, он сунул два из них в руку Кифера и двинулся дальше.

— Эй, — остановил его Кифер, — нас же трое.

Старшина просмотрел всю стопку.

— Ничего нет. Наверное, приказ на Кейта еще не подписан. Там готовят новую порцию.

Кифер разорвал свой конверт и пустился в пляс.

— Попал! Попал! Штаб, Тихий океан, клянусь богом!

Вилли поздравил его, хлопнув по спине. Но Кифер уже повернулся к Кеггсу.

— Эдди, что с тобой?

Кеггс привалился к стене, дрожа как осиновый лист. Его конверт лежал на столе.

— Что ты вытянул, Эдди? — озабоченно спросил Вилли.

— Не знаю. Я… я не могу его вскрыть, — он смотрел на конверт, как на гранату с выдернутой чекой.

Кифер хмыкнул.

— Хочешь, я вскрою его?

— Пожалуйста.

Южанин не заставил просить себя дважды.

— О боже, — пробормотал он. Кеггс упал на койку, лицом к стене, застонал.

— Что там? — прошептал Вилли.

— Явиться в Сан-Франциско для направления на ЭМТ-21 — корабль ВМС США «Моултон».

Кеггс сел.

— Корабль? Корабль? Не обезвреживание мин? Корабль?

— Корабль, — кивнул Кифер. — Но что такое ЭМТ?

— Какая разница. Корабль! — Кеггс вновь повалился на койку, на этот раз задрав руки и ноги, плача и смеясь одновременно.

Кифер снял с полки альбом «Корабли ВМС, 1942 г.».

— ЭМТ… ЭМТ… Клянусь богом, такого корабля нет… Погодите… Ага… ЭМТ, страница 63.

На нужной странице они увидели довольно странного вида трехтрубный корабль. Кифер прочитал вслух.

— ЭМТ — эсминец-минный тральщик. Эсминец, постройки первой мировой войны, приспособленный для скоростного траления мин.

— О Боже, — выдохнул Кеггс. — Мины. Мины. — Он рухнул на стул.

— Это гораздо лучше, чем обезвреживание мин, — успокоил его Кифер. — Траление — ерунда.

Вилли понимал, что это не так. Они не раз говорили о тралении и решили, что хорошего в этом мало. Он жалел Кеггса. К ним заглядывали соседи по этажу. Большинство курсантов получили то, что просили. Те, кто написал все честно, радовались, остальные — злились. Вилли расстроился, узнав, что в училище связистов попали все желающие, даже указавшие его в последней строчке. Он упустил свой шанс. Но его устраивал и «Штаб, Атлантический океан».

В проеме двери возник дежурный старшина.

— Вот ваш конверт, Кейт. Только что принесли.

В мгновение ока Вилли разорвал его, выхватил лист бумаги, глянул на третий абзац.

Энсин Кейт проследовал за коридорным в свою комнату в отеле «Марк Хопкинс» в Сан-Франциско и, войдя, остолбенел: пред ним предстал город в лучах заката. Под небом, на котором клубились облака — красные на западе, розовые и лиловые на востоке, — мерцали холмы. Над мостом Золотые Ворота ясно сияла вечерняя звезда. К востоку, над серыми арками Оклендского моста, протянулась, словно нить янтаря, гирлянда огней. Коридорный включил свет, открыл дверцу шкафа и оставил Вилли наедине с закатом и своим багажом. Новоиспеченный энсин остановился у окна, поглаживая свеженькие золотые нашивки: да неужели такое возможно — так далеко от Нью-Йорка, и эдакая красота!

«Ну, пора и распаковываться», — сказал он вечерней звезде и открыл саквояж из свиной кожи. Большая часть имущества хранилась в деревянном сундуке, который он оставил у администратора, а в саквояже было всего лишь несколько смен белья. Поверх белых рубашек лежали два сувенира последних нью-йоркских часов — грампластинка и письмо.

Вилли покрутил пластинку на пальце и пожалел, что не прихватил с собой портативный проигрыватель. Такой вечер — разве не превосходная декорация для моцартовской арии, для нежного голоса Мэй! Она записала эту арию специально для него в каком-то бродвейском ателье, в тот вечер они оба были изрядно воодушевлены шампанским. Вилли улыбнулся, вспомнив о восхитительных апрельских вечерах его десятидневного отпуска, вечерах, проведенных с Мэй.

Он потянулся к телефону, затем отдернул руку, сообразив, что в Бронксе уже почти полночь, все кондитерские закрыты и погружены во тьму. Кроме того, напомнил он себе, они расстались навсегда, он ведь не собирался жениться, а Мэй слишком хорошая девушка, чтобы держать ее в неопределенности. План у него был такой: сполна насладиться патетическим прощанием, затем удалиться, не писать и не отвечать на письма, позволив их отношениям мирно почить от бескормицы. Мэй он в свой план не посвящал. Первую часть он выполнил, теперь надлежало следовать второй.

Он отложил пластинку и взял таинственное отцовское письмо. Разглядывать его на свет смысла не имело — письмо было объемистое, упакованное в непрозрачный конверт. Он потряс конверт, понюхал его и в сороковой раз подумал: что бы это там могло быть?

Вечером, накануне отъезда, отец спросил:

— Когда ты полагаешь прибыть на «Кайн»?

— Не знаю, папа, недели через три-четыре.

— Не позже?

— Может, и через шесть, но не больше. Я слыхал, они перебрасывают нас довольно быстро.

Отец, прихрамывая, подошел к столу и достал из кожаной папки запечатанный конверт.

— Откроешь и прочтешь, когда отрапортуешь на «Кайне» о своем прибытии, в тот же день, не раньше и не позже.

— А что там?

— Ну, если бы я хотел сказать это уже сейчас, я не утруждал бы себя писаниной, не так ли?

— Это деньги? Деньги мне не нужны.

— Нет, не деньги.

— Твой наказ мне, да?

— Что-то вроде. Ты мне обещаешь сделать все, как я сказал?

— Конечно, папа.

— Отлично. А теперь отложи и забудь. И совсем необязательно сообщать о письме матери.

От отца Вилли теперь отделяли три тысячи миль и ему ужасно захотелось одним глазком взглянуть хоть на первую страничку. Он подергал за клапан конверта. Клей пересох, и конверт легко открылся. Письмо было перед ним. Но слово, данное отцу, удержало его. Он запечатал конверт и сунул его на дно саквояжа, подальше от соблазна.

Ладно, подумал он, надо все-таки написать Мэй, одно лишь письмецо. Она наверняка ждет. Когда он уйдет в море, его молчание будет понятным, а пока это жестоко, Вилли не хотел быть жестоким с Мэй. Он уселся за стол и сочинил длинное нежное послание; чтобы понять, что это письмо прощальное, Мэй надо было бы быть ясновидящей. Когда он дописывал последний нежный абзац, зазвонил телефон.

— Вилли? Черт подери, друг, как ты там? — Это был Кифер. — Получил твою телеграмму, приятель. Звонил весь день. Где тебя носило?

— Самолет застрял в Чикаго, Ролло…

— Ладно, кончай. Время не ждет. Тут у нас вечеринка намечается.

— А ты где, в «Фермонте»?

— В клубе младшего офицерского состава, на Пауэлл-стрит. Давай поскорее. Тут есть одна высокая блондиночка, просто класс, она не занята.

— А где Кеггс?

— Он уже в море. Ты ж знаешь, Вилли, в Фриско все ждут транспорта по три недели, а старине Кеггсу не повезло.

— Как же так получилось?

— Бедняга сошел с поезда и тут же двинул в транспортный отдел за приказом. А в этот самый момент звонит телефон — командир одного из этих гробов, тральщиков: он отправляется в Пёрл и у него, видите ли, есть место еще для трех офицеров. И Кеггсу выдают приказ шпарить прямиком туда. Ему в Фриско даже носки не удалось сменить. Ушел во вторник. Все упустил. А это тот еще городок, Вилли, доложу я тебе, выпивки и девочек — навалом. Так что садись на свой велик…

— Сейчас прибуду, Ролло.

Заканчивая письмо к Мэй, он чувствовал себя в известной степени лицемером. Но ему легко удалось себя успокоить: в конце концов, он имеет право до выхода в море получить причитающуюся ему долю удовольствий.

Вилли считал себя непонятым героем: он все еще страдал от оскорбительного назначения на «Кайн». Его, преодолевшего все сорок восемь недостатков, попавшего в те пять процентов, что составляют гордость училища, — и послать вылавливать мины на престарелой галоше времен первой мировой войны! Это было унизительно, и дважды унизительно, потому что Кеггс, который стоял рядом по алфавиту, но очков на двести уступал по всем параметрам, получил такое же назначение. Совершенно ясно, что флот распорядился ими просто так, по алфавиту, не задумываясь об истинной ценности каждого, будто они не люди, а свиньи, которых отправляют на бойню. Так думал Вилли.

Его втянули в длившийся двадцать дней водоворот выпивок и вечеринок. Он перекатывался с Кифером из клубов в бары, оттуда — в квартиры девочек. Уменье развлекать публику игрой на фортепиано быстро сделало его популярным. И офицеры и девочки приходили в полный восторг от «Если б знала антилопа, антилопа гну…», и ему приходилось исполнять ее по нескольку раз за вечер. Он восстановил обретенное в колледже умение сочинять куплеты, используя фамилии своих приятелей:

Вилли, беря джазовые аккорды, проворно передвигался от имени к имени, успевая отметить куплетами всех, находившихся в помещении. Аудитория шалела от восторга, особенно девушки, полагавшие, что дар его граничит с чем-то сверхъестественным. Они с Кифером взяли напрокат старый «форд» и на бешеной скорости носились по горным дорогам, обедали в китайских ресторанчиках, обильно поглощая блюда из морских гребешков и крабов, и очень мало спали. Их приглашали в приличные дома и в закрытые клубы. Это была грандиозная война.

Кифер познакомился с офицером из транспортного отдела. В результате друзья отбыли на запад в плавучем госпитале. «Сестрички и свежая клубничка — это как раз то, что нам надо, Вилли, мой мальчик», — заявил Кифер, с гордостью сообщая новость. Они, пошатываясь, поднялись на борт «Мерси» на рассвете, после довольно буйной прощальной вечеринки, и, пока этот плавучий гроб тащился к Гавайям, продолжали развлекаться в том же темпе. Каждый вечер медсестры валили в кают-компанию, и Вилли играл на рояле. По части встреч между представителями разного пола на «Мерси» существовали строгие правила — где и когда, но Кифер быстренько все разведал, и устроил так, что они могли гоняться за счастьем сутки напролет. Тихий океан они почти не видели.

Они высадились в Гонолулу рука об руку с двумя лишенными всяких предрассудков сестрами, лейтенантами Джонс и Картер; обменявшись торопливыми поцелуями под неоновой рекламой ананасов «Доул», они условились встретиться за ужином. Два наших энсина погрузили багаж в такси, за рулем восседал курносый гаваец в рубашке всех цветов радуги.

— Военно-морская база, Пёрл, пожалуйста.

— Есть, джентльмены.

Кифер высадился у казармы для холостых офицеров, длинного барака из некрашеного дерева. Вилли отправился к офицеру-кадровику в бетонное холодное здание Гавайской береговой охраны, где ему сообщили, что «Кайн» находился на военной верфи, в доке С-4 на ремонте. Он забросил багаж в другое такси и понесся к докам. В доке С-4 ничего, кроме вонючей воды с маслянистыми разводами, не было. Он отправился бродить по верфи, оглушенный звуками судоремонта, расспрашивая всех встречных рабочих, матросов и офицеров. Никто и слыхом не слыхивал о таком корабле. Повсюду стояли линейные корабли, авианосцы, крейсеры, эсминцы; дюжины серых монстров, кишевших матросами и клепальщиками. «Кайна» нигде не было. Вилли вернулся к кадровику.

— Только не говорите, — сказал толстый лейтенант, — что они снова смухлевали с картой стоянки…

Он порылся в груде донесений в ящике стола:

— О, извините. Они ушли. Отвалили сегодня утром.

— И куда?

— Простите, секретная информация.

— Ну хорошо. А мне что теперь делать?

— Понятия не имею. Вам надлежит прибыть на корабль.

— Но мой корабль ушел час назад!

— Это не моя ошибка.

— Послушайте, — сказал Вилли. — Единственное, что я хочу знать: каким транспортом добраться до «Кайна».

— А, тогда вам нужен транспортный отдел. Я-то по кадрам. Следовательно, вам надо обратиться к офицеру, который отвечает за транспорт.

Лейтенант встал, опустил никель в автомат с кока-колой, вытащил покрытую изморозью бутылку и шумно выпил. Вилли подождал, пока он усядется на свое место.

— Кто этот офицер и где он находится?

— Господи, да откуда ж я знаю!

Вилли вышел. Поморгав на ярком солнце, он увидел на соседней двери табличку «Транспортный отдел».

— Этот, похоже, не слишком много знал, — пробормотал Вилли и вошел в дверь. За столом сидела сухопарая дама лет тридцати семи.

— Простите, — сказала она вошедшему Вилли, — но катеров больше нет.

— Все, что мне нужно, — это транспорт на военный корабль США «Кайн».

— «Кайн»? А где он?

— Не знаю.

— Тогда каким же образом вы собираетесь до него добраться?

Она вынула из ящика бутылку кока-колы, сорвала крышку об угол стола и выпила.

— Никто не говорит, где сейчас корабль. Он отвалил сегодня утром.

— О, так он не на верфи?

— Да нет же! В открытом море.

— Ну и каким образом вы собираетесь добираться до него на катере?

— Мне не нужен катер, — воскликнул Вилли. — Я, что, просил катер?

— Но вы пришли сюда, не так ли?! — рявкнула женщина. — Это служба катеров.

— На двери написано «Транспортный отдел».

— Совершенно верно. Разве катер — не транспорт?

— О’кей, о’кей, — сказал Вилли. — Я здесь новичок, и очень глупый. Пожалуйста, объясните мне, как добраться на мой корабль.

Женщина размышляла, постукивая зубами о горлышко бутылки.

— Ну, я полагаю, вам нужен транспортный отдел флота. А это транспортный отдел верфи.

— Благодарю вас. А где находится транспортный отдел флота?

— Господи, да откуда мне знать! Почему бы вам не спросить офицера по кадрам, это следующая дверь.

На сегодня Вилли сдался. Если военно-морской флот не спешит послать его вслед за «Кайном», ему тоже спешить незачем. Он вернулся в офицерское общежитие, чрезвычайно утомившись от перетаскивания в такси и из такси сундука и двух чемоданов.

— Как всегда вовремя. — Кифер был такой свеженький и шикарный в выглаженной рубашке цвета хаки и брюках. На Вилли была его тяжелая синяя форма. — Отличные новости. Адмирал дает сегодня вечеринку для медсестер. Донси и Картер получили разрешение взять нас с собой.

— Какой адмирал?

— Да кто его знает! Их здесь как блох на собачьей заднице. Ты отыскал свой корабль?

— Он ушел сегодня утром. И никто не говорит, в каком направлении.

— Ну и отлично! Еще одна отсрочка, может, к счастью. Пойди прими душ.

Вечеринка начиналась весьма тихо и пристойно, в красивом адмиральском доме на территории базы. Большинство гостей впервые видели живого адмирала и потому держались чинно. Адмирал, высокий лысый человек с поразительно темными подглазьями, с истинным величием лично приветствовал каждого входящего в уставленную цветами, устланную соломенными циновками гостиную. После первых бокалов атмосфера несколько потеплела. Вилли, сдавшийся на уговоры Кифера, послушно уселся за рояль. При первых же нотах лицо адмирала засияло, и он примостился рядом, размахивая бокалом в такт музыке.

— У мальчика явный талант, — сказал он стоявшему рядом капитану. — О господи, этот второй эшелон все-таки привносит некоторое оживление.

— Совершенно верно, сэр.

Кифер слышал разговор:

— Эй, выдай-ка «Антилопа знает», Вилли.

Вилли покачал головой, но адмирал заявил:

— Что? Что это такое? Ну-ка, сыграйте, что бы там такого ни было.

Песенка произвела сенсацию. Адмирал поставил бокал и зааплодировал, все подхватили. Адмирал гоготал от удовольствия.

— Как вас зовут, энсин? Боже, вы настоящая находка!

— Кейт, сэр.

— Кейт. Отличная фамилия. Вы не из индианских Кейтов?

— Нет, сэр. Я с Лонг-Айленда.

— Все равно отличная фамилия. Ну-ка, еще немного музыки. Погодите… Вы знаете «Кто треснул Пенелопу камбалой по попе»?

— Нет, сэр.

— Черт, я думал, все знают.

— Если вы напоете, сэр, — с радостным энтузиазмом вмешался Кифер, — Вилли тут же подберет.

— Да боже мой, конечно, напою, — адмирал оглянулся на капитана, — если Мэтсон мне поможет.

— Разумеется, адмирал.

Вилли легко подобрал припев «Кто треснул Пенелопу камбалой», и дом задрожал от хора мужских и женских голосов, дважды исполнивших песенку. Сестры хихикали, переглядывались и щебетали.

— Это, черт побери, лучшая вечеринка, — орал адмирал. — Кто-нибудь, дайте мне сигарету. Где вы расквартированы, молодой человек? Я хочу, чтобы вы приходили почаще.

— Я пытаюсь попасть на военный корабль США «Кайн», сэр.

— «Кайн»? «Кайн»? Иисус Христос, он что, все еще в строю?

Капитан Мэтсон наклонился вперед и сказал:

— Его переделали в тральщик, сэр.

— А, один из этих… А где он сейчас?

— Только сегодня отплыл, сэр, — он понизил голос. — Операция «Пепельница».

— Гм, — адмирал бросил на Вилли быстрый взгляд. — Мэтсон, можете вы позаботиться об этом пареньке?

— Полагаю, что да, адмирал.

— Ну, давайте еще музыки, Кейт!

Вечеринка кончилась в полночь, и капитан протянул Вилли свою карточку:

— Приходите ко мне в 9.00, Кейт.

— Есть, сэр.

Наутро Вилли явился в кабинет капитана в здании штаба Тихоокеанского флота. Капитан встал из-за стола и с явным удовольствием пожал ему руку.

— Я получил огромное удовольствие от вашей игры, Кейт. Никогда еще не видел адмирала в таком хорошем расположении духа. Видит Бог, ему это явно на пользу.

— Благодарю вас, сэр.

— Ну, — сказал капитан, — если вы хотите, я могу отправить вас в Австралию самолетом. Может, вы перехватите там «Кайн», а может, и нет. Он идет в конвое. Каждый начальник порта норовит наложить лапу на эти корабли сопровождения, пихает куда попало.

— Как прикажете, сэр.

— Или, если хотите, мы можем временно оставить вас здесь, в офицерском резерве, пока «Кайн» не вернется в Пёрл. Это может продлиться несколько недель, а может — и несколько месяцев. Все зависит от того, насколько вы спешите выполнить свой воинский долг, или… Впрочем, можно использовать вас и здесь. Однако адмирал не станет препятствовать, если вы спешите в бой.

Капитан Мэтсон ухмыльнулся.

Вилли глянул в большое окно, которое выходило на море и горы. По туманному склону дальней горы, покрытому пальмами, проплывала радуга. На лужайке под теплым ветерком колыхались пурпурные цветы гибискуса, над коротко подстриженным газоном автоматическая поливалка выстреливала сверкающие брызги воды.

— Я бы подождал в офицерском резерве, сэр.

— Отлично. Адмирал будет доволен. Доставьте свои бумаги моему писарю сегодня, в любое время.

Вилли был официально переведен в офицерский резерв и расквартирован вместе с Кифером в общежитии для холостых офицеров. Южанин, которого уже определили к связистам Третьего флота, возбужденно суетился вокруг Вилли, распаковывавшего чемоданы.

— Парень, вот и началась твоя военная житуха!

— Не знаю, не знаю. Может, я нужен там, на «Кайне»…

— Да наплюй ты на это! У тебя вся война еще впереди. А пока ты на несколько недель доставишь радость старику Киферу и адмиралу! — Он вскочил и начал повязывать черный галстук. — На дежурство. Увидимся вечерком.

Распаковываясь, Вилли снова наткнулся на письмо отца. Неуверенно покрутил его в руках — в конце концов, до того, как он попадет на корабль, может пройти еще несколько месяцев. Он заступил на службу, пусть временную, но все же службу, и она может продлиться довольно долго. Он закурил, разорвал конверт и сел читать. Первые же слова потрясли его. Он читал, сидя на краешке стула, письмо дрожало в руках, между пальцами догорала сигарета, и пепел сыпался на пол.

У Вилли вырвались рыдания. Последние абзацы он дочитывал сквозь слезы:

Энсин Кейт встал, вытер глаза и помчался вниз по лестнице к телефону. Он опустил монету.

— Я хочу вызвать Соединенные Штаты…

— Простите. Частные переговоры только из центрального корпуса, с разрешения военного цензора. Неделя на выполнение заказа, — произнес голос с гавайским акцентом.

Вилли ринулся на базу, мечась от корпуса к корпусу, пока не разыскал телеграф. «ЧТО С ОТЦОМ?» — телеграфировал он, уплатив по срочному тарифу, и дал на телеграфе свой обратный адрес. Телеграф открывался в восемь утра, и ровно в восемь Вилли уже сидел на ступеньках и курил. Ответ пришел в одиннадцать тридцать.

Прямо с телеграфа Вилли пошел к капитану Мэтсону. Тот сердечно приветствовал его.

— Вы уже приступили к работе, Кейт?

— Сэр, я передумал, я хотел бы вылететь на «Кайн», если возможно.

Лицо капитана вытянулось.

— Вот как? А что произошло? Вам выдали сломанное шифровальное устройство?

— Нет, сэр.

— Но я уже доложил адмиралу, что вы остаетесь здесь. Он был очень доволен.

— Сэр, мне не хотелось бы воевать, играя на фортепиано для адмирала.

В глазах капитана появилось холодное, отчужденное выражение.

— В подразделении, куда вас назначили, работы хватает. Вы увидите, что служба на берегу столь же почетна, как и любая другая.

— Я не сомневаюсь, сэр…

— Вас назначили в офицерский резерв по вашей же просьбе.

— Да, сэр, я знаю, но…

— Приказ о вашем назначении уже подготовлен и отослан в Центральный штаб. Не вижу причин для изменения приказа. Ваша просьба отклонена.

Капитан надел очки и уткнулся в лежавшие перед ним бумаги.

— Благодарю вас, сэр, — сказал Вилли и вышел.

Вилли остался в Пёрл-Харборе, расшифровывал донесения, в которых говорилось о крупных сражениях под Рендовой и Мундой, о победном ночном сражении у Велла Лавелла, о массированной подготовке к дальнейшим операциям. Часто он натыкался на название «Кайн» — корабль был в гуще всех событий. В Сицилии и Италии высадились союзники. Муссолини пал. А в это время Вилли играл для адмирала на рояле.

Но горе утраты постепенно стихало, и Вилли начал нравиться Пёрл-Харбор. Работа шифровальщика была достаточно нудной, отнимала восемь часов в день и протекала в подземном бетонном бункере — тяготы службы несколько примирили его с совестью. Пару недель он избегал девочек и выпивки, но вскоре адмирал устроил еще одну вечеринку, Вилли напился, и через некоторое время все вернулось на круги своя. Гонолулу был полон легких удовольствий. Климат мягкий, солнце яркое, луна восхитительная, воздух напоен запахами цветущих растений. За исключением комендантского часа, затемнения и колючей проволоки вдоль пляжей, война ничем не давала себя знать. Вилли, став завсегдатаем многочисленных пикников, загорел и раздобрел.

Он продолжал писать страстные письма Мэй. Прежнее решение было забыто. Вилли решил, что Мэй еще достаточно молода, может потерять год или два. Возможно, он даже женится на ней, а может, и нет. Но их отношения — слишком ценный опыт, чтобы прекращать их вот так, сразу. К тому же письма от нее, длинные, нежные, ободряющие, и обычно с хорошими новостями, были ему нужны. Ей нравилось в колледже, хотя среди первокурсников она чувствовала себя бабушкой, писала она. Она получала хорошие отметки, и язык писем с каждым месяцем становился все богаче.

Соседи по комнате валялись на постелях, читая свежую почту. Был знойный июльский день. Перед затянутыми сеткой окнами гудели мухи, хотя, кроме запаха сухого, раскаленного солнцем дерева, в комнате их ничто не могло привлекать. Кифер, раздетый до белых трусов, с нависающим над резинкой волосатым брюшком, лениво перевернулся на бок:

— Святые угодники! — воскликнул он, приподнимая бровь. — Напомни, как называется твой корабль? «Кайн»?

— Да, — сказал Вилли, поглощенный письмом Мэй.

— Слушай, кажется, мой брат Том служит на этом корабле.

Вилли удивленно посмотрел на него.

— По-моему, тут написано «Кайн», — сказал Кифер. — Чертов папашин почерк, невозможно разобрать. Вот здесь, как ты это прочитаешь?

Вилли внимательно всматривался в слово, на которое указывал палец Кифера.

— Все правильно, «Кайн».

— Вроде похоже. Они послали его туда из школы связистов. Вот как!

— Прекрасно! Это счастливый случай. Все равно что приобрести родственника на борту. Ему нравится корабль?

— Нет, черт возьми. Он написал отцу, что это самая поганая посудина на всем флоте… Но это ничего не значит, — быстро добавил Кифер, видя выражение лица Вилли. — Черт побери, нельзя принимать всерьез все, что говорит Том. Верить ему — все равно что трехдолларовой банкноте[6]. «Кайн», наверное, самый отличный корабль, если он ему не нравится.

— Что он за парень, Ролло?

— Ну, представь себе парня, абсолютно не похожего на меня, это и будет Том. Понимаешь, мы братья только наполовину. Я не очень часто с ним встречался. Его мать была первой женой отца… Католичка. Потом она вышла замуж за протестанта, но ненадолго, и вернулась с Томом в Бостон, откуда она родом.

Кифер отложил письмо, закурил сигарету и лег, положив руки под голову.

— Том интеллектуал, довольно смазливый, пишет рассказы, пьесы, кое-что уже тиснули в журналах. Получает за это неплохие, деньги. Я узнал его немного лучше в колледже «Уильям и Мэри». Том уже был на старшем курсе, когда я там появился. Он проводил время с этими литературными парнями, знаешь, поэзия там при свечах, несколько дам на тот случай, когда гасят свечи… такое вот дерьмо. Мне кажется, он держит меня за идиота, ему всегда было начхать на меня. Он неплохой парень. Милый, остроумный и все такое. Вы, наверное, поладите, особенно если ты будешь читать Диккенса и прочую ерунду.

После обеда Вилли намеревался поспать. Он жаждал сна каждой клеточкой тела. Но этому не суждено было сбыться. Сразу после кофе их с Хардингом захомутал овощ с человеческим лицом, лейтенант Кармоди.

— Капитан Де Врисс приказал мне познакомить вас с кораблем. Вроде экскурсии. Идемте.

В течение трех часов он таскал их вверх-вниз по трапам, шатким мосткам, гонял сквозь узкие люки. Они попадали то в жару машинного отделения, то в сырой и липкий холод трюмов, топали по лужам, оскальзывались на машинном масле, цеплялись за какие-то железки. Вилли видел все сквозь красноватую пелену усталости. Смутно запомнилась череда темных нор, заполненных барахлом, механизмами, койками, и у каждой норы был свой особый запах — плесени, бензина, краски, раскаленного металла. Дотошность Кармоди стала понятна, когда он упомянул, что окончил Морскую академию в Аннаполисе в 1943 году, единственный кадровый офицер на борту, не считая капитана и старшего помощника. Кармоди был узкоплеч, с ввалившимися щеками, маленькими лисьими глазками и крошечными усиками. Он был чрезвычайно скуп на объяснения. «Это главная кочегарка, — говорил он. — Вопросы есть?» Хардинг тоже еле тащился, ни он, ни Вилли не стремились продлить экскурсию. Они ковыляли за Кармоди, время от времени обмениваясь полными отчаянья взглядами.

Наконец, когда Вилли всерьез почувствовал что вот-вот грохнется в обморок, и, откровенно говоря, даже обрадовался такому исходу, Кармоди заявил:

— Ну, полагаю, теперь достаточно, — и повел их на шкафут. — Вот еще что. Надо влезть на эту мачту.

Это был деревянный столб, увенчанный радаром, высотой в добрую сотню футов.

— На кой черт? — взвыл Вилли. — Мачта как мачта. Я ее вижу, этого достаточно.

— Вы должны узнать весь корабль, — сказал Кармоди. — От трюмов до «вороньего гнезда». Это и есть «воронье гнездо», — и он указал на малюсенькую железную клетку на самой верхушке мачты.

— А нельзя ли сделать это завтра? Я старый больной человек, — с жалобной улыбкой произнес Хардинг. Физиономия у него была доброй и моложавой, хотя лоб украшали две глубокие залысины, и впереди торчал лишь мысок светлых волос. Он был худощав и изящен, со светлыми голубыми глазами.

— Я должен еще до ужина доложить об исполнении. Если вы не влезете на мачту, я не могу доложить, — сказал Кармоди.

— У меня трое детей. — Хардинг пожал плечами и поставил ногу на нижнюю металлическую скобу. — Надеюсь, мне повезет, и я когда-нибудь снова их увижу.

Медленно и мучительно он начал взбираться вверх, Вилли полз следом, изо всех сил цепляясь за каждую скобу. Он не отрывал взгляда от хардинговых штанов, стараясь больше ничего не видеть, ибо вид этот рождал головокружение и тошноту. Через пару минут они добрались до «вороньего гнезда». Хардинг влез на платформу, и тут Вилли услышал глухой звук удара о металл.

— Ох! Господи, Кейт, осторожнее, тут этот радар, — простонал Хардинг.

Вилли на животе вполз в «воронье гнездо». Места на хлипкой решетке едва хватало для двоих. Они сидели, свесив ноги вниз, в пустое голубое пространство.

— Отлично! — донесся снизу слабый голос Кармоди. — А теперь до свидания. Я иду докладывать о выполнении.

И он исчез в проходе. Вилли поглядел вниз, на такую далекую палубу, потом быстро отвел взгляд и огляделся. Вид был замечательный. Под ним, словно на карте, лежала бухта. Но вид этот не доставлял Вилли никакого удовольствия. Он содрогнулся от ужаса, почувствовав, что ему никогда не спуститься отсюда.

— К сожалению, должен вам сообщить, — слабым голосом произнес Хардинг, прижав руку ко лбу, — что я собираюсь блевать.

— О Боже, только не это, — простонал Вилли.

— Извините, это от высоты. Постараюсь, чтобы на вас не попало. Господи, там, внизу, парни. Кошмар.

— А вы не могли бы сдержаться? — осведомился Вилли.

— Никакой возможности, — произнес Хардинг, и лицо его стало совершенно зеленым. — Вот что. Я буду блевать в мою офицерскую фуражку. — И он стащил с головы фуражку, добавив: — Хотя не хотелось бы. Она у меня одна…

— Возьмите, — поспешно произнес Вилли. — У меня есть еще две.

И он протянул Хардингу свою офицерскую фуражку.

И Хардинга аккуратно вытошнило в протянутую фуражку. Вилли почувствовал чудовищный позыв сделать то же, но пересилил себя.

Лицо Хардинга постепенно обретало нормальный цвет.

— Боже, благодарю вас, Кейт. И что теперь нам со всем этим делать?

— Хороший вопрос, — сказал Вилли, глядя на скорбный предмет, который он держал в руках. — Полная шляпа… этого… Ей как-то трудно найти применение.

— Отшвырните ее в сторону.

Вилли покачал головой:

— Может перевернуться. Или подхватит ветер.

— Что же делать — сказал Хардинг. — Вы же не можете снова надеть ее на голову.

Вилли отстегнул ремешок и тщательно закрепил фуражку за угол «вороньего гнезда», на манер ведра.

— Пусть вечно висит здесь, — сказал он. — Как знак вашего приветствия «Кайну».

— Я отсюда никогда не спущусь, — сказал слабым голосом Хардинг. — Идите. Я умру и сгнию на этом самом месте. Никто, кроме моей семьи, обо мне и не вспомнит.

— Чушь собачья. У вас что, действительно трое детей?

— Точно. Жена ожидает четвертого.

— А какого черта вас понесло на флот?

— Видите ли, я один из тех идиотов, которые считают, что обязаны участвовать в войне.

— Вам полегче?

— Спасибо, немного.

— Вот что, — сказал Вилли. — Я полезу первым. Вы не упадете. А если мы еще хоть немного посидим здесь, нам станет так плохо, что мы оба рухнем вниз.

Спуск казался нескончаемым ужасом. Потные ладони Вилли скользили по скобам, а в один страшный момент соскользнула даже нога.

Но они все же добрались до палубы. Хардинга трясло, его лицо было покрыто крупными каплями пота.

— Я сейчас лягу и поцелую палубу, — пробормотал он.

— Тут кругом матросы, — зашептал Вилли. — Смена закончилась. Пошли, доберемся поскорей до нашей конуры.

Теперь в маленькой каюте было две койки. Хардинг шлепнулся на нижнюю, Вилли — на верхнюю. Некоторое время они лежали молча, тяжело дыша.

— Да, — наконец устало произнес Хардинг, — я слыхал о дружбе, скрёпленной кровью, но о дружбе, скрепленной блевотиной!.. Но это одно и то же, Кейт, и я очень признателен вам. Вы совершили благородный поступок.

— Мне просто повезло, — сказал Вилли, — что вам не пришлось оказывать аналогичную услугу мне. Не сомневаюсь, что в этом веселеньком плаваньи у вас еще будет масса возможностей.

— Всегда, — сказал Хардинг, и его голос звучал все тише и тише. — Всегда, Кейт. Еще раз спасибо.

Он повернулся к стене и уснул.

Вилли показалось, что он едва задремал, как чья-то рука затрясла его.

— Чадан, саа, — произнес голос Уиттекера, и его шаги удалились по палубе.

— Хардинг, — простонал Вилли, — вы хотите есть?

— Что? Уже ужин? Нет, спать — вот что я хочу…

— Лучше пойти. Если мы не явимся, это не так поймут.

За столом в кают-компании сидели три офицера, в том числе и капитан. Остальных отпустили на берег. Вилли и Хардинг сели в противоположном конце длинного, покрытого белой скатертью стола и молча приступили к еде. Офицеры не обращали на них никакого внимания и перекидывались лишь им понятными шутками по поводу того, что случилось в Гвадалканале, в Новой Зеландии и Австралии.

Первым в их сторону посмотрел старший лейтенант Марик. Это был плотный, круглолицый, задиристый человек лет двадцати пяти, с короткой стрижкой, как после тюрьмы.

— Эй, друзья, а что это у вас глаза красные? — сказал он.

— Да мы прикорнули на пару минут в шкиперской кладовке.

— Прикорнуть — отличное начало военной карьеры, — сказал капитан, адресуясь к свиной отбивной, от которой он отрезал изрядный кусок.

— Жарковато здесь, не так ли? — сказал Адамс, артиллерист корабля. Лейтенант Адамс был облачен в свежую аккуратную форму хаки. У него было длинное аристократическое лицо и небрежно-высокомерный взгляд. Вилли часто встречал в Принстоне такой взгляд, означавший хорошую семью и деньги.

— Жарковато, — смиренно произнес Хардинг.

Марик повернулся к капитану:

— Сэр, эта собачья конура — шкиперская как раз над машинным отделением. Парни там изжарятся…

— Энсинов пока хватает, — сказал капитан.

— Вот что я имею в виду, сэр, я мог бы повесить пару коек в каютах Адамса и Гортона, или даже здесь, над диваном…

— Еще не хватало, — проворчал Адамс.

— Это же равно попытке изменить внутреннюю структуру корабля, — сказал капитан, жуя отбивную. — На это нужно разрешение штаба, Стив.

— Я мог бы обратиться за разрешением, но не думаю, что это необходимо.

— Вам следовало бы быть конструктором. А то эти конструкторы очень отстали от требований времени, — капитан Де Врисс глянул на энсинов. — Господа, вы в состоянии продержаться недельку-другую в шкиперской?

Вилли устал, и сарказм в голосе капитана взбесил его:

— А никто и не жалуется!

Де Врисс поднял брови и ухмыльнулся:

— Вот это темперамент, мистер Кейт, — он повернулся к Адамсу. — Эти джентельмены уже приступили к выполнению офицерского квалификационного курса?

— Нет, сэр, мистер Кармоди занимался ими весь день, сэр…

— Однако, мистер старший вахтенный офицер, время идет. Пусть начнут после ужина.

— Есть, капитан.

Офицерский квалификационный курс была объемистая груда отпечатанных на мимеографе бумаг, потемневших по краям. На них стояла дата: «1935 год». Пока энсины пили кофе, Адамс принес из своей каюты бумаги и выдал каждому по экземпляру.

— Здесь двенадцать заданий, — сказал он. — Сделайте первое к 9.00 завтрашнего утра и положите мне на стол. В последующем выполнять по одному заданию в день, пока мы находимся в порту, а когда выйдем в море, на задание дается три дня.

Вилли глянул на первое задание: «Сделать два схематических рисунка „Кайна“, вид с левого борта и вид с правого борта, указав каждый отсек и его назначение».

— Но где нам взять эту информацию, сэр?

— Разве Кармоди не провел вас по судну?

— Провел, сэр.

— Отлично, тогда просто зафиксируйте все, что он вам говорил, в виде схемы.

— Благодарю, сэр, — сказал Вилли.

И Адамс покинул новоприбывших офицеров. Хардинг устало пробормотал:

— Ну, что он сказал? С какого боку начинать?

— Вы помните, что говорил Кармоди?

— Только одно: «Влезть на мачту».

— Ладно, нам это утром сдавать. Давайте приступим, — сказал Вилли.

Они трудились над схемой, щурясь, зевая, часто споря о деталях. Через час их труд выглядел вот так:

Вилли откинулся назад и критически оглядел произведение:

— Думаю, сойдет…

— Вы с ума сошли, Кейт? Да мы должны впихнуть сюда около сорока помещений и отсеков…

— Я лично не помню ни одного из этих чертовых отсеков.

— Я тоже. Может, нам снова пройтись по кораблю?

— Что? Еще на три часа? Да у меня инфаркт будет. Я уже теряю сознание. Смотрите, как у меня руки дрожат…

— И все же, Кейт, вся эта штуковина выглядит как-то несолидно. Будто это какой-то ублюдочный буксир.

— А это и есть ублюдочный буксир.

— Слушайте, у меня есть идея. Должны же где-то быть схемы корабля. Почему бы нам их не раздобыть и… В общем, это, конечно, нечестно, но…

— Ни слова больше! Вы гений, Хардинг! Именно так мы и сделаем. Сразу же, утром. Потом я пойду на гауптвахту.

— И я с вами.

На палубе возле шкиперской несколько рабочих с верфи под желтым светом рефлекторов устанавливали новые блоки для спасательного плота. Стоял рев, визг и жуткий грохот.

— Уснешь тут, в этом грохоте, черта с два! — сказал Хардинг.

— Я усну, даже если они будут колотить не по палубе, а по мне. Пошли. — Вилли шагнул в кладовую и выскочил вон, кашляя и задыхаясь, как в припадке. — О, Боже!

— Что случилось?

— Зайдите, только старайтесь не дышать.

Шкиперская была полна дыма. Ветер переменился и погнал дым из третьей трубы прямо в крошечное помещеньице: другого выхода ему не было, и дым оставался в будке, отравляя воздух. Хардинг, стоя на пороге, потянул носом:

— Кейт, спать здесь — самоубийство.

— Плевать, — отчаянным голосом произнес Вилли, стаскивая рубашку. — Все одно умирать.

Он взобрался на койку, стараясь не дышать носом, Хардинг последовал его примеру. Пару часов Вилли метался в каком-то полусне-полукошмаре, поминутно просыпаясь от грохота и стука. Хардинг впал в мертвое оцепенение. В полночь рабочие ушли, но внезапно наступившая тишина не принесла облегчения: теперь Вилли еще острее чувствовал жару и удушливую вонь. Как был, в подштанниках, он вылез на палубу, прокрался в кают-компанию, рухнул на диван и отключился. Все его тело было в саже.

И снова — это было, пожалуй, самое характерное его ощущение на «Кайне», острее всего врезавшееся в память, — он почувствовал, что его трясут. Над ним стоял лейтенант Адамс, одетый, как положено вахтенному — при кобуре и пистолете, и потягивал из чашки кофе. Вилли сел. Сквозь иллюминатор на него глядела темная ночь.

— Вставайте, Кейт. Наша вахта с четырех до восьми.

Вилли вернулся в свою кладовку, оделся и потащился на ют.

Адамс выдал ему кобуру, показал лежавший в шаткой металлической конторке у сходни вахтенный журнал в кожаном переплете и потрепанное «Руководство для вахтенных офицеров», затем представил ему старшину-рулевого и вахтенного рассыльного, двух сонных матросов в хлопковых рабочих робах. Часы, стоявшие на конторке под затененной электрической лампочкой, показывали пять минут пятого. Все ближайшие корабли были погружены во тьму и покой.

— С четырех до восьми — самая спокойная вахта, — сказал Адамс.

— Отлично, — Вилли зевнул.

— Вы не против, если я прилягу до побудки? Вы сами управитесь?

— Угу.

— Отлично. Дел действительно никаких, только ходите да проверяйте, чтобы никто из вахтенных не сидел или не спал стоя. Часовые на полубаке и на корме. Понятно?

— Понял, — сказал Вилли, отдавая честь. Адамс отсалютовал в ответ и удалился.

Рассыльный, малорослый матрос первого класса по имени Маккензи, тут же со вздохом облегчения опустился на корзину с капустой. Вилли остолбенел от такого непослушания.

— Встать, Маккензи, — сказал он неуверенным голосом.

— Да зачем? Я же на месте, если вам захочется послать меня с каким-нибудь сообщением. Да ну его, сэр, — с обворожительной улыбкой произнес Маккензи, устраиваясь поудобнее. — Не обращайте внимания на лейтенанта Адамса. Он единственный из офицеров заставляет нас стоять. А капитану Де Вриссу наплевать.

Вилли заподозрил, что это вранье. Он глянул на стоявшего у трапа старшину Энгстрэнда, высокого широкоплечего сигнальщика первого класса, который привалился к конторке и, осклабившись, наслаждался спектаклем.

— Если вы сейчас же не встанете, я о вас доложу.

Маккензи вскочил, бормоча:

— О, Господи, еще один припадочный…

Вилли понятия не имел, как выбраться из этого положения.

— Надо проверить все посты.

— Есть, сэр, — рявкнул Энгстрэнд.

На полубаке, у якорной лебедки, где дул приятный ветерок и ночь сияла звездами, Вилли обнаружил сидевшего на корточках часового, винтовка лежала у него на коленях, часовой крепко спал. Это действительно потрясло Вилли. В Ферналд-Холле Вилли вызубрил: сон на часах в военное время карается расстрелом.

— Эй, вы, — завопил он, — проснитесь!

Часовой не шелохнулся. Вилли толкнул его носком ботинка, потом начал яростно трясти. Часовой зевнул и встал, сделав винтовкой на плечо.

— Да вы что, не знаете, — взревел Вилли, — чем наказывается сон на часах!?

— А кто спал? — искренне возмутился часовой. — Я просто мысленно передавал сообщение азбукой Морзе.

Вилли ужасно хотелось подать рапорт на этого негодяя, но мысль о том, что того отдадут под трибунал, была ему отвратительна.

— Отлично, что бы вы ни делали, держитесь на ногах!

— А я держался на ногах, — злобно ответил часовой. — Я просто согнулся, чтобы согреться.

Вилли в негодовании отправился проверять часового на корме. Проходя по юту, он увидел Маккензи, растянувшегося на куче спасательных жилетов.

— Черт побери! — завопил он. — Встать, Маккензи! Энгстрэнд, вы что, не можете заставить этого типа стоять прямо?

— Сэр, я плохо себя чувствую, — простонал Маккензи, садясь. — Понимаете, я загулял в увольнительной.

— Он не в форме, сэр, — сказал Энгстрэнд с наглой улыбочкой.

— Хорошо, тогда пусть кто-то другой заступит вместо него на вахту!

— Вот дьявол, сэр, но вся команда не в форме, — ответил Энгстрэнд.

— Стоять, Маккензи! — зарычал Вилли. Маккензи, издавая жуткие стоны, поднялся на ноги.

— Вот так и стоять!

Вилли зашагал на корму. Здесь часовой спал прямо на палубе, свернувшись калачиком, как собака. «Господи, ну и корабль!» — пробормотал Вилли и с размаху ударил часового ногой под ребра. Часовой вскочил, схватил винтовку и вытянулся по стойке смирно. Затем, вглядевшись в лицо Вилли, недоуменно пробурчал:

— Святые угодники! А я думал, это мистер Марик.

— Я — мистер Кейт, — сказал Вилли. — Ваше имя?

— Фуллер.

— Отлично, Фуллер, если еще раз застану вас не на ногах, я позабочусь о том, чтобы вами занялся главный военный трибунал, вы меня поняли?

— Конечно, — любезно ответил Фуллер. — Скажите, а вы тоже окончили Академию, как и мистер Кармоди?

— Нет!

Вилли вернулся на шканцы. Маккензи спал на спасательных жилетах, а Энгстрэнд сидел на крышке люка и курил сигару. Увидев Вилли, он подскочил.

— Простите, сэр. Я только затянулся…

— О, Боже, — воскликнул Вилли. Силы оставили его, он был в бешенстве, его даже тошнило от злости. — И вы — старшина первого класса! Трижды «Славься!» отличному кораблю по имени «Кайн»! Значит так, Энгстрэнд, вы можете сидеть, лежать или вообще подохнуть, но чтобы до конца вахты этот горизонтальный ублюдок стоял на ногах, или, клянусь, я подам на вас рапорт!

— Вставай, Маккензи, — произнес Энгстрэнд сухим скрипучим голосом. Матрос вскочил с жилетов, подошел к борту и облокотился, мрачно глядя перед собой. Вилли вернулся к конторке и трясущимися руками взял «Руководство для вахтенных офицеров», краем глаза наблюдая за Маккензи. Тот минут десять постоял на одном месте, затем, видимо, привыкнув к вертикальному положению, заговорил:

— Вы не против, мистер Кейт, если я закурю?

Вилли кивнул. Матрос протянул ему пачку «Лаки страйк».

— Курите такие?

— Спасибо.

Маккензи дал Вилли прикурить, затем, видимо, для того, чтобы скрепить завязавшуюся дружбу, принялся докладывать новоиспеченному энсину о своих сексуальных подвигах в Новой Зеландии. В общежитии колледжа Вилли приходилось выслушивать довольно откровенные рассказы, но в подробностях, которыми доверительно делился Маккензи, было все же нечто новое. Поначалу Вилли это забавляло, затем он почувствовал отвращение, а потом просто жуткую усталость, но отключить этот поток нечистот не было никакой возможности. Небо посветлело, на горизонте появилась узкая красная полоса. И когда, наконец, из кают-компании вышел лейтенант Адамс, протирая спросонья глаза, Вилли почувствовал прилив глубочайшей благодарности.

— Ну как дела, Кейт? Были трудности?

— Нет, сэр.

— Давайте проверим швартовы.

Вместе с Вилли они обошли корабль, при этом Адамс постоянно спотыкался о швартовы, которыми «Кайн» был ошвартован к стоявшим по бокам миноносцам.

— Под третий канат надо подложить подкладку, киповая планка его стирает. Скажите Энгстрэнду.

— Да, сэр… Мистер Адамс, откровенно говоря, это было черт знает что, я только и следил, чтобы часовые и рассыльный не спали.

Адамс криво усмехнулся, лицо его вытянулось и посуровело:

— Это дьявольски серьезно.

— Похоже, они так не считают.

Адамс в задумчивости закусил губу, остановился, закурил, прислонившись к леерам.

— Вот что я вам скажу, Кейт. Это трудный вопрос. Дело в том, что с марта сорок второго года корабль постоянно находился в зоне боев. Он участвовал во множестве операций. И все, кто здесь — аборигены. Они, возможно, считают, что иметь часового на корме, когда корабль в Пёрл-Харборе, — полная глупость. Проблема в том, что и командир так считает. Но таков приказ командования базы, поэтому мы выставляем часовых. Так что вам придется смириться с этим.

— А в каких операциях вы участвовали, сэр?

— Черт, да почти во всех. Рейд по Маршалловым островам, в Коралловом море, в море Саву, первом и втором… Рендова, Мунда…

— Что вы там делали — тралили?

— Да кто ж это слыхивал, чтобы тральщики этим занимались? По большей части мы доставляли авиационное топливо для морской авиации на аэродром в Гендерсоне. Таскали торпеды из Новой Зеландии. Вот это был рейс, заряженные торпеды, принайтовленные к палубе, а тут авианалет! Мотались с пехтурой выручать морских пехотинцев в Гвадалканале. Ходили в конвоях по всему океану. Сопровождали баржи, войсковые транспорты, почтовики, ходили в прикрытии, да какую только грязную работу нам не приходилось выполнять! Вот что такое «Кайн». И если корабль немного переутомился, теперь вы знаете, отчего.

— Немного переутомился — это, пожалуй, мягко сказано, — сказал Вилли.

Адамс выпрямился, глянул на Вилли, выкинул за борт сигарету и пошел на корму. Из громкоговорителя донесся боцманский свисток и голос: «Подъем всему экипажу! Подъем!» Адамс бросил через плечо:

— Проверьте, как идет побудка экипажа в кормовом отсеке, Кейт. Посмотрите, чтоб все с тюфяков слезли.

— Есть, сэр.

Вилли решил держать язык за зубами. Адамс и остальные офицеры слишком долго пробыли на борту «Кайна» и уже не замечали мерзости и запустения. Они, наверное, даже гордились своим кораблем. Он дал себе клятву, что не поддастся тлетворному влиянию. Он будет смотреть в будущее и не успокоится, пока тем или иным образом не избавится от «Кайна». Он поставил себе предел — шесть месяцев. В конце концов, есть адмирал, он души в нем не чает.

В кормовой отсек вели круглый люк и крутой трап. Вилли сунул голову в отверстие и вгляделся. Внутри было темно, как в пещере, а запах стоял, как в жарком и грязном спортзале. Вилли пролез в люк и завопил как можно пронзительней:

— Отлично! Здесь что, черт побери, не слыхали побудки?

В дальнем углу зажглась лампочка, осветившая ряды коек со спящими на них людьми.

— Есть, сэр, — ответил одинокий голос. — Я главный старшина. Я их подниму. Нам здесь побудка не слышна, сэр. Вставайте, ребята, вставайте! Здесь офицер.

Несколько матросов скатились с коек, но в целом реакция была вялой. Главный старшина зажег яркий верхний свет и двинулся по рядам от койки к койке, тряся, распихивая, умоляя встать. Матросы лежали вповалку, как трупы в морге. Вилли чувствовал стыд оттого, что стал свидетелем убогости и мерзости их существования. На палубе было грязно, как в птичнике, валялись окурки, обрывки бумаги, одежда, гниющие остатки пищи. От гнусного запаха его затошнило.

— Поторапливайтесь! — сказал он и взбежал по трапу.

— Ну, как там дела? — спросил Адамс, когда он вернулся на шканцы. Сияло солнце, свистки боцманов, выкрики громкоговорителей разносились по всей бухте. Босые матросы поливали из шлангов палубу.

— Встают, — сказал Вилли.

Адамс насмешливо кивнул головой:

— Отлично. Можете передохнуть. Спуститесь вниз, возьмите себе яйца и кофе.

— Есть, сэр. — Вилли снял кобуру и почувствовал, как легко ему стало.

Офицеры уже завтракали в кают-компании. Вилли рухнул на стул, съел все, что перед ним стояло, совершенно не замечая вкуса. Ему хотелось лишь заглушить голод, а потом вернуться в свою кладовку и проспать весь день — в дыму или без дыма, все равно.

— Кстати, Кейт, — сказал Кифер. — Вчера вечером я видел Роланда. Он сказал, что нанесет нам сегодня визит.

— Превосходно, — сказал Вилли.

— Между прочим, скопилась груда донесений, — заметил начальник связи. — Как насчет того, чтобы после завтрака потратить на расшифровку пару часиков?

— Буду счастлив, — сказал Вилли, начиная впадать в отчаяние.

Капитан Де Врисс глянул на него из под широких светлых бровей.

— А что случилось, Кейт? Утомились в седле?

— Никак нет, сэр! — воскликнул Вилли. — Я рад быть хоть чем-то полезным.

— Отлично. Честолюбие — вот из чего скроены энсины.

Через час, когда Вилли усердно трудился над кодировочным устройством в кают-компании, буквы вдруг поплыли у него перед глазами. Кают-компания качнулась, затем начала медленно кружиться. Вилли опустил голову на руки. То, что тут же, за столом, лейтенант Марик читал поступившую почту, для Вилли уже ничего не значило.

Он услышал, как открылась дверь, и голос капитана произнес:

— Прекрасно, прекрасно. У энсина Кейта время сиесты.

Он не осмелился поднять голову.

Он услышал, как Марик сказал:

— Сэр, в этой шкиперской кладовке спать совершенно невозможно. Паренек отвалился.

— Еще бы, он хорошо вызрел в порту, ну ничего, когда выйдем в море, я с ним поработаю. Черт побери, Марик, этот парень четыре месяца сидел в резерве в Пёрл. Хотел бы я знать, как ему удалось это обстряпать. Он так там выдрыхся, что теперь может месяц не спать.

Голос капитана был жестоким и насмешливым. Вилли почувствовал прилив ярости. Да как Де Врисс смеет так говорить! Именно Де Врисс развел на «Кайне» всю эту грязь, да его под трибунал отдать надо. Похоже, он специально берег всю свою энергию, чтобы мучить энсинов. Все скопившееся в Вилли отвращение, усталость и негодование превратились в этот миг в ненависть к капитану Де Вриссу. Корабль — лицо командира. Он, Вилли, попал в лапы к грубому и тупому бездельнику. Он заскрипел зубами и, как только Де Врисс удалился, выпрямился и возобновил работу с новыми силами, которые придавала ему ненависть.

Перед ним лежала целая куча закодированных телеграмм. Ему пришлось работать до обеда и еще час после него. Наконец все было кончено. Он положил расшифрованные сообщения на заваленный бумагами стол Кифера, пошел на корму в свою кладовку и мгновенно уснул.

И снова Адамс тряс его за плечо.

— Кейт, в кают-компании вас ожидают посетители…

— Кто?.. Какие посетители?..

— Брат Кифера с двумя самыми прелестными на свете медсестрами. Счастливчик…

Вилли сел, вдруг почувствовав себя полностью отдохнувшим.

— Благодарю вас, сэр. А как мне получить увольнительную?

— Вы должны обратиться к старшему вахтенному офицеру, то есть ко мне.

— Благодарю вас, сэр. Позвольте мне сойти на берег. — Вилли потянулся за одеждой.

— Конечно, только сдайте мне ваше задание.

Вилли порылся в памяти. Сквозь наслоения недавних событий всплыли смутные воспоминания об офицерском квалификационном курсе.

— Но у меня не было времени даже взяться за него, сэр.

— Сожалею, Кейт. Тогда вам нужно выяснить этот вопрос с командиром. Был приказ не давать увольнительных, если не выполнены задания.

Вилли оделся и пошел в кают-компанию. Там он нашел капитана, одетого в аккуратную тропическую форму цвета хаки, украшенную разноцветными ленточками, полученными за участие в кампаниях. Капитан болтал с сестрами и Киферами. Вилли ужасно не хотелось отпрашиваться, словно в школе, перед девчонками, но иного выхода не было.

— Простите, капитан.

— Да, Кейт?

— Я прошу разрешения сойти на берег.

— Конечно, я не хочу лишать вас такой приятной компании, — сказал капитан со слоновьей галантностью. Сестры захихикали. Мисс Джонс сказала: «Привет, Кейтерчик».

— Благодарю вас, сэр.

— Полагаю, вы согласовали этот вопрос с Адамсом?

— Дело в том, сэр… Потому я и обратился к вам…

Капитан насмешливо уставился на него.

— Видите ли, я не успел закончить задание из квалификационного курса. Мне его вручили только вчера, а я с тех пор все время был занят и…

— Все время? Странно, мне казалось, что вы все же пару раз отдыхали. А чем вы сейчас были заняты?

— Я… Я признаю себя виновным в том, что спал три часа из последних сорока восьми, сэр…

— Ну хорошо, а почему бы вам не сесть и прямо сейчас не выполнить задание? Это не займет много времени. Девушки подождут. Я приложу все силы, чтобы они не скучали.

— Садист, — сказал Вилли про себя, а вслух: — Благодарю, капитан. Только…

— Я вам намекну-у-у, — сказал Де Врисс, насмешливо пропев последний слог. — Нужные вам схемы находятся здесь, в папке с чертежами корабля. Все, что нужно, — скопировать их. В свое время я сам так делал. — И он возобновил болтовню с девицами, которые были им явно очарованы.

Вилли взял папку и нашел чертежи. Он прикинул: на то, чтобы снять копии и подписать все отсеки, потребуется минут сорок пять.

— Прошу прощения, капитан…

— Да? — самым приятным голосом спросил Де Врисс.

— Если это, как вы говорите, чисто механическая работа, может, вы позволите мне сдать ее завтра утром, не позднее 8.00? Я мог бы сделать ее ночью.

— Прекрасно знаю, в каком состоянии вы будете ночью, Кейт. Лучше сделать это сейчас.

Сестры засмеялись, а мисс Джонс сказала: «Бедный Кейтерчик».

— Можете пройти в мою каюту, Кейт, — сказал Кифер. — В верхнем правом ящике стола есть линейка и калька.

Красный от стыда, Вилли вывалился из кают-компании. Он слышал, как капитан говорил: «Война — это ад», а девушки что-то журчали в ответ. Вилли сделал схемы за двадцать минут, каждый раз, когда до него из кают-компании доносились взрывы женского смеха, он скрипел от злости зубами. Зажав в руке бумаги, он через люк — чтобы избежать встречи с капитаном и девушками — выбрался на палубу и пошел искать Адамса. Но старший офицер сошел с корабля. Выхода не было. Вилли вынужден был спуститься и с красными от стыда щеками протянул капитану схемы. Де Врисс внимательно изучил их, девушки в это время перешептывались.

— Очень хорошо, — сказал он, выдержав долгую мучительную паузу. — Слегка небрежно, но принимая во внимание обстоятельства, очень хорошо.

Короткий смешок сестры Картер.

— Теперь мне можно идти, сэр?

— Почему же нет? — великодушно произнес капитан. Он поднялся. — Может, вас подвезти? У меня вместительный автомобиль.

— Нет, благодарю вас, сэр, — прорычал Вилли.

Капитан поднял брови:

— Нет? Жаль. До свидания, мисс Картер, мисс Джонс. Очень приятно было видеть вас на борту. — И вышел, надвинув фуражку, явно довольный собой.

Последовавшая за тем вечеринка была из разряда неудавшихся. Вилли, с трудом скрывая раздражение, мрачно молчал. Девушки тоже были неразговорчивы. В Гонолулу они подцепили третью медсестру, предназначавшуюся для Тома Кифера, потрясающе глупую, но очень красивую блондинку. Она же выказала явную и мгновенную симпатию к Роланду. Том, подвыпив, пустился пространно цитировать «Потерянный рай», стихи Томаса С. Элиота и Джерарда Мэнли Хопкинса, в то время как Роланд и блондинка неистово флиртовали. Все это происходило за ужином в китайском ресторанчике. Так много Вилли еще никогда в жизни не пил. Потом они отправились в клуб командования посмотреть фильм с Дэнни Кэем. Вилли смотрел на экран, как сквозь залитое дождем стекло, все расплывалось. На середине фильма он крепко уснул; потом он так и не проснулся по-настоящему и послушно шел, куда его вели. Очнулся он только в такси, в котором куда-то ехал с Томом Кифером.

— Где мы? Который час? А где остальные? — пробормотал он. Во рту было противно от рома и китайской еды.

— Домой, домой едем, Вилли. На «Кайн». Вечеринка окончена.

— «Кайн». «Кайн» и Де Врисс.

— Боюсь, что так.

— Мистер Кифер, может, я и ошибаюсь, но разве Де Врисс не полный болван и идиот?

— Ваша оценка несколько щедра, но тем не менее верна.

— Но как такой тип может командовать кораблем?

— Он командует не кораблем. Он командует «Кайном».

— Именно он превратил «Кайн» в такое дерьмо.

— Весьма возможно.

— А где Роланд?

— Женится на блондинке, надеюсь. После того что он проделывал с ней в кинотеатре, он просто обязан жениться.

— Он же увел у вас девицу.

— Роланд не отвечает, — произнес Кифер, — за деяния своих желез внутренней секреции. Это классический пример того, что Кант называет arbitrium brutum[7]. Вы, конечно, помните этот отрывок.

— Конечно, — сказал Вилли и снова уснул.

Кифер втащил его на «Кайн» и бросил в шкиперскую. Вилли лишь наполовину сознавал, что происходит. Через час кто-то снова растолкал его. Он открыл глаза и уставился в лицо Пейнтера.

— Ну, что на этот раз… — пробормотал он.

— Поступило сообщение, нужно раскодировать, Кейт.

— Который час?

— Четверть четвертого.

— Господи, неужели нельзя подождать до утра?

— Никак нет. Адресат — «Кайн». Любое сообщение, адресованное нам, раскодируется немедленно. Приказ капитана Де Врисса.

— Де Врисс, — злобно проворчал Вилли. — Де Врисс. Почему бы флотскому начальству не отправить его обратно в школу, пусть повзрослеет, подучится.

— Идемте, Кейт.

— Друг, ну пусть кто-нибудь другой разберется с этим. Я так устал, ни черта не вижу.

— Ночные сообщения всегда обрабатывает младший связист, — сказал Пейнтер. — Это я чертовски хорошо знаю. Пошли, Кейт, мне надо вернуться к трапу.

Вилли вылез из койки и потащился в кают-компанию, тяжело цепляясь за поручни и переборки. Голова кружилась, он подпер ее рукой и начал кодировать. Сообщение в основном касалось авианосца «Брендиуайн Крик» — это был приказ о начале операции. Дойдя до середины, Вилли подпрыгнул и издал радостный вопль. Он налил себе кружку остывшего кофе, выпил ее и поспешил закончить расшифровку. Зажав в руке написанное карандашом сообщение, он помчался на ют, где стремительно обнял и чмокнул Пейнтера. Мрачный механик с отвращением оттолкнул его.

— Какого черта?

— Глядите, дружище, глядите! Радостная, счастливая весть!

Пейнтер поднес клочок бумаги к лампе над конторкой. Прикрыв его от взглядов вахтенного, он прочел:

На лице Пейнтера появилось еле заметное удовлетворение.

— Ну, — вполголоса спросил стоявший позади него Вилли, — Вы не хотите вернуть мне поцелуй?

— Повременю, — сказал Пейнтер, — пока своими глазами не увижу этого Квига.

— Когда ты на дне, другого пути, кроме как наверх, не существует, — сказал Вилли. — Вы можете представить кого-то хуже, чем Де Врисс?

— Что ж, может, вы и правы. Я отнесу сообщение командиру.

— Ну уж нет, доставьте мне такое удовольствие.

Вилли сбежал по трапу к кают-компании и постучался в каюту капитана.

— Войдите!

— Хорошие новости, капитан, — закричал Вилли, открывая дверь. Капитан включил лампочку у койки и, опершись на локоть и скосив глаза, стал читать сообщение: на лице его были красные полоски от подушки.

— Так, так, — произнес он, криво улыбнувшись. — Значит, вы называете это хорошими новостями, Кейт?

— Я полагаю, для вас это хорошая новость, сэр, после шести-то лет на «Кайне». Вам, наверное, дадут новый тральщик. А может, переведут на берег.

— А вы целиком и полностью за береговую службу? Это довольно циничная точка зрения, и вы, Кейт, как-то слишком быстро стали ее приверженцем.

— Я просто подумал, что вы заслужили это, сэр, только и всего.

— Что ж, надеюсь, что штаб такого же мнения. Благодарю, Кейт. Спокойной ночи.

Вилли вышел с ощущением, что до капитана не дошел его сарказм. Но ему уже было безразлично. Теперь он с радостью может пострадать на «Кайне» еще несколько недель. Избавление в лице лейтенант-коммандера Филипа Ф. Квига близилось.

После четырех дней ремонта «Кайну» было приказано выйти в море на учебное траление в районе Оаху.

— Так, так, — сказал капитан Де Врисс, когда Вилли принес ему раскодированный приказ. — Траление… Похоже, наш друг Квиг подоспеет как раз вовремя.

— Означает ли это, что мы действительно начнем тралить… в ближайшем будущем, сэр?

— Может быть.

— А «Кайн» когда-нибудь этим занимался, сэр?

— Мы сотнями таскали учебные мины, но, слава Богу, не участвовали ни в одной настоящей операции. — Де Врисс вылез из койки и потянулся за штанами. — Мне понравилось бы тралить мины, Кейт, если бы им удалось решить одну простую проблему.

— Какую, сэр?

— Кто будет идти перед тральщиками… Скажите Стиву Марику, чтобы зашел ко мне. И пусть Уиттекер принесет мне кофе.

— Да, сэр.

— Только не ту черную жижу, что с утра стоит на плите. Пусть сварит свежий.

На ужин прибыл Роланд Кифер. Он привез пачку писем для Вилли. Как обычно, Вилли сначала вскрыл письмо от Мэй. Она вернулась на время осенней сессии в колледж, что потребовало от нее немалых жертв, — Марти Рубин устроил ее на радио, она участвовала в дневных программах и получала за это по сто долларов в неделю.

— Ну, — сказал Роланд, усаживаясь за стол, — видно, мне придется с вами распрощаться на время. Штаб завтра перебирается на борт «Йорктауна». Кажется, адмирал затевает какое-то представление на воде.

Лицо Тома Кифера потемнело. Он с силой швырнул на стол нож и вилку.

— Будто ты не знаешь. Это новый авианосец.

— Обидно, да, Том? — с ухмылкой сказал Де Врисс.

— А в чем дело, Том? — спросил Марик. — Неужели тебе не нравится тралить мины? — И все офицеры расхохотались над ставшей уже привычной шуткой в адрес начальника связи.

— Черт, я все же хотел бы немного повоевать, раз все равно лучшие годы уходят…

— Ты слишком поздно к нам прибыл, — сказал Адамс. — Мы навоевались всласть…

— Как же, вы были мальчиками на побегушках, — парировал Кифер. — А меня интересует что-то настоящее. Суть этой тихоокеанской войны — в воздушных боях. Все остальное — такая же рутина, как работа разносчика молока или клерка. Вся тяжесть войны и ее исход зависят от авианосцев.

— У меня есть приятели на «Саратоге», Том, — сказал капитан. — Там рутины тоже хватает.

— Да, любая война на девяносто девять процентов — это рутина. Нас, как цирковых обезьян, учат совершать определенные трюки, — сказал Кифер. — Но единственный случай творчества, от которого и зависит мировая история и который составляет один процент, — он выпадает на долю авианосцев. И мне бы хотелось в этом участвовать. Так, дорогой мой братец, хоть ты с удовольствием до конца войны жрал бы свой пудинг с салом на Гавайях…

— Ты прав, Том, прав, как никогда, — охотно согласился Роланд.

— …Именно тебя-то на серебряном подносике доставляют на авианосец, а я прозябаю на «Кайне».

— Возьми еще печенки, Том, — сказал Марик. У старшего лейтенанта, похожего на боксера или сержанта-строевика, с удлиненной короткоостриженной головой и носом картошкой, была удивительно добрая и теплая улыбка, совершенно менявшая всю его физиономию.

— А почему бы тебе не послать еще одну просьбу о переводе, Том, — спросил капитан. — Я подпишу ее.

— Я сдался. Этот корабль — изгой, на нем служат изгои, и назван он в честь величайшего изгоя человечества «Кайн». Это моя судьба. Это наказание за мои грехи.

— А у тебя были интересные грехи, Том? Расскажи-ка нам, — сказал Гортон, подцепив на вилку побольше печенки.

— Да эти грехи заставят покраснеть всех девок на твоих открыточках, Берт, — сказал Кифер, и все расхохотались.

Капитан с восхищением разглядывал Кифера.

— Вот что значит литературное образование! Никогда не думал, что название «Кайна» что-то символизирует.

— Вам помешала разобраться в этом лишь одна буква, сэр. Бог любит несколько затуманивать свои символы, потому что, помимо прочих своих качеств, он еще и великолепный поэт.

— Отлично! Совсем не жалею, что остался ужинать на борту, — заявил Марик. — А ты давно не блистал, Том. Был не в форме?

— Оставьте его, он устал метать бисер перед свиньями, — сказал капитан. — Уиттекер, несите мороженое.

В том, как капитан относился к Киферу, Вилли увидел странную смесь уважения и насмешки. Вилли начал понимать, что оценки и отношение друг к другу офицеров в кают-компании сплелись в сложный клубок, в центре которого был капитан, его личность и взгляды. Ему казалось, что Де Вриссу должно быть чрезвычайно трудно иметь в подчинении человека куда более образованного и одаренного, чем он сам. И тем не менее капитану удалось построить эти отношения так, что Кифер проявлял к нему дружескую снисходительность, хотя по своему статусу и не имел на это права.

Тут прервал свое обычное молчание Хардинг:

— Одного моего друга послали на эсминец, который называется «Авель». А что бы вы сказали, если бы служили на «Авеле», мистер Кифер?

— Если б Бог послал меня туда, я сказал бы, что принес ему в жертву мои первые плоды, и надеялся бы, что жертва моя принята.

— Какие первые плоды, Том? — спросил Гортон.

— Мои юные годы, нерастраченные силы, то время, когда Шеридан написал «Соперниц», Диккенс — «Пиквика», а Мередит — «Ричарда Феверела». А что создал я? Груду расшифрованных депеш да корректуры секретных инструкций. Молодость уходит, уходит в песок, как дождь. Но вот если бы я был на авианосце…

— Вы стащили эту строчку у Фрэнсиса Томпсона, — с гордостью заявил Вилли.

— Черт возьми, — взорвался капитан, — этот корабль превращается в какое-то литературное общество. Я просто счастлив, что меня переводят.

— Мне кажется, — сказал Хардинг, — что вы, мистер Кифер, способны извлечь символический смысл из названия любого корабля. «Кайн», «Авель»…

— Мир — это нескончаемая сокровищница символов, — сказал Кифер. — Это все теология для старшеклассников.

— Я думаю, Хардинг считает вас нескончаемой сокровищницей каламбуров, — засмеялся Вилли.

— Честь и слава юным энсинам! — воскликнул Гортон, подняв толстый указательный палец в знак того, чтобы ему подали третью порцию мороженого.

— Разговор интеллигентных людей — это всегда игра словами, — продолжал Кифер. — Все остальное — констатация фактов и инструкции.

— Я имею в виду, — упорствовал Хардинг, — что вы можете без конца накручивать эти символы, и все они будут один лучше другого.

— Не совсем так. — Кифер коротким кивком дал понять, что оценил комплимент. — Потому что символ хорош лишь тогда, когда корни его крепко врастают в реальность. Все, что я сказал по поводу «Авеля» — было всего лишь ответом на ваш вопрос, облеченный в замысловатую форму. Но я-то, как видите, нахожусь на борту «Кайна».

— Тогда мы все изгои, наказанные за грехи наши, — воскликнул Вилли.

— Какие грехи? У Кейта вид невинной овечки, — возразил Марик. — Вы только взгляните на его нежную физиономию.

— Кто знает? Может, он однажды стащил у матушки кошелек? — философствовал Кифер. — Каждый по-своему грешен, все зависит от того, как на это посмотреть.

— Тогда я безгрешен, — заметил Гортон.

— Трудно сказать, что считать грехом для дегенерата от рождения, — усмехнулся Кифер. — Может, у себя в каюте ты тайно служишь сатане.

— Я, — сказал капитан, поднимаясь, — собираюсь на «Джонсон», посмотреть фильм об удалом Кэссиди. После Тома у меня мозговое несварение.

В четыре часа дня тральщики образовали строй уступа с интервалом в тысячу ярдов и начали готовить, тралы к постановке. Вилли отправился на корму и стал наблюдать.

Он никак не мог понять смысла этих действий. Тральное оборудование представляло собой мешанину грязных тросов, скоб, буев, канатов и цепей. Полдюжины раздетых по пояс матросов суетились под бдительным присмотром Марика, оглашая воздух дикой бранью, и растаскивали по раскачивающейся палубе весь этот хлам. Когда корабль бросало из стороны в сторону, вода заливала ноги и обдавала такелаж. С точки зрения Вилли сцена эта олицетворяла собой испуг и панику. У него возникло подозрение, что команда «Кайна» не имеет понятия о службе и вполне соответствует старинной, народной мудрости:

После двадцати минут этих воплей и перебранки наблюдавший за этой дикой пляской боцман, коренастый и свирепый старшина по имени Беллисон, заорал квакающим голосом:

— По правому борту все готово, мистер Марик!

Вилли, который в поисках убежища от воды забрался на громадную паровую лебедку, испытывал сильное сомнение, что на этой куче металлолома хоть что-то может быть по-настоящему готово.

— Кейт, — рявкнул Марик. — Убирайтесь с лебедки!

Вилли спрыгнул в накатившую волну, почти по колено промочил брюки и вброд добрался до трапа кормовой надстройки, взобрался на него и стал смотреть, что будет дальше. Матросы подцепили параван к крану. По команде Марика они вывалили весь трал за борт. Послышались лязг, грохот, крики, шипение пара, скрежет лебедок, началась страшная беготня, в воздухе густо висела матерщина. Вдруг все стихло. Параван опустился по правому борту, описав дугу, ушел под воду, и красный буй обозначил его расположение. С лебедки ровно стравливался рассекающий трос. Все было точно и правильно, как на рисунке в инструкции по тралению.

Снова началась дикая свалка, на этот раз с тральным оборудованием на левом борту. Вилли не был уверен, в результате чего так быстро удалось справиться с правым тралом — то ли это было везение, то ли умение. Когда суматоха и ругань достигли апогея, он стал склоняться к мысли, что это просто везение. Но вот всплеск, скрежет, завывания, брань, тишина, и второй параван опустился так же аккуратно, как и первый.

— Будь я проклят, — сказал он вслух.

— Почему?

Вилли чуть подпрыгнул. Позади него капитан Де Врисс, перегнувшись через фальшборт, наблюдал за постановкой трала.

— Видите ли, сэр, мне показалось, что все это проделано очень ловко, вот и все.

— Это была самая паршивая постановка трала, какую я когда-либо видел, — сказал Де Врисс. — Эй, Стив, Христа ради, почему это заняло у вас сорок пять минут?

Марик улыбнулся:

— Хелло, капитан. А в чем дело? Парни, по-моему, неплохо справились, учитывая их четырехмесячное безделье. Взгляните, сэр, ни на одном корабле еще даже и не приступали к постановке тралов.

— Кого волнуют эти дырявые лоханки? У Нумеа мы делали постановку за тридцать восемь минут.

— Сэр, но то было после четырех дней тренировки…

— Хватит. Чтобы завтра все было сделано за тридцать минут.

— Слушаюсь, сэр.

Грязные, потные, оборванные матросы стояли кругом, запустив пальцы за пряжки ремней. Они выглядели необычайно довольными собой под огнем капитанской критики.

— Сэр, это моя вина, — сказал боцман. Он начал выкладывать свое алиби, которое для Вилли выглядело следующим образом: «Эта гадина с левого борта запуталась и зацепилась за правую, поэтому мы попробовали выбрать подсекающий трос, чтобы снова не подцепить это дерьмо. Мне пришлось отцеплять вторую хреновину и возиться с теми двумя тварями, вот и надо было поторопиться…»

— Да, — сказал Де Врисс, — а вы не могли оттяпать эту паскуду или хотя бы потянуть паровой скотиной? Тогда бы штука отцепилась сама, и вам не пришлось бы пользоваться всякой хренотой. Получилось бы то же самое.

— Слушаюсь, сэр, — сказал Беллисон. — Это должно получиться отлично. Завтра попробую.

Сердце Вилли упало. Он понял, что прослужи он на «Кайне» и сто лет, он все равно не сможет понять эту абракадабру.

— Сэр, — обратился он к капитану, — существует ли утвержденная продолжительность постановки трала?

— Инструкция требует, чтобы это делалось за час, — сказал Де Врисс. — А на этом корабле стандарт — тридцать минут. Но мне еще ни разу не удавалось заставить этих болванов сделать это за тридцать минут. Может, вашему приятелю Квигу больше повезет.

— Довольно необычное использование слова «стандартный», сэр, — осмелился сказать Вилли.

Де Врисс бросил на него насмешливый взгляд:

— А, это флотский жаргон… Все в порядке, — крикнул он вниз. — Учитывая все, работа была сделана не так уж паршиво.

— Благодарим, сэр, — сказали матросы, ухмыляясь друг другу.

Другие тральщики поставили свои тралы и началась дневная отработка маневрирования. У Вилли закружилась голова от поворотов, разворотов и перестроений. Он с трудом пытался уследить за происходящим. Он даже поднялся на мостик и попросил Кармоди, младшего палубного офицера, объяснить, что происходит. С длинными тарабарскими вставками Кармоди рассказал о маневрах «Бейкер», «Джордж» и «Зебра». Наконец до Вилли дошло, что корабли имитируют движение по минному полю, делая вид, что попали в экстремальные ситуации или аварии. Мрачное развлечение, подумал он. Солнце уже было низко и облака покраснели, когда по громкоговорителю был объявлен приказ: «Закончить учения, убрать тралы!» Вилли тут же вернулся на кормовую надстройку, отчасти желая узнать, как убирают параваны, но главным образом для того, чтобы насладиться руганью матросов. Ничего подобного он никогда не слышал. В самые напряженные моменты раздавалась изысканнейшая брань и в адрес самого «Кайна».

Он не был разочарован. Вахта работала без устали, торопясь поскорей убрать на борт два паравана. Матросы непрерывно поглядывали на два черных шара, висящие на ноках реев других кораблей: спуск шара вниз означал уборку трала. Через пятнадцать минут «Кайн» опустил шар с левого нока рея; уже показался трал правого борта, а на «Моултоне» еще не спустили и первый. Обнаженный по пояс, работавший с матросами лейтенант Марик весь покрылся потом.

— Давай! — орал он. — Уже двадцать восемь минут! Поскорей! Втащим это чертово яйцо на борт!

Но в последний момент случилась неприятность: матрос Фуллер, вытаскивавший из воды малый красный буй, уронил его. Буй свалился и, ни к чему не прикрепленный, запрыгал по волнам в кильватерной струе.

Матросы, столпившись вокруг Фуллера, обрушили на него потоки такой виртуозной брани, что Вилли захотелось поаплодировать им. Марик передал о случившемся на мостик. «Кайн» остановился и медленно пошел назад. Марик сбросил с себя остатки одежды и обвязал вокруг пояса веревку.

— Нет смысла возиться с катером. Я сплаваю за этой чертовой штуковиной. Скажите капитану, чтобы остановили винты, — сказал он вахтенному офицеру и прыгнул в воду.

Солнце уже село. Буй казался красной точкой на багровых волнах, примерно в двухстах ярдах слева по корме. Матросы собрались у лееров, следя за головой старшего лейтенанта, медленно приближающегося к бую, и Вилли услышал, как они тихо переговариваются насчет акул.

— Пять минут назад я видел здоровенный «молоток», — сказал Беллисон. — Черта с два я бы поплыл. Сэкономить для нашего старика пять минут и потерять задницу…

Кто-то потрепал Вилли по плечу. Он раздраженно обернулся.

— Ну, ну в чем дело?

За его спиной стоял радист, и ветер трепал в его руке листок с донесением.

— Только что поступило через Фокса, сэр. Мы указаны как один из адресатов. Мистер Кифер сказал, кодировкой занимаетесь вы…

Вилли взял донесение и просмотрел его.

— О’кей. Через несколько минут расшифрую.

Он сунул донесение в карман и посмотрел на море. Сейчас на темной воде голова Марика была еле различима. Он добрался до буя. С минуты он возился возле него, взбивая ногами белую пену, потом высунулся из воды по пояс и замахал руками. Ветер еле донес его крик: «О’кей, тяните!» Матросы энергично взялись за мокрый линь и быстро стали тянуть. Буй приближался, рассекая воду, к нему прицепился и Марик.

Вилли, сгорая от нетерпения, бросился по трапу на кормовую палубу. На скользком настиле он оступился и упал. Волна теплой соленой воды перекатилась через него, и он насквозь вымок. Вскочив, он тоже ухватился за линь. Мокрый буй звякнул о палубу.

— Сбросить шар с правого борта! — заорал Беллисон.

Как только голова Марика показалась у ограждения винта, к нему потянулась дюжина рук. Он взобрался на борт.

Марик тяжело дышал.

— Сколько это заняло времени?

— Сорок одна минута, сэр, — ответил телефонист, — вместе с доставкой буя.

— Побили их всех, сэр, — сказал матрос, указывая в море. Черные шары еще висели на реях других судов.

— Отлично, — ухмыльнулся Марик, — сдохнуть мне на этом месте, если одна из этих калош побьет нас! — Его взгляд упал на перепачканную и мокрую фигуру Вилли. — Черт побери, что с вами произошло, Кейт? Тоже купались?

Матросы наконец заметили Вилли и давились от смеха.

— Слишком загляделся на вас, — сказал Вилли. — Это была отличная работа.

Марик отер ладонями воду со своей широкой загорелой груди:

— Черт возьми, я искал повод, чтобы окунуться.

— Вы не боялись встретиться с акулами?

— Если двигаться, акулы не страшны. Проклятье! — воскликнул старший лейтенант. — Я предпочитаю встретиться с акулой, чем с нашим стариком, если Железный Герцог Сэммис быстрее нас уберет трал… Пошли, Кейт, нам обоим нужно переодеться.

Вилли швырнул промокшую форму в угол своей конуры. Он совершенно забыл о донесении в кармане. Там оно и лежало следующие два дня, превратившись в кашицу, пока корабль куролесил на маневрах.

Погода стояла хорошая и, учитывая массу новых впечатлений, Вилли наслаждался путешествием, словно турист. Во время своих вахт на капитанском мостике он начал уже ладить с капитаном Де Вриссом, делая все усилия, чтобы понравиться ему. Взяв на вооружение афоризм Тома Кифера: «Как бы я это сделал, если б был дураком?» — он играл роль отчаянно сражающегося с трудностями сверхсознательного энсина. Все четыре часа своей вахты он стоял прямо, как столб, и таращился на море. Он никогда не разговаривал, за исключением тех случаев, когда к нему обращались, или для того, чтобы доложить об объекте, который углядел в бинокль. Даже если упоминание об объекте могло показаться абсурдным — плавающее бревно, консервная банка, мусор, сброшенный с корабля, он с серьезным видом о них докладывал, и капитан неизменно благодарил его самым любезным тоном. Чем больше он вживался в роль тоскливого болвана, тем лучше, казалось, относился к нему Де Врисс.

На третий день соединение двинулось на мелководье и тралило учебные мины близ берега. Только когда Вилли увидел желтые стальные шары с рогами, покачивающиеся на голубых волнах, он, наконец, понял, что фантастическое нагромождение тросов и параванов пригодно не только для соревнований между капитанами тральщиков. К этой части представления он проявлял большой интерес. Однажды «Кайн» чуть не пропустил мину, которую подсек «Моултон». Вилли представил себе, что могло бы произойти, окажись мина настоящей, и стал подумывать, не сократить ли ему запланированный для себя срок службы до шести месяцев, а потом попросить помощи у адмирала.

Последнее траление закончилось за два часа до заката. Оставался шанс вернуться в Пёрл-Харбор до того, как противолодочные заграждения закроют канал на ночь. Правда, тогда надо было идти на скорости двадцать узлов в час. К несчастью «Моултон», на котором находился командир соединения, в последний момент упустил параван и вылавливал его в течение часа, пока другие суда ждали, а их экипажи, естественно, волновались. Когда «Моултон» наконец выудил свой трал, солнце уже садилось. Так четырем старым тральщикам пришлось всю ночь мотаться у входа в канал, совершая бесполезные круги.

На следующее утро «Кайн» и «Моултон» встали на общую рейдовую стоянку. Как только между кораблями перекинули сходни, Вилли получил у Гортона разрешение повидаться с Кеггсом.

Сделав первый шаг по чужой палубе, Вилли поразился разнице между двумя кораблями. По конструкции они были одинаковые. Но трудно было даже вообразить, что они окажутся столь непохожими. Здесь не было ржавчины, пятен старой зеленой краски. Фальшборты и палубы были выкрашены в ровный серый цвет. Оплетка поручней на трапах была новенькой, белой. Кожаные чехлы штормового леера, густо зашитые, были натурального коричневого цвета, тогда как на «Кайне» они представляли собой свободно болтающиеся лохмотья, заляпанные серой краской. Матросы ходили в чистых робах, рубахи заправлены, тогда как полощущееся по ветру исподнее могло бы стать геральдическим флагом «Кайна». Вилли увидел, что тральщик не обязательно должен быть похожим на его родной корабль, — это команде «Кайна» надо было, чтобы он выглядел именно так.

— Кеггс? Он в кают-компании, — сказал дежурный офицер, аккуратный, как адмиральский адъютант.

Вилли нашел Кеггса за покрытым зеленой скатертью столом, в одной руке он держал чашку с кофе, другой работал на шифровальной машине.

— Привет, Кеггс, дружище! Отвлекись на минутку, ради всех святых!..

— Вилли! — Чашка звякнула о блюдечко. Кеггс подскочил и обеими руками вцепился в протянутую ладонь Вилли. Вилли показалось, что руки Кеггса дрожат. Вид друга его расстроил. Он всегда был тощим и, казалось, еще больше похудел. Бледная кожа обтянула скулы, в волосах появились седые пряди, глаза были обведены синими кругами.

— Так. Тебя тоже запрягли на связь, Эдди?

— Я на прошлой неделе сменил начальника связи, Вилли. Пять месяцев я был его помощником…

— О, ты уже начальник отдела? Хорошо продвигаешься.

— Кончай шутить, — сказал Кеггс с мукой в голосе.

Вилли взял предложенный кофе и сел. Немного поболтав с приятелем, он спросил:

— Ты сегодня вечером дежуришь?

Подумав, Кеггс уклончиво ответил:

— Нет… вечером нет…

— Великолепно. Может быть, Роланд еще не отвалил. Мы смотаемся на берег и разыщем его.

— Извини, Вилли. Я бы рад, да не смогу.

— Почему?

Кеггс посмотрел через плечо, хотя в сверкающей чистотой кают-компании никого не было. Он понизил голос:

— Параван…

— Тот, который вы упустили? А в чем дело? Вы же его вытащили.

— Весь корабль на неделю лишен увольнительных.

— Весь корабль? И офицеры?

Кеггс кивнул:

— Все.

— Но почему, черт возьми? Кто-то отвечает за то, что его упустили?

— На этом корабле все отвечают за все, Вилли… так принято… — Кеггс внезапно напрягся, вскочил на ноги и смахнул со стола шифровальное устройство. — О, Господи, — сказал он. Вилли не видел и не слышал ничего, что могло бы вызвать такую реакцию, за исключением тихо хлопнувшей двери над головой.

— Извини меня, Вилли… — Кеггс торопливо убрал шифровальное устройство в сейф, закрыл его и схватил рулон расшифрованных сообщений, висевший на переборке. Сдерживая волнение, он уставился на дверь кают-компании. Вилли встал и тоже посмотрел на дверь, он почему-то почувствовал страх.

Дверь распахнулась, и в кают-компанию вошел высокий прямой человек с жидкими светлыми волосами, сросшимися бровями и тонким, как шрам, ртом.

— Капитан Сэммис, это… это… мой знакомый с «Кайна», сэр, энсин Кейт.

— Кейт, — произнес Сэммис невыразительным голосом и протянул руку. — Сэммис.

Вилли едва дотронулся до холодной руки, как она отодвинулась. Капитан Сэммис опустился в кресло, где до этого сидел Кеггс.

— Кофе, сэр? — с дрожью в голосе спросил Кеггс.

— Спасибо, Кеггс.

— Вот расшифрованные утренние донесения, сэр, если желаете взглянуть.

Капитан кивнул. Кеггс бросился наливать кофе, потом подхватил сообщения и по одному стал подавать их Железному Герцогу, всякий раз слегка кланяясь и бормоча под нос комментарии. Сэммис изучил каждое донесение и молча вернул их Кеггсу. Лакей и хозяин — такие сценки Вилли видел только в мультфильмах.

— Я не вижу номера 367,— заметил Сэммис.

— Сэр, я как раз его расшифровывал, когда пришел мой друг. На три четверти оно готово. Я могу закончить за две минуты, сэр… прямо сейчас, если вы желаете…

— Какова степень его срочности?

— Несрочное.

Сэммис бросил на Вилли мрачный взгляд, первый и последний после рукопожатия, демонстрируя, что он помнит о его присутствии.

— Можно подождать, — сказал он. — Пока ваш гость не уйдет.

— Большое спасибо, сэр.

Железный Герцог Сэммис, глядя прямо перед собой, лениво допил остатки кофе, пока Кеггс почтительно стоял у подлокотника, сжимая в руке донесения. Изумленный Вилли прислонился к переборке. Капитан вытер рот платком, прикурил сигарету от золотой зажигалки, встал и вышел.

— Банзай, — пробормотал Вилли, когда закрылась дверь.

— Тсс! — Кеггс бросил на Вилли умоляющий взгляд и рухнул в кресло. Через несколько секунд он загробным голосом произнес — Он может услышать и через переборку.

Вилли сочувственно положил руку на сутулые плечи Кеггса:

— Дружище, как же ты дошел до такой жизни?

Кеггс посмотрел на него с мрачным удивлением:

— А разве твой командир не такой?

— Нет, черт побери! Он грубоват, но… Боже правый… это же просто смешно…

— Потише, Вилли, — взмолился Кеггс, снова бросая взгляд через плечо. — Надо же, я думал, все капитаны одинаковые…

— Ты спятил, парень. Ты что, никогда не был ни на одном другом корабле?

Кеггс отрицательно махнул головой:

— Я попал на «Моултон» в Гвадалканале, и с тех пор мы вели боевые действия. Я даже еще не был на берегу, в Пёрл-Харборе.

— Не родился еще капитан, — сказал Вилли сквозь зубы, — который заставит меня так мести хвостом.

— Он очень хороший командир, Вилли. Его надо только понять…

— В таком случае, Гитлера тоже надо только понять, — сказал Вилли.

— Я приду на твой корабль, Вилли, как только смогу. Может быть, сегодня, попозже. — Кеггс вытащил из сейфа шифровальное устройство, явно намереваясь приступить к работе. Вилли ушел.

На ржавой захламленной палубе «Кайна», у конторки вахтенного офицера, стояла странная фигура: капрал морской пехоты в безукоризненной форме, прямой, как оловянный солдатик, со сверкающими на солнце пуговицами.

— А вот и энсин Кейт, — сказал капралу дежурный офицер Кармоди. Негнущаяся фигура шагнула к Вилли и отсалютовала.

— С приветом от контр-адмирала Рейнолдса, сэр, — сказал капрал, вручая Вилли пакет.

Вилли вскрыл его и прочитал напечатанную на машинке записку:

— Благодарю, — сказал Вилли. Капрал вновь отсалютовал судорожными движениями ожившей куклы, выполнил все полагающиеся формальности прощания со старшим по чину офицером и спустился по цепочному трапу на изящный адмиральский катер с отделанным белой бахромой тентом. Кармоди отпустил боцмана, и катер мягко отвалил.

— Вот это да, — сказал герой Аннаполиса, — у тебя блат?

— Спокойно, — ответил Вилли, — я Франклин Рузвельт-младший, путешествую инкогнито. — Он направился на бак. Озадаченный взгляд Кармоди согревал его, как шампанское.

Вилли дошел до носа, где прохладный ветерок полоскал голубой звездный флаг. Он сел, прислонился к гюйс-штоку и погрузился в тщательный анализ последних событий. То, что он увидел на борту «Моултона», смешало все его представления о своем корабле. Он считал Де Врисса тираном, но по сравнению с Железным Герцогом Сэммисом его капитан был ленивым добряком. Зато «Моултон» оказался образцом флотского порядка и аккуратности, по сравнению с ним «Кайн» выглядел, как захламленная китайская джонка. Однако нарядный корабль упустил параван, а ржавая каракатица лидировала в выполнении элементов траления. Как совместить эти факты? Была ли потеря трала ничего не значащей случайностью? Было ли мастерство команды «Кайна» такой же случайностью благодаря присутствию рыбака Марика? В гибридном мире тральщиков, казалось, все правила перепутаны. На память пришли слова Тома Кифера: «Флот — это генеральный план, составленный гениями, который должны выполнять идиоты» и еще: «Задай себе вопрос: как бы я это сделал, если бы был дураком?». Он оценил ум начальника связи; он слышал, как Марик отозвался о нем. Эти сентенции должны направлять меня, решил Вилли, пока я сам не суммирую свои наблюдения и не выработаю…

«Энсин Кейт, прибыть в каюту капитана, немедленно!» Приказ, усиленный громкоговорителем, поднял его на ноги. Пока он бежал по направлению к кают-компании, он быстро прокручивал в голове возможные причины вызова и решил, что, наверное, Кармоди проболтался капитану об адмиральском катере. — Он радостно постучал в дверь капитанской каюты.

— Входите, Кейт.

Де Врисс, в штанах и нижней рубашке, сидел за столом, пристально разглядывая длинный список поступивших донесений, одно из которых было жирно обведено красным карандашом. Позади него стояли Том Кифер и радист, который три дня назад принес Вилли забытое донесение. Радист крутил в руках свою шапочку и бросал в сторону энсина испуганные взгляды. Кифер качал головой.

Эта сцена объяснила Вилли все. Он испытал страстное желание раствориться в воздухе или умереть.

— Вилли, — сказал капитан спокойным, миролюбивым тоном, — три дня назад этот корабль получил сообщение, направленное нам для передачи на другие суда. Впервые я узнал этот интересный факт пять минут назад, занимаясь обычной проверкой списка всех поступающих нам сообщений. Я всегда это делаю, когда мы приходим в порт. Иногда эта глупая привычка мстит. Так вот, бездельник радист имеет приказ — все сообщения передавать офицеру-шифровальщику сразу же по их поступлении. Снаффи Смит утверждает, что передал вам сообщение три дня назад. Он лжет?

Радист засопел:

— Сэр, я передал вам его на кормовой палубе, когда поднимали параваны. Вспомните!

— Вы передали мне его, Смит, — сказал Вилли. — Простите, капитан, это моя ошибка.

— Я понимаю. Вы расшифровали сообщение?

— Нет, сэр. Я виноват, но…

— Очень хорошо. Смит, отправляйтесь в радиорубку и принесите лейтенанту Киферу все донесения по Фоксу. Беглым шагом.

— Слушаюсь, сэр, слушаюсь, — матрос пулей выскочил из каюты.

«Донесения по Фоксу» оказались регистрационными листками, в которые радиооператоры вносили копии всех сообщений, полученных военным кораблем в море. Их хранили несколько месяцев и потом уничтожали… С сообщения, касающегося непосредственно корабля, снималась еще одна копия на отдельном бланке. Именно такой бланк, отпечатанный через копировальную бумагу, превратился в тлен в кармане промокшей формы Вилли.

— А сейчас, Том, — сказал капитан спокойно, — необходимо раскодировать это сообщение быстрее, чем все, что ты делал до этого в своей жизни.

— Безусловно, сэр. Честно говоря, я думаю, здесь нет ничего интересного. Срочность указана обычная. Опять что-нибудь относительно модернизации…

— Может быть, посмотрим? Как вы считаете?

— Слушаюсь, сэр.

Выходя, командир связи сказал, понизив голос, укоризненным тоном:

— Эх, Вилли…

Капитан Де Врисс мерил шагами узкую каюту, не обращая на Вилли внимания. За исключением того, что он попыхивал своей сигаретой быстрее обычного, не было никаких признаков недовольства. Через несколько минут в кают-компании начало щелкать шифровальное устройство. Капитан вышел, оставив дверь открытой, он заглядывал через плечо Кифера, пока тот заполнял бланк сообщения, сходящего с белой шифровальной таблицы. Де Врисс взял расшифровку из рук Кифера и пробежал его глазами.

— Спасибо, Том.

Он вошел в свою каюту и закрыл дверь.

— Жаль, что вы не расшифровали сообщение сразу же, мистер Кейт. Оно могло бы вас заинтересовать. Прочтите.

Он передал расшифровку Вилли.

Вилли вернул сообщение капитану.

— Простите, сэр. Непростительная глупость и беззаботность с моей стороны, — сказал он, поперхнувшись словами. — Не знаю, что еще сказать, сэр, за исключением…

— Что случилось с тем сообщением, которое вам передал Смит?

— Оно все еще в кармане моей грязной формы. Смит вручил мне сообщение в тот момент, когда мистер Марик поплыл за буем. Я положил его в карман и… по-моему, меня заинтересовал подъем буя, и я забыл о сообщении… — Слова звучали так неубедительно даже для него самого, что он покраснел.

Де Врисс на мгновение наклонил голову.

— Вы представляете себе, Кейт, насколько серьезной может оказаться потеря подобного сообщения?

— Да, сэр.

— Я в этом не уверен. — Капитан провел руками по рассыпавшимся светлым волосам. — Представьте, что корабль мог не выполнить боевое задание — со всеми вытекающими отсюда последствиями. Однако, если бы это произошло, надеюсь, вы понимаете, что в трибунале вся ответственность была бы возложена исключительно на меня.

— Понимаю, сэр.

— Ну, и какие вы из этого сделаете выводы?

— Намереваюсь впредь никогда не допускать ничего подобного.

— Представляю себе. — Капитан взял стопку желтых формуляров, лежащих на его столе. — По стечению обстоятельств, возможно, не самому удачному, я все утро занимался тем, что заполнял листы в вашем личном деле, вместе с делами других офицеров. Я намерен по списании с корабля передать их в Центральный штаб.

Дрожь и тревога охватили энсина.

— Как вы полагаете, этот инцидент должен повлиять на ваше личное дело?

— Не мне говорить, сэр. Всякий может совершить ошибку…

— Ошибка ошибке рознь. Область для совершения ошибки на военном флоте узкая, Вилли. Каждое действие связано со слишком многими жизнями, имуществом и опасностью. Вы сейчас на флоте.

— Я понимаю это, сэр.

— Честно говоря, не думаю, что вы понимаете. То, что случилось, заставляет меня сделать в вашем личном деле неудовлетворительную запись. Это неприятная, гадкая вещь. Листы хранятся в Центральном штабе вечно. Все, что на них написано, становится частью вашей жизни. Мне не нравится ломать карьеру морскому офицеру, даже если он относится к ней легкомысленно.

— Я не отношусь к ней легкомысленно, сэр. Я совершил ужасную ошибку, и я очень виноват. Я высказался по этому поводу достаточно ясно, насколько это позволяют выразить слова.

— По-моему, сейчас настало время внести ясность в ваше личное дело, — капитан вытащил из пачки один формуляр, взял карандаш и начал писать.

— Можно я скажу еще одну вещь, сэр? — быстро вставил Вилли.

— Конечно. — Капитан поднял глаза, карандаш повис в воздухе.

— Вы сейчас пишете по свежим следам инцидента. Он достаточно ужасен, я знаю. Но, мне кажется, через двадцать четыре часа ваша формулировка, возможно, будет менее суровой…

Де Врисс улыбнулся знакомой саркастической улыбкой:

— Хорошая мысль. Но я все равно буду их завтра просматривать, прежде чем передам писарю. Может быть, мне покажется, что следует проявить снисходительность, и в этом случае я сделаю необходимые изменения.

— Я не прошу о снисхождении, сэр.

— Очень хорошо. — Де Врисс написал несколько строк неожиданно мелким, аккуратным почерком. Затем он отдал дело Вилли. Под словами «Общие замечания» капитан написал следующее:

Сверху было пустое место, где было напечатано: «Я считаю этого офицера: Выдающимся — Превосходным — Со способностями выше средних — Со средними способностями — Неудовлетворительным». Де Врисс стер пометку рядом с «Превосходным» и сделал ее «Со средними способностями».

С точки зрения флота, это был черный шар. Личное дело представляло собой такой жуткий инструмент, что лишь немногие командиры были настолько безжалостными, чтобы позволить себе полную искренность. В результате средний офицер становился в этих формулярах «Великолепным». Определить человека как «Со средними способностями», значило информировать штаб, что он — ничтожество. Все это Вилли знал. Он отпечатал дюжины таких личных дел в штабе Тихоокеанского флота. Он читал личное дело, и в нем росли гнев и возмущение. Эта искусная и коварная фраза, похвала, от которой не поздоровится, означала, что никакой надежды нет. Он вернул лист капитану, стараясь не показать своих чувств.

— Это все, сэр?

— Вы считаете, что резюме неверно?

— Я предпочитаю не комментировать, сэр. Личное дело — это ваша область…

— Мой долг по отношению к штабу требует, чтобы я в своей оценке был максимально искренним. Ваша характеристика вне всякого сомнения неудовлетворительна, вы понимаете. Хорошей службой вы сможете ее исправить.

— Весьма благодарен вам, сэр. — Вилли колотило. Он мечтал как можно быстрее убраться из каюты. Он чувствовал, что Де Врисс задерживает его, только чтобы позлорадствовать.

— Я могу идти, сэр?

Де Врисс посмотрел на него, его лицо выражало смесь печали с обычной насмешливостью:

— Я обязан информировать вас, что если вы не согласны с характеристикой, вы имеете право написать письмо, в котором изложите свои аргументы.

— Мне нечего к этому добавить, сэр.

— Ладно, Вилли. Впредь не теряйте такие сообщения.

— Слушаюсь, сэр. — Вилли повернулся и взялся рукой за ручку двери.

— Одну минуту, пожалуйста.

— Да, сэр?

Капитан бросил личное дело на стол и медленно покрутился на кресле.

— Я полагаю, остается вопрос о дисциплинарном взыскании.

Вилли перевел ожесточенный взгляд с капитана на желтый формуляр.

— Личное дело, по крайней мере по моему скромному разумению, не попадает под это понятие, — заметил Де Врисс. — Карательное использование личного дела сводит на нет ценность системы, и это запрещено директивой командования военно-морского флота.

— Отрадно слышать, сэр. — Вилли расценил это замечание как смелый ироничный выпад, но Де Врисс был непробиваем.

— В качестве наказания я назначаю вам три дня «домашнего» ареста, Вилли. Именно столько вы продержали это донесение. Может быть, это выбьет дурь из вашей головы.

— Простите мне мое невежество, сэр. Что именно от меня требуется?

— Пойдете под арест в свою каюту и выходить из нее будете только для приема пищи и по зову природы… Думаю, — добавил капитан, — арест в шкиперской будет слишком жестоким и необычным наказанием, вне всякого сомнения. Скажем, вы под арестом в пределах корабля на три дня.

— Слушаюсь, сэр.

— Что же, я полагаю, это все.

Когда Вилли уже собрался уходить, сквозь багровый туман его гнева пробилась мысль. Он вытащил из кармана адмиральское приглашение и молча вручил его Де Вриссу. Капитан поджал губы.

— Так, так, отлично. Адмирал Рейнолдс, да? Очень хорошая компания. Откуда вы знаете адмирала?

— Мы встречались в компании, сэр.

— А почему он приглашает вас на эту вечеринку?

— Понятия не имею, сэр, — это звучало слишком грубо, и он добавил: — Я немного играю на фортепиано, сэр. Адмиралу, похоже, нравится.

— Вы играете? Я и не знал. Я сам играю на саксофоне, немного, когда дома. Вы, должно быть, хорошо играете, если адмирал вас затребовал. Хотелось бы как-нибудь послушать.

— С радостью повинуюсь, сэр, в любое удобное для вас время.

Де Врисс обдумал предложение, улыбнулся.

— Сегодня вечером, ладно? Нет, нет, я отнюдь не собираюсь расстроить адмиральскую вечеринку. Пусть ваш арест начнется с 8.00 завтра. Идет?

— Как прикажете, сэр. Я не хочу никаких поблажек.

— Что ж, так и решим. Повеселитесь вечером. И не заливайте свое горе слишком энергично.

— Спасибо, капитан. Это все?

— Это все, Вилли. — Он вернул приглашение энсину, который повернулся и вышел, закрыв дверь, пожалуй, слишком сильно.

Вилли вихрем взлетел по трапу и помчался в конуру. Его перспектива теперь была ему ясна. Положение на «Кайне» — безнадежно. Новый капитан прочитает личное дело и раз и навсегда запишет его в незаслуживающего доверия идиота — не в киферовском смысле, а во флотском. Можно было сделать только одно: убраться с этого проклятого корабля и стартовать заново. Наказание за его ошибку внесено в чертово личное дело. «Я могу, и я сотру эту запись из моего дела, помоги мне, Господи, — поклялся он себе. — Но не на „Кайне“. Не на „Кайне“»! Он был уверен, что адмирал переведет его. Несколько раз этот великий человек обнимал его после аккордов «Кто треснул Пенелопу камбалой» и заявлял, что он сделает все, чтобы заполучить Вилли в свой штаб на постоянную службу. «Скажи только слово, Вилли!» Конечно, он шутил, но в этой шутке была доля правды, Вилли знал.

Из закопченного ящика в конуре он достал «Квалификационный курс» и подсчитал количество заданий, которые должен был выполнить к этому дню. Остаток утра и весь день он провел за их выполнением. После ужина он заявился в каюту лейтенанта Адамса, выбритый, лоснящийся, одетый в свою последнюю, оставшуюся с берега форму.

— Прошу разрешения сойти на берег.

Адамс сочувственно посмотрел на него. Его взгляд остановился на четырех заданиях в руке Вилли, и он улыбнулся:

— Разрешаю. Мой поклон адмиралу. — Он взял задания и положил их в свою рабочую корзинку.

Поднимаясь по трапу на главную палубу, Вилли встретил Пейнтера, который спускался вниз, держа в обеих руках смятые, покрытые плесенью письма.

— Мне что-нибудь есть? — спросил он.

— Твои я забросил в конуру. Это все старые, которые гонялись за нами по Тихому океану пару месяцев. Вот и догнали.

Вилли вышел на корму. В сумраке на шканцах толклись матросы, а Пейнтер выкрикивал имена и передавал письма и посылки. У его ног валялись четыре грязных, выцветших от солнца брезентовых мешка с почтой.

Хардинг лежал на своей койке в темной конуре.

— Мне ничего нет, — сказал он сонно, — меня тогда еще не внесли в почтовый список «Кайна». А ты попал.

— Да, мои родители думали, что я сразу же попаду на «Кайн». — Вилли включил тусклую лампочку. Было несколько старых скомканных писем от Мэй и матери, и несколько других; также пришла потрепанная посылка с продолговатым предметом, напоминавшим книгу. Он содрогнулся, когда увидел на посылке почерк отца. Он разорвал ее и обнаружил Библию в черном переплете, из которой выглядывала смятая записка.

Вилли дрожащими руками перевернул страницы Библии:

Слова были подчеркнуты волнистыми чернильными линиями. Рядом с ним доктор Кейт написал на широком поле: «Он говорит о твоей работе на „Кайне“, Вилли. Удачи тебе».

Вилли выключил свет, бросился на свою койку, зарывшись лицом в грязную от сажи подушку. Он лежал так, неподвижно, довольно долго, не обращая внимания на то, что его последняя куртка хаки превращается в тряпку.

Кто-то вошел и тронул его за руку.

— Энсин Кейт? — Он поднял глаза. Адмиральский вестовой послушно стоял у входа в конуру. — Извините меня, сэр. Адмиральский катер ждет вас у трапа.

— Благодарю вас, — сказал Вилли. Он приподнялся на локте, прикрывая глаза рукой. — Слушайте, вы не скажете адмиралу, что мне очень жаль, но я не могу придти вечером? У меня дежурство.

— Да, сэр, — сказал вестовой, до крайности удивленный, и ушел. Вилли снова спрятал лицо в подушку.

На следующее утро лейтенант-коммандер Филип Фрэнсис Квиг прибыл на борт «Кайна».

Томясь в вынужденном одиночестве, Вилли пропустил тот исторический момент, когда капитан Квиг ступил на палубу «Кайна».

Свое трехдневное заточение Вилли решил провести как подобает настоящему мужчине. Капитан Де Врисс поручил ему принять на себя все заботы о корабле, но Вилли твердо решил покидать свою каюту только для того, чтобы удовлетворять свои естественные потребности. В момент прибытия Квига Вилли восседал на своей койке, склонившись над остывшим неприглядным завтраком, и кусочком черствого хлеба собирал с тарелки остатки яичного желтка. Он гордился своим наказанием. Завтрак, который флегматичный Уиттекер невозмутимо пронес через многочисленные проходы, карабкаясь по трапам и преодолев главную палубу, совершенно остыл и по пути успел покрыться толстым слоем сажи. Вилли казалось, что нынешние лишения закаляли его не по дням, а по часам. Он чувствовал себя сильным и возмужавшим. Пара почерневших холодных яиц могла привести в уныние кого угодно, но только не Вилли. Подобные пустяки не производили ровно никакого впечатления на его юную душу, отскакивая от нее, как резиновый мяч. По пути к узнику Уиттекер прихватил на камбузе чашку дымящегося крепкого кофе. Его обжигающий вкус показался Вилли символом мужественности.

Никто не ожидал приезда нового капитана. Командирский катер совершил обычный утренний рейс на берег, чтобы забрать почту и новый фильм. Заросший густой щетиной боцман и двое его зачуханных помощников буквально оторопели, когда Квиг обратился к ним и вежливо попросил погрузить на катер свой сундук и сумки. Не было никакой возможности предупредить дежурного офицера о неожиданном пассажире. Так что первые впечатления от корабля капитан составил, застав его в естественном, неприкрашенном виде.

Вахтенным офицером был энсин Хардинг, которому доверили вахту с четырех до восьми утра только лишь потому, что старший лейтенант Адамс благоразумно посчитал, что в столь ранний час ничего неожиданного произойти не может. На нем была сильно измятая, влажная от пота рубашка и брюки цвета хаки. К несчастью, у него отсутствовал и намек на бедра, поэтому обтрепанный пояс с висящей на нем кобурой весь перекосился и еле удерживался на выпуклостях ягодиц. Фуражка была сдвинута на затылок, и легкий бриз овевал его бледный, с залысинами лоб. Он стоял, облокотившись на выступ борта рядом с трапом, и с большим удовольствием ел яблоко, когда вдруг увидел на поручнях трапа сначала две руки, потом синие рукава с двумя с половиной золотыми галунами, а затем и самого лейтенант-коммандера Квига. У Хардинга не возникло по этому поводу никакого беспокойства. Офицеры такого ранга частенько посещали корабль. Обычно это были специалисты-инженеры, приходившие оказать помощь главным механизмам дряхлеющего «Кайна». Он отложил яблоко, выплюнул косточки и направился к трапу. Капитан Квиг отдал честь флагу, а затем отсалютовал Хардингу.

— Прошу разрешения ступить на борт корабля, сэр, — вежливо сказал он.

— Разрешаю. — Хардинг отдал честь с вялой небрежностью, в лучших традициях «Кайна».

Новоприбывший капитан едва заметно улыбнулся.

— Меня зовут Квиг, — сказал он, протягивая руку.

Хардинг оцепенел, сглотнул слюну, подтянул пояс, еще раз отдал честь и сделал попытку ответного рукопожатия, но Квиг поднял руку к козырьку, и рука Хардинга повисла в воздухе. Наконец ритуал приветствия был кое-как завершен, и Хардинг промямлил:

— Простите, капитан, я не узнал вас…

— Вполне понятно. Ведь мы никогда раньше не виделись.

— Разумеется, сэр. Капитан де Врисс не ждал вас, сэр. Хотите я провожу вас в каюту капитана? Я, правда, не уверен, что капитан уже встал…

Он резко повернулся к старшине, дежурному по трапу, который уставился на Квига так, будто пытался заглянуть ему прямо в душу.

— Доложите командиру, что прибыл новый капитан.

— Есть, сэр. — Старшина Уинстон, крупнотелый, честолюбивый помощник боцмана второго класса, отдал честь Хардингу, затем повернулся к капитану Квигу, отдал ему честь в щегольской манере учебных лагерей:

— Добро пожаловать на корабль, капитан. — И ринулся по проходу правого борта выполнять приказ.

Хардинг в отчаянии окинул взглядом палубу и решил, что уже поздно что-либо предпринимать, чтобы первое впечатление нового капитана о корабле было более благоприятным. Даже если бы он прогнал с палубы двух полуголых матросов, сидевших на корточках возле жестяного бака и чистивших картошку, и приказал бы вестовому убрать валявшиеся повсюду потрепанные книжки комиксов, прекратил перебранку двух палубных матросов, ремонтировавших спасательный плот и готовых вцепиться друг в друга из-за плитки заплесневелого шоколада, найденного на плоту, что бы это изменило? Все равно, оставались еще ящики из-под гниющей капусты и гора офицерской одежды, предназначенной для стирки, каски с высыхавшими новыми именами, выполненными красной краской, и неопрятное логово из спасательных поясов, служившее постелью для одного из матросов, и натекшая лужица мазута из камбуза, по небрежности пролитого коком. «Кайна» застали врасплох, в грязном нижнем белье, и с этим ничего нельзя было поделать. Нужно продолжать жить дальше.

— Надеюсь, поездка была приятной, сэр?

— Вполне сносной, благодарю вас. Летел самолетом из Сан-Франциско. Немного трясло. — У Квига оказался приятный голос и располагающая манера держаться. Он не выказал ни малейшего беспокойства по поводу более чем неопрятного вида «Кайна», как бы ничего не заметив.

— Мое имя Хардинг, сэр, — сообщил вахтенный офицер. — Помощник старшего лейтенанта.

— Давно на корабле, Хардинг?

— Почти три недели, сэр.

— Понятно. — Новый капитан повернулся и посмотрел на матросов, поднимающих из катера по трапу его багаж. — Как зовут рулевого?

Хардинг знал лишь его прозвище — Фрикаделька.

— Одну минуту, сэр. — Он бросился к доске со списком вахты, нашел имя рулевого и вернулся, чувствуя себя полным идиотом. — Длугач, сэр.

— Новичок?

— Нет, сэр. Я… то есть, вообще-то, все его зовут Фрикаделькой.

— Понятно.

Квиг перегнулся через борт.

— Длугач, поаккуратнее с саквояжем из свиной кожи.

— Слушаюсь, сэр.

— Полагаю, — обратился новый капитан к Хардингу, — что пока я не поговорю с капитаном Де Вриссом, мои вещи можно разместить здесь.

— Есть, сэр.

— Постарайтесь положить их подальше от той мазутной лужи, — сказал Квиг с улыбкой.

— Есть, сэр, — ответил Хардинг в некотором замешательстве.

На палубе вновь появился Уинстон. Он успел почистить ботинки, надеть чью-то чистую белую шапочку и надвинуть ее на лоб так, как требовалось по уставу. Он лихо отдал честь вахтенному офицеру.

— Капитан Де Врисс сейчас будет, сэр.

— Отлично, — ответил Хардинг на неожиданное приветствие Уинстона, чувствуя себя при этом отъявленным лицемером.

На палубе появился Де Врисс и приветствовал нового капитана. Они обменялись дружеским рукопожатием. Их встреча была похожа на хрестоматийную картину встречи старого с новым: Де Врисс — в по-домашнему вылинявшей форме и без галстука, Квиг — в безупречно накрахмаленном воротничке и при новых боевых орденских лентах.

— Вы уже завтракали? — спросил Де Врисс.

— Да, благодарю вас.

— Может быть, пройдем в мою каюту?

— С удовольствием.

— Позвольте, я пойду впереди, или вы знакомы с кораблями этого типа?

— Нет, будьте моим гидом. Я больше знаком с кораблями типа «Бристоль».

Они обменялись приятными улыбками, и Де Врисс повел своего преемника в каюту. Как только они оказались вне пределов слышимости, Уинстон сказал:

— Вроде парень в порядке.

— Господи! — воскликнул Хардинг, затягивая пояс еще на две дырочки. — Давай лучше подумаем, как навести порядок на шканцах.

Ровно в четыре тридцать все офицеры «Кайна», за исключением Кейта, Гортона и капитана, собрались за столом в кают-компании. Кифер и Марик пили кофе, остальные курили или нетерпеливо барабанили пальцами по зеленому сукну. Все молчали. Для этого времени дня кают-компания выглядела неестественно прибранной. Журналы и книги в мягких обложках аккуратно стояли на полке, кодировочные принадлежности, обычно разбросанные по столу, отсутствовали.

— В литературе это называется многозначительной паузой, — помешивая кофе, тихо заметил Кифер.

— Кончай свои интеллектуальные шуточки, Том, — пробормотал Адамс.

— Я просто хочу сказать, — продолжал Кифер, — что наш новый капитан имеет склонность к драматическим эффектам. Целиком и полностью одобряю.

— Кончайте болтать, — прошептал Марик, увидев, что ручка двери капитанской каюты начала поворачиваться. В дверях показался Гортон.

— Все в сборе, капитан, — сказал он, оглядев собравшихся за столом офицеров.

В кают-компанию вошел Квиг. Задвигав стульями, офицеры встали. Целый год они не следовали этому ритуалу, а были и такие, кто не выполнял его никогда. Но теперь инстинктивно поднялись все без исключения.

— Садитесь, садитесь, господа, — сказал Квиг легким, шутливым тоном. Он сел в кресло, положил перед собой начатую пачку сигарет и коробок спичек и, улыбаясь, стал оглядываться по сторонам, пока офицеры усаживались. Потом он закурил, достал из кармана два стальных шарика и, вертя их между пальцами, начал говорить. Время от времени он взглядывал на офицеров, но в основном не отрывал глаз от кончика сигареты и стальных шариков.

— Итак, я подумал, что мы должны познакомиться друг с другом. Нам долго предстоит плавать вместе на этом корабле. Вероятно, вам интересно знать, кто я такой, да и мне хотелось бы узнать вас поближе, хотя я уже составил себе первые и довольно благоприятные впечатления. Я думаю, что получил прекрасный корабль с отличным офицерским составом. Мне кажется, что впереди у нас неплохое плавание, и я надеюсь, мы хорошо поохотимся, как выразился капитан Де Врисс. Я намерен оказывать вам всяческое содействие, он того же ожидаю и от вас. Существует такое понятие, как преданность вышестоящим и преданность нижестоящим. Я надеюсь получить от вас абсолютную преданность вышестоящим. В этом случае я смогу обеспечить вам преданность нижестоящим. Если нет — что ж, тогда я выясню причины и позабочусь о том, чтобы все-таки завоевать ее. — Он засмеялся, давая понять, что это шутка, и те из офицеров, что сидели к нему ближе, улыбнулись.

— Далее, на корабле есть четыре способа действовать — правильный, неправильный, военно-морской и мой собственный. Я хочу, чтобы на этом корабле действовали четвертым способом… Об остальных забудьте. Делайте так, как говорю я, и мы сработаемся. О’кей. У кого-нибудь есть вопросы?

Квиг оглядел собравшихся. Вопросов не было. Он улыбнулся и удовлетворенно кивнул.

— Далее, я человек устава. Это скажет вам любой, кто меня знает. Я верю, что устав существует не случайно, и все, что в нем записано, тоже не случайно. Если у вас возникнут какие-либо сомнения, помните, что на этом корабле все делается по уставу. Придерживайтесь устава — и не будете иметь со мной никаких разногласий. Если вы нарушаете устав, пусть даже у вас полно на это веских причин, вы вступаете в пренеприятнейший спор со мной. А я на этом корабле не проигрываю споров. В этом одно из преимуществ капитанской должности. — Он снова засмеялся и получил в ответ все те же улыбки. Слушая все это, Кифер медленно крошил сигарету.

— Я хочу, чтобы вы запомнили одну вещь, — продолжал Квиг. — На борту моего корабля отличное выполнение своих обязанностей является нормой. Просто хорошее несение службы — уже ниже нормы. Посредственная служба не имеет права на существование. Разумеется, Рим не в один день строился, а этот корабль уже чертовски долго плавал без меня. Кроме того, я считаю, что все вы прекрасные офицеры. Если я захочу изменить что-либо в одной из служб на корабле, я сразу же сообщу вам об этом. А пока продолжайте, как и прежде, выполнять свои обязанности, хорошенько помня, что на моем корабле, как я уже сказал, отличная работа является нормой.

Кифер медленно опустил остатки распотрошенной сигареты в чашку из-под кофе.

— Ну что же, а теперь, после того, как я откровенно высказал вам все, что считаю нужным, — сказал Квиг, — я предоставляю возможность всем, кто хочет, сделать то же самое… Ну что же? Никто? Прекрасно. Тогда, если вы считаете, что вам никогда до этого не приходилось нести вахту по-настоящему, то с сегодняшнего дня все будет иначе. Пусть наш корабль станет образцовым. И, как я уже сказал, вы должны помнить о лояльности к вышестоящим и к нижестоящим и о том, что отличная работа является нормой. Я считаю вас всех прекрасными офицерами и для меня большая честь находиться с вами в одной кают-компании — пусть так будет и впредь. Вот, пожалуй, и все, что я хотел вам сказать. Благодарю всех, и — он еще раз непринужденно рассмеялся, причем смех его как бы начисто отметал всю официальность сказанного, — кто собирался сойти на берег, пусть уходит.

Он встал, убирая со стола свои сигареты. Офицеры тоже поднялись.

— Сидите, сидите. Благодарю всех, — сказал он и ушел в свою каюту.

Офицеры переглянулись. Некоторое время все молчали.

— Ну, что вы обо всем этом думаете? — произнес Гортон.

— Когда катер? — спросил Кифер.

— В 18.00,— ответил Гортон. — Хорошо, что ты спросил. У тебя в это время вахта у трапа.

— Черта с два, — добродушно произнес Кифер. — Я буду на катере. У меня свидание с девушкой. Она работает в Министерстве военной информации и знает кучу всяких ученых слов. После жизни на «Кайне» вечер обещает быть в высшей степени интеллектуальным.

— В таком случае, выражаясь ненаучно, тебе крупно не повезло, — сказал Гортон. — Новые правила дежурства на корабле. Пока корабль в порту, на борту должно оставаться четыре офицера. Я или капитан и трое офицеров. Повторяю, все трое — из вахтенной службы. А твое подразделение, кажется, тоже несет вахту?

Кифер обвел взглядом сидящих офицеров и сказал:

— Ладно. Тогда кто из вас заменит старого, доброго Тома?

— Давай, я заступлю, Том, — сказал Марик.

— Спасибо, Стив. Я когда-нибудь также…

— Извините, мальчики, — вмешался Гортон, — но никаких замен.

Кифер нахмурился и закусил губу. Бэрроу встал, полируя ногти о габардиновый лацкан кителя.

— Я могу захватить с собой на катер словарь, Томми, — произнес он светским тоном, — и подзубрить кое-какие из этих мудреных научных слов. А она знает такое слово, как «охотно»?

Все дружно загоготали.

— Послушай, Берт, — взмолился Кифер. — Это же совершенно бессмысленное занятие. Всего лишь вахта на трапе. Там абсолютно нечего делать, кроме как записывать в журнал количество загруженных овощей. Когда мы стояли в Тулаги, у нас не оставалось на корабле даже четырех вахтенных.

— Да, я никогда не слыхал ничего более убедительного, — произнес Гортон. — Твои аргументы, Том, прямо вышибают слезу. А теперь не пойти ли тебе к капитану и обсудить этот вопрос с ним?

Кармоди зевнул и уронил голову на руки.

— Теперь я знаю, о чем сегодня ночью будет написана еще одна глава великого американского романа, — произнес он сонным голосом. Кифер встал, смачно выругался и отправился к себе в каюту. Из ящика, в котором царил страшный беспорядок, он достал томик Аврелия и улегся с ним на койку. В течение десяти минут он читал успокаивающие своим стоицизмом высказывания великого римского императора. Но тут в каюту просунулась голова Гортона.

— Тебя хочет видеть капитан. Надевай ремни и на арену.

— С удовольствием, — проворчал Кифер, соскакивая с койки.

Капитан Квиг стоял у умывальника и брился.

— Привет, Том, — сказал он. — Подожди, через пару минут я закончу.

Он не пригласил Кифера присесть. Де Врисс также избегал этой формальности. Офицеры обычно плюхались в кресло, не дожидаясь приглашения. Но как вести себя с Квигом, Кифер пока еще не знал. Он облокотился о койку капитана и с независимым видом зажег сигарету, пытаясь скрыть свое замешательство. Квиг скреб намыленное лицо, мурлыча что-то себе под нос. Он был в одних коротких подштанниках. Непрезентабельный вид капитана вызывал у Кифера скрытую усмешку: плоская безволосая белая грудь, слегка выпирающий круглый живот и бледные, худые ноги.

— Ни черта не видно, — произнес Квиг, косясь на свое изображение в зеркале. — Не знаю, как при таком освещении Де Врисс умудрился не перерезать себе глотку.

— Можем ввернуть вам лампочку поярче, сэр.

— Не надо, думаю, в этом нет необходимости. Скажи мне, Том, что ты думаешь о своем помощнике Кейте?

— Вилли? Хороший парень.

— Я имею в виду как офицер?

— Ну что, ему еще многому надо учиться, как и любому энсину. Но потом он будет хорошим офицером.

— Меня не это интересует. В данный момент я тоже считаю, что он отличный парень, но еще очень молодой и незрелый. Особенно для того, чтобы быть ответственным за хранение секретных изданий.

— Сэр, я уверен в том, что Кейт может отлично справиться с этой обязанностью, — поспешно произнес Кифер.

— Где он этому учился?

— Учился?

— Я полагаю, что в течение пяти месяцев ты проходил специальную подготовку в школе связи.

— Да, сэр. Но для этого вовсе не нужно…

— А он изучал руководство по секретным изданиям?

— Я думаю, что в школе В-7 преподают основные…

— На флоте не думают, Том, — оборвал его Квиг, взглянув на Кифера и снова отвернувшись. — Смог бы он, к примеру, сегодня днем сдать экзамен по этому руководству?

— Не знаю, так сразу?

— А ты?

— Разумеется, — выпалил Кифер, явно обиженный таким вопросом.

— Уверен в этом. Поэтому я считаю, что ты должен снова возложить на себя обязанности ответственного за хранение секретных материалов, — с удовольствием сказал Квиг, прополаскивая бритву.

— Но, сэр…

— Совершенно ясно, что мальчик не знает ничего о хранении секретных материалов. Секретные документы навалены у него в сейфе в полном беспорядке, как макулатура, Он держит их даже в радиорубке, на ходовом мостике. Нет ни одной расписки в получении. Ты считаешь, так должны храниться секретные документы?

Кстати сказать, Кифер именно так и считал. В наследство от него Вилли получил документы в ужасном беспорядке, но, сдавая дела, писатель сказал ему:

— Это не военный корабль, Вилли. Забудь об этой ерунде с хранением и квитанциями. Здесь, на «Кайне», мы все свои.

И энсин по наивности поверил ему.

— Конечно, сэр, дела могли бы быть в большем порядке. Я прижму ему хвост.

— Ничего не поделаешь. Придется тебе его сменить.

— Извините, сэр, но в этом дивизионе нет ни одного корабля, на котором лейтенант занимал бы — должность ответственного за хранение. Это дополнительная обязанность энсина. Так было всегда…

— В этом деле я не хочу проявлять неблагоразумие, — прервал его Квиг. — Как ты думаешь, сколько времени потребуется для того, чтобы научить Кейта этой работе?

— Несколько дней, самое большее неделю, и Вилли будет знать руководство назубок.

— Ну что ж, прекрасно. Договорились.

— Есть, сэр. Благодарю вас.

— Пойми меня правильно, — сказал Квиг. — А пока я хочу, чтобы ты сменил его. Сегодня вечером.

— Как! Провести инвентаризацию и составить рапорт о передаче командованию кораблем? И потом снова, в обратном порядке, через три дня?

— У нас полно времени и специальных бланков для составления рапорта.

— Сэр, командир подразделения, будучи к тому же ответственным за вахтенную службу, не имеет столько времени… Если вы хотите, чтобы я хорошо справлялся с выполнением моих основных обязанностей…

— Я надеюсь, что вы отлично справитесь со всеми вашими обязанностями. Это, правда, может несколько помешать вашей литературной деятельности. Но, вообще говоря, мы здесь не для того, чтобы писать романы.

В последовавшей за этим ядовитым замечанием тишине Квиг расстегнул подштанники. Они соскользнули на пол, и он откинул их ногой в угол.

— Ну ладно, — произнес он весело, беря полотенце. — Я надеюсь, что в душе есть горячая вода?

— Сэр, вы против того, чтобы я работал над романом? — произнес Том медленно, сдавленным голосом.

— Вовсе нет, Том, — ответил Квиг, вытаскивая из узкого стенного шкафа выцветший голубой купальный халат. — Какое-то занятие интеллектуального рода необходимо каждому офицеру. Оно стимулирует ясность мышления и готовность к действию.

— Прекрасно, — сказал Кифер.

— При условии, конечно, что это не мешает вашему подразделению быть во всех отношениях на должном уровне, — сказал Квиг. — Я имею в виду порядок в документации, своевременное фиксирование изменений в донесениях, проверку и разбор корреспонденции, подготовку кадров, вашу собственную выучку и, как следствие этого, такой идеальный порядок во всем, что в свободное время уже не придется ничем этим заниматься. Пока такие времена не наступили, служба в ВМС — ваше первое и основное призвание.

— На флоте не много таких офицеров, которые могли бы похвастаться идеальным порядком во всем.

— Да, один из ста, наверное. В наше время средний офицер еле успевает сделать свою работу и поспать шесть часов ночью. Наверное, поэтому на флоте не так много писателей, — сказал Квиг, хихикнув. — Однако, капитан Де Врисс рекомендовал мне тебя как человека выдающихся способностей, и я надеюсь, что такое мнение имеет под собой основания.

Кифер положил ладонь на ручку двери.

— Не торопись, — сказал Квиг, разворачивая кусок мыла, — может быть, поговорим еще немного?

— Я думал, вы собираетесь принимать душ, сэр?

— Это нам не помешает. Начнем. Итак, Том, что можешь сказать о радиовахте на данный момент? — прокричал он сквозь шум воды, стучащей о металлический настил душевой.

Совещание в душевой — это было что-то новое. Кифер притворился, что не слышит. Через секунду капитан повернулся и, намыливая пах, бросил на Кифера недовольный взгляд.

— Ну и?

— Из-за шума воды я плохо вас слышу.

— Я спросил, как у нас обстоят дела с радиовахтой?

Два часа тому назад старший радист Кифера докладывал ему, что Квиг заходил в рубку и подробно расспрашивал его о том же. Новый капитан был очень недоволен, когда узнал, что они просто дублируют местную портовую связь. Поэтому сейчас Кифер состорожничал.

— Дело в том, сэр, что мы следуем правилам, установленным для Пёрл-Харбора. Мы дублируем портовую связь.

— Что? — поразился капитан. — А расписание Фокс? Мы разве не должны по нему работать?

Он поднял ногу и стал ее намыливать.

— Мы принимаем передачи центра «Бетельгойз». Они предназначены для всех эсминцев в порту. Таковы правила, — прокричал Кифер.

— Не надо кричать. Я все прекрасно слышу. Правила для кого? Для эсминцев, находящихся в том же районе, что и «Бетельгойз»? Мы находимся от него на расстоянии часа ходу на вельботе. А что будет, если поступит срочное сообщение для нас?

— Тогда предполагается, что они передадут нам его по местной связи.

— Вот именно, что предполагается. А если — нет?

— Послушайте, капитан, а что если «Бетельгойз» взлетит на воздух? Или мы?.. Все-таки имеются в виду какие-то нормальные условия работы…

— На флоте ничего не нужно предполагать, — сказал Квиг. — Зарубите это на носу. Отныне на этом корабле никто ничего не предполагает, ничего.

Он ополоснулся и выключил воду.

— Пожалуйста, подай полотенце.

Кифер подчинился.

— А теперь послушай, Том, — сказал капитан уже более примирительным тоном и начал вытираться. — На флоте старший офицер может ошибиться только один раз, один-единственный, этого достаточно. Они так и ждут от меня этой ошибки. Я сам не собираюсь допускать ошибок и не позволю, чтобы за меня это сделали другие. Я могу так вымуштровать своих радистов, что они будут работать, как часы, даже если для этого потребуется лишить их увольнения на берег на целых полгода. Могу, наконец, разжаловать их до матросов второго класса, чтобы встряхнуть. Но не в моих силах вразумить какого-нибудь придурка с «Бетельгойза», который работает спустя рукава. Поэтому я не собираюсь пользоваться радиосвязью с «Бетельгойза». Мы установим собственную радиовахту, которая будет работать круглые сутки, и сделаем это немедленно. Ясно?

— Ясно, сэр.

Квиг дружески посмотрел на него.

— Ну, а теперь, может быть, махнем в клуб и пропустим пару стаканчиков?

— Прошу прощения, сэр. Но, согласно новым правилам, я обязан находиться на борту.

— Вот черт, — с сожалением проговорил капитан, как будто они оба оказались жертвами дурацкого правила. — Ну, тогда в другой раз. Послушай, мне бы хотелось как-нибудь на днях почитать твой роман. Как там с сексом? — осклабился он.

— На этот раз все, сэр? — спросил Кифер.

— Все, Том, — ответил Квиг и, шаркая, двинулся вниз по проходу.

Кифер отправился к себе в каюту. Он лег на койку, достал Марка Аврелия, зажег сигарету, жадно и глубоко затянулся, погрузился в чтение и вскоре исчез в клубах сизого дыма.

На следующий день Вилли заступил на вахту на мостике в качестве младшего дежурного офицера. Утро было чудесное, солнечное и благоухающее. Ярко голубела вода в бухте, а на желто-зеленые холмы Оаху ложились тени тяжелых облаков, плывших с севера, с гор, и без дождя отдававших свою влагу южной стороне острова. Вилли позавтракал яичницей с кофе. Приятное возбуждение, охватывающее экипаж корабля перед выходом в море — неважно, куда он направляется, — охватило и его. Паго-Паго находился вдали от театра военных действий, был почти таким же безопасным местом, как Гавайи, но лежал дальше к юго-западу. Это был край, воспетый Сомерсетом Моэмом. Наконец Вилли дождался романтического приключения. Наконец будут встречи с подлодками, и он наверстает упущенное за месяцы, проведенные за роялем в Пёрл-Харборе.

Капитан Квиг поднялся на мостик, улыбающийся и бодрый, и приветливо поздоровался с каждым матросом и офицером. Вилли узнал узкую синюю книжку у него под мышкой: «На мостике эсминца» — руководство по управлению кораблем.

— Доброе утро, капитан. Дополнительные швартовы убраны, — сказал Вилли, щегольски отдав честь.

— А, доброе утро. Благодарю вас, благодарю вас, Вилли.

Квиг перегнулся через поручни, окинув взглядом швартовы.

«Кайн» был ошвартован к «Моултону», который носом и кормой стоял на рейдовых бочках. Оба корабля стояли в дальнем углу Вест-Лоха, узкого входа в бухту. Впереди, за кормой и по правому борту были мели. У «Кайна» было несколько сот ярдов углубленного канала, по которому можно было выбраться из этого угла.

— Прижали нас, а? — шутливо сказал Квиг Марику и Гортону, которые стояли у борта, с интересом ожидая первых действий нового капитана. Оба офицера почтительно кивнули.

— Отдать швартовы! — приказал Квиг.

На палубу «Кайна», извиваясь, полетели швартовы.

— Швартовы отданы, сэр.

— Отлично.

Квиг оглядел рулевую рубку, облизнул губы, бросил книгу на стул и произнес:

— Ну, поехали. Обе машины малый ход назад!

Корабль задрожал, и все произошло так быстро, что Вилли не успел сообразить, что случилось. «Кайн» дал задний ход, и острая лапа поднятого якоря пропорола носовую обшивку соседнего судна, погнув несколько леерных стоек, и две из них вырвала с корнем. Затем, издав ужасный скрежет, «Кайн» пропорол обшивку мостика «Моултона», снес два ящика со снарядами и антенну, которые с грохотом упали в воду. Капитан Квиг орал беспорядочные команды рулевому и машинному отделению. Трубы извергали клубы черного дыма. Последовали секунды замешательства, криков и беготни по палубе. Затем все кончилось. Накренившись градусов на десять, «Кайн» плотно увяз кормой в илистом грунте у берега.

Наступила зловещая тишина. Капитан Квиг, казалось, был здесь единственным человеком, сохраняющим невозмутимое спокойствие.

— Ничего, ничего, первый блин комом, — сказал он, улыбаясь.

— Мистер Гортон, ступайте на корму и посмотрите, нет ли там повреждений?

Он просигналил капитану Сэммису извинения за случившееся. Через несколько минут, с трудом двигаясь по накренившейся палубе, вернулся Гортон и доложил, что видимых повреждений на корпусе нет, и только гребные винты врезались в грунт до самого основания.

— Ничего, небольшая грязевая ванна никогда еще не выводила винты из строя, — сказал Квиг и, глядя в сторону гавани, добавил — Пожалуй, придется их слегка почистить.

— Думаю, что нам придется доложить о случившемся командованию силами обслуживания, — произнес Гортон. — Надо отдать приказ, пожалуй…

— Может, придется, а может, и нет, — ответил Квиг. — Видите этот буксир? Вон там, у мыса? Вызовите его семафором.

Буксир быстро свернул из главного фарватера и, пыхтя, пошел по направлению к Вест-Лоху. Вскоре буксирный трос был закреплен, и «Кайн» без труда стянут с мели. Квиг прокричал в мегафон благодарность капитану буксира, седому боцману, который, сердечно помахав в ответ рукой, увел буксир.

— Ну, с этим все, — сказал Квиг Гортону. — И никаких рапортов командованию, Берт. Нечего поднимать шумиху по пустякам. Обе машины малый вперед!

Он уверенно повел корабль по гавани к топливному причалу, где им предстояло простоять целый день, загружаясь топливом, провизией и боеприпасами. Стоя на правом крыле мостика, Квиг невозмутимо перекатывал в правой руке два стальных шарика. Подходя к топливному причалу, он до смерти перепугал всех, ворвавшись туда под острым углом на скорости в пятнадцать узлов. Гортон, Марик и Вилли, стоявшие рядом, бросали друг на друга испуганные взгляды. Казалось, судно вот-вот врежется в корму стоящего впереди у причала танкера. Но в самый последний момент Квиг дал команду «Самый полный задний!», и «Кайн» замедлил ход. Содрогаясь, тральщик, наконец, занял свое место у причала с ловкостью нью-йоркского таксиста.

— Прекрасно, — сказал Квиг, глядя, как швартовы перелетели на причал. — Закрепить швартовы. Прекратить курение и начинать прием топлива.

Он бросил шарики в карман и неторопливо спустился с мостика.

— Господи, — услышал Вилли голос Марика. — Дикий, доисторический человек.

— Изворотливый, дьявол, — пробормотал Гортон. — Тебе понравилось, как он ловко замял дело с донесением? Де Врисс никогда бы не осмелился…

— Какого черта он не убрал корму до того, как мы отвалили от «Моултона»?

— Боже, Стив, это его первый выход! Дай ему шанс…

Во второй половине дня Вилли на время отложил шифровки и сел писать письмо Мэй, последнее до ухода в плавание. Он писал, как сильно соскучился, похвалил ее за упорство, с каким она посещала Хантер-колледж. Он хотел написать ей что-нибудь о новом капитане, но до сих пор не составил четкого мнения о жизни на «Кайне».

В открытую дверь постучали.

— Прошу прощения, мистер Кейт, — обратился к нему радист, — только что из порта получена радиограмма от Тихоокеанского командования силами обслуживания.

— Прекрасно. Давайте ее сюда.

Вилли подошел к кодировочному аппарату и прочитал:

Вилли совсем не хотелось самому передавать капитану Квигу неприятное известие, но избежать этого было невозможно. Он понес сообщение капитану. Квиг сидел за столом в нижнем белье и разбирал почту. Прочитав донесение, он выпрямился. Стул под ним громко заскрипел. И пока он долго изучал лежащий перед ним лист бумаги, Вилли пытался придумать удобный предлог, чтобы выскользнуть из каюты.

— Подняли дурацкую суматоху. А, Вилли? — и Квиг искоса посмотрел на него.

— Интересно, как они об этом пронюхали, сэр…

— Да очень просто. Чертов боров с этого буксира рванул домой и рассказал обо всем. Наверное, первое полезное дело, которое он совершил за весь месяц. Да, мне следовало это предвидеть… — Квиг взял со стола шарики и принялся быстро катать их, перечитывая донесение. — Им, видите ли, нужен письменный рапорт… Ладно, будет им такой рапорт. Приготовься, Вилли, и будь рядом, чтобы вручить его лично. Похоже, что им почему-то очень не терпится.

— Есть, сэр.

Через час Вилли уже ехал в автобусе туда, где находилось командование силами обслуживания. Его мучило любопытство. Пакет был закрыт только металлической скрепкой. С виноватым видом он украдкой оглянулся по сторонам и, видя, что никто из пассажиров не смотрит, осторожно вытащил бумагу из конверта.

В тот вечер офицеры с «Кайна» собрались на вечеринку в офицерском клубе на верфи ВМС, чтобы отметить выход корабля из Пёрл-Харбора. Капитан Квиг пробыл с ними чуть больше часа и отправился на другую вечеринку, которую устраивали во внутреннем дворике лейтенант-коммандеры. Он был в прекрасном настроении, шутил, много пил и не хмелел и рассказывал длинные анекдоты об оккупации Северной Африки. Было очень весело. Вилли больше, чем когда-либо, убедился, что Управление личного состава прислало на «Кайн» взамен мрачного неряхи Де Врисса отличнейшего капитана. В три часа утра он наконец добрался до своей койки. Служба на тральщике представлялась ему теперь только в радужном свете.

На рассвете его растолкал Рэббит.

— Извини, что приходится будить тебя после такой мощной попойки, Кейт, — сказал дежурный офицер, — но мы только что получили срочное сообщение от командования силами обслуживания Тихоокеанского флота.

— Все нормально, Рэб.

Вилли с трудом встал, оделся и потащился в офицерскую кают-компанию. Пока он трещал кодировочной машиной, из своей каюты появился Гортон и, зевая, встал у Вилли за спиной. Одно за другим складывались слова:

— Какого черта! — сказал Гортон. — Что это они?

— Не наше дело задавать вопросы, сэр…

— Надеюсь, что дело не в этой проклятой посадке на мель… Ну что ж… — Гортон почесал выпирающий живот. — Облачайся в огнеупорный фрак и неси это капитану.

— Думаете, надо его разбудить, сэр? Это только его…

— Да, черт возьми, и немедленно.

Вилли исчез за дверью, а старпом, кусая губы, нервно заходил по каюте. Вилли вернулся через несколько минут и, улыбаясь, сказал:

— Он ничуть не расстроился, сэр.

— Неужели? Что он сказал?

— Да он только сказал: «Ну и прекрасно. Не собираюсь сходить с ума от того, что мне поменяли назначение. Это еще лучше».

Гортон пожал плечами.

— Может, я спятил. Если он не беспокоится, мне-то чего волноваться.

Из громкоговорителя раздался хриплый свист боцманской дудки, возвещающий подъем.

— Ну, пора на боковую, — сказал Гортон. — Позовешь меня, если еще что-нибудь получите.

— Есть, сэр. — И Вилли удалился.

Старпом вернулся к себе в каюту, завалился на койку и задремал. Через час резкий звонок разбудил его. Он набросил махровый халат и пошел в каюту Квига. Капитан сидел на койке в одном нижнем белье, закинув ногу на ногу. Он был небрит и мрачен.

— Берт, взгляните на сообщение у меня на столе.

— Я видел его, сэр, когда Кейт его раскодировал…

— Вот как! Ну что ж, тогда начнем немедленно с этим бороться. Никто, повторяю, никто не имеет права доступа к срочным донесениям, кроме шифровальщика и меня, пока я сам не сообщу их содержание. Ясно?

— Да, сэр. Прошу прощения, сэр…

— Ладно, ладно, это просто для сведения, — проворчал Квиг. — Ну, раз уж вы это видели, что думаете обо всем этом?

— Похоже, сэр, что мы теперь буксируем мишени вместо того, чтобы следовать в Паго-Паго…

— Не считайте меня идиотом! Я тоже умею читать по-английски. Я хочу знать, что все это значит. Почему отменили приказ?

— Сэр, меня это тоже беспокоит, но, по словам Кейта, вы этим вполне довольны… — сказал Гортон.

— Черт, по мне всегда лучше оставаться в Пёрл, чем хлюпать на запад… Но может быть, за этим что-то кроется? Вот о чем я думаю. Одевайтесь и отправляйтесь в Управление. Выясните, в чем здесь дело.

— У кого, сэр? У офицера оперативного отдела?

— Мне все равно, у кого. Хоть у адмирала. Но без сведений не возвращайтесь, ясно?

— Есть, сэр.

Вскоре после того как капитан Квиг отбыл в штаб командования силами обслуживания, Вилли Кейт пришел в каюту Кифера. Волосы его были взлохмачены, мальчишеское лицо напряженно.

— Извини, Том, я насчет рапорта о незаправленной рубашке Урбана. Что ты собираешься писать по этому поводу, черт возьми?

Кифер зевнул и расплылся в улыбке.

— Чего ты так волнуешься? Напиши что-нибудь. Какая разница? Кто это будет читать? Посмотри, что я написал. Вон там, на столе, под моими теннисными туфлями.

Вилли вытащил лист бумаги с напечатанным на машинке текстом:

Вилли покачал головой, выражая горестное восхищение.

— Ей-Богу, просто великолепно. Сколько же ты это писал? Я потею над своей объяснительной с самого утра.

— Неужели? — воскликнул Кифер. — А я сел за машинку и тут же настрочил. За каких-нибудь минуту-полторы. Тебе надо набить руку на морской прозе, Вилли. Вот, например, обрати внимание на грамматический оборот в пункте три. Если хочешь, чтобы твое письмо звучало официально, ты должен обязательно его использовать. Почаще вставляй слово «подчиненный» и повторяй фразы. Заметил, как здорово я это делаю? Это гипнотизирует, как басовая нота в фуге Баха.

— Вот бы мне переписать твой рапорт. Но он, наверное, сразу усечет…

— За каким чертом тебе переписывать? Хочешь, я напишу за тебя?

— Правда? — просиял Вилли. — Сам не знаю, что со мной случилось. Я думал, что ничего трудного в этом нет, но писать рапорт насчет Урбана и его незаправленной рубашки… Это просто отшибло у меня мозги.

— Он как раз этого и добивается, — сказал Кифер. — Заставляя тебя писать рапорт по каждому дурацкому поводу, он заставляет тебя хорошенько попотеть — а это все, что ему нужно. Заставить тебя попотеть. Письменный рапорт по своей сути — это важный документ. Поэтому писать рапорт о незаправленной рубахе — это настоящая пытка, и при этом еще надо умудриться не выглядеть наглецом или идиотом…

— Вот именно, — с готовностью поддержал его Вилли. — Почитай мои черновики. Они выглядят так, словно я разыгрываю его или издеваюсь над ним…

— Наш приятель большой любитель делать круги на воде, но не на того напал, и все потому, что я отменный писатель. А мне действительно нравится сочинять всякие морские бумаги. Как пианисту импровизировать на тему «Собачий вальс» или «Чижик-пыжик». Не падай духом, Вилли. Все равно Квиг — приятная перемена после Де Врисса с его вечным сарказмом, убийственным, как удар носорога. Квиг не такая сильная личность, как Де Врисс, который мог дать отпор любому. А посему он избирает тактику четырех. Она состоит в том, что он входит в свой официальный образ примерно так же, как это делает африканский колдун, когда залезает в деревянного идола и заставляет тебя общаться с ним через этот устрашающий образ. Типичная вещь на флоте. Именно для этого и существуют рапорты. Так что привыкай, сколько их еще будет…

— Прости, что я перебиваю, но когда ты сыграешь вторую импровизацию на тему «Собачьего вальса»? Он уже скоро придет.

— Ну что ж, — ухмыльнулся Кифер, — тащи сюда машинку Гортона.

Депеша о новом боевом задании пришла 4 июля[10], в день, который для каждого члена экипажа «Кайна» был чем-то вроде кануна Нового года, собственного дня рождения или дня собственной свадьбы. Вилли Кейт тоже чувствовал, как весело играет в нем кровь, хотя по здешним меркам он был совсем новичком, еще не успевшим стереть с лица следы губной помады прощальных поцелуев на берегу. Он написал Мэй и матери, недвусмысленно намекнув Мэй, что ее присутствие на пристани в Сан-Франциско, куда придет «Кайн», было бы для него потрясающим сюрпризом (подобный намек в письме к матери был предусмотрительно опущен).

Письмо к Мэй он сочинял, укрывшись, как зверь в норе, в своей каморке на палубе, где в сумраке уединения мог с наслаждением предаться мечтам о будущем. После каждых нескольких строк он надолго задумывался, так что чернила на кончике пера успевали совсем высохнуть, а он все сидел, неподвижно уставившись в лист бумаги, давая волю буйным фантазиям.

Вдруг на страницу упала чья-то тень. Подняв глаза, он увидел стоявшего в дверном проеме Стилуэлла. На старшине были чистые, идеально выглаженные хлопчатобумажные брюки и до блеска начищенные ботинки, в которых бедняга сегодня утром предстал перед палубным судом незадолго до того, как пришла депеша.

— Что-нибудь случилось, Стилуэлл? — спросил Вилли с сочувствием.

Как вахтенный офицер, Вилли сам записал приговор Стилуэллу в судовой журнал: лишить на шесть месяцев увольнения на берег. Он с некоторым изумлением наблюдал за судебной церемонией, происходившей на юте: застывшие в торжественном строе испуганные правонарушители в новеньких, с иголочки, синих рабочих брюках, обвинители офицеры, вытянувшиеся по струнке напротив строя нарушителей, и спокойный, улыбающийся Квиг, принимающий из рук Пузана одну за другой папки с личными делами «преступников». Вся процедура свершения правосудия носила весьма странный характер. Насколько было известно Вилли, все правонарушители заносились в книгу дисциплинарных взысканий по приказу капитана Квига. Однако энсин Хардинг выносил обвинение Стилуэллу, хотя сам лично не видел, как тот читал во время вахты. А поскольку капитан Квиг самолично никогда никого не заносил в список провинившихся, а всегда обращался за этим к любому из оказавшихся поблизости офицеров со словами: «Я хочу, чтобы вы занесли его в список провинившихся», треугольник правосудия постоянно поддерживался в следующем составе: обвинитель, обвиняемый, судья. Согласно этикету судебной процедуры, Квиг каждый раз с интересом и удивлением выслушивал речь обвинителя, излагавшего состав «преступления», которое капитан сам же до этого определил. Понаблюдав немного за этой странной процедурой и кипя от негодования, Вилли пришел к выводу, что все это является грубым нарушением гражданских свобод, конституционных прав, закона о неприкосновенности личности, права государства и личности на частную собственность, иска о пересмотре решения суда и еще чего-то, о чем он имел уже весьма смутное представление, но соблюдение чего, безусловно, означало, что любой американец вправе рассчитывать на суд праведный и честный.

— Сэр, — обратился к нему Стилуэлл, — вы отвечаете за моральный и боевой дух экипажа, не так ли?

— Совершенно верно, — ответил Вилли. Он спрыгнул с койки на пол, отложил в сторону начатое письмо, плотно закрутил колпачок ручки и в результате всех этих действий мгновенно превратился из нетерпеливого возлюбленного в должностное лицо, находящееся при исполнении служебных обязанностей.

Ему нравился Стилуэлл. Есть такие молодые ребята, стройные, ладно скроенные, с чистым лицом, яркими глазами, густыми волосами и открытым, веселым взглядом. Они неизменно вызывают в нас добрые чувства и преображают все вокруг, где бы они ни появились, так радуют глаз лица хорошеньких девушек, когда первый утренний луч солнца заглянет в окно.

— Видите ли, сэр, — сказал Стилуэлл, — я к вам с просьбой.

— Выкладывайте.

Стилуэлл начал путаный, бессвязный рассказ, суть которого состояла в том, что в Айдахо у него жена и ребенок и что у него есть основания сомневаться в верности жены.

— Я хочу знать, сэр, означает ли наложенное на меня взыскание то, что я не смогу поехать домой в отпуск? Я не был дома два года, сэр.

— Я не думаю, Стилуэлл, во всяком случае, не могу себе представить, чтобы такое могло случиться. Любой, кто находился в районе военных действий столько, сколько находились вы, имеет право на отпуск, если только он не совершил убийства или еще чего-нибудь в этом роде.

— Так записано в инструкции, сэр, или это ваше мнение?

— Нет, это мое мнение. Но пока я не сказал вам ничего другого на этот счет, а я постараюсь все выяснить как можно скорее, вы можете полагаться на то, что я сказал, Стилуэлл.

— Я хочу знать, сэр, могу ли я, как и все остальные, написать домой, что скоро приеду?

Вилли прекрасно знал, что с этим вопросом Стилуэллу следует повременить, пока не удастся выяснить, что по этому поводу думает капитан. Но мольба, написанная на обращенном к нему лице, и желание Вилли хоть чем-то компенсировать свою недостаточную информированность, заставили его сказать:

— Конечно, можете, Стилуэлл.

Старшина-артиллерист просиял так трогательно, что Вилли был рад, что не побоялся ответить утвердительно.

— Спасибо, мистер Кейт, огромное спасибо, — заикаясь проговорил Стилуэлл. Губы у него слегка дрожали, глаза блестели. — Вы даже не представляете, что это для меня значит, сэр. — Он надел фуражку, выпрямился и отдал честь так, словно перед ним был сам адмирал. Энсин Кейт откозырял в ответ и ободряюще кивнул ему головой.

— Все нормально, Стилуэлл, — сказал он. — В любой момент буду рад выполнить для вас роль капеллана.

Вилли снова взялся за письмо к Мэй Уинн и, размечтавшись, совсем забыл об этом разговоре.

На следующий день, впервые с тех пор, как на тральщике сменилось командование, обед в кают-компании прошел непринужденно и весело. Возобновились старые шуточки по поводу романтических эскапад в Австралии и Новой Зеландии. Все стали вспоминать, какое жестокое поражение потерпел Марик, когда завел роман с престарелой официанткой кафе в Окленде. Был тщательно обсужден вопрос о количестве родинок на лице упомянутой леди, при этом Гортон насчитывал их семь, а Марик — всего две, остальные же высказывались за нечто среднее между этими двумя цифрами.

— Вообще-то Стив прав, — заявил Кифер, — я думаю, родинок было всего две. Остальные были бородавки.

Помощник буфетчика Уиттекер, по своему обыкновению с унылым видом обносивший всех свиными отбивными, неожиданно заржал так, что выронил блюдо с мясом чуть ли не на голову капитану. Красные жирные куски разлетелись по полу. Но, пребывая в праздничном настроении, Квиг сказал:

— Уиттекер, если уж вы вздумали бросаться в меня едой, бросайтесь не мясом, а овощами, они дешевле.

По традиции кают-компании любая шутка, произнесенная капитаном, автоматически встречалась бурным взрывом веселья. Все так и покатились со смеху.

— Подумаешь, что тут страшного, даже если у нее и в самом деле было несколько родинок, зато она была настоящая. Мне мало, как некоторым, одних французских журналов и открыток, — парировал Марик насмешки толстого помощника капитана.

— Стив, у меня жена, и я должен быть ей верен, — весело ответил Гортон. — За то, что я рассматриваю картинки, она не может подать на развод. А был бы я вольнонаемным, как ты, и мне не подвернулось бы ничего лучше, кроме этой новозеландской бородавчатой свиноматки, думаю, я предпочел бы смотреть картинки.

— Однажды я столкнулся с чертовски хитроумной штукой, — начал вдруг Квиг. По всей вероятности, он был в хорошем настроении, что с ним случалось не часто, ибо обычно он не принимал участия в разговорах в кают-компании. Офицеры замолчали и с почтительным вниманием приготовились слушать.

— Кстати, об открытках. Весьма хитро было придумано, как я потом убедился. Не знаю, как я попал в этот список «заказы — почтой», ну, в общем, как-то так получилось и… оказалось, что нужно выслать этой фирме всего один доллар в месяц, и они присылают тебе эти картинки, большие и на глянцевой бумаге, примерно шесть на четыре, если не ошибаюсь. — И он сложил из двух больших и двух указательных пальцев прямоугольник. — Ну вот, а почему я говорю, что это было хитро придумано. По почте посылать открытки с голыми женщинами нельзя, ну так вот, эти девчонки не были голые, на них были очаровательные розовые трусики и лифчики, все культурно и пристойно. Но только их бельишко легко смывалось. Нужно было провести мокрой тряпочкой по картинке и, будьте любезны… Чертовски хитро придумано. — Довольно посмеиваясь, он оглядел компанию. Многим удалось изобразить на лицах некое подобие улыбки. Кифер, спрятав лицо за сложенными лодочкой ладонями, стал зажигать сигарету, Вилли запихнул в рот здоровенный кусок свинины.

— Да, кстати, — продолжал капитан, — если не ошибаюсь, никто из вас еще не израсходовал полагающуюся ему долю спиртного? Или есть такие, кто это уже сделал?

Все молчали.

— Вот и отлично. Вы не возражаете продать свою долю мне?

В месяц на человека полагалось по пять бутылок спиртного.

Их можно было купить в офицерской столовой при судоверфи за полцены по сравнению с их стоимостью в Соединенных Штатах. Квиг застал офицеров врасплох; они не задумывались о том, во сколько это обойдется им в Штатах. Не очень охотно, но все же все они согласились, кроме Хардинга.

— Капитан, — сказал он извиняющимся тоном, — мы с женой договорились пропить мое годовое жалованье, поэтому все спиртное, что я сэкономлю, мне самому пригодится.

Квиг понимающе засмеялся, но объяснение принял. В этот же вечер все офицеры «Кайна» в сопровождении капитана выстроились в очередь у стойки бара и купили около тридцати литров шотландского виски и хлебной водки. И, когда каждый из них, нагруженный бутылками, отходил от стойки, капитан Квиг, рассыпаясь в благодарностях, направлял их одного за другим к джипу, стоящему в вечернем сумраке у дороги, неподалеку от корабля. Когда весь груз был «принят на борт», капитан сел в джип и уехал, оставив офицеров с «Кайна» стоять на дороге и в недоумении смотреть друг на друга.

На следующее утро в половине восьмого в каюту капитана был вызван старшина второго класса Лэнгхорн. Капитан в мятых и запятнанных габардиновых брюках, с потухшей сигарой во рту, сидел, развалясь, и считал ряды бутылок, разложенные перед ним на одеяле.

— Привет, Лэнгхорн. Ну, какой ящик ты мне соорудишь для этих бутылок? Здесь их тридцать одна.

Лэнгхорн, уроженец штата Миссури, мрачный, с длинным костлявым лицом, выдающейся вперед нижней челюстью и прямыми черными волосами, выпучил глаза от удивления, увидев контрабанду.

— Медикаменты, Лэнгхорн, медикаменты, — сказал Квиг, посмеиваясь и подмигивая. — Это тебя не касается, а если спросят, ты не видел никаких бутылок и ничего о них не знаешь.

— Да, сэр, — ответил Лэнгхорн. — Сделать упаковочный ящик, скажем, три на два, что-то в этом роде — набить внутри древесной стружкой…

— Какой стружкой, черт возьми? Эти бутылки на вес золота. Я хочу, чтобы между ними были перегородки, а стружка, чтоб была между перегородками…

— Сэр, у нас нет тонкого материала для перегородок, ни фанеры, ничего…

— Черт возьми, ну достань немного жести в слесарной мастерской.

— Слушаюсь, сэр. Все сделаю в лучшем виде, сэр.

Во второй половине дня Лэнгхорн, шатаясь и обливаясь потом, ввалился в кают-компанию, таща на спине ящик, сколоченный из свежеструганных досок. Спотыкаясь, он ввалился в каюту Квига и с жуткими гримасами и кряхтеньем, как будто это был не ящик, а пианино, опустил его на пол. Утирая красным носовым платком градом катившийся пот, он проговорил:

— Господи Иисусе, сэр, эти перегородки из свинца такие тяжелые…

— Свинца?

— В слесарной не было ни единого листа жести, сэр…

— Господи помилуй! Свинец! С таким же успехом подошел бы хороший жесткий картон…

— Ну, я могу вытащить эти свинцовые перегородки, сэр, и переделать…

— Не надо, пусть остается как есть, — проворчал Квиг. — А через несколько дней кое-кому из матросов придется как следует поразмяться, что не так уж худо для них… К тому же свинец пригодится мне дома, — невнятно пробормотал он.

— Что вы сказали, сэр?

— Ничего. Достаньте немного стружки и упакуйте бутылки. — Он указал на свои сокровища, стройными рядами выстроившиеся на полу под умывальником.

— Есть, сэр.

Вилли и Мэй сидели под высокой сосной в низине Йосемитской долины у отеля «Авани». Они так тесно прижались друг к другу, что щеки их соприкасались, а дыхание казалось одним облачком белого пара. Разбудив долгое эхо в отвесных стенах скал, низкий мужской голос выкрикнул:

— Да будет огнепад!

И, разорвав темноту, с вершины скалы красным каскадом сверкающих углей обрушился огромный огненный столб. А где-то в ночных сумерках музыканты-ковбои заиграли грустную мелодию. Вилли и Мэй поцеловались.

Вскоре, взявшись за руки, они направились к отелю. Длинный коридор, украшенный разноцветными индийскими портьерами, шкурами и рогами животных, привел их к блестевшему красным лаком лифту. Они вышли на третьем этаже.

Вот и прошла долгая зимняя ночь. Вилли снова был у себя в номере. Он в блаженном оцепенении упал в кресло. Перед глазами все еще была Мэй, в белой ночной сорочке, с рассыпавшимися по обнаженным плечам каштановыми волосами. Она улыбалась ему, когда, простившись, он закрывал за собой дверь. Почти идиллическая картинка. Откуда ему было знать, что потом, сжавшись в комочек на стуле, Мэй горько плакала.

Старая как мир история: молодой человек возвращается с войны, он жаждет встречи с любимой, в порыве нетерпения забывает обо всем, как и ждавшая его девушка, которая готова сделать все, чтобы он почувствовал себя счастливым. И вот, прощай благоразумие! Вилли не представлял, что он может заставить Мэй силой покориться ему. Он всегда боялся обидеть ее. Их отношения без близости были полны радости и очарования. Он не принуждал ее ни к чему и этой ночью. Просто так случилось. Все произошло так еще и потому, что оба прочитали немало книг, которые отметали всякие условности, считали запреты наивными пережитками прошлого и утверждали, что все нормы морали относительны и зависят лишь от места и времени. Прибывая в полном блаженстве, Вилли был абсолютно уверен, что книги говорили чистую правду. Мэй почему-то не была в этом так уверена. Так или иначе, что случилось, то случилось.

Через несколько часов Мэй позвонила ему и, когда выяснилось, что Вилли тоже давно проснулся, они поспешили встретиться.

Сквозь высокое стрельчатое окно столовой им были хорошо видны отвесная скала, темно-зеленые сосновые леса на фоне белого снега, покрытые вечными снегами далекие вершины Сьерры.

Глядя в окно, было особенно уютно ощущать себя здесь, за этим столиком, покрытым тонкой скатертью, на котором были свежие цветы в вазе, аппетитная яичница и горячий кофе. Наклонившись к Мэй и блаженно вздохнув, Вилли сказал:

— Это обошлось мне в сто десять долларов, но это того стоит.

— Сто десять долларов? За что? За два дня, что мы здесь?

— Нет, нет, что ты. Это был выкуп, чтобы уйти в увольнение.

Он рассказал Мэй о злополучном затонувшем ящике со спиртным, как Квиг начал было мямлить что-то, когда он попросил у него увольнительную на трое суток, и в конце концов сказал: «Знаешь, Вилли, сдается мне, что этот ящик на твоей совести». На что он, не задумываясь, ответил: «Сэр, всю ответственность за допущенную мною оплошность я беру на себя и постараюсь никогда больше не повторять таких ошибок. Единственное, что я могу сделать для вас, сэр, это как-то возместить потерю, которая произошла по моей вине, и я надеюсь, что вы мне в этом не откажете». Услышав такое, Квиг сразу переменился и, добродушно заметив, что энсин не будет энсином, если он не совершает ошибок, милостиво согласился дать ему увольнительную.

Мэй была поражена услышанным. Она стала расспрашивать о его жизни на «Кайне», и пока он рассказывал, все больше приходила в ужас. А история со Стилуэллом потрясла ее до глубины души.

— Боже мой, этот Квиг, да он… да он просто чудовище, маньяк!

— Ну, в общем, да.

— Что же, и на флоте так везде?

— Ну что ты, нет, конечно. А капитан, что был до Квига, был отличный малый, к тому же прекрасно знал свое дело.

Эти слова слетели с его уст раньше, чем он успел подумать, как резко он переменил свое мнение о Де Вриссе.

— И ты ничего не можешь предпринять?

— Что, например?

— Ну, я не знаю. Пожаловаться на него адмиралу. Написать письмо Уолтеру Уинчеллу. Ну что-нибудь в этом роде?

Вилли усмехнулся и положил свою руку на руку Мэй. На мгновение оба замолчали. Затем Мэй приложила к губам салфетку, открыла сумочку и начала умело и быстро подкрашивать губы маленькой кисточкой, которую опускала в баночку с румянами. Вилли никогда не видел, чтобы так накладывали косметику, и ему показалось, что она делает это слишком искусно. Однако он отогнал от себя эту неприятную мысль, сказав себе, что у певицы из ночного бара должны быть свои профессиональные секреты. В голове, однако, мелькнула успокоительная догадка: если бы Мэй обедала с его матерью, вряд ли бы она вытащила из сумочки эту кисточку. Говорят, что влюбленные умеют читать мысли друг друга, поэтому, убирая кисточку, Мэй внимательно посмотрела на него и вдруг сказала:

— Как мило со стороны твоей мамы, что она позволила тебе вот так сбежать от нее на несколько дней.

— Но, вообще-то, дорогая, я почти всегда поступаю так, как сам считаю нужным…

— Я знаю, но после того, как она пересекла всю страну, и все такое, ты вдруг бросаешь ее одну…

— Я не просил ее приезжать. Ее появление было для меня полной неожиданностью. И потом, она еще останется, а ты уедешь. Так что все нормально. Она все понимает.

— Хотела бы я знать, — начала было Мэй с грустной улыбкой. Вилли сжал ее руку и оба слегка покраснели. — Что она обо мне думает? — закончила она вопрос, который испокон века задают миллионы девушек.

— Она считает, что ты просто прелесть.

— Ну уж конечно… Нет, правда, что она сказала? Я имею в виду на пристани, когда я ушла и вернулась в гостиницу? Что она тогда сказала?

Вилли вспомнил неловкую сцену встречи на пирсе, извинения, натянутые улыбки, поспешный уход Мэй и слова матери: «Ну-ка, ну-ка, мне кажется, у моего Вилли появились тайны от его старенькой мамы, а? Она очень хорошенькая. Наверное, манекенщица или статистка?»

— Она сказала, если я точно помню: «Какая красивая девушка».

Мэй тихонько фыркнула.

— Одно из двух: или у тебя плоховато с памятью, или ты просто говоришь неправду. А скорее всего, и то и другое… Ой!

Высокий блондин в лыжном костюме, проходя мимо их столика и воркуя о чем-то с девушкой в ярко-красном лыжном костюме, сильно задел Мэй локтем по голове.

— Чертовы молодожены, — пробормотала Мэй, потирая ушибленное место.

— Может, покатаемся на лыжах? А? — вдруг спросил Вилли. — Что ты скажешь на это?

— Нет уж, уволь. Я не хочу сломать себе шею. — Однако глаза Мэй радостно заблестели.

— Да что ты, здесь есть совсем небольшие горки, даже твоя бабушка могла бы с них съехать и остаться целехонькой…

— Но у меня нет костюма, и лыж нет… да и у тебя тоже…

— Подумаешь, купим или возьмем на прокат. Пошли!

Он быстро поднялся и потащил Мэй за руку.

— Ну ладно, пойдем, только ради того, чтобы потом рассказать, когда спросят, что я делала в Йосемите… — Она встала. — Скажу, что каталась на лыжах.

Народу на лыжне было совсем мало, и казалось, что некоторые из них приехали сюда, чтобы побыть наедине с самим собой среди белых безмолвных вершин. Время от времени Вилли ловил себя на мысли: «Неужели правда, что где-то существует „Кайн“, тесная ходовая рубка, его каморка на кокпите, выкрашенная в унылый серо-зеленый цвет кают-компания с потрепанными номерами журналов „Лайф“ и „Эсквайр“, с запахами вчерашнего переваренного кофе и ржавчины, сквернословием и вечно недовольным маленьким человечком, который катает в пальцах стальные шарики и имеет привычку, говоря с тобой, смотреть мимо». У Вилли было такое ощущение, что он, наконец, очнулся от кошмарного сна, если бы не мысль, что «сон» этот во всей своей красе и реальности стоит в сухом доке в Сан-Франциско, и что через два дня он закроет глаза и снова окажется в этом кошмарном сне наяву.

Они остановились в маленькой гостинице в Барсучьем Ущелье, согрелись у камина и выпили горячего пунша. Мэй сняла лыжную шапочку и встряхнула волосами. Они красиво рассыпались по плечам ее зеленой шерстяной куртки. Взоры всех присутствующих здесь мужчин были обращены к ней, а женщины едва смогли подавить короткие вздохи восхищения. Вилли был доволен собой как никогда.

— Интересно, что ты во мне нашла? — спросил он, до половины выпив вторую порцию пунша. — Такая потрясающая девушка, как ты? Что во мне такого, ради чего стоило ехать через всю страну?

— Сначала ты ответишь на мой вопрос. Почему тогда на пристани ты представил меня своей матери как Мари Минотти? Ведь с того дня, как мы познакомились, ты больше никогда меня так не называл?

В поисках подходящего ответа Вилли смотрел на красные дымные язычки пламени в камине. Он сам удивлялся, что заставило его назвать ее настоящее имя, и понял, что этому есть не совсем приятное объяснение: при всей его безумной, всепоглощающей страсти к Мэй, он стыдился ее. В присутствии матери мысль о ее происхождении, о фруктовой лавке в Бронксе и неграмотных родителях неприятно жгла и не давала покоя. Вот в такой момент Мэй Уинн стала Мари Минотти.

— Не знаю, — сказал он. — Мне просто показалось, что будет лучше, если я скажу ей твое настоящее имя, и все будет без вранья. Но вообще-то я об этом не думал.

— Понятно. Можно еще немного пунша? Последнюю. У меня немного кружится голова. Наверное, от свежего воздуха.

— Теперь, если хочешь, — начала она, когда Вилли вернулся и протянул ей стакан, — я могу сказать, что нашла в тебе такая «потрясающая девушка», как я.

— Прекрасно. Так что же?

— Ничего.

— Ясно. — Он уткнулся носом в свой стакан.

— Да, это так. Я просто попала в ловушку. Вначале ты показался мне таким неуклюжим и безобидным, и я позволила себе приятно провести время в твоем обществе, уверенная, что из этого ничего не выйдет. А потом они поволокли тебя в Ферналд-Холл, и, когда я поняла, что тебя ждет со всеми твоими недостатками, мне стало жаль тебя, и я подумала, что из патриотических чувств я должна тебя поддержать. А потом во мне пробудилось к тебе нечто вроде материнского чувства, хотя я никогда и не подозревала, что оно у меня есть. С этого все и началось, а потом дальше и дальше, это стало привычкой, и вот теперь мы здесь. Я настоящая идиотка, что приехала сюда, и завтра же уезжаю домой. Мне не нравится то, что происходит. У меня такое чувство, словно я поскользнулась и сломала ногу.

— Тебя покорил мой ум, — лениво произнес Вилли.

— Учти, милый, — сказала Мэй, — я сдала язык и литературу за первый курс. И за последнее время я прочитала уйму книг. Я знаю о Диккенсе все и даже больше. Ну давай, начинай. Что ты думаешь о его романе «Холодный дом»?

— Между прочим, никогда не читал, — сказал Вилли, подавив зевоту, — как-то не приходилось. Как тепло и хорошо у огня, правда?

— Пошли отсюда, — сказала Мэй, со стуком поставив на стол недопитый стакан.

— Подожди минутку, — начал Вилли. — Ты знаешь, о чем я думаю? Это химия. У тебя и у меня химическое сродство, близость, как у соды и хлора.

— Про это я уже слышала, — нетерпеливо воскликнула Мэй. — Меня уже рвет от этого. Как ты объяснишь тот факт, что почти все боссы ночных клубов чувствуют химическое сродство со мной, хотя для меня почти все они грязные ублюдки?

Вилли улыбнулся с таким откровенным самодовольством, что Мэй вскочила, еле сдерживая желание швырнуть в него стакан.

— Я ухожу, здесь невыносимая жара.

Обрушивающийся с неба огнепад уже не произвел того впечатления, хотя все было так, как вчера. Только луна стала еще круглее и ярче. Невидимые музыканты играли все те же грустные, полные тоски мелодии, и Вилли снова поцеловал Мэй. Однако вместо вчерашнего пыла у него было странное чувство, что он почему-то был обязан сделать это. Мэй сразу же почувствовала в нем перемену, и губы ее остались холодны. Вместо того чтобы пойти наверх, они еще немного потанцевали. Наконец они поднялись в комнату Мэй. Но сегодня все здесь показалось Вилли другим. Мэй села в кресло так, что Вилли даже не мог обнять ее, и как ни в чем не бывало стала щебетать о Хантер-колледже, Марти Рубине и ночных клубах, в которых она пела. Ее болтовня вызывала скуку и раздражение, но сама Мэй казалась ему все более вызывающе привлекательной и желанной. Наконец он встал, подошел к ее креслу и сделал попытку обнять ее. Едва заметным и ловким движением плеча она сбросила его ладонь.

— Что тебя гложет, милый? — спросила она.

В ответ Вилли пробормотал что-то ласковое и бессвязное.

— Если я не захочу, ты ничего от меня не получишь, — сказала Мэй. — Я увертлива, как змея.

— Извини, — сказал Вилли и поплелся назад к своему креслу.

Два часа прошло в пустой болтовне. С самым веселым и беззаботным видом Мэй то пускалась в откровенности и говорила о своей жизни в доме родителей, то расспрашивала Вилли о «Кайне». Вилли снял пиджак и галстук и лег на кровать. Он курил сигарету за сигаретой и все более раздраженно отвечал ей. Наконец он начал зевать. Мэй ответила еще более долгим и широким зевком.

— Господи, Вилли, я жутко устала. Пожалуй, я лягу спать.

— Прекрасно, — сказал Вилли с облегчением, не меняя позы на кровати. Мэй бросила на него насмешливый взгляд и ушла в ванную. Через несколько минут она вернулась. Поверх ночной рубашки на ней был шерстяной купальный халат голубого цвета.

— Ты еще здесь? — спросила она, завязывая пояс халата.

Вилли вскочил с кровати и обнял ее. Она нежно поцеловала его.

— Спокойной ночи, милый.

— Я остаюсь, — сказал Вилли.

— Нет, тебе придется уйти. — Она нажала на ручку и открыла дверь. Вилли ладонью захлопнул дверь и еще крепче прижал Мэй к себе. — Какого черта, Мэй…

— Послушай, Вилли, — ответила девушка, отстранившись и спокойно глядя ему в лицо. — Выбрось из головы глупые мысли. Я сделала достаточно, и даже более чем достаточно, чтобы поразвлечь вернувшихся домой мальчиков, и совсем неважно, по крайней мере сейчас, что я испытываю по этому поводу. Но это не означает, что ты можешь вести себя со мной так, как тебе вздумается. Ты мне нравишься, Вилли, я довольно откровенно дала тебе это понять, но мои привычки остались прежними. Со мной тебе не нужно изображать сильного и мужественного самца. Это будет ужасно глупо и смешно. В любом случае я легко справлюсь с тобой, даже если мне свяжут руки.

— Охотно верю, — с внезапной злостью ответил Вилли. — Полагаю, в этом деле тебе опыта не занимать. Спокойной ночи!

Он так грохнул дверью, что, наверное, перебудил всех жильцов на этаже. В полном замешательстве, совершенно забыв про лифт, Вилли бегом поднялся на свой этаж по освещенной красным фонарем пожарной лестнице.

В восемь утра телефонный звонок прервал беспокойный сон Мэй. Она сняла трубку и безразлично спросила:

— Да?

— Это я, — услышала она усталый и приглушенный голос Вилли. — Как насчет того, чтобы вместе позавтракать?

— Хорошо, я спущусь через пятнадцать минут.

Он уже сидел за столиком, когда она вошла, освещенная ярким солнечным лучом, косо падавшим через дверной проем. На ней был белый свитер и серая юбка, на шее ожерелье из искусственного жемчуга. Волосы мягкими волнами обрамляли ее лицо. Мэй выглядела превосходно. Он встал и отодвинул для нее стул. В этот миг в голове его, быстро сменяя одна другую, пронеслись две мысли: «Хочу ли я прожить с этим человеком всю свою жизнь?» и «Как я смогу жить с кем-то другим, а не с ней? Где я смогу вновь найти ее?»

— Привет, — сказал он. — Проголодалась?

— Не очень.

Они заказали завтрак, к которому так и не притронулись. Они наперебой восхищались видом из окна, курили и пили кофе.

— Чем бы ты хотела заняться сегодня? — спросил Вилли.

— Чем угодно, на твой выбор.

— Выспалась?

— Так себе.

— Хочу извиниться за вчерашнее, — неожиданно для себя произнес Вилли, так как вовсе не собирался просить у нее прощения.

Мэй устало улыбнулась.

— Тебе не за что извиняться, Вилли.

Вилли почувствовал внезапно головокружение, почти тошноту, как будто он стоял, пошатываясь, на самом краю палубы и, глядя на бушующие волны, испытывал желание броситься вниз головой. Во рту пересохло. Он с усилием глотнул и резко поднялся со стула.

— Мэй, как ты посмотришь на то, чтобы провести остаток своей жизни с таким чудовищем, как я? — с трудом промолвил он.

Мэй смотрела на него с забавным недоумением и легкой грустью.

— Что с тобой опять, милый?

— Не знаю. Мне кажется, может, нам стоит поговорить о женитьбе, — упрямо повторил Вилли.

Мэй положила свою руку на руку Вилли и со спокойной улыбкой сказала:

— Ты хочешь сделать из меня порядочную женщину, Вилли?

— А что нам еще остается делать? — сказал Вилли. — Если ты считаешь, что я спятил, так и скажи.

— Я не считаю, что ты спятил, — сказала Мэй. — Просто я хочу, чтобы ты не сидел с таким видом, как будто только-что проглотил горькое лекарство.

Вилли рассмеялся. В течение долгой минуты он молча смотрел на нее.

— Ну, так что ты скажешь?

Мэй отвернулась и окинула взглядом залитую солнцем столовую. Большинство столиков были не заняты. В углу у окна парочка молодоженов в ярких лыжных костюмах склонились друг к другу. Юная жена кормила мужа с ложечки кофейным тортом.

— О чем, Вилли?

— О нашей женитьбе.

— Я не слышала, чтобы ты сделал мне предложение.

— Я предлагаю тебе стать моей женой, — сказал Вилли, отчетливо произнося каждое слово.

— Я подумала об этом, — сказала Мэй. Она вынула из сумочки помаду и румяна и серьезно посмотрела на Вилли. В его взгляде было столько удивления и обиды, что она рассмеялась. — Ну что ты, дорогой, — сказала она, кладя косметику на стол, и прикасаясь к его руке. — Это ужасно мило с твоей стороны. Ты просто прелесть. Но сегодня выдалось какое-то неудачное утро. Я не думаю, что от твоих слов я должна прыгать до потолка и ловить тебя за язык только потому, что ты чувствуешь себя виноватым и решил пожалеть меня. Если нам суждено стать мужем и женой, что ж, может, когда-нибудь мы и поженимся. Не знаю. Давай поговорим о чем-нибудь другом.

Совершенно сбитый с толку, Вилли смотрел, как Мэй умело подкрашивает губы. Все сказанное ими словно навсегда отпечаталось в его мозгу. Перебирая в памяти весь разговор, он не мог поверить в его реальность, настолько он казался невероятным. Вилли часто представлял себе, как сделает Мэй предложение, но никогда не думал, что оно будет таким неопределенным и уклончивым, как это получилось. Ему и в голову не могло прийти, что через несколько минут после того, как произнесет роковые слова, он все еще будет оставаться свободным.

Несмотря на внешнее спокойствие и самообладание, с каким она подправляла карминовое очертание губ, Мэй была смущена и ошеломлена не меньше Вилли. Ее реакция и слова, которые она произнесла, как будто не зависели от ее воли. Она не ожидала, что Вилли сделает ей предложение, и уж совсем не ожидала, что не захочет принять его. Тем не менее слова были сказаны, и ничего не было решено.

— Неплохо бы прокатиться верхом, — сказала она, все еще смотрясь в зеркало. — На милой смирной лошадке. Как тебе моя идея?

— Блеск, — сказал Вилли. — Поскорей заканчивай свои малярные работы.

Они ехали по снегу верхом на грустных старых лошадях. Под ними были жесткие и громоздкие ковбойские седла. Каждый раз, когда кобыла делала неожиданный рывок и начинала переходить на легкую рысь, Мэй, схватившись за седельный рожок вскрикивала и заливалась счастливым смехом. Вилли был опытным наездником, и хотя в этом развлечении ему недоставало ощущения настоящего риска, он с наслаждением вдыхал чистый воздух и любовался неправдоподобным великолепием природы, но больше всего его радовало прекрасное настроение его хорошенькой подруги. К обеду они страшно проголодались и с аппетитом съели два больших антрекота. Днем они прокатились на санях, уютно устроившись под пахнущими лошадиным потом одеялами и время от времени нежно прижимаясь друг к другу, в то время как оказавшийся весьма словоохотливым пожилой кучер монотонно рассказывал им о геологических особенностях долины. Вернувшись в отель, они выпили перед ужином немного вина, и оставшийся вечер промелькнул незаметно в приятной болтовне, танцах, нежных взглядах и душевном тепле. Поздно вечером Вилли попрощался с Мэй у дверей ее комнаты. Обменявшись долгим страстным поцелуем, они пожелали друг другу спокойной ночи, и он пошел к себе, чувствуя себя влюбленным и счастливым.

Возвращались в Сан-Франциско автобусом. Поездка была долгой. Они смотрели на заснеженные, поросшие лесом вершины и ущелья Сьерры, держа друг друга за руки в молчаливом согласии. Но когда автобус спустился в долину Сан-Хоакин и плавно покатил по шоссе № 99, по обеим сторонам которого тянулись бесконечные рощи сливовых деревьев и частные огороды, неприглядные в своей зимней наготе, Вилли почувствовал, что наступило время для серьезного разговора. В конце этого длинного, покрытого щебнем шоссе его ждал не только стоявший в Сан-Франциско «Кайн», его ждал разговор с матерью.

— Дорогая, — сказал он.

Мэй с нежностью посмотрела на него.

— Ты думала о нас?

— Конечно, и очень много. — Мэй выпрямилась на сиденьи и, высвободив свою руку, закурила сигарету.

— Ну и что ты скажешь?

Пока она зажигала спичку, закуривала, и, наконец, бросила спичку в пепельницу, в голове девушки одна за другой проносились мысли. Все они свидетельствовали о неуверенности, неудовлетворенности своей жизнью и опасении, что она загнана в угол.

— Что бы ты хотел, чтобы я сказала Вилли?

— Что согласна выйти за меня замуж.

Мэй пожала плечами. Его не очень пылкое и довольно прозаическое ухаживание, а теперь предложение о браке совсем не походили на любовь и брак, какими она себе их смутно представляла. Но здравый смысл подсказывал — не лучше ли взять то, что предлагают. Ведь она хотела быть с Вилли.

— Ты меня знаешь, Вилли, со мной не просто, — сказала она со смущенной улыбкой и покраснела. — Когда, где и как ты все это себе мыслишь?

Вилли вздохнул и крепко сжал ее руку.

— Обо всем этом мы поговорим потом, — сказал он.

Мэй выпрямилась и быстро взглянула на него. В глазах ее появилась привычная настороженность.

— Знаешь, милый, давай сразу выясним одну вещь. Если ты собираешься открыть приют для падших женщин, то мне это не подходит. Я не хочу, чтобы ты женился на мне из жалости или за мой счет решил совершать поступки, достойные настоящего мужчины, и все такое прочее.

— Мэй, я люблю тебя.

— Лучше обдумай все это еще раз.

— Я не собираюсь больше об этом думать, — сказал Вилли, но в его голосе не было уверенности. Он не мог разобраться в своих чувствах, подозревая, что его предложение Мэй продиктовано его представлениями о рыцарской чести. Наивный и неопытный в житейских делах, Вилли Кейт был пленником провинциальной морали. Более того, он не был самым умным парнем на свете. После ночи в Йосемитской долине Мэй несколько упала в его глазах и тем не менее стала еще желанней. Он не знал, что ему делать, и чувствовал себя скверно, потому что рядом была такая девушка, как Мэй, и он боялся ее потерять.

— Ты собираешься поговорить с матерью?

— Да. Лучше, если она будет знать об этом, и как можно раньше.

— Хотелось бы мне услышать, как ты объяснишь ей все это.

— Я расскажу тебе о нашем разговоре сегодня же вечером, — сказал Вилли. — Во всех подробностях.

Наступила долгая пауза, после которой Вилли наконец сказал:

— Теперь такой вопрос — вероисповедание? Ты очень религиозна?

Он с большим трудом заставил себя заговорить об этом. Ему было неловко оттого, что приходится говорить глупыми и напыщенными фразами о том, что, в сущности, не имело никакого значения.

— Боюсь, Вилли, что примерной католичкой я никогда не была и не буду. Так что вопрос сам собой отпадает, — сказала Мэй.

— Ну и прекрасно.

Автобус свернул к придорожному ресторанчику и остановился. Испытывая огромное облегчение, Вилли вскочил.

— Пойдем, выпьем кофе, иначе я просто умру от голода.

На одном из передних сидений пожилая леди распаковывала корзинку с едой. Она с умилением посмотрела на хорошенькую рыжеволосую девушку в пальто из верблюжьей шерсти и юного розовощекого энсина в длинной шинели с золотыми пуговицами, белом шелковом кашне и белой офицерской фуражке.

— Посмотри, — сказала она своему спутнику, пожилому джентльмену, глаза которого были прикованы к корзинке с провизией. — Какая красивая пара.

Марик спал неспокойно и проснулся от звука металлической дрели прямо над своей головой. Он отбросил наваленные горой одеяла, соскочил с койки и вздрогнул от прикосновения босых ног к сырой палубе. При свете электрического фонаря он оделся, натянув на себя засаленную форму.

Он нес самую неприятную из всех морских вахт, к тому же круглосуточную — был дежурным офицером на поставленном в сухой док холодном опустевшем корабле. «Кайн» сейчас был грудой железа. Тепло, свет, энергия — все покинуло его. Из котлов и главных двигателей вынули внутренности. Топливо целиком выкачали, и ровное гудение вентиляторов, это дыхание судна, смолкло. Вместо него раздавались бесконечные скрипы, треск, грохот, дребезжание и сопровождающиеся скрежетом удары. С помощью своего рода пластической операции рабочие верфи вот уже в который раз омолаживали старое израненное судно. Сырой воздух Сан-Франциско медленно просачивался в коридоры, пропитанные резким запахом плесени. В офицерских каютах и матросских кубриках царил настоящий хаос. Всюду были разбросаны книги, журналы, грязное белье.

Офицеры и команда разместились в ближайших казармах. И только дежурный офицер да вахтенный у трапа продолжали поддерживать связь между опустевшей оболочкой корабля и его прежней сущностью. Через пару часов после того, как корабль вошел в док, капитан Квиг укатил к себе домой в Аризону, передав командование Гортону. Адамс, Кармоди, Рэббит и Пейнтер сошли на берег, а команда томилась в казармах, дожидаясь пятого дня пребывания в Штатах, когда можно будет уйти в увольнение. Все пали духом и были в таком похоронном настроении, что даже Марик, который всегда был в дружеских отношениях с матросами, едва мог заставить себя пойти к ним в казармы и провести перекличку.

Он поднялся на палубу в серый утренний туман и стал осторожно пробираться между разбросанными трубами, обходя или перешагивая через шланги, детали от машин, доски, куски брезента и упаковочные ящики. На мостике он нашел дежурного боцмана Фрикадельку. В своей грязной измятой белой форме он спал на свернутом канате. Марик воспринял это совершенно спокойно. Разбудив его, он направил рулевого на пристань за кофе и пончиками.

В восемь утра с синевато-серым лицом на борту появился энсин Хардинг. Сменив старшего лейтенанта, он побрел в кают-компанию и повалился на диван прямо на груду ножей и вилок.

Марик отправился в офицерские казармы и попытался там растолкать Кифера. Однако писатель не поддавался и, промычав: «В час у „Святого Франциска“», — опять заснул. Старший лейтенант переоделся в парадную синюю форму, которая, несмотря на химчистку, все еще остро пахла нафталином, и сел на автобус, идущий в город.

В Сан-Франциско он жил еще мальчишкой, и как только «Кайн» прошел под мостом Золотые Ворота, душу его охватило острое чувство ностальгии. Но, очутившись снова на Маркет-стрит, он не знал куда себя девать. Так, пытаясь убить время в тупом бесцельном шатании, он дотянул до часу дня.

Кифер ждал его в холле ресторана «Св. Франциск». Ссутулившись в кресле, он выглядел бледным и больным. Они прошли в нарядно убранный зал и заказали дорогой обед. Писатель настоял на бутылке шампанского, чтобы отпраздновать временное освобождение от Квига. Большую часть он выпил сам. Марику шампанское показалось похожим на сладкое пиво.

— Что случилось, Стив? — спросил Кифер. — Ты жутко хандришь.

— Я знаю.

— В чем дело?

— Не могу объяснить. Том, у тебя бывают дни, когда ты чувствуешь, что-то нехорошее носится в воздухе, что в этот день с тобой обязательно случится какая-нибудь гадость?

— Конечно, бывали. Так это тебя беспокоит?

— Возможно. Мне уже с утра, как только проснулся, все почему-то показалось безрадостным и мерзким. — Он оглянулся вокруг. — Я чертовски странно чувствую себя здесь. Подумать только, Стив Марик в ресторане отеля «Святой Франциск»! В детстве мне казалось, что здесь обедают только миллионеры.

— Как тебе Фриско после стольких лет?.. Кстати, сколько лет прошло?

— Десять, кажется. Мы переехали в Педро в 1933-м. Паршиво как-то на душе. Чувствую себя здесь, словно привидение.

— Ну, тогда все дело в тебе. Вот что значит возвращаться в места своего детства. Понимаешь, как быстро течет время. Словно холодное дыхание смерти у себя на затылке.

Марик криво усмехнулся.

— Холодное дыхание смерти… Воткни это куда-нибудь в свой роман.

В окно забарабанил дождь.

— Есть идея прогуляться через мост, — сказал Марик, — если, конечно, для тебя это что-то еще значит.

— К черту! Все это романтическая чепуха. Меня иногда заносит. Мы едем в Беркли. У меня там срочное дело.

— Какое?

— Там живет один знакомый профессор, англичанин. Я ему звонил сегодня утром. Он пригласил нас на чай в литературный клуб. Но в том-то и штука, что в этом клубе девяносто процентов девушек.

— Я согласен на все.

— Но тебе придется выслушать мой доклад на тему «Роман в годы второй мировой войны». Да поможет тебе Бог.

— Ничего, как-нибудь вытерплю, — сказал Марик и закурил сигарету.

Здесь, в ресторане шикарного отеля, вдали от корабля, одетые в парадную форму, оба чувствовали себя довольно странно. Им казалось, что они никогда прежде не были знакомы. И, как это часто бывает с незнакомыми людьми, волею судеб оказавшихся вместе, они начали говорить о самых сокровенных вещах. Они рассказали друг другу о своих семьях. За эти полчаса Марик узнал о семье Кифера и его любовных делах больше, чем за целый год совместного плавания на «Кайне». Он в свою очередь рассказал писателю разные случаи из своей рыболовной практики и был приятно удивлен нетерпеливыми и серьезными вопросами, которые задавал ему Кифер.

— Чудесная у тебя жизнь, Стив.

— Да нет, я бы не сказал. Выходит, что на этом не очень-то заработаешь. Хоть весь день надрывайся, а рынку никогда не угодишь. Наловишь алозу — никто не берет. Поймаешь макрель, так ее столько кругом, этой макрели, как грязи, будь она неладна. И так все время! А эти перекупщики на берегу! Так и норовят обжулить! Нет, это работенка для туповатых иностранцев, таких как мой отец. Я тоже бессловесный, но я не иностранец. Уж как-нибудь найду, чем заняться.

— Ты имеешь в виду службу на флоте?

— Да, пусть я дурак, но мне нравится флот.

— Я не понимаю тебя, Стив. Ловля рыбы это честная и нужная работа… Здесь ни одного лишнего движения, ни капли горючего не расходуется зря. Я понимаю, работа тяжелая, но в конце концов ты получаешь улов. И после этого ты мне говоришь, что тебе нравится флот! Туфта, туфта, туфта! Ничего там нет, кроме подхалимажа, идиотской муштры, бессмысленной и ненужной. Господи! А чего стоит флот в мирное время! Проповеди каждый день, словно ходишь в воскресную школу для взрослых.

— Ты что, считаешь, что стране не нужен флот?

— Конечно.

— И кто же тогда, по-твоему, должен служить на флоте?

— Такие как Квиг, а не полезные обществу граждане.

— Это точно, пусть квиги занимаются этим делом. А потом начинается война, и над тобой ставят командовать какого-нибудь Квига, и ты кричишь караул.

— Покричишь, покричишь, глядишь, время пройдет.

— Но ведь на флоте служат не только квиги.

— Конечно, нет. Он — издержка системы. Превратился в чудовище из-за того, что его ничтожная маленькая личность не может соответствовать требованиям, предъявляемым на флоте… Отличное шампанское, между прочим, жаль, что тебе оно не нравится. Однако, Стив, настоящий флот — это сплоченная кучка людей, где все передается по наследству, от отца к сыну. Это уже традиция, что-то вроде британского правящего класса. Тебе не удастся преуспеть на флоте. Так и останешься одним из презираемых временных служак.

— Ты говоришь, что рыболовство — нужное дело. А я думаю, что служба на морских кораблях тоже дело нужное. Особенно сейчас…

— Черт побери! Да ты оказывается патриот, Стив!

— Это точно. Я знаю морское дело и лучше отдам двадцать лет жизни флоту и получу за это пенсию, чем заработаю артрит и сгорбленную спину, таская из воды рыбу. Пусть я полный осел, но я так считаю.

— В таком случае, да благословит тебя Господь. Пью за Марика, адмирала Тихоокеанского морского флота США 1973 года, — он налил Марику шампанского и заставил его выпить. — Ну, как там всякие предчувствия?

— Знаешь, когда я об этом не думаю, это проходит.

— Девочки из Беркли сейчас нам все исправят. Ну, отчаливаем.

Вилли принес Марику депешу в их временную контору, расположенную в пакгаузе недалеко от доков. Собственно, это был лишь стол в углу большого, шумного помещения. За ним новый старший помощник и Пузан проводили большую часть дня, печатая корабельную документацию на безнадежно разбитой пишущей машинке, окруженные кипами грозящих упасть протоколов, бланков, папок, справочников и разнообразных бумаг всех цветов и размеров.

— Вот убили так убили, — сказал Марик.

— Что это значит? — спросил Вилли. — Вторая смена останется без увольнений?

Пузан перестал печатать на машинке и, хотя он не поднял головы, было видно, что лицо его заметно вытянулось.

— Надеюсь, что нет. Пузан, соедини-ка меня с капитаном.

Пока писарь соединился с городом Феникс в штате Аризона, Вилли и Марик нервничали от нетерпения.

— Сэр, — наконец сказал он и, прикрыв трубку рукой, пояснил: — У телефона миссис Квиг. Она говорит, что капитан пришел домой поздно и до сих пор спит. Она спрашивает, срочно ли это.

Взглянув на настенные часы, показывающие четверть первого, старпом сказал:

— Скажите, что срочно.

Писарь повиновался и торопливо передал трубку Марику. Примерно через две минуты Марик услышал хриплый и раздраженный голос Квига:

— Слушаю. Что там случилось?

Старпом, медленно и раздельно произнося слова, зачитал содержание депеши. Наступила пауза, во время которой в трубке слышалось тяжелое дыхание капитана.

— Ладно. Таков приказ. Выполняйте, — ответил Квиг. — Поставьте в известность ответственного за ремонт в доке и так далее. Сами знаете, что надо делать — или не знаете?

— Знаю, сэр.

— Я не вижу необходимости сейчас приезжать, но если вы думаете, что не справитесь, я приеду.

— Я думаю, что справлюсь, сэр. Я хотел спросить вас об увольнениях.

— Хм. Что именно? Я не могу обойтись без вас, Стив. Мне очень жаль, но это как раз один из тех случаев невезения.

— Сэр, я думал не о себе, а главным образом о команде. При таком положении дел вторая смена не получит отпуска.

— Ну, это не моя вина. Это как раз одна из тех ситуаций…

— Я просто подумал, сэр, что если бы вернуть первую смену раньше, мы могли бы дать остальным неделю, по крайней мере большинству из них.

— Как вы собираетесь это сделать? Они разбросаны по всей стране.

— У меня есть их почтовые адреса. Я дам телеграммы.

— Ха! Вы не знаете матросов. Они скажут, что не получали никакой телеграммы.

— Я велю им подтвердить получение ответной телеграммой. Тем, кто не ответит, я позвоню. Тем, кого я не поймаю по телефону, я пошлю заказное письмо со срочной доставкой.

— А кто будет платить за все эти ваши телеграммы, звонки и за срочную доставку? — недовольно спросил капитан. — Нам не выделены средства на…

— У нас имеется излишек в фонде социального обеспечения, сэр.

Наступило молчание. Наконец капитан сказал:

— Хорошо, если вы согласны на всю эту суету, я не возражаю. Я не меньше вашего хочу, чтобы люди получили свои отпуска. Но не забывайте, что есть и другие важные дела, которые в это время надо делать. Ладно, давайте ваши телеграммы и звоните. Вместо каждого, кто вернется, можете послать другого в увольнение.

— Благодарю вас, сэр. Как насчет офицеров?

— Боюсь, офицерам крупно не повезло. Мы дадим им удлиненный отпуск потом, как только они получат разрешение. А как вообще идут дела?

— Честно говоря, сэр, эта депеша здорово спутала нам карты. Но в принципе можно привести все в готовность в кратчайший срок.

— А новые офицеры, они уже явились на корабль?

— Пока только двое, сэр — Йоргенсен и Дьюсели.

— Хорошо, пусть они сразу же приступают к занятиям по специальности. Они должны сдавать по одному заданию в день, или никаких увольнений на берег.

— Есть, сэр.

— Хорошо. Не стесняйтесь, звоните мне, когда у вас возникнут сомнения в чем-либо. Нам установят новые радары?

— Да, сэр. Работы уже выполнены более чем наполовину.

— Отлично. Собственно, это и был главный замысел. Ладно. До свидания.

— До свидания, сэр.

Писарь выбежал из конторы, держа в кулаке список матросов первой смены и нацарапанный текст телеграммы, продиктованный Мариком, о вызове их из отпусков. Он пробежал мимо Стилуэлла, который подошел к столу, вертя в руках шапочку.

— Извините за беспокойство, мистер Марик, — дрожащим голосом проговорил старшина-артиллерист. — Здравствуйте, мистер Кейт. — Он вынул смятую телеграмму из кармана брюк и подал ее помощнику капитана. Прочитав ее, Марик нахмурился и показал ее Вилли.

— Пол — это мой братишка, — сказал матрос. — Как вы считаете, могу я получить отпуск по семейным обстоятельствам, мистер Марик?

— В твоем случае, Стилуэлл, есть небольшие затруднения. Вилли, как у нас оформляется отпуск по семейным обстоятельствам?

— Не знаю. Не сталкивался с тех пор, как стал офицером, отвечающим за моральное состояние…

— Пузан знает, мистер Марик, — вставил Стилуэлл, — Де Лош получил отпуск по семейным обстоятельствам, когда мы были у Гвадала. У него умер отец…

— Вилли, позвоните капеллану верфи, спросите у него, какие правила оформления.

Капеллана на месте не оказалось, но его писарь сказал Вилли, что правила требуют перепроверки, насколько серьезно заболевание, и сделать это можно через священника того прихода, к которому принадлежит матрос у себя в родном городе, или же через местное отделение Красного Креста.

— Как нам связаться с твоим священником, Стилуэлл? Ты знаешь его адрес? — спросил Марик.

— Я не принадлежу ни к какой церкви, сэр.

— Ну, тогда придется через Красный Крест. Вилли, протелеграфируйте…

— Сэр, городок, в котором я живу, совсем маленький, — прервал его матрос. — Я не припомню, чтобы у нас было отделение Красного Креста…

— Не беспокойся, Стилуэлл, Красный Крест наведет справки… — сказал Вилли, внимательно глядя на матроса.

— Но моя мать может умереть к этому времени. Сэр, у вас же есть телеграмма от моего брата, что же еще нужно?

— Стилуэлл, отойди-ка на минутку, я хочу поговорить со старпомом, — сказал Вилли.

— Есть, сэр.

Матрос отошел в другой конец комнаты и прислонился к стене; он стоял, засунув большие пальцы в карманы брюк, сдвинув шапочку на затылок. На лице его было выражение угрюмого отчаяния.

— Стилуэлл устроил так, чтобы брат послал ему эту телеграмму, — сказал Вилли старпому. — С его матерью ничего не случилось. Он беспокоится насчет своей жены, наверное, о такой приходится беспокоиться. Удивляюсь, что он не ушел в самоволку еще неделю тому назад.

Марик медленно провел ладонью по затылку.

— Я знаю об этом. Что от меня требуется?

— Пусть едет, сэр. Он живет в Айдахо и может долететь туда за несколько часов. Дайте ему увольнительную на семьдесят два часа. Капитану не обязательно знать об этом, а если узнает, то у нас есть телеграмма.

— Если капитан узнает, телеграмма мне не поможет, Вилли.

— Сэр, Стилуэлл — человек, он не сделал ничего такого, чтобы его, как зверя, сажать на цепь.

— По идее, я должен выполнять волю капитана. А именно в этом случае его намерения известны мне очень хорошо, черт возьми. Даже если бы его мать на самом деле умирала, капитан Квиг тоже мог бы не отпустить его…

— Но вы же не Квиг, сэр.

Марик кусал губы.

— Это только начало. Нельзя отпускать Стилуэлла, Вилли. Гортон бы этого не сделал… Если я плохо начну, то плохо и кончу.

Вилли пожал плечами.

— Прошу прощения, что спорил с вами, сэр.

— Черт! Я же тебя не обвиняю. Я бы тоже спорил, если бы кто-то другой был старпомом. Зови Стилуэлла.

Заметив, что Вилли машет ему, матрос медленно подошел.

— Стилуэлл, — сказал помощник капитана, поднимая телефонную трубку, — я сейчас позвоню капитану насчет тебя.

— Не тратьте время, сэр, — сказал Стилуэлл, едва сдерживая ярость.

— Ты что же, думаешь, что я буду действовать вразрез с желаниями капитана?

Матрос молчал. Марик долго смотрел на него с обиженным выражением лица.

— Сколько времени тебе понадобится, чтобы добраться домой?

— Пять часов, сэр, самое большее, если на самолете и на автобусе… — сказал Стилуэлл, заикаясь от волнения.

— Семьдесят два часа тебе хватит?

— Господи, сэр, можно, я вас поцелую…

— Ты что, спятил, идиот? Ты обещаешь вернуться через семьдесят два часа?

— Клянусь, сэр, чего бы это мне ни стоило…

— Бланки лежат вон в той желтой папке, на журнале корреспонденции, — Марик повернулся к Кейту. — Чтобы не ждать Пузана, напечатайте увольнительную сами, прямо сейчас. Я подпишу, и он может отчаливать. Чем скорее, тем лучше.

Вилли бросился печатать и через три минуты подал документы Марику. Стилуэлл, словно оцепенев, стоял рядом. Помощник капитана подписал увольнительную.

— Ты отдаешь себе отчет, Стилуэлл, как важно, чтобы ты вернулся вовремя?

— Так точно, сэр. Чтоб мне умереть, если я не вернусь.

— Проваливай.

— Да благословит вас Господь, сэр.

Офицеры посмотрели вслед вылетевшему пулей матросу. Марик мрачно покачал головой и вновь принялся за составление графика нарядов. А Вилли сказал:

— Сколько хорошего может сделать старпом! В этом положительная сторона его должности.

— Долг старпома заключается в том, — сказал Марик, закрашивая красным карандашом линию квадратов, — чтобы исполнять в точности то, что хочет капитан. Это — единственный способ управлять командой. Больше не приходи ко мне с подобными просьбами, Вилли. Я не собираюсь поддаваться на уговоры и вести себя, как будто я спятил.

В любой, вышедшей в последнее время книге по военной истории скорее всего будет указано, что к началу 1944 года союзники фактически выиграли вторую мировую войну. Что ж, в общем и целом это утверждение соответствовало действительности. Отошли в прошлое решающие сражения, Гвадалканал, Эль-Аламейн, Мидуэй, Сталинград. Италия капитулировала. Немцы откатывались назад. Японцы, распылив и без того невеликие силы по огромной захваченной территории, также начали сдавать. Индустриальная мощь союзников неуклонно нарастала, их противников — таяла. Картина представлялась весьма и весьма радужной.

Но мнение энсина Кейта расходилось с выводами послевоенных историков. Для него, несущего вахту в новогоднюю ночь в темной холодной рубке «Кайна», который, держа курс на запад, рассекал носом угрюмое море, будущее виделось в весьма мрачном свете. Прежде всего, думал он, только такой идиот, как он, мог пойти на флот, а не в армию. Вся главная работа в Европе выпала на долю русских. Умные люди в этой войне, не то, что в прошлой, служили в пехоте, наслаждаясь бездельем в Англии, в то время как тех болванов, кто нашел прибежище на флоте, мотало из стороны в сторону в бурных волнах, а плыли они на штурм хорошо укрепленных, захваченных японцами островов посередине Тихого океана. Его ждали кораллы, и вырванные взрывами пальмы, и плюющиеся раскаленным железом береговые батареи, и ревущие самолеты-пикировщики, и мины, несомненно, сотни мин, и, возможно, в конце концов — морское дно. А их одногодки в армии в эти дни посещали Кентерберийский собор, гуляли у могилы Шекспира под руку с симпатичными английскими девушками, о благосклонности которых к американцам судачили на всех углах.

В день, предшествующий прибытию флота к Кваджалейну, Вилли стоял вахту с восьми вечера до полуночи. Он ощущал растущее напряжение, охватывающее матросов на мостике. Несмотря на отсутствие капитана, в рубке повисла гнетущая тишина. Постоянная трепотня о сексе в темноте отсека радиолокационной станции, где лица операторов освещались лишь мертвенным отблеском зеленоватых экранов, не прекратилась, но едва теплилась, замкнувшись на венерических болезнях. Сигнальщики, склонившись над чашками прогорклого кофе, тихонько переговаривались между собой.

Официально не объявлялось, что корабль должен прибыть к Кваджалейну следующим утром, но команда получала нужную информацию от старшины штурманской группы, который каждую ночь вместе с Мариком определял по звездам положение «Кайна». Расстояние до цели они знали не хуже капитана.

Вилли не разделял всеобщего уныния. Наоборот, он был бодр, даже бесшабашен. В ближайшие двенадцать часов ему предстояло принять участие в сражении. В ближайшие двадцать четыре часа он станет человеком, рискнувшим жизнью ради своей страны. Он чувствовал себя неуязвимым. Он плыл навстречу опасности, но опасности, вызывающей чувство азарта, как у всадника, готовящегося взять препятствие. Он гордился отсутствием страха, и последнее еще больше взбадривало его.

Кроме капитана, он один знал о риске, сопряженном с заданием, которое на рассвете предстояло выполнить «Кайну». Одно из доставленных катером писем со штемпелем «Совершенно секретно» содержало новый приказ. Тральщику предписывалось вывести десантные средства от войскового транспорта на исходный рубеж в тысяче ярдов от берега, прямо под дула вражеских батарей; десантные средства сами не могли точно выйти в заданные точки. Вилли гордился тем, что пребывает в лучшем расположении духа, чем другие моряки, уже понюхавшие пороха, хотя, в отличие от всех, он знал, что уготовано «Кайну».

В действительности оптимизм Вилли (хотя и абсолютно подсознательно) основывался на точной оценке его положения. Он не высаживался на берег, следовательно, ему не грозила встреча со сверкающими штыками этих желтолицых солдат-коротышек. Чего ему следовало опасаться, так это попадания в «Кайн» снаряда или торпеды, столкновения с миной. И его шансы на спасение в ближайшие двадцать четыре часа могли упасть, скажем, с нормального соотношения десять тысяч против одного до меньшей, но достаточно обнадеживающей величины: семьдесят или восемьдесят против одного. Вилли чувствовал это нутром, и сигналы, поступающие в мозг, не несли с собой страха. Этим прежде всего и объяснялась смелость энсина.

Нервы команды выдали менее радостный прогноз по весьма простой причине. Многие повидали наяву, чем заканчиваются сражения: корабли, охваченные красно-желтым пламенем, идущие ко дну, люди, прыгающие за борт, облитые нефтью, истекающие кровью, убитые. Команда больше думала не о шансах на спасение, но о неблагоприятных последствиях.

— Вахтенный офицер! — раздался голос капитана из переговорной трубы штурманской рубки.

Вздрогнув, Вилли взглянул на фосфоресцирующий циферблат часов. Десять тридцать, капитану давно пора в каюту. Он склонился над медным раструбом переговорной трубы.

— Кейт слушает.

— Идите сюда, Вилли.

Капитан, одетый по форме, в спасательном жилете, лежал на парусиновой койке, подвешенной над штурманским столиком. Такая картина предстала Вилли, когда он закрыл за собой дверь, и этим включил единственную красную лампочку в переборке. Воздух в штурманской рубке пропитался сигаретным дымом.

— Как идут дела, Вилли?

— Все нормально, сэр.

Капитан повернулся на бок и всмотрелся в энсина. В красном свете лампочки его лицо исказилось, стало жестким.

— Вы читали вечерний приказ?

— Да, сэр.

— Зовите меня, если произойдет что-то чрезвычайное, понимаете? Сразу же будите.

— Есть, сэр.

Но вахта продолжалась с обычными пищанием гидролокатора, зигзагообразным курсом, сохранением позиции в общем строю. Без четверти двенадцать на мостик с правого борта поднялся Хардинг.

— Готов тебя сменить. — От него пахло кофе.

— Осталось сорок миль, а противника так и нет.

Вилли решил было пристроиться где-нибудь в уголке на главной палубе, но, спустившись с мостика, обнаружил, что такая же мысль пришла в голову половине команды. На палубе не осталось ни свободных уголков, ни широких проходов. Вид спящих на ней лишь добавил Вилли храбрости. Он спустился к себе, разделся, скользнул под простыню. Но, несмотря на поздний час, ему все казалось, что он здесь случайно — словно заболел и улегся на койку днем. Засыпая, Вилли похвалил себя за выдержку и твердость духа.

Звонок боевой тревоги еще не затих, когда он выскочил на палубу в одном белье, прижимая к груди башмаки, носки, рубашку, брюки. Он увидел спокойное море, черное звездное небо, перестраивающиеся корабли. Матросы разбегались по темным проходам, спускались или поднимались по трапам. На этот раз они без напоминания надели каски и спасательные жилеты. Пока Вилли натягивал брюки, с лязгом закрылся люк в кают-компанию, и матросы носовой аварийной команды тут же задраили его. Энсин сунул голые ноги в башмаки и поспешил к трапу, ведущему на мостик. Часы в рубке показывали половину четвертого. В маленьком помещении толпились люди. Сняв с крюка спасательный жилет и каску, Вилли протиснулся к Хардингу.

— Готов тебя сменить. Что происходит?

— Ничего. Мы у цели. — Хардинг мотнул головой влево и передал Вилли бинокль. На горизонте, на линии между небом и землей, тот увидел темное пятно величиной с ноготь.

— Рой-Намур, — пояснил Хардинг.

Возле пятна появились крошечные желтые вспышки.

— Что это? — спросил Вилли.

— Линкоры оторвались и вышли туда несколько часов тому назад. Наверное, это они. А может, самолеты. Во всяком случае, берег долбят как следует.

— Ясно. — Гулкое биение сердца чуть раздражало Вилли. — Если изменений нет, я сменяю тебя.

— Изменений нет.

Хардинг спустился с мостика. Теперь уже гул артиллерийского обстрела берега долетал до «Кайна», но на таком расстоянии не производил особого впечатления: подобные звуки доносились на мостик с полуюта, когда матросы выбивали там матрацы. Вилли напомнил себе, что маленькие вспышки — не что иное, как огненный смерч, обрушивающийся на японцев, и попытался хоть на секунду представить себе солдата с раскосыми глазами, сжавшегося в комок в объятых пламенем джунглях, но возникшая перед его мысленным взором картина была столь же далека от действительности, как газетный репортаж — от настоящего боя. Надо признать, что Вилли разочаровало увиденное. Сражение очень напоминало обычные ночные учебные стрельбы.

Небо посветлело, исчезли звезды, над морем занимался ясный день, когда флот замер на месте, в трех милях от берега. Десантные суда плюхались в воду со шлюпбалок войсковых транспортов и, словно пчелы, сбивались в рой.

Вот тут Вилли ощутил свою причастность к настоящей войне, пока односторонней, так как еще ни одного выстрела не прозвучало с берега, но тем не менее несущей смерть и разрушения. Зеленые острова, окаймленные лентой белого песка, уже горели и дымились во многих местах. Неуклюжие старые линкоры, объект журналистских насмешек в мирное время, доказывали необходимость их тридцатилетнего дорогостоящего содержания, осыпая тропическую растительность тоннами снарядов, каждые несколько секунд с оглушительным грохотом вылетавших из жерл орудий. Крейсеры и эсминцы выстроились позади, также обстреливая атолл. Временами артиллерийская канонада смолкала, и тогда барражирующие в вышине эскадрильи самолетов пикировали на острова, оставляя после себя облака белого дыма и огненные шары разрывов. Изредка на берегу вспухали гигантские черные грибы, свидетельствующие о попадании в нефтехранилище или склад боеприпасов, и тогда от отголосков взрыва содрогались палубы «Кайна». Все это время войсковые транспорты исторгали из своего чрева все новые и новые десантные суда, ровными рядами выстраивающиеся на серой, бурлящей воде. Встало солнце, белое и жаркое.

Артиллерия и самолеты еще не изуродовали атолл. Вспыхивающие тут и там оранжевые шары лишь оттеняли спокойную зелень островов, равно как и распускающиеся бутоны белых и черных дымов. Плывущий по воздуху запах пороха усугубил охватившее Вилли ощущение праздничности и веселья. Он и сам не мог бы объяснить, чем вызвано это ощущение. Просто запах пороха в сочетании с непрекращающимся грохотом орудий напоминал ему фейерверки Четвертого июля.

С левого борта на мостик поднялся Кифер. Пряди черных волос торчали из-под серой каски. Блестели глубоко запавшие глаза.

— Нравится зрелище, Вилли? Похоже, победа за нами.

Вилли обвел рукой гигантскую армаду, нацелившуюся на крохотные островки, залитые жемчужными лучами солнца.

— «Толпы, толпы в долине суда». Что ты думаешь сейчас о флоте, Том?

Кифер усмехнулся, дернулся уголок его рта.

— О Боже, должны же налогоплательщики что-то получить за свою сотню миллиардов долларов. — И он поспешил к трапу, ведущему на крыло ходового мостика.

Появился Квиг. Втянув голову в плечи, он беспрестанно вертел ею во все стороны над толстым воротником спасательного жилета. Глаза капитана превратились в щелочки, но, похоже, он улыбался.

— Доброе утро, мистер вахтенный офицер. Так где эти ПГТ[15], которые мы должны вывести к берегу?

— Полагаю, сэр, вон та группа, около ВДТ-17[16]. — Вилли указал на громадный серый транспорт милях в двух слева по носу.

— ВДТ-17? Вы уверены, что это те десантные суда?

— Так записано в приказе, сэр. Четвертая группа «Джейкоб» с ВДТ-17.

— Хорошо. Подойдем к ВДТ-17. Скорость эскадренная. Кораблем управляете вы.

Капитан скрылся за рубкой. Вилли, переполненный гордостью, прошествовал в ходовую рубку и отрывистым голосом стал отдавать команды. «Кайн» вышел из цепи охранения и направился к транспортам. Грохот залпового огня линкоров нарастал с каждой пройденной сотней ярдов. Кровь ударила энсину в голову, словно он одним глотком осушил бокал шампанского.

Он переходил с одного крыла мостика на другое, запрашивал дистанцию по радару, брал пеленг на ВДТ, с пьянящей уверенностью подавал команды рулевому.

Длинная цепочка десантных судов отделилась от ВДТ и взяла курс на старый тральщик. Вилли отправился искать капитана и нашел его сидящим на ящике для флагов, откуда транспорты и берег были не видны. Капитан мирно покуривал и беседовал с Энгстрендом.

— Сэр, группа четыре «Джейкоб» направляется к нам.

— Хорошо, — Квиг глянул на море и глубоко затянулся сигаретой.

— Что я должен делать, сэр? — не отставал Вилли.

— Что хочешь, — ответил капитан и хихикнул.

Энсин в недоумении уставился на Квига, а тот, как ни в чем не бывало, продолжал рассказывать сигнальщику о высадке в Атту. Энгстренд на мгновение перевел взгляд на вахтенного офицера и пожал плечами.

Вилли вернулся в ходовую рубку. Десантные суда спешили к «Кайну», поднимая фонтаны брызг. В бинокль Вилли мог разглядеть офицера, стоящего на корме первого ПГТ, с большим зеленым рупором под мышкой. Брызги окатывали его с головы до ног, сыпались на спины морских пехотинцев, сидящих перед ним. Вилли видел раскрытые рты что-то кричащих солдат, но не слышал ни звука. Словно смотрел немое кино. Он подумал, что корабль нужно остановить, но не решался отдать столь ответственный приказ.

В рубку вошел Марик.

— Где капитан? Мы же перетопим этих пташек.

Энсин указал на правую дверь. Марик пересек рубку, глянул на ящик для флагов.

— Хорошо, — кивнул он. — Стоп машины! — с гнезда под левым иллюминатором он снял красный мегафон и вышел на крыло мостика. «Кайн» сбавил скорость и закачался на волнах.

— На катере! Кто идет? — прокричал Марик.

— Группа четыре «Джейкоб» — донесся в ответ голос офицера, молодой, вибрирующий от волнения, с южным акцентом. — Готовы к выходу на исходный рубеж.

Квиг всунулся в ходовую рубку.

— Что происходит? — раздраженно воскликнул он. — Кто приказал остановиться? Что за вопли?

— Извините, сэр, — прокричал с другой стороны рубки старший помощник, — но мы чуть не потопили этих парней, поэтому я дал команду остановиться. Это группа четыре. Они готовы следовать за нами.

— Хорошо, — успокоился капитан. — Выполняйте приказ. Какой курс и расстояние до исходного рубежа?

— Курс 175, расстояние 4000, сэр.

— Хорошо, Стив. Берите командование на себя и доставьте их куда следует. — И голова капитана исчезла.

Марик повернулся к десантным судам, и офицер приложил мегафон к уху, чтобы услышать слова старшего помощника.

— Ложимся на курс — к — исходному — рубежу. Следуйте — за — нами. Удачи — вам.

Офицер махнул мегафоном, низко пригнулся, и маленькое суденышко двинулось вперед. Теперь оно находилось в пятидесяти ярдах от борта «Кайна». Это был ПГТ, одно из многочисленных земноводных механических чудовищ, вызванных к жизни второй мировой войной, металлическая лодка, оснащенная несуразными гусеницами. ПГТ мог ползти по суше и преодолевать небольшие расстояния по морю, и то и другое без особого блеска, но мог, поэтому и получил право на существование. Вилли жалел промокших насквозь морских пехотинцев, скрючившихся в утлой посудине, отданной на милость волн.

Марик взял курс на атолл. Лишь несколько тысяч ярдов беспокойного, с барашками, моря разделяли «Кайн» и японский остров Эннеубинг (американцы окрестили его Джейкобом). Вилли различал уже мельчайшие подробности: хижина, брошенная моторная лодка, железные бочки, сломанные пальмы. Он думал, что никогда еще не видел растительности столь сочного зеленого цвета, как на острове Джейкоб, и столь чистой белизны, какой светился песок его пляжей. В глубине острова полыхали два пожара — оранжевые языки пламени вздымались над деревьями, но берег не выказывал признаков жизни. Вилли оглянулся на цепочку ПГТ, поспешающих за «Кайном», и заметил, что матрос на первом из них отчаянно машет семафорными флажками. Энсин подал руками знак «прием».

Флажки быстро отстучали: «Р-А-Д-И Б-О-Г-А С-Б-А-В-Ь-Т-Е Х-О-Д». Несколько раз матрос падал с сигнальной площадки, когда ПГТ зарывался носом в пенные волны. Шквал брызг вновь и вновь окатывал легкое судно.

Из-за рубки показался Квиг и подскочил к Вилли.

— Ну, в чем дело? — нетерпеливо бросил он. — Чего они хотят? Вы поняли, что им нужно?

— Они просят сбавить ход, капитан.

— Это плохо. Мы должны быть на исходном рубеже в час «Ч»[17]. Если они не поспеют за нами, мы сбросим в воду красящий маркер. Иного выхода нет. — Квиг всмотрелся в остров, затем бросился в ходовую рубку. — О Господи, Стив, ты хочешь врезаться в берег?

— Нет, сэр. До исходного рубежа еще тысяча пятьсот ярдов.

— Тысяча пятьсот? Ты сошел с ума. Отсюда тысяча пятьсот ярдов до берега…

— Капитан, точка маневра по пеленгу на Рой-Айленд — 045. Сейчас пеленг — 065.

Урбан, дежурящий у левого пеленгатора, выкрикнул:

— Слева на Рой — 064.

Капитан метнулся к Урбану и оттолкнул его от прибора.

— Ты, должно быть, ослеп, — он приник к пеленгатору. — Я так и думал! 054, и у нас практически нет места для разворота. Мы прошли исходный рубеж. Право на борт! Право на борт! — заорал Квиг. — Всем двигателям полный ход! Сбросить красящий маркер!

Из труб повалил черный дым. «Кайн» накренился на правый борт и, взрезав в море белый полукруг, лег на обратный курс. Минуту спустя ПГТ группы четыре «Джейкоб» превратились в цепочку оставшихся далеко за кормой точек. Рядом с ними на поверхности расплывалось яркое желтое пятно.

На заре следующего дня Северное ударное соединение организовало новый спектакль для энсина Кейта.

Сигналы боевой тревоги сдернули его с койки, и, полуодетый, он взлетел на мостик в туманной предрассветной синеве, разрываемой зигзагами, параболами и шарами красно-оранжевого огня. Грохот орудий рвал барабанные перепонки. Вилли торопливо пожевал два кусочка туалетной бумаги, которые специально для таких случаев держал в спасательном жилете, и сунул влажные комочки в уши. Тут же гром выстрелов превратился в глухие удары. Такое применение туалетной бумаги он изобрел сам, когда на артиллерийских стрельбах кончилась вата.

Трехдюймовые пушечки «Кайна» не участвовали в артобстреле. Квиг продержал команду на боевых постах до восхода солнца, затем всех распустил. Вилли остался на мостике, чтобы насладиться шумным, сверкающим зрелищем. В половине восьмого выстроившиеся широким полукругом десантные суда двинулись к острову Рой-Намур, главной северной твердыне атолла. Острова уже сменили цвет, из зеленых превратившись в песочно-серые, с частыми черными проплешинами. Тут и там пылали пожары, в слепяще-белом свете солнца языки пламени заметно поблекли. Листва обгорела или облетела, оставив голые, изломанные стволы деревьев, сквозь которые виднелись руины приземистых строений, разрушенные стены. Вилли не отрывал от глаз бинокля. Танки и морская пехота накатились на белый песок. Над островом поднялись клубы дыма, блеснули оранжевые точки выстрелов. Несколько морских пехотинцев упали. Увиденное захватывало дух, но и навевало грусть. Нечто похожее испытывал он, наблюдая за падением сбитого самолета.

Вилли включил коротковолновый радиоприемник, SBD-640, жадно вслушиваясь в переговоры участников боя. Его удивило, что они совсем забыли о кодовых словах. Говорили они между собой и с кораблями, поддерживающими их огнем, короткими, отрывистыми, сердитыми фразами, щедро пересыпанными ругательствами. Как разнился ровный, извиняющийся тон тех, кто находился на кораблях, с ожесточенной горячностью людей на берегу. Захваченный перипетиями сражения, Вилли чуть ли не два часа слушал радиоприемник. Однажды разговор оборвался на полуслове. Вилли предположил, что говорившего убило, потому что тот просил подавить корабельной артиллерией дот, пулеметы которого не давали поднять голову, и внезапно исчез из эфира. Вилли даже стало стыдно. Пока он собирал истории, чтобы после окончания войны было о чем рассказать дома, другие люди гибли на берегу. Но он не мог заставить себя выключить радио.

За ленчем его вновь охватил стыд. Он наливал шоколадный соус на мороженое, когда от чудовищного взрыва подпрыгнула стоящая на столе посуда, и волна горячего воздуха мягко шлепнула его по лицу. Он вскочил и вместе с Йоргенсеном и Кифером подбежал к иллюминатору правого борта. Колоссальное черное облако поднималось над Намуром. У его основания длинными языками плясало пламя.

— Несомненно, главный склад боеприпасов, — прокомментировал Кифер.

— Надеюсь, этот взрыв отправил в мир иной и несколько тысяч япошек. — Энсин Йоргенсен поправил очки.

— Я в этом сомневаюсь. — Кифер вернулся к столу. — Те, что еще живы, сидят в глубоких норах. А вот кое-кто из наших ребят наверняка погиб в этом взрыве.

Вилли минуту или две всматривался в черное облако, Йоргенсен шумно дышал ему в шею. Сев за стол, Вилли поковырял ложкой в белой горке мороженого, залитого сверху коричневым соусом. Он вот сидит за столом, думал Вилли, ест мороженое, а в нескольких тысячах ярдах от него, на Намуре, гибнут морские пехотинцы. Мысль эта, как заноза, торчала в его голове, и, наконец, он высказал ее вслух.

Другие офицеры недовольно посмотрели на него. Ни один не отодвинул от себя тарелку с мороженым, лишь Дьюсели, обычно заливавший мороженое столь толстым слоем соуса, что всем становилось не по себе, помедлил перед тем, как потянуться за кувшином. Затем на белой горке в его тарелке появилась узенькая коричневая спираль, и со вздохом он поставил кувшин на стол.

— Вилли, не валяйте дурака. — Кифер покончил с мороженым и отодвинул от себя тарелку. — Война и состоит в том, что множество людей наблюдает, как гибнет несколько человек, и чертовски рады, что не вошли в их число. — Он закурил. — Завтра нас могут послать тралить мины в лагуне. Бои на островах уже прекратятся. И морские пехотинцы будут греть задницы на песке, закусывать и, возможно, даже увидят, как мы взлетим к небу. Никто из них даже не поперхнется.

— По крайней мере, они будут есть НЗ, а не мороженое с шоколадным соусом, — упорствовал Вилли. — По-моему, это излишество.

— Послушай, никто не отдаст тебя под трибунал, если ты откажешься от мороженого, — резонно заметил Кифер.

— Однажды ночью в Гвадале мы перевозили морских пехотинцев, — вмешался Марик. — В спокойную ночь, но от качки их всех вывернуло наизнанку. На этой самой кушетке лежал капитан морской пехоты и говорил: «Мне чертовски не нравится Гвадалканал, но лучше провести год там, чем неделю на этом корыте». Он сказал, что прыгнет за борт, если узнает, что мы идем на траление мин. «На войне, — говорил он, — есть малоприятные занятия, но хуже всего — траление мин. Я не представляю, как вы можете спать по ночам, зная, что служите на тральщике».

— Наш корабль действительно может тралить мины? — спросил Дьюсели. — Мне это кажется невероятным, честное слово.

— Ты же только что отдал мне задание, в котором на семи листах расписал, как мы будем это делать, — воскликнул Кифер.

— О, вы об этом. Знаете ли, я все переписал из «Руководства по тралению мин». Я даже не понимаю значений некоторых слов. Что такое параван, который там часто поминают?

— Мистер Кейт, — Марик тяжело вздохнул, — возьмите вашего помощника за руку, сразу после ленча, и покажите ему этот чертов параван.

— Есть, сэр. — Вилли сощурился от сигаретного дыма, чувствуя себя бывалым морским волком.

Во времена парусников попутный ветер почитался за благо, в дни пароходов все изменилось.

Двести миль от Кваджалейна до Фунафути «Кайн» прошел со скоростью десять узлов под грудами облаков, наваливающимися на палубу, словно грязные серые подушки. Корабль окутывали собственные испарения, избавиться от которых не было никакой возможности. Ветер дул в корму со скоростью тех же десяти узлов, и относительно «Кайна» воздух, казалось, совсем не двигался. Тральщик как бы завис в дымном кошмаре. Топочный газ растекался по палубам, маслянистый, тяжелый, чуть ли не видимый глазом. Дурно пахло, язык и гортань покрывались какой-то мерзкой пленкой, резало глаза. Кроме жары досаждала влажность. А запах капусты, ящики с которой лежали позади камбуза, по вони успешно соперничал с топочным газом. Матросы и офицеры «Кайна», потные, грязные, не имеющие права даже умыться, грустно переглядывались и зажимали носы.

«Кайн» и эсминец сопровождали шесть ТДК, тучные корпуса которых длиной в триста футов и по форме похожие на сабо переваливались по волнам со скоростью восемь узлов. Из-за зигзагообразного курса охранение двигалось чуть быстрее.

Запрет Квига на использование воды «не по назначению» действовал уже двадцать четыре часа, когда Марик зашел в каюту капитана. Командир «Кайна», голый, лежал на койке. Жужжали два вентилятора, гоня на него волны воздуха, но тем не менее на белой груди Квига от жары выступили капли пота.

— В чем дело, Стив?

— Капитан, учитывая необычные погодные условия, не могли бы вы разрешить команде пользование водой для личных нужд через одни сутки, а не через двое? Пейнтер заверил меня, что до Фунафути воды нам хватит с лихвой…

— Не в этом дело, — воскликнул Квиг. — Ну почему на этом корабле собрались одни тупицы? Неужели вы думаете, что я не знаю, сколько у нас воды? Суть в том, что команда расходовала воду попусту и должна получить хороший урок, вот и все.

— Капитан, урок они уже получили. Один такой день стоит целой недели без воды.

Квиг нахмурился.

— Нет, Стив. Я сказал сорок восемь часов, и это значит сорок восемь часов. Если люди подумают, что я из тех болтунов, у которых слово расходится с делом, они совсем выйдут из-под контроля. Черт, я сам бы с удовольствием принял бы душ, Стив. Я вас прекрасно понимаю. Но мы должны мириться с этими неудобствами ради наших подчиненных.

— Я не прошу за себя, сэр. Но команда…

— Хватит об этом. — Капитан приподнялся на локте, грозно взглянул на старшего помощника. — Я тоже заинтересован в благополучии моих людей, так что не стройте из себя героя. Перерасходовали они воду или нет? Перерасходовали. Так чего вы хотите? Чтобы я наградил их за доблесть?

— Сэр, потребление воды возросло лишь на десять процентов. И только в день вторжения. Это нельзя назвать перерасходом.

— Хорошо, хорошо, мистер Марик. — Квиг откинулся на спину. — Вижу, вам хочется спорить ради спора. Извините, что не смогу составить вам компанию. Сейчас слишком жарко и душно. На сегодня все.

Марик тяжело вздохнул.

— Сэр, нельзя ли разрешить хоть бы пятнадцатиминутный душ после уборки?

— Нет, черт побери! Они получают воду в супе и кофе, так что обезвоживание им не грозит. Это главное. В следующий раз все подумают, прежде чем разбазаривать воду на моем корабле! Вы свободны, Стив.

— Миста Кейт, вас хочет видеть старпом, саа.

— Хорошо, Расселас. — Вилли неохотно положил на стол девять писем, доставленных с «Плутона», и пошел в каюту старпома.

— Дело движется к развязке, Вилли. — Марик протянул ему длинное письмо, напечатанное на бланке Красного Креста.

Вилли прочитал письмо, присел на комингс двери. У него засосало под ложечкой.

— Капитан видел письмо?

Марик кивнул.

— Дисциплинарный суд над Стилуэллом назначен на послезавтра. Ты будешь секретарем.

— Кем?

— Секретарем. Будешь вести суд.

— Как это?

Старший помощник покачал головой и улыбнулся.

— Разве ты не знаешь Морской устав? Возьми «Суды и комиссии» и ознакомься с соответствующими статьями, в которых идет речь о дисциплинарном суде.

— Как вы думаете, что ждет Стилуэлла?

— Ну, это зависит от Кифера, Хардинга и Пейнтера. Судить будут они.

— Тогда ему нечего ждать неприятностей.

— Будем надеяться, — сухо ответил Марик.

Пару часов спустя Расселас, облазив весь корабль в поисках офицера связи, обнаружил его на крыле мостика, спящим на солнце. Рядом на палубе лежал экземпляр «Судов и комиссий», взятый Вилли у Пузана. Легкий ветерок шелестел страницами.

— Саа, миста Кейт, саа, вас зовет капитан.

— О Боже, спасибо, Расселас.

Квиг оторвался от картинки-головоломки и встретил Вилли удивительно юной, приятной улыбкой. И Вилли поневоле вспомнил, как ему понравился Квиг, когда они впервые, уже давным-давно, пожали друг другу руки.

— Ну, мистер Кейт, у меня для вас новости. — Квиг взял со стола несколько скрепленных листков и протянул их офицеру связи. В них говорилось о присвоении Вилли звания лейтенанта. Квиг встал и протянул руку. — Поздравляю вас, лейтенант.

Уже не один месяц Вилли успокаивал себя мыслью о том, что, возникни такая ситуация, он откажется пожать протянутую руку Квига. Тем самым он намеревался показать капитану, как порядочные люди, которых олицетворял Кейт, относятся к таким, как Квиг. А когда такая возможность действительно представилась, Вилли Кейт пожал протянутую руку и ответил:

— Благодарю вас, сэр.

— Пустяки, Вилли. У нас есть разногласия, не без этого, но в целом вы служите отлично, выше всяких похвал. Теперь вот что, вы готовы быть секретарем на суде?

— Да, сэр, я пролистал «Суды и комиссии». Похоже, я должен представлять в одном лице прокурора и защитника…

— Да, конечно, но не стоит забивать голову этой юридической галиматьей. Я пять или шесть раз выполнял обязанности секретаря суда, и меньше всего меня заботили законы. Главное — проследить, чтобы писарь все записал, а затем напечатал по установленной форме. Поставил все точки над «i» и черточки в «t». Стилуэлла следует уволить с флота за недостойное поведение, и я не хочу, чтобы у кого-то возникли сомнения в правильности приговора.

— Откуда вам известен приговор? — изумился Вилли.

— Черт, он виновен, не так ли? Подобный обман требует самого сурового наказания, какое может назначить дисциплинарный суд. То есть — УНП[22].

— Сэр, но… вроде бы Стилуэлл и виновен… однако… юридически доказать это несколько сложнее, чем…

— Доказать! Вот его признание. — Квиг выхватил из проволочной корзинки для бумаг лист с напечатанным на нем текстом и через стол кинул его Вилли. — Оно все и решает. Суд — не более чем формальность. Неужели вы, четыре невежды вроде тебя, Кифера и двух других, попытаетесь оправдать его? Вы наделаете миллион ошибок. Признание захватите с собой.

— Есть, сэр. — Вилли аккуратно сложил бумагу.

— Если же возникнут какие-то вопросы, затруднения, с которыми вы с Пузаном не сможете справиться сами, несите протокол ко мне. Я не хочу, чтобы наверху не утвердили приговор из-за технической ошибки. Все должно быть по форме, ясно?

Вилли унес признание к себе в каюту и там прочитал его. Поначалу он подумал, что Стилуэлла уже ничто не спасет. Потом открыл статью о признаниях в «Судах и комиссиях» и внимательно изучил ее, подчеркнув несколько предложений. И послал за Стилуэллом. Несколько минут спустя матрос возник на пороге. В чистой форме, с новой белой шапочкой в руках.

— Вы меня звали, мистер Кейт?

— Заходи. Задерни занавеску и садись на койку.

Матрос задернул занавеску, встал к ней спиной.

— Плохо дело, Стилуэлл.

— Я знаю, сэр. И готов к тому, что меня ждет. Каким бы суровым ни был приговор. Если…

— Почему ты признался?

— Черт, капитан держал меня за горло с этим письмом из Красного Креста.

— О, так он показал тебе письмо?

— Он сказал: «Выбирай сам. Признаешься, будет дисциплинарный суд на корабле. Будешь отпираться, можешь угодить под суд в Штатах, где тебе влепят до десяти лет». Как бы вы поступили на моем месте, сэр?

— Стилуэлл, почему капитан затаил на тебя зло?

— Святый Боже! Откуда мне знать, сэр?

Лейтенант Кейт пододвинул к себе «Суды и комиссии» и зачитал матросу статью о признаниях. Лицо Стилуэлла осветилось надеждой, но затем он вновь погрустнел.

— Какая только от этого польза, сэр? Слишком поздно. Я ничего не знал об этой книге.

Закурив, Вилли откинулся на спинку стула и с минуту вглядывался в потолок.

— Стилуэлл, если ты вздумаешь сказать капитану, что слышал от меня эти слова, я заявлю, что ты лжешь. Но если ты хочешь, чтобы я спас тебя с помощью этой книги, я попытаюсь. Улавливаешь разницу? Я хочу отметить два положения, о которых ты можешь подумать ночью.

— Да, сэр?

— Во-первых, если ты откажешься от признания, его не смогут использовать против тебя на суде. В этом я тебе могу поклясться. Второе, и не вздумай говорить капитану, что ты слышал это от меня, — если ты не признаешь себя виновным, я почти уверен, что дисциплинарный суд на этом корабле тебя оправдает.

— Сэр, это письмо из Красного Креста…

— Оно ничего не доказывает. Твой брат послал ту телеграмму. Суд должен доказать, что ты побудил его к этому. Без твоих свидетельских показаний, а они не могут заставить тебя свидетельствовать против себя, как они это докажут? Где твой брат? Где запись вашего разговора?

Стилуэлл подозрительно смотрел на него.

— Почему вы советуете мне не признавать своей вины?

— Послушай, мне все равно, признаешь ты себя виновным или нет. Моя обязанность как секретаря суда разъяснить тебе, насколько я на это способен, какой способ защиты, по моему разумению, является для тебя наилучшим. Ты можешь мне не верить. Поговори с капелланом или военным юристом на «Плутоне». Спроси у них о «Судах и комиссиях». Статья 174.

Матрос механически повторил:

— «Суды и комиссии», статья 174–174–174. Хорошо, сэр. Благодарю вас, сэр. — И он вышел из каюты.

Вилли подавил раздражение. Вполне естественно, напомнил он себе, что у команды все офицеры ассоциируются с Квигом.

На следующее утро Стилуэлл заглянул к Вилли с новеньким томиком «Судов и комиссий» под мышкой.

— Мистер Кейт, ваша правда. Я не собираюсь признавать своей вины.

— О? Кто же убедил тебя?

— Видите ли, у Энгстренда есть кузен на «Болджере», эсминце, что стоит вторым от нас. Так этот кузен большой приятель корабельного писаря первого класса с того корабля. А делопроизводитель, толстый, лысый ирландец, на гражданке был политиком. Говорят, он не получил офицерского звания только потому, что не учился в колледже. Ну, он продал мне эту книгу. Сказал, что в ней нет ничего секретного, ее может купить кто угодно в государственном магазине за пару долларов. Это правда?

Вилли помялся, открыл титульный лист. В самом низу он обнаружил несколько строк, напечатанных мелким шрифтом, на которые не обратил внимания раньше: «Разрешено для продажи начальникам отдела документации, государственная типография Соединенных Штатов, Вашингтон 25, округ Колумбия».

— Совершенно верно, Стилуэлл, — в голосе Вилли слышалось удивление. Он полагал, непонятно по какой причине, что эта книга предназначается лишь для служебного пользования.

— Я не понимаю, почему ее нет у каждого матроса, — продолжал старшина-артиллерист. — Я читал ее всю ночь. Я и понятия не имел о своих правах. Ну а потом этот Каллеган, писарь, сказал, что я ни за что не должен признавать себя виновным. Он сказал, что тогда меня наверняка оправдают.

— Он не офицер, поэтому ему можно верить.

— Я тоже так подумал, сэр, — серьезно ответил старшина.

— Хорошо, Стилуэлл… Ладно. Тогда у нас возникают новые проблемы. Тебе нужен адвокат, я должен подготовить вещественные доказательства, найти свидетелей, чтобы у нас действительно был суд, как в кино.

— Вы думаете, я поступаю правильно, не так ли, сэр?

— Я бы, естественно, хотел, чтобы тебя оправдали, если есть такая возможность. Пойду переговорю с капитаном. Подожди меня здесь.

Вилли пару минут постоял перед дверью капитанской каюты, репетируя ответы на возможные вопли Квига, затем постучал.

— Входите.

В каюте было темно. Черная маскирующая штора закрывала иллюминатор. Вилли едва различил на койке очертания фигуры капитана.

— Кто вы и что вам надо? — глухо спросил Квиг. Он лежал, уткнувшись лицом в подушку.

— Сэр, это Кейт. Я насчет дисциплинарного суда. Стилуэлл хочет заявить, что он не виновен.

Капитан выпростал руку из-под подушки, потянулся к настольной лампе. Зажег ее, сел, прищурившись, почесал голую грудь.

— Это еще что? Значит, не виновен? Опять бунтовать, а? Ну ничего, мы с ним разберемся. Который час?

— Одиннадцать, сэр.

Квиг скатился с койки, подошел к раковине, плеснул водой в лицо.

— А как же его признание? Какого черта, признавшись, он вдруг заявляет, что невиновен? Вы спрашивали его об этом?

— Он намерен отказаться от признания, сэр.

— Отказаться, значит? Вот что он задумал… Подай мне, пожалуйста, зубную пасту, Вилли.

Новоиспеченный лейтенант подождал, пока рот капитана наполнился пеной.

— Похоже, он посоветовался с каким-то умником-писарем на другом корабле, сэр. Тот дал ему экземпляр «Судов и комиссий»…

— Я покажу ему «Суды и комиссии», — пробурчал капитан, не вынимая изо рта зубной щетки.

— Он говорит, доказательств того, что он послал ложную радиограмму, нет, и его принудили написать признание, поэтому оно не имеет юридической силы.

Капитан выплюнул воду.

— Принудили, значит? Кто же его принуждал?

— Он говорит, что вы намекали на суд в Соединенных Штатах…

— Жаль, что нельзя сечь бестолковых матросов, которые начинают читать уставы. Принуждение! Я пытался помочь ему избежать трибунала. Меня, наверное, следует наказать за проявленную мягкотелость. А он еще вякает о принуждении… Дай мне полотенце.

Квиг промакнул лицо и руки.

— Ладно. — Он отбросил полотенце и сдернул рубашку со спинки стула. — Где же наш несчастный, ни в чем не повинный Стилуэлл?

— В моей каюте. Он только сказал мне…

— Пошли его сюда.

Стилуэлл пробыл в каюте капитана час. Вилли примостился на шкафуте и, изнывая от прямых лучей полуденного солнца, не отрывал глаз от двери капитанской каюты. Наконец старшина-артиллерист вышел на палубу. В одной руке он держал «Суды и комиссии», в другой — лист белой бумаги. Лицо его, свинцово-серое, блестело от пота. Вилли подбежал к нему.

— Что случилось, Стилуэлл?

— Знаете, мистер Кейт, — прохрипел матрос, — может, намерения у вас добрые, но, не знаю почему, каждый раз, имея с вами дело, я попадаю в передрягу. Отстаньте от меня. Капитан сказал, чтобы я передал вам вот эту бумагу. Держите.

Вилли с трудом разобрал корявый почерк.

Далее следовала роспись Стилуэлла и число. Ярко-синие чернила и широкое перо указывали, что писал он ручкой капитана Квига.

— Стилуэлл, это не конец, — попытался подбодрить матроса Вилли. — И этой бумаги он добился принуждением. Если ты хочешь, чтобы я…

— Пожалуйста, мистер Кейт! — глаза матроса сверкнули отчаянием. — Вы видите эту бумагу? Я сам написал ее, тут только правда, и покончим с этим. Меня никто не принуждал, ясно? Принуждение! — Стилуэлл швырнул «Суды и комиссии» за борт. — Я понятия не имею, что такое принуждение! Не суйте свой чертов нос в мои дела!

И он исчез в коридоре. Вилли перегнулся через поручень. «Суды и комиссии» лежали под водой, среди щепок и мусора. Корабли, покачиваясь, вскоре превратили книгу в бесформенную кашу.

Вскоре после выхода из Фунафути в составе конвоя к Нумеа офицерам стало известно, что Стив Марик засиживается допоздна и что-то пишет. Он задергивал занавеску, но сквозь открывающиеся при качке щелочки они видели, как он склонялся над блокнотом, пожевывал кончик ручки. Если кто-нибудь входил, он торопливо закрывал блокнот.

В небогатой событиями кают-компании «Кайна» подобные новости вызывали неизменное оживление. Марика тут же обвинили в сочинении романа, от чего тот открещивался, краснея и улыбаясь. Но и не признавался, что же он пишет. «Я должен это сделать», — неизменно ответствовал Марик, вызывая новые шутки и смешки. Как-то за обедом Вилли и Кифер завели речь о возможных названиях и сюжете романа Марика. Кифер окрестил его «На Желтопятном фронте без перемен» и начал придумывать главы, характеры и эпизоды, вовлекая в сюжет капитана, девушку с бородавками из Новой Зеландии и Марика. Офицеры подхватили идею и охотно включились в игру. Смеялись так громко, что позвонил Квиг и поинтересовался, чем вызвано столь бурное веселье. Этим закончилось в тот вечер обсуждение романа Марика. Но еще долго попытки импровизировать на эту тему скрашивали послеобеденные беседы. Тем более что Марик продолжал писать и не желал делиться ни с кем своим секретом.

На самом деле старший помощник вел учет причудам и немотивированно жестким решениям капитана, заведя «Медицинский журнал лейтенант-коммандера Квига». Марик держал его в сейфе. Зная, что шифр известен капитану, старпом как-то ночью открыл сейф и изменил комбинацию цифр. Запечатанный конверт с новой комбинацией от отдал Вилли Кейту, приказав вскрыть конверт только в случае его смерти или исчезновения.

За последующие месяцы в «журнале» появилось немало записей. Оказавшись на Фунафути, «Кайн» попал в лапы командования юго-западного сектора Тихого океана, в Седьмой флот. Не успевал «Кайн» отвести один караван, как его тут же направляли на сопровождение другого. Походы эти отнимали силы и трепали нервы. Тральщики, переделанные из старых эсминцев, эти пасынки флота, не имея постоянного командования, становились рабами любого адмирала, в акваторию которого забрасывала их судьба. Случилось так, что командующему Седьмым флотом требовались корабли сопровождения для охраны десантных транспортов, бороздящих просторы Тихого океана. Когда конвой из Фунафути прибыл в Нумеа, «Кайн» задержали и послали в Гвадалканал с группой ПДК[23], жалких посудин, ползущих со скоростью семь узлов. Пробыв в Гвадалканале неделю, «Кайн» вернулся в Нумеа, отправился на запад, к Новой Гвинее, вновь попал в Нумеа, оттуда — Гвадалканал, снова в Нумеа, наконец, на восток, к Фунафути, где поблаженствовал у борта «Плутона», оттуда взял курс на запад к Гвадалканалу и замкнул круг на юге, в Нумеа.

Дни сливались в недели, недели — в месяцы. Время, казалось, остановилось. Жизнь превратилась в череду вахт, заполнения бортовой документации, жгучего солнца, ярких звезд, сверкающей синевы воды, жарких ночей, жарких дней, внезапных ливней, записей в вахтенном журнале. Ежемесячные отчеты, ежемесячные ревизии сменяли одна другую и казалось, что месяцы проходили со скоростью дней, а дни растягивались на целые месяцы, и время слилось и стало бесформенным, как размякшие от жары плитки шоколада в корабельной лавке или масло в масленках.

За эти подневольные месяцы капитан Квиг стал еще более раздражительным, замкнутым, странноватым. Появляясь из каюты, он обязательно учинял кому-нибудь яростный разнос, суть которого затем Марик заносил в свой «журнал». Квиг сажал матросов в карцер, а офицеров — под арест. Он запрещал пользоваться водой, пить кофе, а когда киномеханик забыл известить его о начале просмотра, на полгода отменил показ фильмов для всей команды. Он требовал бесконечные рапорты и объяснительные. Однажды он продержал офицеров в кают-компании сорок восемь часов, пытаясь выяснить, кто из вестовых сжег кофеварку (виновного так и не нашли, и капитан влепил каждому офицеру по двадцать штрафных баллов). Он завел привычку среди ночи вызывать к себе офицеров на совещания. Состояние войны между ним и кают-компанией, объявленное после суда над Стилуэллом, стало нормой жизни. Каждому из офицеров удавалось поспать не более четырех-пяти часов в сутки. Серый туман усталости застилал им глаза. Они стали нервными, заводились с полоборота и с каждой неделей все больше страшились телефонного звонка в кают-компанию, за которым следовали слова: «Капитан ждет вас в своей каюте». И все это время Марик упорно заполнял «журнал».

В начале июня наступило облегчение. Пришел приказ о нападении на Сайпан. «Кайну» поручалась охрана десантных транспортов. Искренняя радость царила среди офицеров и матросов, когда старый корабль взял курс на Эниветок, где базировалось ударное соединение. Выбирая между сражением и рабской долей под тяжелой десницей командующего Седьмым флотом, чуть ли не все они проголосовали бы за битву. Лучше умереть, чем гнить заживо.

В первый день операции по захвату Сайпана Марик внес в «журнал» одну из самых коротких, но самых важных записей: эпизод с участием Вилли Кейта.

Первого октября, все еще под командованием капитана Квига, старый тральщик вошел в атолл Улити, разомкнутое кольцо островков и рифов с зеленой лагуной посередине, на полпути между Гуамом и недавно захваченными островами Палау, ничем не отличающийся от других атоллов Тихого океана. Пока капитан маневрировал, заводя корабль на якорное место, Вилли позевывал на правом крыле мостика. Чья-то рука легла ему на плечо. Он обернулся.

— Вилли, дорогой, — Кифер указал направо, — посмотри туда и скажи, что у меня галлюцинации.

В тысяче ярдов от «Кайна» стоял на якоре ТДК в коричнево-зеленом тропическом камуфляже. Рядом, ошвартованные к открытой рампе у носа, покачивались три шестидесятитонные баржи-мишени.

— О Боже, нет, — простонал Вилли.

— Так что ты видишь? — настаивал Кифер.

— Баржи-мишени. Так вот почему нас загнали в эту дыру.

«Кайн» получил приказ на всех парах идти из Эниветока к Улити, и причина такой спешки шумно обсуждалась в кают-компании.

— Я иду вниз, чтобы броситься на свой меч, — заявил писатель.

Старый, видавший виды «Кайн» вернулся к привычной работе, буксируя мишени в открытом море для проведения учебных стрельб флота. День за днем, на заре, «Кайн» выходил из пролива с баржей-мишенью и возвращался назад лишь в лиловых сумерках. Новое задание удручающе подействовало на Квига. Поначалу он стал еще раздражительнее и сварливее, чем раньше. Рубка дрожала от его воплей и проклятий. Потом он впал в коматозное состояние. Передал командование Марику, даже при поднятии якоря и маневрировании при заходе в лагуну по вечерам. Иногда, в туман или дождь, Квиг выходил все же на мостик и брал командование на себя. В основном же он день и ночь лежал на койке, составлял картинку-головоломку или просто смотрел в потолок.

Вилли Кейт играл на вконец расстроенном пианино в офицерском баре на острове Могмог, восстанавливая былой дар импровизации. Он прилично выпил, так же как и Кифер, Хардинг и Пейнтер, сгрудившиеся вокруг него с высокими бокалами в руках, то смеющиеся, то подпевающие.

— Следующий куплет мой, — воскликнул артиллерист.

И завернул такое, что Вилли от смеха свалился со стула. Пейнтер наклонился, чтобы помочь ему встать, и выплеснул на него содержимое бокала. Громовые раскаты хохота офицеров с «Кайна» привлекли взгляды других, не столь разгулявшихся посетителей бара.

Подошел Йоргенсен в обнимку с высоким, располневшим энсином, с выступающими вперед зубами, в веснушках, похожим на школьника-переростка.

— Друзья, любит ли кто из вас мороженое с клубникой? — ухмыльнулся Йоргенсен. Пьяный рев подтвердил, что от клубники никто бы не отказался. — Это хорошо, — продолжал Йоргенсен, — потому бы не отказался. — Это хорошо, — продолжил Йоргенсен, — потому что перед вами мой бывший сосед по комнате в Эббот-Холл Бобби Пинкни, и знаете, где он служит помощником командира дивизиона живучести? На старом добром корабле ВМС США «Бридж», где жратвы, хоть…

Офицеры «Кайна» бросились пожимать руку Пинкни. Тот улыбался всеми тридцатью двумя зубами.

— Ну, так уж получилось, что в столовую нашей кают-компании принесли из морозильника пять галлонов клубники, и я знаю, как нелегко живется вам, парни, на этих «четырехтрубниках». Я сейчас казначей кают-компании, так что… в любой момент, когда Джорджи или кто-то из вас заглянет ко мне, завтра или послезавтра…

Кифер взглянул на часы.

— Вилли, вызывай катер. Мы идем за клубникой.

— Есть, сэр. — После нескольких бравурных тактов Вилли захлопнул крышку пианино и выскочил из бара.

В кают-компании офицеры быстро смолотили обед, с нетерпением ожидая десерта. Наконец вестовые торжественно внесли вазочки с мороженым и розово-красной клубникой. Первую порцию проглотили мгновенно и потребовали вторую. Внезапно в кают-компанию вошел Квиг в купальном халате. Разговоры и смех разом стихли, и в молчании офицеры, один за другим, встали.

— Сидите, сидите, — добродушно улыбнулся капитан. — Кого я должен поблагодарить за клубнику? Уиттекер только что принес мне целую тарелку.

— Йоргенсен добыл ее на «Бридже», сэр, — ответил Марик.

— Отлично, Йоргенсен, отлично. Сколько у нас клубники?

— Галлон, сэр.

— Целый галлон? Превосходно. Побольше бы такой деловой сметки. Скажите Уиттекеру, что я хочу еще одну порцию, и побольше клубники.

Капитан вновь и вновь посылал за добавкой, последний раз в одиннадцать часов, когда офицеры уже сидели тесной компанией, обмениваясь впечатлениями о девушках, курили и пили кофе. В тот вечер, впервые за много недель, Вилли улегся спать в прекрасном расположении духа.

Его трясли, трясли, трясли…

— В чем дело? — пробормотал он, приоткрыв глаза. Над ним стоял Йоргенсен. — У меня нет вахты…

— Собрание всех офицеров в кают-компании, немедленно. — Йоргенсен повернулся к другой койке. — Дьюсели, просыпайся.

Вилли посмотрел на часы.

— Святый Боже, три часа утра. О чем собрание?

— Клубника, — ответил Йоргенсен. — Поднимайся, Дьюсели. А я пойду будить остальных.

Офицеры сползались в кают-компанию, полуодетые, с всклокоченными волосами, заспанными физиономиями. Квиг сидел во главе стола, все в том же халате, по привычке уставившись в никуда, перекатывая шарики в руке. Он никак не отреагировал на приход Вилли. Следом появился Дьюсели, Йоргенсен, наконец Хардинг, в поясе дежурного по кораблю.

— Все в сборе, сэр, — тихим вкрадчивым тоном доложил Йоргенсен.

Квиг молчал. Лишь постукивали перекатываемые шарики. Минута шла за минутой. Открылась дверь, и вошел буфетчик Уиттекер с жестяной банкой в руках. Когда он сел, Вилли заметил, что банка наполнена песком. Глаза негра округлились от страха, по впалым щекам катился пот, он то и дело облизывал пересохшие губы.

— Ты уверен, что в этой банке галлон? — спросил Квиг.

— Да, саа. Ровно галлон, саа.

— Ладно. Карандаш и бумагу, пожалуйста. — Йоргенсен вскочил и подал капитану ручку и блокнот. — Мистер Марик, сколько порций мороженого с клубникой вы съели вечером?

— Две, сэр.

— Мистер Кифер?

— Три, капитан.

Квиг опросил всех офицеров, записывая на листок их ответы.

— Теперь ты, Уиттекер. Твои люди ели клубнику?

— Да, саа. По одной порции, саа. Миста Йоргенсен разрешил, саа.

— Я разрешил, сэр, — подтвердил Йоргенсен.

— По одной порции каждый. Ты в этом уверен? — Квиг прищурился. — Это официальное расследование, Уиттекер. Наказание за ложь — увольнение со службы и, быть может, годы в арестантской.

— Чтобы мне умереть, саа. Я сам накладывал им клубнику, кэп’н, а то, что осталось, запер. По одной порции, саа, я клянусь.

— Ладно. Прибавим три порции. И я съел четыре, — капитан что-то бормотал себе под нос, подводя итог. — Уиттекер, принеси супницу и ложку, которой ты накладывал клубнику.

— Есть, саа. — Негр метнулся в кладовую и принес требуемые предметы.

— А теперь насыпь в супницу количество песка, равное количеству клубники, которое ты клал в каждую порцию мороженого.

Уиттекер уставился на банку с песком, супницу и ложку, словно перед ним лежали составные части бомбы, которые, собранные воедино, могли бы разорвать его на куски.

— Саа, я не помню точно.

— Сыпь с запасом, не стесняйся.

С неохотой негр набрал ложку с верхом песку и высыпал его в супницу.

— Передай супницу по кругу. Посмотрите, господа… Значит, так. Вы, надеюсь, согласны, что количество песка по объему соответствует количеству клубники, которое вы получали с каждой порцией мороженого? Прекрасно. Уиттекер, повтори то же самое двадцать четыре раза. — Песок убывал из банки и прибавлялся в супнице. Вилли потер глаза, чтобы отогнать сон. — Ладно. Добавь еще три ложки… Достаточно. Мистер Марик, возьмите банку и посмотрите, сколько осталось песка?

Марик заглянул в банку.

— С кварту или чуть меньше.

— Ладно. — Капитан неторопливо закурил. — Господи, за десять минут до того, как собрать вас в кают-компании, я попросил принести мне мороженого с клубникой. Уиттекер принес мне только мороженое, заявив, что клубники больше нет. Может, кто-нибудь из вас объяснит, куда подевалась кварта клубники? — Офицеры молча переглянулись. — Ладно. — Капитан встал. — Я представляю себе, что произошло. Однако, господа, вам поручено поддерживать порядок на этом корабле и пресекать такие преступления, как разграбление запасов кают-компании. Вы все включены в комиссию по расследованию, председателем будет Марик. Ваша задача — немедленно разобраться, почему исчезла клубника.

— Вы хотите сказать, утром? — подал голос Марик.

— Я сказал немедленно, мистер Марик. Сейчас, по моим часам, не утро, а три сорок семь. Если вы ничего не выясните до восьми часов, придется мне самому взяться за дело, отметив для занесения в служебную аттестацию, что ваша комиссия не справилась с поставленной задачей.

После ухода капитана Марик приступил к допросу Уиттекера. Какое-то время спустя он послал за вестовыми. Трое юношей-негров стояли бок о бок, почтительно отвечая на вопросы офицеров. По их словам, в контейнере, который в половине двенадцатого поставили в морозильник, кто именно поставил, они не помнили, оставалась клубника, немного, но оставалась. Уиттекер сразу же запер морозильник на ключ. В три часа ночи буфетчика разбудил дежурный по кораблю. Капитан решил подкрепиться. Уиттекер открыл морозильник и увидел, что контейнер пуст, если не считать нескольких капель сока на дне. Офицеры допрашивали негров до зари, но ничего не добились. Наконец Марик отпустил вестовых и буфетчика.

— Я бы их не винил, — вмешался Хардинг. — Остатка все равно не хватило бы на всех.

— Не затыкай рот вестовому, — зевнул Вилли, — когда он разносит клубнику.

— Стив и я можем не волноваться из-за служебной аттестации. — Кифер уронил голову на лежащие на столе руки. — Дрожать надо вам, мелкой сошке. Один из нас все равно заменит Квига. Мы — старшие офицеры, как бы то ни было. Я могу обругать его прямо в лицо… что я практически сделал…

Дьюсели всхрапнул, откинувшись на спинку стула. Марик поморщился.

— Том, полагаю, ты напишешь заключение нашей комиссии, перед тем как лечь спать. Заседание я закрываю.

— Заключение будет на твоем столе через сто двадцать секунд. — Писатель, волоча ноги, вышел из кают-компании, и тут же застучала пишущая машинка.

Плоские серые облака сомкнулись над головой. Сильный западный ветер очистил мостик от топочного газа. Белая пена появилась на почерневшей, вздыбившейся поверхности моря. Матросы бродили по палубе, собирая ключи, раздавая бирки, занимая друг у друга ручки и карандаши, шепотом кляня капитана.

К семи вечера Вилли допросил всех своих подчиненных. В картонной коробке на его койке скопилось более четырех сотен ключей. Подняв коробку, он пересек кают-компанию, поднялся по трапу и под моросящим дождем прошел к капитанской каюте. Стукнул ногой в дверь.

— Откройте, пожалуйста, сэр. У меня заняты руки.

Дверь открылась, автоматически отключив свет в каюте. Вилли шагнул в темноту, закрылась дверь, тут же ярко вспыхнули лампы.

В каюте находились четверо: капитан, энсин Воулз, Пузан и главный старшина Беллисон. На капитанской койке навалом лежали ключи, казалось, их не меньше ста тысяч: бронзовые, стальные, железные, всех форм и размеров, и с каждого свисала бирка с указанием фамилии владельца. На полу рядком выстроились картонные коробки. Пузан и Беллисон раскладывали ключи на две кучки. Из меньшей Воулз по одному подавал ключи капитану. Квиг, сидя за столом, с побледневшим лицом и красными от напряжения глазами, но полный энтузиазма, вставлял каждый ключ в замок, пытаясь повернуть его, а затем бросал в коробку, стоящую между его ног.

— Не стой столбом, — рявкнул он, глянув на Вилли. — Оставь ключи и уходи. — И тут же вставил в замок очередной ключ, затем еще и еще. Вилли перестал для него существовать. В каюте было душно, накурено. Вилли вывалил ключи в общую кучу и поспешил на палубу.

Косые струи дождя секли нос корабля. Ветер трепал штанины, брызги летели в лицо. Вилли укрылся с подветренной стороны средней надстройки. «Кайн» плюхнулся носом в подошву волны, разрезав ее на два черных пенящихся потока, начал подниматься на следующую волну. Фонтан брызг пролетел мимо Вилли, окатив палубу и мостик.

Он любил стоять в одиночестве на баке в любую погоду. Безбрежный океан и свежий ветер успокаивали, помогали забыть жизненные неприятности. В сгущающихся сумерках он различал темные силуэты «Монтаука», «Каламазу», ближайших к «Кайну» эсминцев охранения — маленькие черные щепочки на фоне серо-черного океана. Внутри каждой такой щепочки горел свет, было тепло и шумно, свято выполнялись бесчисленные флотские ритуалы и, насколько он представлял, разыгрывались драмы, по накалу страстей не уступающие клубничной эпопее «Кайна». Кто из вахтенных, стоящих на мостике этих судов, мог догадаться, взглянув на старый тральщик, что его команда бурлит от негодования, а капитан, с горящими глазами, безвылазно сидит в каюте, примеряя к замку один ключ за другим?

Но море занимало в душе Вилли куда большее место, чем Квиг. В его сознании капитан олицетворял гигантское зло, непреходящей угрозой нависшее над ним, но, когда Вилли видел перед собой только воду и небо, он мог, хотя и на короткое время, представить себе Квига самым обычным, даже больным человеком, взявшимся за работу, которая ему не по плечу. Постоянная суета, срочность всяких заданий, расследования, невразумительные приказы, скандалы, все это по сравнению с морем казалось не более чем картинками из комиксов, хотя бы на несколько мгновений. Едва Вилли спускался с палубы, образ моря исчезал. Дребезжание телефона в кают-компании, капитанские окрики, клочки бумаги с наскоро написанными карандашом распоряжениями возвращали Вилли к лихорадке будней. Но море, пока он любовался им, придавало сил. Вилли простоял на баке с полчаса, полной грудью вдыхая влажный воздух.

Дождь продолжался и следующим утром, когда «Кайн» вошел в бухту Апра на Гуаме. Песчаные холмы острова прятались в сером тумане. Они ошвартовались рядом с новым эсминцем «Харт», водоизмещением 2200 тонн. Едва матросы успели закрепить швартовы, как Квиг выставил часовых вдоль левого борта, чтобы никто не смог незаметно передать ключ на «Харт». Он также послал Йоргенсена на эсминец к старшему цензору с просьбой уведомить капитана «Кайна» в случае обнаружения ключа в почтовых отправлениях на «Харте». Цензор, худющий лейтенант с черными кругами вокруг глубоко посаженных глаз, заподозрил, что Йоргенсен свихнулся и заставил того дважды повторить просьбу. Затем неохотно кивнул.

А в это время Вилли помогал сияющему Дьюсели паковать вещи. Квиг наконец-то соблаговолил отпустить энсина, и тот договорился, что шлюпка с «Харта» в десять часов доставит его на берег.

— Почему бы тебе не остаться и не принять участие в розыске?

Дьюсели хихикнул, щелкнул замками роскошного кожаного чемодана. Он надел парадную форму, левую грудь украшала новая желтая лента и две звездочки за участие в бою.

— Вилли, я сматываюсь с этого чертова корабля и безмерно этому рад. Будь проклята каждая проведенная здесь секунда, а их уже набралось немало. Что же касается розысков, то ключа вам не найти. Его не существует.

— Я тоже так думаю, но спектакль получится…

— Речь не о том, что я думаю, Вилли. Я знаю, что никакого ключа нет. — Энсин повернулся к зеркалу и расчесал длинные светлые волосы.

— Что же ты знаешь? — после короткой паузы спросил Вилли.

— Тебе я этого не скажу. Я больше не хочу связываться с этим толстопузым маньяком, особенно на пороге свободы. — Дьюсели вытряс несколько капель розового масла для волос на щетку и прошелся ей по локонам.

Вилли схватил его за плечо и развернул к себе.

— Дьюс, черт бы тебя побрал, что тебе известно? Говори, а не то я скажу Квигу, что ты скрываешь важную информацию, и…

Энсин рассмеялся.

— Нет, Вилли, ты ничего не скажешь старшине Желтопятному. Я тебя давно раскусил. Я пользовался твоей слабостью десять месяцев. Извини, что я мало помогал тебе. Я же сразу предупредил, что толку от меня не будет. Такой уж я есть. Другое дело в Нью-Йорке, там бы я мог…

— Что тебе известно об этой чертовой клубнике, Дьюс?

Энсин помялся.

— Жаль, конечно, держать тебя в неведении, но… Предлагаю сделку. Ты никому ничего не скажешь, пока не пройдет двадцать минут после моего отъезда?

— Хорошо, хорошо. Так что ты знаешь?

— Это вестовые. Я видел, как они вылизывали контейнер. Я стоял ночную вахту и спустился в туалет. Они так увлеклись клубникой, что даже не заметили меня.

— Почему ты не сказал об этом в ту ночь?

— Вилли, разве у тебя нет сердца? Неужели ты не помнишь лицо Уиттекера? Да раскаленные иголки под ногтями не вырвали бы у меня ни слова. — Дьюсели подхватил с койки чемодан. — О Боже, подумать только, я обретаю свободу, вырываюсь из этого сумасшедшего дома…

— Счастливчик, — бросил Вилли. — Ты взял с собой рекламу корсетов?

Дьюсели насупился, затем рассмеялся, покраснел.

— Я думаю, ты сможешь шантажировать меня этой рекламой после войны, Вилли. Десять дней я смотрел на нее, как на икону. Не знаю почему. Если бы я еще немного пробыл на этом корабле, то стал бы утверждать, что я — адмирал Нельсон, — он протянул руку. — Вилли, у меня много недостатков, но я уважаю героев. Пожмем друг другу руки.

— Иди ты к черту, — пробурчал Вилли, но пожал протянутую руку.

В дверном проеме возник Уиттекер.

— Собрание всех офицеров, маета Кейт, саа…

В кают-компании толпились офицеры, главные старшины, старшины первого класса. Почти все стояли. Квиг же сидел во главе стола, перекатывал шарики, курил, молча изучая лежащие перед ним схемы. Дьюсели протиснулся сквозь толпу и исчез за дверью. Квиг начал излагать план поисков ключа. Он предлагал собрать всех матросов на палубе, раздевать и обыскивать их группами, а затем препровождать в уже осмотренные помещения внизу. Суть плана состояла в том, что ключ никоим образом не мог попасть в осмотренное помещение из неосмотренного. В этом смысле план показался Вилли разумным и эффективным. Он невольно пожалел Квига. Капитан преобразился. Впервые за много месяцев он так и светился счастьем. Оставалось лишь пожалеть, что столько энергии тратилось попусту. Когда совещание закончилось, Вилли тронул Марика за плечо.

— Надо поговорить, Стив.

Они прошли в каюту старпома, и Вилли пересказал услышанное от Дьюсели.

— Святый Боже, — выдохнул Марик. — Значит, вестовые…

— Скажете капитану?

— Да, конечно, немедленно. Зачем переворачивать корабль сверху донизу. Мне жаль вестовых, но отвечать им придется. Они не имели права есть эту чертову клубнику.

Марик поднялся в капитанскую каюту. Там все еще стояли коробки с тысячами ключей. Капитан вертел в руках висячий замок от морозильника. В новой форме, свежевыбритый, в начищенных до блеска ботинках.

— Привет, Стив. Пора начинать? Как…

— Капитан, есть новости, — Марик повторил слова Вилли. Пока он говорил, голова Квига уползала в плечи, в глазах появился привычный злой огонек.

— Давай разберемся. Дьюсели сказал об этом Кейту, а тот — тебе. Единственный свидетель — Дьюсели, и он покинул корабль. Так?

— Да, сэр.

— И как мы узнаем, что Дьюсели и Кейт говорят правду?

— Сэр, они оба — офицеры флота…

— Вот этого не надо. — Квиг взял из чаши на столе пару стальных шариков. — Дьюсели может сказать все что угодно, он совершенно безответственный тип, и мы даже не знаем, что он говорил, а что — нет. Кейт выбрал весьма удобный момент для того, чтобы ввести вас в курс дела… после убытия Дьюсели…

— Сэр, Дьюсели заставил его пообещать…

— Я помню, помню. Я мог бы заняться Дьюсели, если б не ловил другую рыбку. Он думает, что уже вне моей досягаемости, так? А мне совсем не трудно вызвать его с берега как свидетеля, его самолет еще не улетел, и задержать здесь до скончания века. Но я считаю, что Кейт мог все выдумать, поэтому…

— Сэр, но зачем Вилли выдумывать…

— Откуда мы знаем, кого он пытается прикрыть? — прервал старпома Квиг. — Его верность начальству равна нулю, в этом я уверен. Может, к кому-то из матросов он относится иначе. Во всяком случае, я не собираюсь сидеть здесь, отвлекаясь на психоанализ мистера Кейта, у меня есть дела поважнее.

— Сэр, вы все-таки хотите искать ключ? — помолчав, спросил Марик.

— Почему бы и нет. Ни мистер Дьюсели, ни мистер Кейт не принесли ключа, а их россказни меня не заинтересовали.

— Капитан… Капитан, если клубнику съели вестовые, никакого ключа нет. Неужели вы можете допустить, что вам лгут два ваших офицера?

— Я ничего не собираюсь допускать, поэтому мы будем искать ключ! — взревел Квиг. — И никто не убедит меня, что ключа не существует. А теперь — за работу!

Тяжелые волны бушующего в открытом море шторма накатывались на бухту. «Кайн» и «Харт» поднимались и опускались, терлись друг о друга, размалывая в щепки причальные брусы. Вилли, развалившись в капитанском кресле в пустой рубке, наблюдал, как Беллисон и трое матросов, чертыхаясь и скользя по мокрому настилу под сильным дождем, заводили на баке дополнительные швартовы. Вошел Марик в черном блестящем дождевике и включил микрофон громкой связи.

— Внимание! Общий досмотр. Общий досмотр. Всей команде подняться наверх. Очистить помещения. Личный обыск будет проводиться на шкафуте под тентом и на корме, в душевой.

Вилли подпрыгнул.

— Стив, разве ты не сказал капитану о том, что видел Дьюсели?

— Он говорит, что мы все равно должны искать…

— Но это же бессмысленно… нет, это… это безумие…

— Не теряй времени, Вилли. Что тебе поручено?

— Личный обыск команды на корме. О Господи, в такую-то погоду.

— Фаррингтон и Воулз пока ничем не заняты. Если хочешь, возьми одного из них.

Вилли пошел на корму. Палуба то и дело уходила из-под ног. Матросы в промокшей одежде сгрудились на шкафуте вокруг Хардинга и Пейнтера. Двое матросов стояли голые — два розово-белых пятна на сером фоне. Офицеры ощупывали их снятую одежду. По правому борту часовые, опершись на ружья, перебрасывались шутками с матросами. Энсин Фаррингтон застыл у трапа в кают-компанию, в его взгляде удивление смешивалось с ужасом.

— Фаррингтон, — окликнул энсина Вилли, — пойдемте со мной. Будете мне помогать.

— Есть, сэр. — Энсин последовал за Вилли.

— Вам кажется, что это полный идиотизм? — оглянувшись, спросил тот.

— Ну, мистер Кейт, я же тут новичок и еще ничего не знаю. Я рад, что могу хоть чем-то помочь.

Вилли не видел лица энсина, но тон узнал безошибочно. Точно так же он сам обращался к лейтенанту Марику или лейтенанту Гортону пятнадцать месяцев тому назад, когда они казались ему бывалыми, насквозь просоленными боевыми офицерами. На мгновение ему польстило такое отношение к собственной персоне, и он подумал, что «Кайн», возможно, сам по себе столь удивил и озадачил Фаррингтона, что тот не находил в происходящем ничего особенного. Вилли уже не мог представить себе, какое впечатление производит «Кайн» на вновь прибывших или что должен чувствовать энсин, впервые ступив на палубу старого тральщика.

Они подошли к толпе мокрых, нахохлившихся матросов, собравшихся на корме. Вилли загнал всех под навесы и определил очередность обыска. В душевую матросы входили парами и там раздевались. Фаррингтон помогал Вилли осматривать их одежду.

Одним из первых в душевую вошел боцман по прозвищу Фрикаделька. Голый, волосатый, квадратный, он стоял, ухмыляясь, пока Вилли лазил по карманам его брюк и заглядывал в башмаки, кривясь от их крепкого запаха.

— Все, Фрикаделька, одевайся.

— Неужели, мистер Кейт? — пробормотал боцман. — Разве вы не желаете посмотреть, не спрятал ли я его в своей заднице?

Тон был добродушный, и Вилли решил, что обижаться не стоит.

— Нет, благодарю. Мне не нужна медаль за героизм.

— Старик совсем свихнулся, не так ли, сэр? — боцман натянул брюки.

— Не твое дело, — рявкнул Вилли. — Капитана надо уважать.

— Господи, сэр, я лишь повторил то, что сказал нам мистер Кифер.

— Меня это не интересует. Я не потерплю оскорблений в адрес капитана, понятно?

— Да, сэр. — Боцман сжался и выглядел таким испуганным, что Вилли стало стыдно за резкость.

Обыск с раздеванием матросов действовал на нервы. В этом попрании человеческих прав было нечто нацистское. А покорность матросов свидетельствовала о том, что Квиг сумел раздавить душу команды. Они позволили себе лишь ругаться да мрачно шутить. Но сердитым окриком Вилли лишил боцмана даже этой маленькой радости.

Голова Квига просунулась в душевую.

— Так, так, так. Все нормально?

— Да, сэр, — отрапортовал Вилли.

— Отлично, отлично. И Фаррингтон при деле? Превосходно, — Квиг улыбнулся, кивнул и исчез.

— У кого есть сигареты? — Голос Вилли дрожал.

— Пожалуйста, сэр, — боцман протянул пачку, поднес спичку к сигарете и добавил, когда Вилли выпустил струю дыма — От него мурашки по коже бегают, не так ли, сэр?

Два дня «Кайн» продирался сквозь ливни, порывистый ветер и огромные волны в компании кораблей, спешно покинувших бухту Апра. Тайфун бушевал в ста пятидесяти милях к северу. На третий день море притихло, ветер спал, но все еще моросил серый дождь. Эскадра разбилась на две группы: одна возвратилась в Гуам, другая проследовала к Улити. «Кайн» вошел в охранение второй группы.

Старому тральщику и команде порядком досталось от шторма. Бортовая качка и нырки разбивали посуду, стулья, бутылки, мелкие инструменты. Припасы сваливались с полок на палубу, по коридорам текла вода, оставляя за собой грязные потеки, проржавевший корпус дал течь во многих местах. Рухнули антенны, погнулись шлюпбалка и оба бомбосбрасывателя. Двое суток не было горячей пищи. Немытым, заросшим матросам удавалось поспать лишь несколько минут. Улити, зеленый, залитый солнцем, с лазурным зеркалом лагуны, на этот раз показался экипажу «Кайна» настоящим раем. Раньше они называли атолл не иначе как дырой, с добавлением крепких эпитетов.

— Хэлси здесь, на «Нью-Джерси», — Марик и Кифер стояли на левом крыле мостика, когда «Кайн» вошел в пролив Мугаи. — Вон его флаг с четырьмя звездами.

Кифер разглядывал в бинокль новый, серый линкор, стоящий на якоре у входа в пролив.

— Мы приписаны к Пятому флоту, не так ли? — прошептал он. — Мы упустили наш шанс на Гуаме. Если мы вернемся туда…

На другом крыле мостика Квиг орал на рулевого.

— Так держать! Так держать, черт побери! А не то врежемся в буй ограждения!

— Хэлси тоже адмирал. Это чрезвычайное происшествие. Мы пойдем к нему, как только встанем на якорь.

— Мистер Марик, — позвал Квиг, — будьте добры, дайте мне пеленг якорного места…

Гигант за гигантом, новые линкоры и авианосцы выстраивались в лагуне атолла Улити, организованное стадо плавающих железных небоскребов, окруженных узеньким колечком пальм. Военно-морской флот готовился к атаке на Лусон, и планета еще не видела столь могучей армады. Вилли Кейт часами сидел на юте проржавевшего «Кайна», любуясь великолепием военной мощи. Боевые порядки вызывали у него благоговейный трепет, притупляя увиденное на войне. Вся жестокость человеческой истории, казалось ему, собралась и обрела видимые очертания на Улити. Ему вспоминались довоенные прогулки по Риверсайд Драйв, рядом с военно-морской базой Нью-Йорка, и размышления о том — он тогда учился на втором курсе колледжа, — что боевые корабли всего лишь большие игрушки, а государства мыслят, как дети, оценивая друг друга по числу и размерам их игрушек. С тех пор он повидал эти игрушки в действии, когда они решали вопрос жизни и смерти, свободы или рабства. Он стал мудрее по сравнению с годами учебы и теперь относился к кораблям военно-морского флота с должным почтением.

И тем не менее он оставался пусть повзрослевшим, но второкурсником, ибо что, в конце концов, являл собой атолл Улити? Крошечный коралловый круг в бесконечно пустом океане. Атолл оставался незамеченным с корабля, проплывавшего в десяти милях от него. И даже великий Третий флот, разом пойдя ко дну, не поднял бы уровень моря даже на тысячную долю толщины человеческого волоса. Мировая сцена в тот час оставалась слишком большой для самых честолюбивых замыслов человека. Даже тайфун — маленькая, бегущая по ничтожной части океана круговерть воздуха могла в корне их изменить.

Пароход в отличие от парусника не раб ветра и готов потягаться с обычными штормами. Военный корабль — особый тип парохода, отличающийся не столько вместительностью или экономичностью, сколько мощью. Даже тральщик «Кайн» мог противопоставить непогоде тридцать тысяч лошадиных сил. Этой энергии хватило бы на перемещение полумиллиона тонн на расстояние в один фут за минуту. Сам корабль весил чуть больше тысячи тонн. Серый, старый, но полный сил маленький солдат.

Впрочем, необычные явления природы вроде тайфуна, когда ветер дует со скоростью сто пятьдесят и более миль в час, сопровождаются нарушениями привычных канонов. Руль, к примеру, становится совершенно бесполезным. Обычно он создает силу лобового сопротивления воде, которая обтекает его. Но если ветер дует в корму и достаточно сильно, вода течет столь быстро, что величина этой силы падает до нуля. Тогда корабль может отклониться от курса и даже повернуться бортом к волне. Или море может толкать корабль в одном направлении, ветер — в другом, руль — в третьем, и в результате ответная реакция на поворот руля будет меняться от минуты к минуте, от секунды к секунде.

Теоретически возможно представить ситуацию, когда, несмотря на желание капитана повернуть корабль в одну сторону, ветер дует с другой так сильно, что работающие на полную мощность двигатели не могут развернуть корабль. В этом случае судно будет качаться на волнах, боком к направлению их движения, что может плохо кончиться. Такое, правда, маловероятно. Современный военный корабль, с работающими двигателями и под мудрым командованием, может, скорее всего, противостоять любому тайфуну.

Изменение курса в шторм, необходимое для спасения корабля — давний морской кошмар. Скрипящий корпус, перекошенные страхом лица, волнение мешают капитану принять единственно верное решение в самые напряженные моменты. Если ветер сможет надолго развернуть корабль поперек волны, это приведет к повреждению и даже выходу машин из строя, и тогда стихия легко победит. Ибо основное условие существования парохода — работа его машин. По сравнению с деревянными парусниками у современных кораблей есть недостаток: железо не держится на плаву. В тайфун эсминец с остановившимися машинами обречен. Он или перевернется, или, залитый водой, пойдет ко дну.

В книгах указывается, что лучшим средством борьбы с разбушевавшимся морем является движение против ветра. Но даже здесь среди авторитетов нет единства. Никто из них не набрал достаточного фактического материала для категоричных выводов. Едва ли кто захочет лишний раз оказаться в зоне тайфуна.

В это хмурое утро в Сан-Франциско бледный, водянистый луч солнца упал на стол капитана Теодора Брэкстона, юрисконсульта КОМ-12, и осветил толстую папку, лежавшую поверх беспорядочной груды бумаг. На папке крупными красными буквами было написано: «Кайн». Брэкстон, мужчина с мясистым лицом, большим шишковатым носом и стрижкой ежиком, сидел в своем вращающемся кресле и, повернувшись спиной к столу и бумагам, созерцал из окна вид на гавань. С тоской, смешанной с известной долей досады, он смотрел, как лениво покачивался на волнах прилива стоявший на якоре десантный транспорт.

Капитан Брэкстон всегда мечтал о море, и должность командира десантного транспорта была пределом его желаний. Сколько он себя помнил, он любил корабли, и в первую мировую ему посчастливилось, правда недолго, служить на эскадренном эсминце. Однако во всем дальнейшем ему помешала блестящая карьера юриста. Он стал ее пленником. Как он ни просил командование о зачислении на действующий флот, он неизменно получал отказ. Обида на несправедливость судьбы частенько находила у него выход в соленых морских словечках, нарочито грубоватых манерах и частом чертыхании.

На коленях у Брэкстона лежала стопка длинных белых листов бумаги с вертикальными голубыми полосками, отделяющими поля с обеих сторон: доклад следственной комиссии по делу о неправомочном отстранении от командования лейтенанта-коммандера Ф. Ф. Квига, командира тральщика «Кайн» ВМС США.

Через руки капитана Брэкстона за последние три года прошло немало следственных заключений. Обороты речи, оценки ситуаций, проблески эмоций среди нагромождений избитых казенных слов перестали удивлять его, стали привычными и знакомыми, как знакома старой уборщице каждая щербинка на ступеньках лестницы, которую она моет каждый день. Но случай на «Кайне» не на шутку обеспокоил его и даже испортил настроение. Следствие проведено из рук вон плохо, рекомендации комиссии бестолковые, а что касается фактов, ею обнаруженных, то в них царила путаница, вызывающая возмущение у опытного юриста. Брэкстон отвернулся от стола, даже не дочитав до конца материалы предварительного следствия, ибо почувствовал приступ сильной, до тошноты, головной боли — с ним бывало такое, когда он пытался читать в тряском вагоне поезда.

В дверь осторожно постучали. Стеклянная перегородка отделяла его крохотный кабинет, скорее каморку, от общей комнаты юридического отдела, большой, шумной, набитой до отказа канцелярскими столами, шкафами с картотекой и синеблузыми сотрудницами из добровольной женской организации обслуживания ВМС.

Брэкстон повернулся вместе с креслом, бросил доклад комиссии на стол и крикнул:

— Здорово, Челли, входите, входите!

— Я нашел того, кто нам нужен, сэр… — доложил лейтенант-коммандер Челли, входя в открытую дверь.

— Отлично. Кто он?

— Вы его не знаете, сэр. Барни Гринвальд…

— Кадровый?

— Резервист, сэр. Боевой офицер. Летчик, лейтенант…

— А какое, черт побери, отношение к закону имеет этот ваш летчик?

— Он вообще-то адвокат, сэр…

— Адвокат и боевой летчик?

— Отличный парень, сэр…

— Вы сказали, Гринвальд? Из голландцев, что ли?

— Он еврей, сэр…

Капитан Брэкстон сморщил свой большой нос. Прямая спина Челли выпрямилась еще больше. Он стоял, сунув одну руку в карман, а другой прижимая к себе черную папку. Всем своим видом он выражал некую смесь фамильярности и почтительности. У него были светлые волнистые волосы, а круглое лицо говорило о добродушном характере и живом уме.

— Говорю вам, сэр, он отличный парень.

— Ладно. Я ничего не имею против евреев, черт побери, сами понимаете… Но это непростое дело.

— Уверен, что именно он нам и нужен, сэр…

— Откуда такая уверенность?

— Я хорошо знаю его, сэр. Вместе учились на юридическом в Джорджтаунском университете. Он курсом старше, но мы подружились.

— Ну что ж, садитесь, садитесь. Что он делает у нас в КОМ-12?

Челли уселся на стул, продолжая так же прямо держать спину.

— Он недавно выписался из госпиталя. Ожоги третьей степени. Временное освобождение, ждет, когда врачи разрешат вернуться на авианосец, а пока, кажется, выдает разрешения на перевозки личного состава.

— Как это случилось? Был сбит?

— Нет, сэр. Врезался в ограждение. Самолет сгорел, его успели вытащить…

— Значит, ничего геройского…

— Что касается его боевых подвигов, сэр, то я ничего особенного не слышал, но, кажется, он сбил два японских самолета…

— Почему вы считаете, что именно он подходит для ведения этого дела?

— По всему видно, сэр, что Марику надеяться не на что. А Барни любит именно такие дела… — Челли умолк, как бы раздумывая. — Он может показаться немного чудаковатым, сэр. Впрочем, так оно и есть. Но я к этому привык. Он из Альбукерка. Заинтересовался в свое время положением индейцев. Можно сказать, это стало его пунктиком. Часто брал на себя их защиту в суде. Практически только этим и занимался первые годы после окончания университета. Немало дел успешно выиграл. У него в Вашингтоне была неплохая практика до того, как он ушел на военную службу.

— Куда же, в учебный центр подготовки резервистов?

— Нет, в В-7. Потом перешел в авиацию.

Брэкстон, захватив свой нос большим и указательным пальцами, потянул его вниз.

— Похоже, он розовый, а?

— Не думаю, сэр.

— Вы говорили с ним?

— Нет еще, сэр. Хотел прежде с вами посоветоваться.

Капитан Брэкстон сплел пальцы рук и хрустнул суставами, затем повернулся вместе со своим вращающимся креслом сначала в одну сторону, потом в другую.

— Черт, неужели нельзя найти военного юриста? Когда дело с душком, как вот это, нет ничего хуже, как ставить резервиста против кадровика. И без этого дело дрянь…

— Я поговорил с каждым из тех восьми, что были в вашем списке, сэр. Бесполезно. Боятся. Двое из них к тому же получили новые назначения и ушли в море.

— Вы говорили с Хоганом?

— Да, сэр. Он чуть не в слезы, просил его не трогать. Считает, что дело гиблое и защитник навсегда запятнает свою репутацию в глазах всего американского флота.

— Ерунда. Это не так.

— Я просто передаю его слова.

— Может, в чем-то он и прав, но… — Брэкстон снова потянул себя за нос. — Черт побери, кто-то же должен защищать этих парней! Когда вы сможете доставить сюда этого вашего Гринвальда?

— Думаю, сегодня после полудня, сэр.

— Давайте. Только не говорите, зачем его вызывают. Я прежде сам хочу с ним поговорить.

Лейтенант Гринвальд явился к Брэкстону ближе к вечеру. После короткого знакомства и нескольких вопросов, заданных ворчливым тоном, Брэкстон дал ему папку с делом тральщика «Кайн». Когда на следующее утро Брэкстон пришел на работу, его уже ждал этот тощий пилот, мешковато и расслабленно, совсем не по-военному, сидевший на стуле у дверей кабинета.

— Что ж, входите, Гринвальд. Так как, беретесь за это дело?

Брэкстон снял плащ и повесил его на вешалку. Он заметил что папка уже лежит на столе.

— Мне бы не хотелось, сэр.

Брэкстон оглянулся с выражением удивления и недовольства. Пилот смущенно стоял в дверях, опустив глаза на носки своих ботинок. Большеротый и бледный, с темными курчавыми волосами и длинными руками, неловко повисшими вдоль тела, он напоминал подростка.

«Похож скорее на желторотого юнца, чем на ретивого еврейского адвоката», — подумал Брэкстон. Впрочем он пришел к такому выводу еще вчера, когда впервые увидел Гринвальда.

— Почему? — спросил он.

— Причин несколько, сэр. — Гринвальд все так же смущенно смотрел на носки ботинок. — Если у вас есть какое-нибудь другое дело, то… В общем, мне не хотелось, чтобы вы думали, будто я отказываюсь помочь…

— И все же, почему? Или дело вам не по зубам?

— Мне не хотелось бы отнимать у вас время своими объяснениями, сэр…

— А я намерен просить вас об этом. Садитесь. — И тут Брэкстон увидел изуродованные руки пилота. Гринвальд, сев, держал их свободно опущенными меж колен, так что хорошо были видны мертвенно-белые лоскуты приживленной ткани, следы многочисленных пересадок кожи и сморщенные, похожие на спекшиеся сухожилия шрамы от ожогов. Брэкстон с трудом отвел глаза.

— Челли говорил мне, что вы всегда готовы встать на защиту несправедливо обиженных…

— Это не тот случай, сэр. Они заслуживают наказания.

— Вы так считаете? Впрочем, я с вами согласен. Но даже и в этом случае они имеют право на квалифицированную защиту.

— Я думаю, сэр, что их оправдают. Разумеется, если у них будет хороший адвокат…

Брэкстон поднял брови.

— Вы так считаете?

— Кейт и Стилуэлл будут наверняка оправданы. То же будет и с Мариком, если за дело возьмется мало-мальски соображающий адвокат. Я думаю, мне бы это удалось, сэр.

Брэкстона несколько озадачила самоуверенность застенчивого и нескладного лейтенанта.

— Каким образом, позвольте узнать?

— Ну, прежде всего, само обвинение абсурдно — бунт. Однако никакого насилия, принуждения или неуважения к личности не было. Марик вел себя чертовски осторожно и не преступил границ закона. Он неправильно применил статью 184, но такая статья существует и ее можно найти в уставе. Самое большее, в чем его можно обвинить, в действиях, наносящих ущерб установленному порядку и дисциплине. Так, по крайней мере, считаю я, хотя это не мое дело.

С этой минуты мнение Брэкстона о лейтенанте Гринвальде резко изменилось. Он тоже сразу же понял абсурдность выдвигаемого обвинения.

— Не забывайте, Гринвальд, что перед вами всего лишь рекомендации следственной комиссии, а не обвинение, предъявленное с соблюдением необходимых формальностей. Такое обвинение предстоит подготовить мне, и, если хотите знать, я тоже квалифицирую случившееся как поведение, наносящее ущерб установленному порядку. Обвинение в бунте выдвинуто капитаном, который, я думаю, до того как его направили на «Кайн», ни разу не держал в руках Морской устав. В этом наша беда, не хватает людей, а из тех, кого мы берем, мало кто знает законы. И если нам попадаются такие, как вы, да еще в увольнении… Мне кажется, ваш долг помочь нам…

Брэкстон нажал кнопку вызова и резким движением раскурил сигару.

В дверях появился Челли.

— Слушаю, сэр. А, здравствуй, Барни…

— Челли, ваш приятель, кажется, считает, что дело слишком простое для него. Такому адвокату, как он, ничего не стоит положить вас, как обвинителя, на обе лопатки, только ему просто неохота, или что-то в этом роде…

— Я очень сожалею, капитан Брэкстон, что согласился ознакомиться с делом, — заявил Гринвальд. — Просто Джек спросил, не могу ли я помочь, о подробностях он ничего не говорил, ну я и согласился. Выписывать бумажки в Управлении чертовски скучная работа. Если на то пошло, сэр, у меня нет желания выручать этих олухов с «Кайна». Капитан Квиг явно не сумасшедший. Экспертиза это подтвердила. Ребята с тральщика откопали в Морском уставе статью и решили с ее помощью проучить зловредного и не очень умного капитана, каких на флоте хоть пруд пруди. Теперь они в дурацком положении, а тральщик по их вине выведен из зоны военных действий. Я хороший адвокат и беру за ведение дела немалые деньги. Скажу прямо: да, мне неохота тратить свои знания и опыт на то, чтобы их оправдали. Если бы…

— Однако, вы чертовски самоуверенны, если считаете, что так просто добиться их оправдания, — сказал Брэкстон, жуя сигару.

— Это вполне возможно.

— Хотел бы я знать как! — воскликнул Челли. — Если я что-либо понимаю в так называемых простых делах, то это…

— Лейтенант Гринвальд, никто, разумеется, не может заставить вас брать на себя защиту этих парней с «Кайна», — заметил Брэкстон. — Послушаешь вас, так сразу видно, что вы горой за правду. Ведь вы фактически уже дали согласие защищать Марика. Восемь морских офицеров, включая опытных юристов, отказались от его защиты. А вы даете Марику шанс. Хорошего адвоката сразу видно — он верит в успех. Вы, кажется, руководствуетесь принципом — чем серьезней вина обвиняемого, тем лучшей защиты он заслуживает?

Гринвальд внимательно изучал свои ногти, его мальчишеский рот был полуоткрыт, глаза полны печали.

— Это может занять немало времени. А что, если врачи вдруг дадут мне свое «добро» на полеты…

— Война от вас не уйдет, ее и на вашу долю хватит. Успеете еще надраить свои медали, — сказал Брэкстон.

— Судить будут троих?

— Пока только Марика. Дела Кейта и Стилуэлла мы попридержим. Посмотрим по обстоятельствам. Во всяком случае, я так рекомендовал адмиралу, а он обычно прислушивается к моим словам.

— Когда суд?

Брэкстон вопросительно посмотрел на своего помощника.

— Думаю, недели через две, сэр, как только освободится капитан Блэкли, чтобы председательствовать в трибунале. Он обещал мне уточнить все сегодня.

— Где сейчас тральщик «Кайн»? — спросил Гринвальд.

— В сухих доках в Хантерс-Пойнт, — ответил Челли.

— Прежде чем дать согласие, я хотел бы встретиться с Мариком.

Брэкстон утвердительно кивнул.

— Челли, позаботьтесь о доставке лейтенанта Гринвальда в Хантерс-Пойнт.

— Слушаюсь, сэр.

Гринвальд поднялся со стула.

— Тогда, пожалуй, я пойду.

— Через десять минут джип будет ждать тебя у главного входа, Барни, — сказал ему Челли.

— Хорошо. — Гринвальд натянул свою белую фуражку с пожухлым позументом на околыше. Он напоминал бедного студента, который по вечерам работает официантом и весь свой жалкий заработок тратит отнюдь не на пропитание, а на грамзаписи любимых звезд эстрады. Гринвальд вышел; его длинные в шрамах руки болтались вдоль тощего тела.

— Он возьмется за это дело, сэр, — сказал Челли.

— Он и вправду с чудинкой, ваш приятель, — помолчав, заметил юрист. — С виду жалкий и беспомощный, а на самом деле ого-го как уверен в себе.

— Он хороший адвокат, — повторил Челли. — Но ему едва ли удастся вытащить Марика.

Лейтенант Гринвальд привык к авианосцам, и тральщик «Кайн», стоявший на кильблоках в ржавом тесном доке, показался ему речным суденышком. Он сошел по длинным дощатым сходням, круто спускавшимся с причала на палубу тральщика. На заваленной всякой всячиной главной палубе первое, что он увидел, была огромная пробоина с рваными краями, фута четыре в диаметре, огороженная тросом, протянутым от шлюпбалки до вельбота. Из пробоины торчали, словно вывалившиеся внутренности, покореженные ржавые трубы и концы разорванного кабеля.

— Мне нужен старший лейтенант Марик, — сказал он низкорослому круглолицему вахтенному матросу в белой форме, стоявшему у входа на тральщик.

— Его нет на корабле, сэр.

— Где же он?

— Наверно, на «Хризантеме», сэр. Там временно расквартирована вся команда. У шестого причала.

— А где ваш капитан?

— Капитан Уайт, сэр, будет не раньше шести вечера.

— Кто? Капитан Уайт?

— Да, сэр.

— А вас как зовут?

— Урбан, сэр.

— А, Урбан. — Гринвальд понял, что перед ним матрос, на которого помощник юрисконсульта Челли сделал ставку как на главного свидетеля.

— А где сейчас капитан Квиг, Урбан?

— На тральщике «Кайн» сейчас командиром капитан Уайт. — На лице вахтенного появилась угрюмая настороженность.

— Но вам известно, где сейчас находится капитан Квиг?

— Я ничего не знаю о капитане Квиге, сэр.

— А что это за дыра на палубе?

— В нас угодил камикадзе, сэр. Это случилось в проливе Лингайен.

— Были жертвы?

— Нет, никто не пострадал. Камикадзе отрикошетил от палубы и свалился за борт.

— Кто в это время командовал кораблем? Капитан Уайт?

— Нет, сэр. — Урбан недоверчиво сжал губы и отвернулся к вахтенному журналу, лежавшему рядом на столике.

— Кто же? Мистер Марик тогда еще не сложил своих полномочий?

Урбан, пробормотав что-то невразумительное, открыл вахтенный журнал и сделал вид, будто что-то записывает в него.

Гринвальд поднялся на причал и отправился на «Хризантему».

Первая встреча с Мариком озадачила адвоката. На основании материалов следствия он уже мысленно нарисовал его портрет: худой, нервный, с болезненным самолюбием мелкого интеллигентишки… По правде сказать, он ожидал увидеть кого-нибудь вроде Билла Пелэма, горластого марксиста из студенческих лет, только в морской форме. Перед ним же на краешке неубранной койки сидел высокий детина с крепкой, круглой головой и, часто моргая, будто спросонья, потирал ладонями рук широкую голую грудь. Вид его в корне изменил всю концепцию Гринвальда по делу тральщика «Кайн».

— Мне все равно, кого они назначат, — безразлично ответил на его вопросы Марик. — Я никого здесь не знаю, да мне и плевать. Охота вам ввязываться в это дело, сэр…

— Что вы намерены говорить на суде?

— Не знаю.

— Почему вы отстранили капитана?

— Я думал, он сумасшедший.

— Вы и сейчас так думаете?

— Я и сам не знаю, что теперь думаю.

— Где вы набрались всех этих словечек о паранойе, которыми так заморочили головы следственной комиссии?

— Вычитал из книги, — недовольно буркнул Марик.

— Простите, Марик, но вы же ни черта не смыслите в этом!

— А я и не говорил, что смыслю. Но следователя не интересовали ни тайфун, ни наш капитан. Он целый час тянул из меня все, что я знаю о паранойе. Я в этом ни бум-бум, и знал, что выгляжу идиотом. Таким идиотом я буду и на суде. — Он поднял глаза на Гринвальда, и брови его обиженно сошлись над глубоко посаженными глазами. — Вот что я скажу вам — одно дело там, в самый разгар тайфуна, и другое здесь, в шести тысячах миль от того места, да еще когда приходится рассказывать все это перед трибуналом…

Дверь отворилась, и вошел Кифер, аккуратный, как картинка, в синей свежеотутюженной форме, с шеренгой ленточек и звездочек на нагрудном кармане — свидетельством боевых наград. Нижние золотые галуны на рукаве несколько потускнели, но верхние вовсю сверкали новизной. В руках у него была небольшая кожаная сумка.

— Стив, я отбываю. Пообедаешь со мной?

— Боюсь, что нет, Том. Знакомьтесь, лейтенант Гринвальд — лейтенант Кифер, наш артиллерист. Удалось все же получить место на самолет?

— В последнюю минуту. Пришлось пустить в ход все, пока уговорил эту старую овцу из транспортного отдела. Думал, придется жениться на ней, чтобы улететь.

Марик кисло улыбнулся.

— Ну что ж, желаю удачи.

Артиллерийский офицер похлопал по сумке.

— Догадываешься, что здесь?

— Роман?

— Первая половина. Постараюсь пристроить в Штатах.

— Желаю заработать на этом не меньше миллиона, парень.

Кифер взглянул на Гринвальда и, несколько помедлив, снова посмотрел на Марика, а затем промолвил с широкой улыбкой:

— Ну, я пошел.

Дверь громко захлопнулась за ним.

— Послушайте, — сказал Гринвальд, опустив плечи и снова уставившись на носки ботинок. — Я неплохой адвокат, если на то пошло.

— Надо быть очень хорошим адвокатом, сэр, чтобы вытянуть меня из этой истории.

— Почему вы так говорите?

— Потому что как только дело попадет в трибунал, я уже буду считаться виновным. Как ни верти, я виноват со всех сторон. Заставь дурака Богу молиться… Перестарался.

— Я голоден, — сказал вдруг адвокат. — Где тут поблизости можно перекусить? Там и поговорим.

— Есть недалеко кафетерий, на восьмом причале.

— Пошли туда.

Марик посмотрел на адвоката и пожал плечами.

— Ладно. — Рука его потянулась за скомканными синими брюками, лежавшими на койке.

— Если вы собираетесь признать себя виновным, — громко говорил Гринвальд, пытаясь перекричать стук ножей и вилок, металлических подносов и гомон набившихся в кафетерий портовых рабочих и служащих, торопливо поглощавших пищу среди запахов томатного супа, тушеной капусты и разгоряченных человеческих тел, — в этом случае суд превратится в пустую формальность. Но даже и тогда нельзя просто встать и сказать: «Признаю себя виновным». Следует еще поторговаться с Челли. Дело непростое, а он, будучи уверенным в победе, думаю, не будет слишком свирепствовать…

Марик вяло поддел вилкой кусок омлета, отправил его в рот и запил кофе.

— Я торговаться не мастер…

— Это сделает за вас адвокат.

— Послушайте, Гринвальд, может, по форме я и виноват, но мне чертовски не хочется признавать себя виновным. Я не собирался захватывать командование тральщиком, я пытался спасти его. Если я и ошибся, что Квиг псих, это одно дело, просто моя ошибка. Но я действовал так, как считал нужным в тех обстоятельствах…

Гринвальд кивнул и облизнул языком нижнюю губу.

— Без злого умысла…

— Так точно. Без всякого злого умысла.

— Тогда надо отрицать свою вину. Пусть докажут ее… А что ваш приятель Кифер думает о капитане Квиге?

Глаза старпома сузились, и он скосил их куда-то в сторону.

— Во всем виноват один я, и я один буду отвечать. Так, и только так…

— Кифер тоже считает Квига параноиком?

— Не знаю. Не впутывайте его в это…

Гринвальд разглядывал свои ногти.

— Он мне напомнил одного парня, которого я знал, когда учился. Его звали Пелэм.

На хмуром лице Марика появилось какое-то горестное выражение, взгляд стал отсутствующим. Он допил кофе.

— Порядочные помои здесь подают, — проворчал он.

— Послушайте, Марик. Я готов защищать вас, если вы согласны.

Старпом кивнул и посмотрел в глаза Гринвальду. Его хмурое лицо просветлело.

— Спасибо… Мне действительно нужен совет…

— А вас не интересует, хороший ли я адвокат?

— Ну, здесь, думаю, все в порядке, раз наш юридический отдел прислал вас…

— И все же. Так вот, Марик, я мастак по гражданским делам. Зарабатывал немало, до двадцати тысяч в год, уже в первые четыре года практики, после окончания университета. — На мальчишеском лице Гринвальда мелькнула тень странной внутренней улыбки, которая пряталась где-то в уголках глаз. Он, словно застеснявшись, склонил голову набок и следил за тем, как его рука выводит ложкой узоры в лужице кофейной гущи на столе. — И это еще не все. На третий год адвокатской практики мне удалось выбить из правительства сто тысяч долларов в пользу индейцев чероки за землю, которую у них обманом отняли лет сорок назад.

— Черт побери! Может, вам удастся и меня вытащить? — Марик скептически окинул взглядом Гринвальда.

— Вот что я вам скажу, если на то пошло. Мне больше было бы по душе взять на себя обвинение, а не защиту, Марик. Я еще не разобрался, какова степень вашей вины. Одно из двух: или вы бунтовщик, или же самый большой болван на всем американском флоте. Третьего варианта нет.

Марик, удивленно моргая, смотрел на адвоката. Тот продолжал.

— Если вы намерены выложить все начистоту, тогда валяйте, и мы обдумаем вашу защиту. Если же собираетесь молчать, потому что, дескать, мы такие гордые, такие благородные и нас так несправедливо обидели, так и скажите, и я вернусь туда, откуда приехал.

— Что я должен вам рассказать? — спросил Марик после недолгой паузы, наполненной гомоном кафетерия.

— Все, как есть. О себе, о Кифере и Кейте. Что толкнуло вас на эту глупую затею…

— Конечно, для вас всех это глупость, — с жаром воскликнул Марик. — Теперь, когда все живы и все дома!.. А если бы Квиг, я и вся команда вместе с тральщиком пошли ко дну, вот тогда считалось бы, что старпом поступил по правилам. Значит, не следовало отстранять Квига от командования, пусть бы судно перевернулось, как это чуть было не произошло… Ведь три корабля потопил-таки этот проклятый тайфун, вам это известно?

— Известно. Но около сорока удержались на плаву и ни на одном из них подчиненные не смещали капитанов.

Марик застыл от изумления. Он вынул сигару, задумчиво посмотрел на нее и с хрустом сорвал обертку. Он действительно был удивлен. Этот Гринвальд все-таки разгадал его тайную мысль, в которой он искал оправдание и которой тешил свою гордость. Она помогала ему в тяжелые и горькие дни допросов и судебных формальностей. Марик не замечал сарказма, звучавшего в словах адвоката. Его полностью поглотили мысли о собственном геройском поступке, о предательстве Кифера и той злой шутке, которую сыграла с ним судьба.

— Откуда вы родом? — неожиданно спросил он адвоката.

Гринвальда, казалось, не удивил вопрос, не имевший отношения к сути их разговора.

— Из Альбукерка.

— О, а я думал, вы из Нью-Йорка, хотя по акценту, пожалуй, вы не ньюйоркец, скорее…

— Я еврей, если вы это хотели сказать, — ответил адвокат с еле заметной улыбкой, разглядывая носки ботинок.

Марик рассмеялся.

— Ну ладно, я расскажу вам все, что вас интересует. Давайте вернемся на «Хризантему».

Они сидели на кожаном диване в салоне экскурсионного парохода «Хризантема», и Марик в течение часа рассказывал адвокату, что и как заставило его поверить в то, что капитан Квиг сумасшедший. Наконец он умолк, исчерпав весь запас слов. Он молча глядел в окно на шумный, ощетинившийся кранами, трубами, мачтами док. Адвокат раскурил сигару, предложенную старпомом, и, неумело затягиваясь, часто моргал от дыма. После короткой паузы он спросил:

— Вы читали роман, который пишет ваш приятель Кифер?

Марик взглянул на него с недоумением человека, которого внезапно разбудили.

— Он его никому не показывал. Чертовски длинный, должно быть, выйдет роман. Он всегда держал рукопись в сумке, в той самой, которую вы видели.

— Не иначе, как будет бестселлер.

— Да, Том умница. Этого у него не отнимешь…

— Интересно бы почитать. Наверное, про ужасы войны, напрасные жертвы и разрушения. Командование, разумеется, сплошь болваны, садисты с фашистскими замашками. Проваливают одну операцию за другой, не дорожа жизнями готовых на смерть веселых и славных парней. Немало любовных сцен, написанных живо, неплохой ритмизованной прозой, особенно когда герой укладывает девицу в постель.

Гринвальд, увидев на лице Марика недоуменную и недоверчивую улыбку, пожал плечами.

— Я говорю так, потому что знаю. Романы выходят уже сейчас, хотя война еще не закончилась. Я перечитал их все, какие только вышли. Мне нравятся те, в которых автор ругает военных и показывает, насколько выше их мыслящие и тонко чувствующие люди гражданских профессий. И я им верю, потому что сам такой же, мыслящий и впечатлительный гражданский человек. — Он снова попробовал затянуться сигарой, но скривился от отвращения и швырнул ее в большую медную пепельницу, наполненную до половины песком.

— Как вы курите такую гадость? Ну так вот что я вам скажу, Марик. За всем этим делом стоит ваш чувствительный друг писатель. Он главный зачинщик, это бесспорно, но нам от этого не легче…

— Я не хочу его вмешивать, — упрямо повторил Марик.

— Придется. Что до меня, то я сделаю все, чтобы его не вызывали даже в качестве свидетеля. То, что вы сделали — вы сделали. От этого не уйдешь. Лучше, если это будет вашей собственной ошибкой, сделанной из лучших побуждений, а не по подсказке и наущению вашего друга, писателя, а заодно и психолога. О намерении вовремя уйти от ответственности он, кажется, предупредил вас еще на «Нью-Джерси», не так ли? Он проницательный человек, ваш друг писатель. Распускать слухи о струсившем капитане за его спиной и придумывать разные прозвища, правда, удачные, ничего не скажешь, — это одно, а вот в открытую — это уже другое дело… Он знал, чем это может кончиться.

— После всего, что я вам рассказал, — как-то просительно, по-детски сказал Марик, — вы, значит, тоже не считаете Квига психом?

— Нет, не считаю.

— Значит, мое дело дрянь, — дрогнувшим голосом произнес он.

— Не обязательно. Скажите мне вот еще что. Как получилось, что вам все же разрешили провести тральщик в пролив Лингайен?

Марик облизнул губы и снова отвел глаза в сторону.

— Это важно?

— Не могу сказать, пока не услышу ответа на свой вопрос.

— Во всяком случае, все это было чертовски странным. — Марик вынул из нагрудного кармана новую сигару. — После тайфуна, когда мы вернулись в Улити, выяснилось, что тральщик порядком потрепало. Повреждена труба, потеряны два трала, пострадало кое-что из оборудования и приборов на главной палубе. Но тральщик не потерял ход, мы могли тралить. — Адвокат поднес ему зажженную спичку, и старпом раскурил сигару. — Спасибо… Когда мы ошвартовались, я тут же сошел на берег, чтобы доложить коммодору, кажется, из Пятой эскадры судов обслуживания. Я рассказал ему все, как было. Он заволновался и в то же утро вызвал на берег Квига и направил его к главному врачу. Ну а результат был такой — этот толстый старикан с четырьмя нашивками и красным носом заявил, что не считает Квига психом. По его мнению, он нормальный и неглупый офицер, может, только несколько переутомился. Но он все же не дал Квигу разрешения вернуться на тральщик. Сказал, что, поскольку он сам не психиатр, а Квиг четыре года в море, его лучше отправить в Штаты на полное освидетельствование специалистами. Коммодор чертовски на меня обозлился — я был у него, когда доктор все это докладывал. Коммодор заявил, что адмирал мечет гром и молнии, требует срочной посылки как можно большего числа тральщиков в пролив Лингайен, что тайфун порядком потрепал флотилию, и никто не позволит «Кайну» прохлаждаться в гавани в такое время. После долгих препирательств с врачом он вновь вызвал Квига и долго объяснял ему, как нужны сейчас адмиралу тральщики, а потом вдруг спрашивает, можно ли доверить мне командование тральщиком, чтобы я повел его в пролив Лингайен. Он просил Квига поставить интересы флота выше личных чувств и обид, а что касается меня, то я свое получу сполна, как только вернусь из похода. И тут капитан прямо-таки удивил меня. Держался он тихо, спокойно, а коммодору ответил, что за те одиннадцать месяцев, что я был у него помощником, он так натаскал меня, что, несмотря на нарушение присяги и мой паршивый характер, он может рекомендовать меня, и я с заданием справлюсь. Вот как все это было.

Гринвальд закончил вертеть в руках канцелярскую скрепку, из которой успел смастерить что-то похожее на вопросительный знак, и запустил ее в открытый иллюминатор салона.

— Где сейчас Квиг?

— У себя дома, в Фениксе. Медицинская комиссия признала его годным к службе. Пока временно он в распоряжении КОМ-12. Сидит и ждет трибунала.

— Он допустил ошибку, дав вам рекомендацию. Для себя ошибку, если он хочет, чтобы вас засудили.

— Да, верно. Как вы думаете, почему он это сделал?

Адвокат встал, потянулся, и стало видно, как далеко в рукава уходят шрамы, изуродовавшие кисти его рук.

— Может, он решил последовать совету коммодора и поставил интересы флота выше своих. Я, пожалуй, сейчас вернусь в КОМ-12. Надо прочистить мозги Джеку Челли.

— А что мы будем говорить на суде? — Марик с тревогой посмотрел на адвоката.

— Вы не признаете себя виновным. Ведь вы почти герой на нашем флоте. Ну, до скорой встречи.

Вилли Кейт летел в Нью-Йорк. Капитан Брэкстон рекомендовал новому капитану тральщика «Кайн» лейтенанту Уайту отпустить Вилли домой.

— У парня есть десять дней до начала судебных заседаний, — сказал юрисконсульт. — Пусть бедняга слетает домой, пока можно. Кто знает, когда ему это еще удастся.

Вилли нужен был отпуск лишь для одного: он решил объясниться с Мэй и разорвать их отношения.

В последние, полные бурных событий месяцы он настолько преуспел в критической переоценке собственных поступков и мыслей, что стал понимать, насколько отвратительно вел себя по отношению к Мэй даже в письмах. Его чувства к ней оставались прежними. Если любовь означает то, что о ней пишут в романах и стихах, то он, должно быть, любит Мэй. И вместе с тем где-то в подсознании таилась мысль, что ему не удастся побороть с детства впитанные предрассудки и он не отважится жениться на Мэй. Конфликт, тоже хорошо знакомый из литературы, и ему было грустно и досадно, что в реальной жизни он угодил именно в эту ловушку. Однако он прекрасно понимал, что жертвой создавшихся обстоятельств будет Мэй, а не он, и потому решил дать ей полную свободу, до того как начнется суд, а за ним новые и непредвиденные повороты в его судьбе. Он мог бы написать ей письмо, или же, наоборот, совсем перестать писать ей, но теперь это казалось уже невозможным. Он непременно сам должен увидеться с Мэй и мужественно выслушать все, что она скажет, какую бы боль это ему ни причинило. С тяжелым сердцем летел он домой.

Он попытался отвлечься и завел разговор с соседом, лысым толстым литературным агентом, сидевшим в кресле рядом. Но тот оказался из тех путешественников, которые предпочитают преодолевать воздушные пространства во сне. Поначалу он, правда, откликнулся и стал выяснять у Вилли, много ли японцев он лично убил, был ли ранен, имеет ли награды, но вскоре потерял интерес и стал рыться в своем портфеле. В это время самолет попал в болтанку над Скалистыми горами, и агент вынул флакончик с таблетками, проглотил сразу три и выключился. Вилли пожалел, что не захватил с собой фенобарбитал. Наконец, ему ничего не оставалось делать, как последовать примеру соседа. Он задернул шторки иллюминатора, опустил пониже спинку кресла, закрыл глаза и погрузился в безрадостные мысли о том, что произошло на тральщике «Кайн».

Из снов, которые снились ему в детстве, лишь немногие он помнил, но один хорошо запомнился ему навсегда: Господь Бог, огромный и страшный, выскочил неизвестно откуда, поднялся выше деревьев на лужайке перед домом, а потом опустился вниз и стал разглядывать Вилли, словно букашку. Посещение следователя юридического отдела осталось в памяти Вилли как нечто столь же нереальное и пугающее, как страшный сон детства. Закрыв глаза, он видел зеленые тесные стены, шкафы, набитые толстыми сводами законов в коричневых с красным переплетах, резкий свет одинокой люминесцентной лампы под потолком, пепельницу у своего локтя, полную неприятно пахнущих окурков, и «следственную комиссию» в лице худого, невзрачного на вид, но полного самоуверенности капитана. Голос его был сух и насмешлив, а выражение лица — как у почтового клерка, которому пытаются всучить для отправки плохо упакованную бандероль.

Как все это было непохоже на то, чего мысленно ждал и на что надеялся Вилли. Как несправедливо, неожиданно и быстро все произошло, а главное, каким мелким и ничтожным все обернулось.

Вилли представлял себя актером великой драмы. Лежа в одиночестве на койке в своей каюте, сколько раз он повторял про себя: «бунт на „Кайне“, бунт на „Кайне“», пробуя эти слова на слух и на вкус! Он видел уже большую статью под этим заголовком в еженедельнике «Тайм», в похвальных тонах рассказывающую о геройском поведении Марика и Кейта. Он даже попытался представить обложку журнала с портретом Марика, а себя перед сонмом генералов и адмиралов за столом, покрытым зеленым сукном. С завидной выдержкой и спокойствием он доказывает им правомерность своих действий, подкрепляя свою речь неопровержимыми фактами. Одно из таких «сновидений наяву» заставляло его теперь корчиться от стыда. Он якобы главное действующее лицо бунта, его вызывают в Вашингтон к самому президенту Рузвельту для личной беседы, и он убеждает президента, что бунт на «Кайне» — это исключительный случай, и отнюдь не говорит о падении дисциплины на флоте. Он даже решает про себя, что если президент великодушно предложит восстановить его на службе в любой должности, он с достоинством ответит: «Господин президент, разрешите мне вернуться на мой корабль».

Все эти фантастические нелепости не раз рождались в его голове во время кампании в проливе Лингайен и потом, когда они вернулись в Пёрл-Харбор.

Атака японского камикадзе на тральщик была неожиданной (Вилли даже не успел заметить самолет, пока он не врезался в палубу), но не нанесла судну особого ущерба. Это событие еще больше подогрело воображение — Марик, он сам и весь офицерский состав корабля представлялись храбрецами, людьми исключительной выдержки и самообладания.

Радужность картин несколько поблекла во время пребывания в Пёрл-Харборе, с приходом на тральщик нового командира Уайта: красавчик, блестящий кадровый офицер и, по всему видно, мастер улаживать конфликтные ситуации. Марик за один день слинял и превратился в послушного и не очень смекалистого старпома. Настроение отваги и романтики в кают-компании угасло, офицеры попритихли и прикусили языки. Капитан Уайт был сдержан, спокоен и дело свое знал. Он вел себя так, будто случая с отстранением Квига не было. Он сразу же показал, что способен командовать тральщиком не хуже Марика, и сумел расположить к себе команду. Представление о бунте, как о победе героического Резерва над неврастеническим самодурством Академии, дало трещину в сознании Вилли. Командиром тральщика и хозяином положения снова был выученик Академии.

И, несмотря на все эти перемены, Вилли все же не был готов к тому, как стали развиваться события в Сан-Франциско. Он не ожидал, что исторический мятеж на «Кайне» будет отнесен к разряду досадных, но не таких уж серьезных юридических казусов. Для юридического отдела этот случай был не важнее пропажи груза свиной тушенки.

Шли дни, тральщик стоял в доке, рапорт капитана Уайта оставался без ответа. И когда наконец началось следствие, не было ни адмиралов, ни стола, покрытого зеленым сукном, ни вызова к президенту. Допрос вел маленький человечек в своем крошечном служебном кабинете.

Неужели подобная переоценка, так искажающая значение всего происшедшего, думал Вилли, может превратить неопровержимые факты в ряд дешевых и сомнительных анекдотов, которые дискредитируют не Квига, а его, Вилли, и тем больше, чем чаще он будет об этом говорить. Возможно, следователь предубежден против него? Факты, которые Вилли приводил, вместо того чтобы свидетельствовать против Квига, каким-то образом говорили о его собственной нелояльности и некомпетентности. Даже рассказ о том, как Квиг распорядился резко урезать рацион пресной воды — самый бесчеловечный проступок Квига, — свидетельствовал, скорее, о предусмотрительности капитана, а попытка нарушить его членами команды в машинном отделении превращалась в акт неповиновения, поощряемый некомпетентными офицерами. Вилли не удалось передать того отчаяния, которое охватило тогда команду. Следователь недоверчиво смотрел на Вилли, когда тот говорил о нестерпимой жаре в машинном отделении, угарном газе, и вдруг, прервав его, сказал: «Я верю, мистер Кейт, что вам было нелегко. Однако почему вы все-таки не доложили капитану, что команда, вопреки запрету, расходует пресную воду не по назначению?»

Вилли понимал, что надо было ответить: «Потому что считал капитана трусом и маньяком…» Но вместо этого сказал: «Никто не сделал этого, почему же это должен был сделать я?»

Он помнил, как вышел от следователя, и недобрые предчувствия сжали сердце, он понял, под какой удар себя поставил. Предчувствия скоро сбылись. Прошло пять тревожных дней, и его вызвал к себе капитан Брэкстон. Ему вручили для ознакомления материалы следствия. Прохладные бумажные листки с полями, отчеркнутыми голубой тонкой линией, вызвали страх еще до того, как он стал их читать. Когда он дошел до того места, где говорилось о нем, Вилли показалось, что все это происходит в каком-то кошмаре и что он читает заключение врача о том, что он смертельно болен.

Вилли умом сознавал жестокую неизбежность суда, но сердцем, как перепуганный кролик, молил о пощаде. Он считал, что он все тот же прежний Вилли Кейт и ни в чем не виноват, он добрый и хороший парень, которого всегда все любили и который умел восхищать публику, когда садился за рояль и играл «Если б знала антилопа…»

По воле рокового случая попавший на острие карающего меча Фемиды, Вилли почувствовал, как вся доблесть куда-то исчезла, как воздух из проткнутой шины. Он словно был отброшен назад, превратился в Вилли времен Принстонского университета и клуба «Таити». И мысль, казалось, давно ушедшая вместе с зеленой юностью: «мама что-нибудь придумает» — ожила и зашевелилась в подсознании.

Прижатый к креслу ремнями, впивавшимися в тело при каждом толчке, Вилли строил фантастические планы собственного спасения. Мама нанимает лучших адвокатов, а те обезоруживают членов суда своей эрудицией и отличным знанием законов. Мысленно сочиняя пространные свидетельские показания, он видел, как теряется Квиг под беспощадными, как удары хлыста, перекрестными вопросами защитника, очень похожего на Томаса Е. Дьюи. Мысли становились все более сумбурными, начали путаться. Откуда-то появилась Мэй Уинн, постаревшая и чужая, с лицом, покрытым безобразными пятнами. Вилли заснул.

Когда он проснулся, самолет уже летел над острыми пиками небоскребов Манхеттена в лиловой утренней дымке. Сердце радостно забилось. Взглянув вниз, Вилли увидел Нью-Йорк, самый прекрасный город в мире, райский сад, затерянный остров его золотой весны, место, где он встретил и полюбил Мэй. Самолет пошел на посадку. Золотисто-белое солнце поднялось над грядой облаков, и его косые лучи упали на землю. Вокруг все посветлело. Пока самолет снижался, Вилли еще раз успел увидеть стройные розовые силуэты небоскребов — Эмпайр, Стэйт-билдинг, Крайслер, Радио-сити. В памяти возникли песчаные пляжи Кваджалейна и широкие голубые просторы океана, оранжевые дымки взрывов снарядов береговых батарей на фоне зеленых гор Сайпана, непроглядная тьма, залитая водой рулевая рубка «Кайна», свист и вой тайфуна. В эту минуту он остро осознал, что такое война.

— Опоздали на полчаса, — недовольно ворчал литературный агент, с шумом застегивая молнию на портфеле.

Вилли вышел из самолета и ступил на ступеньки трапа. Холодный колючий ветер обжег лицо и легкие. Он забыл, что такое зима в Нью-Йорке. С воздуха город казался обманчиво весенним. Вилли поежился от холода и поплотнее обмотал шею белым шелковым шарфом. Спускаясь по трапу, он уже издалека увидел мать, радостно махавшую ему рукой за стеклянной стеной зала ожидания. Он побежал, пересекая взлетную полосу аэродрома. Еще мгновение — и он уже был в объятьях матери в жарко натопленном зале аэропорта.

— Вилли, Вилли, Вилли! Мой дорогой, как я рада, что ты снова дома!

«Как она поседела», — была первая мысль. Вилли не был уверен, произошло ли это за время его отсутствия, или мать стала седеть еще перед войной, только он не замечал этого, а сейчас вот увидел. Ее некогда каштановые волосы потускнели и приобрели неопределенный серо-коричневый цвет.

— Ты прекрасно выглядишь, мама.

— Спасибо, милый. Дай-ка я рассмотрю тебя получше, какой ты стал. — Она смотрела на него, и лицо ее светилось радостью. Ее удовлетворил, хотя и несколько встревожил вид Вилли. Море изменило ее сына. Загорелое похудевшее лицо с слишком выдававшимся носом, тяжелый подбородок показались почти чужими. Но это был, конечно, Вилли, ее Вилли — тот же изгиб губ, и все-таки…

— Ты стал настоящим мужчиной, Вилли…

— Не совсем, мама, — с усталой улыбкой ответил он.

— Ты аккуратен и подтянут. Надолго?

— В субботу утром улетаю.

Она снова обняла его.

— Пять дней! Ну ничего. Эти пять дней будут мне дороже любых пяти лет моей жизни.

Вилли мало рассказывал о себе, пока они ехали в машине. Он даже заметил, что преуменьшает опасности и излишне подчеркивает обыденность своей боевой жизни, как и положено настоящему, скупому на слова американцу, каких показывают в кино. Чем больше расспрашивала мать, тем неопределенней становились его ответы. Он понял, что ей хочется услышать, как он не раз подвергался смертельной опасности и чудом оставался жив, а он упорно утверждал, что, по сути, ему еще не довелось участвовать в серьезных боях. По правде говоря, теперь он и сам был несколько раздосадован тем, что в его фронтовой жизни не было случаев, от которых, если их порассказать, стыла бы кровь в жилах. Он остался жив и даже ни разу не был ранен. Ему не нравилось, что мать буквально засыпала его вопросами. Было бы естественным самому рассказать, приукрасив немного, об опасностях, которым он подвергался, но странное чувство стыда мешало сделать это.

Вилли казалось, что, увидев родной дом, он испытает взрыв ностальгических чувств, но вот машина свернула на аллею и, шурша шинами по хрустящему гравию, остановилась у подъезда, а он почти безразлично смотрел на пожухлую траву газона и голые сучья деревьев. В доме мало что изменилось, но почему-то он показался пустым и мертвым, и аппетитный запах поджаренного бекона не смог перебить запах нафталина. В доме стоял чужой незнакомый дух, и Вилли сразу понял почему. Здесь больше не пахло сигарами, их запах давно выветрился из оконных драпировок, ковров и мебельной обивки.

— Я приму душ, мама, а потом позавтракаем, хорошо?

— Конечно, Вилли! У меня еще не все готово.

В холле он прихватил свежую газету и, поднимаясь к себе наверх, успел пробежать заголовки: «Наступление Мак-Артура на Манилу». Вилли вошел в свою комнату, швырнул газету в сторону. В душе что-то медленно повернулось — прежний Вилли просыпался в нем. Ему уже не казалось все здесь странным, он не видел контрастов, не чувствовал ушедшего времени. Так, он не испытал удивления, увидев свои книги, фотографии на стенах, старые костюмы в шкафу. Лишь тугая тяжелая струя воды в ванной, упавшая на голову, вдруг показалась чудом. Он привык к жалкой, часто исчезающей струйке в душевой на «Кайне». И эта чудесная упругая струя, которая так легко становилась то горячей, то холодной, казалась ему сейчас самым дорогим подарком. На «Кайне» воду подогревали горячим паром из котла. Любая ошибка или оплошность могла грозить ожогами. Вилли помнил, как сам не раз орал благим матом, получив порцию вырвавшегося из трубы раскаленного пара.

Ему тут же захотелось надеть свой лучший костюм из светло-бежевого твида, купленный за двести долларов в магазине «Аберкромби и Фитц». Он придирчиво подбирал к нему галстук, пока не остановился на светло-голубом, из тонкой шерсти, а затем выбрал клетчатые носки и белую сорочку с воротничком на пуговках. Брюки оказались слишком просторными, подбитые ватой плечи пиджака торчали, а сам пиджак болтался на нем, как на вешалке. Но нелепей всего оказался галстук, когда он повязал его. По сравнению с обычным черным, к которому он так привык за эти два года службы на флоте, этот галстук казался чересчур ярким. Вилли посмотрел на себя в зеркало. Он с удивлением вгляделся в свое лицо, заметив в нем, должно быть, те же перемены, что увидела мать. Его обеспокоило еле заметное поредение волос на лбу. Но постепенно новый его облик стал тускнеть, и из зеркала на него снова глядел прежний Вилли, только немного усталый и, пожалуй, слишком франтовато одетый. Он спустился вниз, чувствуя, как тяжелые ватные плечи сковывают привычную легкость движений.

Он проголодался, и пока счастливая мать без умолку говорила о том, как ему идет костюм и какой у нее красивый сын, Вилли успел съесть целую тарелку яичницы с беконом и несколько булочек.

— Ты никогда прежде не пил так много кофе, — заметила миссис Кейт, наливая ему четвертую чашку.

— Теперь я кофеман.

— Все вы, моряки, невыносимы.

— Пойдем в библиотеку, мама, — попросил Вилли, допивая кофе.

Комната с рядами книг в кожаных переплетах хранила тени прошлого, и Вилли подавил чувство благоговейного трепета и печали. Он опустился в отцовское красное кожаное кресло, намеренно выбрав именно это место, несмотря на — печально-укоризненный, но полный нежности взгляд матери, и рассказал ей все о бунте на тральщике «Кайн». После первых испуганных возгласов она молча выслушала все до конца. Свет в комнате померк, утреннее небо затянули тяжелые серые тучи. Солнце спряталось, и его лучи больше не освещали пустой цветник перед домом. Когда Вилли наконец умолк и поднял глаза, мать спокойно смотрела на него, покуривая сигарету.

— Что ты об этом думаешь, мама?

Миссис Кейт ответила не сразу.

— Ты говорил об этом с Мэй?

— Она даже не знает, что я в Нью-Йорке, — ответил он раздраженно.

— Разве ты не собираешься увидеться с ней?

— Почему же? Я, пожалуй, встречусь с ней.

Мать вздохнула.

— Вот что я могу сказать, сынок. Судя по твоим рассказам, этот ваш трусливый капитан — порядочное чудовище. Ни ты, ни его помощник ни в чем не виноваты. Ты поступил правильно.

— Медики так не считают.

— Поживем увидим. Суд оправдает вашего помощника капитана. А тебя вообще не будут судить.

Слепая вера матери в его невиновность отнюдь не утешала Вилли. Напротив, она вызвала раздражение.

— Разумеется, не в упрек тебе, мама, но ты ничего не понимаешь в порядках на флоте.

— Может, ты и прав. Что ты решил с Мэй, Вилли?

Вилли не собирался отвечать на этот вопрос, но он был слишком зол и раздражен, а рассказ о бунте на тральщике снова выбил его из колеи, и он не удержался:

— Мой ответ должен тебя порадовать. Я решил, что у нас с Мэй ничего не получится. Я намерен все покончить.

Мать едва заметно кивнула и опустила голову, словно хотела скрыть улыбку.

— В таком случае, зачем тебе встречаться с ней? Лучше не делать этого, ради нее самой.

— Я не могу так поступить с ней, мама. Она не потаскушка, с которой я просто переспал одну ночь.

— Ты набрался морских словечек, Вилли.

— Ты еще не знаешь, мама, как говорят на флоте.

— А ты не боишься сцены, мучительной и ненужной?..

— Мэй имеет право на сцену, мама.

— Когда ты собираешься увидеться с нею?

— Сегодня вечером, если удастся. Пожалуй, надо позвонить ей сейчас…

— А знаешь, я не такая уж недогадливая! — с невеселым удивлением воскликнула миссис Кейт. — Я пригласила в гости родственников завтра, понимая, что сегодня вечером ты будешь занят.

— Только сегодня, мама. Остальные четыре дня твои.

— Дорогой, если ты думаешь, что я довольна всем этим, ты ошибаешься. Я разделяю твою боль…

— Хорошо, мама…

— Когда-нибудь, Вилли, я расскажу тебе о человеке, за которого я не вышла замуж, очень красивом, умном и никчемном… Он до сих пор жив. — Миссис Кейт слегка покраснела и отвернулась к окну.

— Я, пожалуй, пойду позвоню, — сказал Вилли и встал.

Миссис Кейт подошла к сыну, обняла его и положила голову ему на плечо. Вилли терпеливо ждал. За окном сквозь голые сучья деревьев сыпались редкие снежинки.

— Не волнуйся, дорогой, и не думай о суде. Я поговорю с дядей Ллойдом. Он посоветует, что делать. Никто не может наказать тебя за благородный поступок, за твою храбрость.

Вилли зашел в спальню матери, взял с ночного столика телефон и перенес его в свою комнату. Позвонив на переговорную, он попросил соединить его с кондитерской в Бронксе. Ожидая ответа, он ногой захлопнул дверь комнаты.

— Мэй Уинн нет дома, — ответил ему хриплый женский голос с иностранным акцентом. — Позвоните 6–3475.

Вилли набрал указанный номер.

— Отель «Вудли» слушает. Доброе утро, — ответила телефонистка.

Вилли знал этот дешевый отель на 47-й улице, где селились актеры.

— Пожалуйста, мне нужна Мэй Уинн.

— Мисс Уинн? Одну минутку. — Послышались звонки соединения, и голос ответил: — Алло? — Но это не был голос Мэй. Отвечал мужчина.

— Я разыскиваю мисс Мэй Уинн. Это ее комната? — спросил Вилли, и сердце его сжалось от недоброго предчувствия.

— Да, это ее комната. Кто ее спрашивает?

— Меня зовут Вилли Кейт.

— Вилли! Откуда ты, черт побери? Это Марти Рубин, как ты поживаешь, Вилли? Где ты находишься?

— Я дома.

— Дома? Где? В Сан-Франциско?

— Нет, на Лонг-Айленде. Где Мэй?

— Она здесь. Вот чудеса! Вилли, она знает, что ты приехал? Она мне ничего не говорила… Подожди, я сейчас ее позову…

Молчание в трубке длилось довольно долго. Наконец:

— Алло! Вилли!

— Здравствуй, Мэй. Прости, что я разбудил тебя.

— Не будь идиотом, милый. Я… я просто не могу поверить… Когда ты приехал?

Вилли терпеть не мог фамильярности обращения, столь распространенной в актерской среде. Тем неприятнее было замечать это в Мэй. Голос ее звучал высоко, по-детски, как спросонья.

— Прилетел час тому назад, — ответил он.

— Почему же ты не известил меня, дружок?

— Хотелось сделать тебе приятный сюрприз. Я до сих пор не могу опомниться. — Наступила пауза, которая показалась Вилли зловещей.

— Милый, когда я увижу тебя?

— Когда захочешь.

— О, дорогой, ты выбрал самый неудачный день для приезда. У меня грипп или что-то в этом роде… Однако мы могли бы позавтракать вместе… нет, погоди… Марти, когда мне записываться? Когда я буду свободна? Не раньше? О, Вилли, все так сложно… Радиоконцерт, и мне надо записываться… Именно в такой день!.. Мне пришлось наглотаться таблеток, чтобы не свалиться совсем… Марти, дорогой, нельзя ли отменить? Вилли, почему ты не предупредил меня о своем приезде!..

— Ладно, забудь об этом. Не огорчайся, — произнес Вилли, пялясь на свое отражение в зеркале. — Увидимся завтра, если захочешь…

— Нет, нет! Я освобожусь около трех. Когда, Марти? В половине четвертого, Вилли, слышишь! Встретимся в Брилл-билдинге, ты сможешь?

— Где находится этот Брилл-билдинг и что это такое?

— Ты не знаешь Брилл-билдинга? О, черт, я все забываю, что ты не имеешь отношения к шоу-бизнесу. Слушай, большое серое здание напротив «Риволи», это студия звукозаписи. Запомнил? Студия звукозаписи.

— Хорошо. В три тридцать я буду там. Ты больше не ходишь в колледж?

— О, — голос Мэй звучал виновато. — Я прогуливаю. Потом все объясню.

— До встречи.

— Да, милый.

Вилли с такой силой бросил трубку на рычаг, что телефон с грохотом свалился на пол. Он сорвал с себя бежевый костюм, скомкал его и швырнул на стул. Снова надел форму. Из двух Фуражек он взял ту, что носил на корабле, с позеленевшим позументом околыша, только сменил белый чехол, и теперь он еще резче оттенял потускневшую позолоту кокарды.

Куда девалась чарующая красота Манхеттена, которую Вилли видел сегодня утром с самолета? На перекрестке Бродвея и 50-й улицы, куда доставил его поезд подземки, ее не было и в помине. Это был знакомый, грязный, заполненный толпой перекресток — табачная лавка, киоск, торгующий лимонадом, парусиновый тент над входом в кино. И кругом спешащие люди с усталыми, угрюмыми лицами, подгоняемые холодным ветром, который играл брошенными на тротуар газетами и закручивал в маленькие вихри поземку. Все здесь было знакомо Вилли, как знакома каждая линия на собственной ладони.

Он вошел в приемную студии звукозаписи, семь шагов в длину, с покрытыми сухой штукатуркой стенами, такой же дверью, зеленым железным столом и восседавшей за ним некрасивой секретаршей с лицом цвета штукатурки. Она жевала резинку, большую и розовую, как он успел заметить.

— Я должен здесь встретиться с Мэй Уинн.

— Она еще записывается. Туда нельзя, микрофоны включены.

Вилли опустился на единственный желтый стул, расстегнул бушлат и освободил шею от шарфа. Секретарша взглянула на его нашивки, пересчитала звездочки и одарила его широкой улыбкой, от которой ему стало не по себе. За тонкой перегородкой слышался мужской голос: «Хорошо, повторим все сначала». Заиграл небольшой оркестр, и Вилли услышал голос Мэй. Непонятным образом этот голос вызвал в памяти кают-компанию на «Кайне», бессильную ненависть к капитану Квигу и нежность первого чувства к Мэй. Печаль все больше охватывала его, пока он слушал, как поет Мэй. Когда она умолкла, открылась дверь и в приемную вошел Марти Рубин.

— Привет, Вилли! Рад видеть тебя. Входи.

Он растолстел еще больше. Зеленый костюм подчеркивал нездоровую желтизну его кожи, за толстыми стеклами дымчатых очков его глаза казались далекими темными точками. Он пожал руку Вилли.

— Ты отлично выглядишь, сынок!

Мэй стояла у микрофона и беседовала с двумя мужчинами без пиджаков. Музыканты укладывали инструменты в футляры. В студии не было ничего, кроме оборудования и спутанных микрофонных шнуров на полу. Вилли в нерешительности остановился в дверях.

— Мэй! — крикнул Марти.

Она повернулась, подбежала к Вилли, обхватила его руками за шею и поцеловала в щеку.

— Еще несколько минут, и мы сможем уйти отсюда, милый, — шепнула она. Вилли стоял прижавшись спиной к двери, парясь в теплом плаще, но Мэй еще не менее десяти минут разговаривала с Марти и этими двумя, что ее записывали. Потом они сидели наверху в пустом кафе.

— Я хочу сначала выпить, — сказала Мэй, — а потом позавтракаем.

— Завтрак в такое время? Странный у тебя распорядок дня. Что это? — быстро спросил он, когда Мэй бросила в рот белую таблетку.

— Аспирин. Потрогай мой лоб. — Лоб был горячим. Вилли с тревогой посмотрел на девушку. Усталый вид, волосы небрежно сколоты на макушке, под глазами синие круги. Она грустно улыбнулась, но в улыбке был вызов.

— Я ужасно выгляжу, я знаю. Ты выбрал не лучшее время для свидания.

— Тебе нужно лечь в постель, Мэй.

— В постели лежит тот, кто может себе это позволить. Я же не могу. Расскажи лучше, как там, на войне.

Но вместо этого Вилли стал расспрашивать Мэй. Она поет в клубе на 52-й улице, это ее первая работа за много недель. Отец долго болел, почти год, и их дела в фруктовой лавке, оставленной на попечение матери, сильно пошатнулись. Они едва сводили концы с концами. Мэй пришлось искать работу и снять комнату в центре, ибо ее ночные возвращения домой чуть не закончились пневмонией.

— Я очень устала, Вилли. Учеба в школе и работа в ночном клубе плохо сочетаются. Не высыпаюсь. Клюю носом в вагоне метро, в классе на уроках, просто ужасно…

— Ты совсем решила бросить учебу?

— Нет, нет! Просто много пропускаю, вот и все. Ну и пусть. Я не собираюсь получать ученую степень. Мне просто нужно немножко знаний, хоть сколько-нибудь. Хочешь, поговорим по-французски? Я знаю французский. Avez-vous le crayon de ma tante?[30]

Она рассмеялась. Вилли заметил, как лихорадочно блестят ее глаза, выражение их было странным. Мэй допила свой кофе.

— Я узнала две вещи о себе — это касается моей профессии певицы. Первое — у меня маловато таланта, второе — у других, таких как я, его еще меньше. Но я знаю, что могу петь и зарабатывать этим на жизнь, пока не стану старой каргой. Судя по взятым темпам, я превращусь в нее уже к следующему четвергу. Знаешь, вот что мы сделаем! Мы пойдем ко мне, я прилягу, и мы продолжим разговор. Мне еще петь сегодня. Я тебе не говорила, что ты выглядишь отлично? В три раза лучше, чем раньше. Ты теперь похож на серого волка, а не на прежнего зайчонка.

— Когда-то тебе нравился этот зайчонок.

— Нет, скорее на зайчонка, который хочет походить на серого волка. Я уже заговариваюсь. Мартини на пустой желудок не очень удачная идея. Что ж, учтем на будущее. Ну, пойдем.

В такси она неожиданно крепко поцеловала его в губы. От нее пахло джином.

— Я тебе противна? — неожиданно спросила она.

— Что за дурацкий вопрос?

— Больна, плохо одета. Посмотри на это платье! Угораздило же меня надеть именно его, когда есть другие, получше. Вожу дружбу с какими-то нищими музыкантами в какой-то вшивой студии. Мы родились под злосчастной звездой, Вилли. Видишь, я недаром учусь читать и писать! Приди, святая любящая ночь, приди и приведи ко мне Вилли. Когда же он умрет, изрежь его на маленькие звезды, и все так влюбятся в ночную твердь[31]. Ты, случайно, не думаешь, что я сплю с Марти Рубином, а, дорогуша?

Лицо Вилли залилось краской.

— И все это после одной порции мартини?

— Прибавь сюда еще и температуру 38,8, не меньше. Придется измерить, как приду домой. На всякий случай. Да, везеньем это не назовешь. Объехать половину земного шара, вернуться, позвонить девушке, и чей же голос услышать? Мужской. Проклятые телефоны. Если тебе ответит Шекспир, бросай сразу трубку.

Такси резко свернуло на повороте, и Мэй прильнула к плечу Вилли. Знакомый чудесный и волнующий запах ее волос! Вилли крепко прижал ее к себе и почувствовал, какой худенькой и хрупкой она стала.

— Милый, скажи всем своим энсинам на «Кайне», чтобы никогда не устраивали таких сюрпризов своим девушкам. Скажи, чтобы предупреждали их заранее, задолго до своего приезда, чтобы девушка могла приготовиться, вовремя выставить из комнаты чужого мужчину, отдохнуть недельку, побывать в парикмахерской и вообще привести себя в порядок… Мало ли что еще нам, девушкам, нужно. Я прямо потрясена твоими боевыми отличиями, Вилли, твоими звездочками. Ты не был ранен, милый?

— Даже близко до этого не доходило.

— А знаешь, у меня есть послушный раб. Настоящий раб. Зовут его Марти Рубин. Он никогда не слышал о манифесте Линкольна об освобождении рабов. Видишь, как я преуспела в своем колледже! Обещай, что ты ему не расскажешь, что Линкольн освободил рабов. Дядя Том Рубин. Не знаю, что бы со мной было, если бы не он. Я бы просто погибла, а мои старики попали бы в приют для бедных. О, мы уже дома! Так скоро?

Она жила в бедной маленькой комнатке, окнами выходившей в темный вентиляционный колодец между домами. Покрывало на кровати, вытертый ковер, стулья, кресло, облупившаяся штукатурка на потолке… Мэй закрыла дверь и крепко поцеловала Вилли.

— Ты похож на огромного медведя в этом бушлате. Неплохая комнатка за три доллара в неделю, как ты считаешь? Только из уважения к Марти мне разрешили в ней поселиться. Мне очень жаль, но ванной нет. Все в конце коридора. Прежде всего надо измерить температуру. Может, совсем не обязательно ложиться в постель. Полистай книгу моей славы.

Она насмешливо, зажав термометр в губах, смотрела, как он перелистывает страницы альбома с вырезками. Вырезки были короткими, не более одного абзаца. Но на одной странице во всю ее длину под аркой из золотых звезд была наклеена довольно пространная заметка из нью-йоркской газеты «Дейли-ньюс» с фотографией Мэй. Заголовок гласил: «Мэй Уинн бросает вызов Дайне Шор».

— Не могу сказать, чего мне это стоило, — проговорила невнятно Мэй, придерживая термометр зубами. А затем добавила: — Совсем не то, о чем ты сейчас подумал.

Вилли поторопился придать своему лицу обычное выражение.

— Ну, посмотрим, что там на градуснике. Всего 38,2. Вполне можем отправиться на верховую прогулку в Центральный парк.

— Ложись в постель. Я вызову врача…

— Нет, милый, пожалуйста, без всяких грелок, чайников с горячей водой и прочей суеты. Я была у врача. Мне предписан отдых и аспирин. Вопрос в том, сколько времени в нашем распоряжении. Когда ты обещал маме быть дома?

— Весь вечер наш, — ответил Вилли. Судя по голосу, ее тон задел его.

— Чудесно. — Она обвила его шею руками. — Значит, ты не обидишься, если я лягу в постель? Мы поговорим, как прежде.

Я отдохну и вечером буду здоровой и красивой.

— Конечно, ложись.

— Ну тогда полюбуйся видом из окна. Он великолепен.

Вилли подчинился. За окном на перекладине, перекинутой через вентиляционный колодец, стояли две бутылки молока, лежал одинокий помидор и завернутое в бумагу масло, все это было припорошено мелким снежком. Стена колодца почернела от копоти. За его спиной слышалось торопливое шуршание снимаемой одежды.

— Все в порядке, милый. Я готова. Садись возле меня. — Платье и чулки Мэй висели на спинке стула, а она в сером махровом халатике полулежала на кровати, положив под спину подушку и натянув на себя одеяло.

— Хэди Ламар в сцене соблазнения, — сказала она, слабо улыбнувшись.

— Милая… — Вилли сел рядом и сжал ее холодную руку. — Мне жаль, что я приехал так неудачно, что не предупредил тебя…

— Вилли, если бы ты знал, как мне жаль! Гораздо больше, чем тебе. Но что случилось, то случилось, — она обеими руками сжала его руку. — Я понимаю, милый, ты представлял, что я жду тебя в тепле и уюте родительского дома, пишу тебе письма и тысячу раз перечитываю твои, мечтаю и жду. Но все получилось иначе. Отец заболел плевритом. Где тонко, там и рвется, кстати, к чулкам это тоже относится. Нужны были деньги. Мужчины, ты их знаешь, всегда пристают, а тогда, не работая, я даже не могла послать их к черту. Приходилось думать, как получить работу. Но я была паинькой все это время. — Она посмотрела на него застенчиво и устало. — В школе мне даже вывели балл за полугодие, а по литературе самый высший.

— Ты бы лучше уснула. Ты совсем замучила себя на этом прослушивании…

— И провалилась, потому что не могла дождаться, когда увижу тебя…

— Сегодня тебе обязательно быть на работе?

— Да, милый. Я должна быть там каждый вечер, кроме понедельника, так записано в контракте. Если папа, мама и Мэй хотят иметь кусок хлеба. Знал бы ты, сколько желающих на мое место.

— Почему ты не написала мне, что тебе так плохо? У меня есть деньги…

Тень испуга пробежала по лицу Мэй. Она сжала его руку.

— Вилли, я не объект для благотворительности. Может, я нарочно все это говорю, потому что нездорова и выгляжу ужасно. А что касается моего финансового положения, то здесь все благополучно, и в остальном тоже… Просто я больна. Разве ты никогда не болел? — И она заплакала, прижав его руку к мокрым глазам. Теплые слезы текли по его пальцам. Он прижал Мэй к себе и поцеловал ее волосы.

— Знаешь, мне лучше поспать немного. Я действительно устала, если так неприлично реву, — сказала она тихим чужим голосом, пряча лицо. Наконец она подняла на него глаза и улыбнулась. — Может, ты пока почитаешь? «Троил и Крессида», «Преступление Сильвестра Боннара» Анатоля Франса на французском, «История Англии» Тревельяна. Все там, на столе, вон в той стопке…

— Не беспокойся, спи.

— Может, ты хочешь пойти в кино? Все же лучше, чем сидеть в этой мышиной норе и слушать мой храп…

— Я останусь здесь. — Он поцеловал ее.

— Не целуй меня. Ты можешь заразиться.

— Спи.

— Ничего себе возвращение моряка домой. Плаксивая, подвыпившая подружка, несущая вздор, обманом затащила беднягу, в эту тараканью дыру, а сама, извольте, завалилась спать… — Мэй улеглась пониже на подушке и закрыла глаза, но продолжала тихим голосом: — У меня необыкновенная способность восстанавливать силы. Разбуди меня в половине восьмого. Разбуди во что бы то ни стало, даже если придется стащить меня с кровати. Вот увидишь, я проснусь совсем другой… Давай считать, что наша настоящая встреча произойдет в половине восьмого… — Через минуту она уже спала. Ее легкие темно-каштановые волосы казались рыжими на белой подушке. Вилли долго смотрел на бледное лицо и стершуюся помаду на губах. Затем, взяв в руки томик «Троила и Крессиды», открыл наугад и стал читать. Он не прочитал и полстраницы, как ему встретились слова героев о любви, и мысли его вернулись к собственным печалям и заботам.

Он твердо решил порвать с Мэй. И теперь, когда он увиделся с нею, это решение окрепло. Он уже не сомневался, что поступает так, как нужно. Беспощадно и честно, как только мог, он оценил свое поведение и отнюдь не гордился результатами. Вилли справедливо пришел к выводу, что он самый заурядный интеллигент из средних классов. Его желания не простирались дальше его возможностей — он хотел стать преподавателем в одном из престижных университетов и понимал, что жизненным комфортом он будет обязан своей матери или же деньгам будущей жены, а отнюдь не своему скромному профессорскому жалованию. О браке он думал как о чем-то отдаленном. Его избранницей станет девушка его круга, с хорошими манерами, недурна собой, получившая образование. Кроме того, она будет обладать массой пусть скромных, но необходимых достоинств, которые являются следствием воспитания и, разумеется, материального благополучия. Мэй Уинн умна, это бесспорно. Она потрясающе красива, правда, сегодня о ней этого не скажешь, но, увы, Мэй вульгарна, держит себя слишком свободно, не умеет пользоваться духами, как почти все артистки эстрады. Кроме того, в первое же их свидание она позволила ему зайти так далеко, что ее репутация несколько упала в его глазах. Она ни с какой стороны не подходила для жизни, которую он себе представлял. К тому же она католичка. Он не верил в искренность Мэй, когда она сказала, что способна отречься от веры ради любви. Он разделял общепринятое в его кругах убеждение, что католики никогда окончательно не порывают со своей верой и, когда возвращаются к ней, становятся еще большими фанатиками. Неразумно осложнять свою семейную жизнь и жизнь своих детей столь опасными несоответствиями.

Трудно сказать, что бы он подумал, если бы, вернувшись, увидел красивую и преуспевающую Мэй, звезду музыкальной эстрады. Но он сидел в убогой каморке в грязном отеле рядом с Мэй, которая была больна, плохо одета и отнюдь не преуспела в своей карьере. Учебники, лежавшие на столе, делали ее еще более жалкой в его глазах и отдаляли от нее. Мэй стремилась соответствовать его вкусам, хотела измениться ради него, но из этого ничего не получилось. Да, это конец.

Она спала, открыв рот, неровно и тяжело дыша. Ворот серого купального халатика чуть приоткрыл грудь, и Вилли почувствовал неловкость. Он встал и укрыл Мэй одеялом до самого подбородка. Затем тяжело плюхнулся на стул и вскоре погрузился в дремоту.

Морской кодекс открывается наводящим уныние разделом «Обвинения и их определение». В нем всего сто двадцать три страницы, не более чем в дешевом полицейском романе, который можно купить за двадцать пять центов. Но на этом, казалось бы небольшом, количестве страниц военно-морское законодательство сумело дать определение почти всем порокам, нарушениям, проступкам и преступлениям, на которые только способен человек, — от подстрекательства к бунту до незаконного использования спиртоперегонных аппаратов. Между этими полюсами расположились прелюбодеяние, убийство, изнасилование, нанесение тяжких телесных повреждений и еще такие мерзкие человеческие грешки, как распространение порнографических открыток. Этот печальный и пугающий перечень тем более удручал, что был изложен сухим и бесстрастным языком официального документа.

Однако, несмотря на кажущуюся полноту списка недозволенных деяний и нарушений, в нем не содержалось ничего, что было бы аналогично проступку старшего лейтенанта Марика. Поэтому капитан Брэкстон сразу понял, что действия Марика скорее всего могут быть квалифицированы как бунт. Однако обращение Марика к статье 184 и последующие его действия не выходили за рамки закона и юридически не позволяли выдвинуть против него обвинение в бунте. Перед юрисконсультом Брэкстоном был тот случай, который в судебной практике определяется как неясный или спорный. И в конце концов он решил прибегнуть к такой всеобъемлющей формулировке, как «поведение, наносящее ущерб установленному порядку и дисциплине». Основываясь на этом, он с особой тщательностью подготовил обвинительное заключение:

Назначенный прокурором предстоящего суда лейтенант-коммандер Челли считал, что такое формальное обвинение не вызовет никаких осложнений. Он был добросовестным, способным молодым офицером, достигшим за свою службу на флоте довольно высокого звания. И все же где-то в тайниках своего сознания он испытывал чувство вины. После нескольких лет службы на кораблях он подал прошение о переводе его в Сан-Франциско, в юридический отдел командования. У лейтенант-коммандера Челли была красавица жена, работавшая фотонатурщицей в одном из рекламных агентств. Его до сих пор мучило чувство стыда, что командование так просто удовлетворило его просьбу. Поэтому он выполнял обязанности юриста с особым рвением и в данном случае искренне верил, что обвинительный приговор Марику это его, Челли, личный вклад в военные усилия страны.

По мнению Челли, прокурор располагал достаточно серьезными доказательствами для возбуждения дела. Он понимал, что обвинение в бунте трудно доказать. Но смягченная юрисконсультом Брэкстоном формулировка достаточно точно излагала имевшие место факты, и защите придется с этим считаться, тем более что запись происшедшего в бортовом журнале скреплена собственноручной подписью Марика. Ключевыми для обвинительного заключения являлись слова: «самовольно, без каких-либо на то полномочий и не имея должных оснований». Чтобы подтвердить верность такого вывода, прокурору Челли стоило лишь доказать, что капитан Квиг не является сумасшедшим и никогда не страдал психическими расстройствами. В распоряжении Челли имелись письменные показания капитана Уэйланда, который имел беседу с капитаном Квигом сразу же после событий на тральщике «Кайн» по возвращении корабля в Улити. Три психиатра из госпиталя в Сан-Франциско, обследовавшие Квига в течение нескольких недель, готовы были подтвердить на суде, что капитан здоров и психически нормален. Двадцать человек из команды «Кайна», в том числе офицеры, дали показания, что не видели, чтобы капитан Квиг совершал какие-либо действия или поступки, внушавшие опасения относительно его психического состояния. Помимо того, никто из команды, кроме Кейта и Стилуэлла, не характеризовал капитана Квига отрицательно или плохо о нем отзывался. Челли принял меры, чтобы наиболее ответственные из свидетелей лично повторили свои показания в суде.

Всему этому умело выставленному ряду фактов и свидетельств противостоял со стороны защиты лишь так называемый «медицинский журнал», составленный Мариком. Следственная комиссия в свое время отвергла его как тенденциозный документ, «набор мелких придирок», говорящих о давней недоброжелательности и предубежденности Марика по отношению к капитану. Каждый офицер, в бытность свою младшим чином, испытал на себе гнет единоначальной власти командира. Таковы трудности службы в армии. Челли, любивший поострить на сей счет, нередко теперь прибегал к цитатам из «журнала» Марика.

Челли предвидел, что может оказаться самым сильным аргументом защитника Гринвальда и с какой стороны обвинению следует ждать подвоха. Бесспорно, это будет вопрос, злонамеренны или незлонамеренны были действия обвиняемого. Челли представлял, как ухватится за это Гринвальд, какую речь произнесет и как будет доказывать, что Марик действовал из лучших побуждений, хотя и ошибся в оценке состояния здоровья капитана. И Челли основательно подготовился, чтобы опровергнуть обычную адвокатскую софистику, с помощью которой Гринвальд будет доказывать, что Марик действовал без злого умысла.

Челли намеревался аргументированно доказать, что сознательное игнорирование Мариком традиций военно-морской службы и дисциплины, его дерзкий вызов, выразившийся в неправомочном отстранении командира корабля от командования на основании собственного ошибочного заключения, ipso facto[32] делает его виновным в «поведении, наносящем ущерб установленному порядку и дисциплине». Если это так, и прецедент, созданный Мариком, останется безнаказанным, авторитет командования всего флота США окажется под угрозой. Любой командир корабля, если его действия покажутся его помощнику странными, может стать жертвой подобных дисциплинарных нарушений. Челли был убежден, что военный суд, состоящий из офицеров, под председательством такого строгого блюстителя военных традиций и дисциплины, как капитан Блэкли, оценит принципиальную суть этого судебного процесса. Поэтому Челли не сомневался в победе над Барни Гринвальдом.

Его оценка дела Марика была вполне правомочной и компетентной. Ошибся он, однако, лишь в одном — в своем предположении, какую стратегию изберет защитник.

— Проходите, лейтенант Кейт, — сказал распорядитель в две минуты одиннадцатого, открывая двери приемной суда.

Вилли покорно, ничего не видя, следовал за ним через одну за другой открытые двери, пока не очутился в зале судебных заседаний. Он ощутил легкое покалывание в руках и ногах, какое испытал однажды на «Кайне» перед высадкой десанта. Лица судей за столом казались пугающими размытыми пятнами на фоне огромного звездно-полосатого флага, красно-бело-синие краски которого были неестественно яркими, как в цветном фильме. Вилли не помнил, как поднялся на возвышение, где находилось место свидетеля, как его приводили к присяге. Серое лицо прокурора Челли казалось зловещим.

— Мистер Кейт, 18-го декабря утром вы были вахтенным офицером?

— Да.

— Капитан был отстранен от командования во время вашей вахты?

— Да.

— Вам известна причина, побудившая помощника капитана пойти на это?

— Да, известна. Капитан потерял всякий контроль над собой, а также над кораблем. Тральщику грозила опасность опрокинуться и затонуть.

— Как давно вы плаваете на кораблях, лейтенант?

— Год и три месяца.

— Вашему кораблю за это время когда-нибудь грозила опасность затонуть?

— Нет.

— Вам известно, сколько лет провел в плавании коммандер Квиг?

— Нет.

— К вашему сведению, восемь лет. Кто из вас лучше мог судить, грозила ли кораблю в тот момент опасность пойти на дно?

— Я, сэр. Потому что я полностью владел собой и отвечал за себя и свои действия, а капитан Квиг — нет.

— Какие у вас есть основания утверждать это?

— Утром 18-го декабря капитан Квиг не отвечал за свои действия.

— Вы разбираетесь в медицине или психиатрии? Изучали их?

— Нет.

— Что же позволяет вам судить, в каком состоянии находился в то время ваш командир?

— Я видел его поведение, сэр.

— Очень хорошо, лейтенант. Опишите суду поведение капитана, заставившее вас прийти к заключению, что он потерял контроль над собой.

— Он уцепился за ручки машинного телеграфа. Лицо его позеленело и исказилось от ужаса. Речь стала замедленной, приказания он отдавал невнятно, и они полностью не соответствовали опасности момента.

— Мистер Кейт, имеет ли право вахтенный офицер прослуживший на флоте всего один год, судить, соответствуют или не соответствуют опасности момента распоряжения его командира?

— В обычных условиях не имеет, сэр. Но когда корабль в опасности, может в любую минуту опрокинуться и затонуть, а распоряжения капитана, вместо того чтобы предупредить эту опасность, усугубляют ее, вахтенный офицер не может не видеть этого.

— Капитан буянил, вел себя как безумный, выкрикивал бессмысленные слова, совершал необъяснимые поступки?

— Нет, сэр. Скорее, он был парализован страхом.

— Парализован страхом и тем не менее отдавал распоряжения?

— Я уже сказал, его распоряжения не помогали, а угрожали кораблю опасностью.

— Конкретнее, лейтенант. Почему его распоряжения угрожали кораблю?

— Например, он отдал команду идти по ветру, когда тральщик развернуло бортом к волне и он едва не опрокинулся. Он отказался принять балласт.

— Отказался? А кто просил его об этом?

— Мистер Марик.

— Почему капитан отказался?

— Сказал, что не хочет загрязнять соленой водой цистерны.

— Когда он был отстранен, он буйствовал, вел себя как сумасшедший?

— Нет.

— Опишите его поведение после того, как его отстранили от командования.

— Видите ли, он как-то сразу успокоился. Я думаю, он почувствовал себя лучше, когда с него сняли ответственность…

— Ваше личное мнение суд не интересует, мистер Кейт. Пожалуйста, говорите суду не то, что вы думаете, а то, что видели собственными глазами. Что делал капитан после того, как его отстранили от командования?

— Он остался в ходовой рубке. Несколько раз пытался снова взять на себя командование.

— Его распоряжения были разумными, он отдавал их спокойным голосом или они были бессвязными, он выкрикивал их?

— Капитан не буйствовал и не кричал ни до того, как его отстранили от командования, ни после. Есть другие формы проявления психического расстройства.

— Расскажите нам о них, мистер Кейт. — В голосе Челли звучала ядовитая ирония.

— Насколько я знаком с психиатрией, а я знаком с ней очень плохо, мне известно, например, что состояние сильной депрессии, утрата чувства реальности, неспособность оценивать… — Вилли почувствовал, как путается в собственных словах и теряет уверенность. — К тому же я не утверждал в своих показаниях, что капитан отдавал в то утро разумные распоряжения. Они были разумны лишь в том смысле, что произносил он их на правильном английском языке, но по сути своей они показывали непонимание нашего критического положения.

— Таково ваше заключение как знатока мореходного дела и психиатрии, не так ли? Очень хорошо. Вам известно, что профессиональные психиатры признали капитана Квига совершенно здоровым и нормальным человеком?

— Да, известно.

— Может вы, лейтенант Кейт, тоже считаете их психически ущербными?

— Их не было на борту тральщика «Кайн», когда свирепствовал тайфун.

— Вы преданы своему командиру?

— Я считаю себя таковым.

— Вы во всем поддерживали своего капитана или испытывали к нему неприязнь еще до событий 18-го декабря?

Вилли знал, что Квиг уже дал свои показания в первый же день суда, но он не знал, что говорил капитан. Он попытался тщательно взвесить свой ответ на вопрос прокурора.

— Были случаи, когда я испытывал к нему неприязнь, сэр. Во всех других отношениях я был лоялен по отношению к нему и выказывал ему должное уважение.

— В каких же случаях вы испытывали к нему неприязнь?

— Всегда только в одном случае: когда капитан Квиг унижал людей и был к ним несправедлив. В этих случаях я возражал ему. Разумеется, без всякого успеха.

— В каких случаях он был несправедлив и унижал своих подчиненных?

— Даже не знаю, с чего начать. Например, он систематически преследовал старшину-артиллериста второго класса Стилуэлла.

— В чем это выражалось?

— Он на полгода лишил его увольнений на берег за то, что Стилуэлл однажды читал во время вахты. Он отказался дать ему отпуск на трое суток для поездки в Штаты, когда в семье Стилуэлла случилось несчастье. Марик дал Стилуэллу отпуск, Стилуэлл вернулся на корабль с опозданием на несколько часов. За это капитан подверг Стилуэлла дисциплинарному суду.

— Разве Стилуэлла судили не за то, что он послал ложную телеграмму?

— Да, но его оправдали.

— Однако суд состоялся по поводу совершенного обмана, а не потому, что он просрочил отпуск?

— Да. Прошу прощения, сэр, я поспешил и неточно выразил свою мысль.

— Не торопитесь и обдумывайте свои слова. Вы считаете, что чтение книг во время несения вахты в военное время это не такой уж серьезный проступок?

— Я считаю, что он не заслуживает такого сурового наказания, как лишение увольнений на полгода.

— Вы считаете себя достаточно компетентным в вопросах дисциплины на флоте?

— Я человек. Стилуэлла, учитывая состояние, в котором он тогда был, наказали слишком жестоко.

Челли на мгновение замолчал.

— Вы сказали, что отпуск Стилуэллу дал Марик. А Марик знал, что капитан отказал Стилуэллу в отпуске?

— Да.

— Из ваших показаний, мистер Кейт, следует, — в голосе прокурора звучало удовлетворение, словно он выяснил для себя нечто очень важное и к тому же приятное, — что Марик еще в декабре 1943 года сознательно нарушал приказы своего капитана?

Вилли остолбенел. Ему и в голову не приходило, что сейчас он рассказал то, что до сих пор не было известно суду.

— Видите ли, во всем виноват я. Это я его упросил. Я отвечаю за моральное состояние личного состава корабля, и я считал, что моральное самочувствие… что состояние Стилуэлла… Я считаю, что он попал в больницу из-за постоянных притеснений и придирок капитана…

Челли повернулся к председателю суда:

— Я прошу суд предупредить свидетеля, что он должен приводить лишь те факты, которые имеют отношение к делу.

— Придерживайтесь фактов, мистер Кейт, — недовольно пробурчал Блэкли.

Вилли переменил позу в кресле и почувствовал, как его одежда неприятно прилипает к телу от выступившего холодного пота.

— Итак, мистер Кейт, — продолжил допрос Челли, — вы показали, что вместе с Мариком и Стилуэллом вступили в сговор с целью обойти недвусмысленно изложенный приказ вашего командира, и случай этот имел место за год до 18-го декабря…

— Я и сейчас поступил бы так же при аналогичных обстоятельствах.

— Следовательно, верность присяге вы понимаете как выполнение только тех приказов вышестоящего офицера, которые вы сами тоже одобряете?

— Нет, я понимаю это как выполнение всех приказов, кроме тех, которые носят характер необоснованного преследования.

— Вы считаете, что на флоте нет других способов борьбы с необоснованным преследованием, кроме нарушения приказов?

— Я знаю, что можно направить рапорт высшему командованию, но обязательно через капитана…

— Почему же вы не сделали этого в данном случае?

— Мне предстояло плавать под командованием капитана Квига еще год. К тому же главным было в тот момент помочь Стилуэллу съездить домой.

— Странное совпадение, не правда ли, что все та же строптивая троица — Марик, Стилуэлл и вы снова объединились, на этот раз, чтобы отстранить капитана от командования?

— Просто так случилось, что именно в то утро, когда нервы у капитана сдали, вахту несли я и Стилуэлл. Любые другие вахтенные повели бы себя так же.

— Возможно. А теперь расскажите суду о других случаях притеснения и плохого обращения.

Вилли заколебался. Он чувствовал на себе неприязненные взгляды судей.

— Возможно, некоторые мои примеры покажутся вам незначительными, даже не заслуживающими внимания, сэр, но тогда все они казались очень серьезными. Капитан запретил на полгода показ кинофильмов только потому, что однажды по чистому недоразумению его не пригласили на просмотр. Он наложил запрет на необходимый рацион воды, когда мы находились у экватора потому, что был раздражен решением командования отозвать одного из его офицеров. Он взял в привычку созывать совещания офицеров по ночам, как только они сменялись с вахты, сократил количество офицеров, несущих ходовую вахту до трех человек и запретил сон после ночной вахты. Фактически у офицеров не было возможности отдохнуть и выспаться после вахты…

— Мы уже выслушали немало жалоб по этому вопросу. Война, не война, а офицерам «Кайна» главное хорошенько выспаться, не так ли?

— Шутить легко, сэр. Куда труднее после трехсменного дежурства и четырех часов сна держать судно в общем строю в штормовую погоду, снег и дождь.

— Мистер Кейт, капитан Квиг когда-нибудь прибегал к физическим мерам наказания?

— Нет.

— Заставлял команду «Кайна», как офицеров, так и матросов, голодать, прибегал к рукоприкладству или другим видам физического принуждения?

— Нет.

— Он прибегал к наказаниям, нарушающим Морской устав?

— Нет, он не выходил за рамки устава, а если такое случалось, он тут же шел на попятный. Зато он хорошо продемонстрировал, как можно притеснять и унижать подчиненных в рамках устава.

— Вы не любите капитана Квига, не так ли, лейтенант?

— Мне он вначале нравился, даже очень. Но постепенно и начал прозревать и понял, что он мелкий тиран и совершенно некомпетентный командир.

— Вы тоже разделяете мнение, что он психически болен?

— Я так не думал, пока не увидел его во время тайфуна.

— Марик когда-нибудь показывал вам свой «медицинский журнал»?

— Нет.

— Он когда-нибудь обсуждал с вами состояние здоровья капитана?

— Нет. Мистер Марик не разрешал в своем присутствии критиковать капитана и его действия.

— Так ли? И это вы говорите после того, как Марик нарушил приказ капитана и превысил свои полномочия в декабре 1943 года?

— Старший помощник немедленно покидал кают-компанию, когда кто-нибудь произносил хоть одно плохое слово в адрес капитана.

— А такие слова произносились в кают-компании? Кто же произносил их?

— Все офицеры, кроме Марика.

— Вы можете сказать, что офицеры «Кайна» были надежной опорой своего капитана?

— Все его распоряжения всегда выполнялись.

— Кроме тех, которые, по-вашему, можно было не выполнить… Мистер Кейт, вы заявили, что не любили капитана.

— Да, это верно.

— Вернемся к утру 18-го декабря. Ваше решение выполнять приказы Марика, а не капитана, объяснялось вашей убежденностью, что капитан в тот момент потерял рассудок, или же вашей неприязнью к нему?

Вилли несколько секунд смотрел прямо в злое лицо прокурора Челли. Он понимал, какую грозную опасность таит в себе его вопрос, и видел острые зубья расставленного капкана. Он знал, что у него есть только один ответ — правда, но она может погубить не только его, но и Марика. Однако лгать он уже не мог.

— Я не могу ответить на этот вопрос, — сказал он наконец тихим голосом.

— По какой причине не можете, лейтенант Кейт?

— Я должен указать причину?

— Отказ отвечать на вопросы без уважительной причины означает неуважение к суду, лейтенант Кейт.

— Я не помню, в каком состоянии я тогда находился. Это было так давно, — глухим голосом ответил Вилли.

— Вопросов больше нет. — Челли круто повернулся и сел на свое место.

Доктор Форрест Ландин, плотный, розовощекий, в очках с золотой оправой, с белокурыми с проседью волосами, имел чин коммандера. Он, как главный психиатр военного госпиталя, возглавлял медицинскую комиссию, освидетельствовавшую капитана Квига. Удобно усевшись в свидетельском кресле, он с добродушной готовностью отвечал на вопросы прокурора Челли.

— Как долго длилось освидетельствование, доктор?

— Мы тщательно обследовали и наблюдали пациента в течение трех недель.

— Кто входил в состав комиссии?

— Ваш покорный слуга, затем доктор Берд и доктор Манелла.

— Все три члена комиссии практикующие психиатры?

— Доктор Берд и доктор Манелла — гражданские психиатры. Сейчас они офицеры-резервисты. Я — кадровый морской врач, специализируюсь по психиатрии пятнадцать лет.

— К каким выводам пришла комиссия?

— По заключению комиссии капитан Квиг здоров.

— Никаких признаков душевного расстройства не обнаружено?

— Никаких.

— Означает ли это, что капитан Квиг абсолютно нормальный человек?

— Видите ли, такого понятия — «абсолютно нормальный человек» в психиатрии не существует. Все относительно. Нет ни одного взрослого человека, у которого не было бы проблем, разве что у полного счастливого идиота. Коммандер Квиг — вполне адаптировавшаяся личность.

— Можно ли допустить, что за две недели до обследования капитан Квиг был психически болен?

— Это невозможно. Коммандер здоров и, без сомнения, был здоров и прежде. Психические срывы — это травмы, которые не проходят бесследно.

— Вы не нашли признаков таких травм у коммандера Квига?

— Нет, не нашли.

— 18-го декабря 1944 года коммандер Квиг, капитан тральщика «Кайн» ВМС США, был временно отстранен от командования своим помощником, который заявил, что капитан в тот момент находился в состоянии психического расстройства. Допускаете ли вы, что коммандер Квиг действительно мог находиться в состоянии психогенного коллапса и действия его помощника следует считать оправданными?

— Нет, не допускаю.

— Способен ли разумный и нормальный человек совершить неразумные, необъяснимые и даже безобразные поступки?

— В жизни такое случается каждый день.

— Представим на минуту — это чисто гипотетическое предположение, — что коммандер Квиг во время исполнения своих служебных обязанностей был груб, раздражителен, придирчив, жесток и деспотичен и часто отдавал неправильные распоряжения. Противоречит ли это заключению вашей комиссии о его психическом здоровье?

— Нет, не противоречит. Мы не собирались характеризовать его как образцового офицера. Мы всего лишь установили, что он психически здоров.

— На основании вашего знакомства с коммандером, вы допускаете, что он может быть невыдержанным и грубым?

— Да. Это вполне в его характере.

— Отмечая все это, вы тем не менее не считаете поступок старшего помощника, освободившего капитана Квига от командования, оправданным?

— С точки зрения психиатров, он совершенно неоправдан. Таково единодушное заключение комиссии.

— Дайте профессиональную характеристику вашим коллегам.

— Берд имеет специальную подготовку по практическому психоанализу. Он недавний выпускник медицинского факультета Гарварда, получил диплом с отличием. Манелла — один из самых известных специалистов по психосоматике на Западном побережье.

— Где они находятся в настоящее время?

— Берд по-прежнему работает у меня. Манелла на прошлой неделе был откомандирован на Филиппины.

— Мы приложим ваше заключение к делу как вещественное доказательство. Теперь осталось выслушать доктора Берда. Благодарю вас, доктор Ландин.

Прокурор Челли не мог отказать себе в удовольствии с вызовом посмотреть в глаза адвокату Гринвальду и сопроводил свой взгляд еле заметной недоброй усмешкой. Шаркая ногами, Гринвальд приблизился к свидетелю; он потирал нос рукой, смотрел себе под ноги и олицетворял собой неподдельное смущение и неуверенность.

— Доктор Ландин, я юрист и не имею медицинского образования. Надеюсь, вас не затруднит, если я попрошу уточнить некоторые специфические термины. Возможно, я буду спрашивать об элементарных вещах.

— Пожалуйста, разумеется.

— Вы сказали, что у капитана Квига, как у каждого взрослого человека, были свои проблемы, с которыми ему приходилось справляться. Не могли бы вы пояснить, что это за проблемы?

— Почти вся такая информация является врачебной тайной.

— Понимаю, сэр. Ну а если вы расскажете о характере подобных проблем в общих чертах, не касаясь того, что в данном случае составляет врачебную тайну?

— Я протестую! — вмешался Челли. — Коммандер Квиг не подсудимый. Подсудимым является Марик. Вопрос адвоката не по существу и является попыткой нарушить врачебную тайну.

Блэкли взглянул на Гринвальда. Тот только пожал плечами.

— Как суд решит. Показания, имеющие отношение к проблемам, способным нарушить внутреннее равновесие коммандера Квига, представляются существенными для рассматриваемого дела.

Бросив раздраженный взгляд на Челли, Блэкли объявил перерыв. Менее чем через десять минут суд собрался вновь.

— Вопрос представляется существенным. Протест отклонен. Доктор Ландин имеет право в своих ответах соблюдать врачебную тайну.

Челли побагровел и грузно опустился в кресло. Секретарь повторил суду вопрос адвоката.

— Главной проблемой, можно сказать, является комплекс неполноценности, — начал доктор Ландин. — Он возникает обычно еще в детстве. В зрелые годы комплекс может усиливаться в результате каких-либо осложняющих обстоятельств.

— Несчастливое детство в каком смысле?

— Неблагоприятная обстановка в семье, развод родителей, финансовые затруднения, неприятности в школе.

— Что вы называете осложняющими обстоятельствами в зрелые годы?

— Ну, я не склонен здесь вдаваться в подробности. Но мне кажется, коммандера угнетает его маленький рост, низкое социальное происхождение и другие факторы. Очевидно, напряженная программа занятий в Морской Академии достаточно дорого обошлась ему. — Ландин замолчал. — Вот и все, что я могу сказать.

— А его нынешняя семейная жизнь?

— Это относится к области врачебной этики, — неохотно ответил доктор.

— Вы можете не конкретизировать, лишь в общих чертах.

— Я отказываюсь отвечать на подобные вопросы. Как я уже отметил, коммандер хорошо справляется со своими проблемами.

— Вы можете объяснить, как?

— Да, могу. Осознание себя в роли морского офицера является для него существенным уравновешивающим фактором. Это залог его личной безопасности, и поэтому он так рьяно защищает свою репутацию офицера. Этим объясняется его невыдержанность и дурной характер, о чем я уже говорил раньше.

— Такие личности обычно не склонны признавать свои ошибки?

— Да, известная тенденция к этому есть. Коммандер болезненно защищает свой статус офицера. В этом нет ничего ненормального.

— У него повышенная требовательность ко всем?

— Да, у таких людей это бывает.

— Он мелочно придирчив к подчиненным?

— Он гордится своей педантичностью. Любая ошибка подчиненного кажется ему недопустимой, ибо может подорвать его авторитет командира.

— Казалось бы, люди с таким стремлением к совершенству сами должны избегать ошибок?

— Что ж, мы знаем, что реальность не поддается полному контролю личности…

— А если такой человек, совершив ошибку, не склонен в ней признаться, что он тогда делает? Прибегает ко лжи?

— Разумеется, нет. В этих случаях — как бы это сказать — такая личность мысленно пытается изменить реальность, чтобы ее собственное поведение выглядело безукоризненным. В этих случаях возможно стремление переложить вину на другого…

— Доктор, разве искажение реальности не является признаком душевного расстройства?

— Само по себе, разумеется, нет. Речь может идти только о степени искажения. Мы все склонны видеть реальность не такой, какая она есть на самом деле.

— А коммандер, не искажает ли он реальность, скажем, больше, чем вы, я или кто-то другой, не обремененный его проблемами?

— Да, это его слабое место. У каждого есть свои слабости. Тем не менее это не болезнь.

— Не склонен ли такой человек к подозрительности, к тому, чтобы подозревать других во враждебности к себе?

— В какой-то степени да. Такие люди постоянно насторожены и готовы защищать свое достоинство.

— Он может подозревать своих подчиненных и сомневаться в их лояльности и компетентности?

— В какой-то степени да. Это частично объясняется стремлением к превосходству.

— Критические замечания начальства такие личности склонны считать несправедливыми придирками?

— Я уже говорил, все объясняется стремлением быть выше всякой критики.

— Такие люди отличаются упрямством?

— В них есть известная степень ригидности. Внутренняя неуверенность в себе часто не позволяет им признавать правоту других.

Нотки нерешительности в тихом голосе Гринвальда внезапно исчезли. Слова звучали четко и ясно:

— Итак, доктор, вы показали, что в поведении коммандера характерными являются следующие симптомы: ригидность и беспричинная подозрительность, мания преследования, «уход» от реальности, болезненное стремление к превосходству, навязчивая идея собственной правоты.

Доктор удивленно посмотрел на адвоката.

— Все выражено весьма слабо, все компенсировано…

— Согласен, доктор. И все же, в психиатрии существует какой-то общий термин или название для подобного синдрома?

— Синдрома? Кто говорил о синдроме? Вы неверно употребляете термины. Никакого синдрома нет, ибо нет заболевания.

— Благодарю, доктор, за поправку. Хорошо, скажу по-другому. Являются ли эти симптомы характерными для какого-то определенного невротического расстройства, обычного в психиатрической практике?

— Я понимаю, куда вы клоните. Паранойяльная личность. Но это не болезнь.

— Какая личность, доктор?

— Паранойяльная.

— Паранойяльная, доктор?

— Да, паранойяльная.

Гринвальд вскинул глаза на Челли, а затем медленно обвел взглядом лица членов суда, сидевших за столом, и лишь тогда отошел к своему столу.

Тут же вскочил Челли.

— Я еще не закончил перекрестный допрос свидетеля, — остановил его Гринвальд. — Мне нужно взглянуть в мои записи.

Челли сел на место. Наступила тишина. Гринвальд шуршал бумагами. Слова паранойяльная личность висели в воздухе.

— Доктор, как вы различаете у такой паранойяльной личности, как капитан Квиг, болезненное и компенсированное состояние?

— Как я уже неоднократно пояснял, — в голосе Ландина появились нотки раздражения и усталости, — все зависит от степени проявления. Никто из нас не является абсолютно нормальным человеком. У вас, возможно, легкая маниакальная депрессия, у меня могут быть слабые шизоидные симптомы. Миллионы людей живут с этими компенсированными пороками. Не делают же человека инвалидом шумы в сердце, сколиозы или другие физические нарушения. Надо искать фактор болезни.

— А это абсолютная или относительная величина, доктор?

— Что вы имеете в виду?

— Может ли так быть, что паранойяльные черты не мешают человеку выполнять любую работу в качестве подчиненного лица, но не позволяют ему, например, командовать кораблем?

— Это вполне возможно.

— Следовательно, офицер-связист с паранойяльными чертами может считаться психически здоровым, но если он захочет стать капитаном корабля, его могут уже счесть больным, не так ли?

— Вы перепутали все медицинские понятия и вообще излишне вольно с ними обращаетесь, — недовольно проворчал Ландин.

— Прошу простить меня, доктор.

— В случае с капитаном Квигом комиссия, которую я возглавлял, не сочла его неспособным командовать кораблем.

— Я помню ваше заключение, доктор. Можете ли вы мне описать ту грань, за которой паранойяльная личность становится больной личностью?

— Когда человек теряет контроль над собой и неспособен адекватно оценивать реальность.

— А как ведет себя паранойяльная личность, если реальность ей кажется непереносимой?

— Реакция может быть самой различной. От апатии до буйства или нервного коллапса. Все зависит от обстоятельств.

— Можно ли при контакте с такой личностью определить фактор болезни?

— Для опытного психиатра это не составит труда.

— Вы хотите сказать, когда пациент находится в состоянии апатии или начинает буйствовать?

— Отнюдь нет. Опытный психиатр и без этого может уловить такие болезненные проявления, как ригидность, мания преследования, сверхценные идеи и тому подобное.

— Для этого нужен обязательно психиатр, доктор, или обыкновенный, в меру образованный человек, например, адвокат, прокурор, судья, могут определить паранойяльную личность?

— Вы, видимо, не очень хорошо осведомлены об этой модели личности, — саркастически заметил доктор Ландин. — Характерным признаком этой формы заболевания является умение внушать доверие, способность производить впечатление нормального на окружающих, особенно если речь идет о самоутверждении.

Гринвальд опустил глаза на пол и помолчал несколько секунд. Со стороны судейского стола послышался легкий шум, словно все судьи одновременно захотели переменить позу в своих креслах.

— Гипотетический вопрос, доктор, о командире корабля с паранойяльными чертами… Предположим, с ним случается следующее: при пожаре он приходит в замешательство, испытывает страх и обращается в бегство; он наносит ущерб государственному имуществу и отрицает это; он подделывает официальные документы; он вымогает деньги у подчиненных или несправедливо и жестоко наказывает их за малейшую провинность. Является все это основанием, чтобы такого человека сочли непригодным для командования кораблем?

После долгой паузы, во время которой все смотрели на доктора Ландина, он, наконец, ответил:

— Это одна часть вопроса. Другая — как хорошо он выполняет свои непосредственные обязанности?

— Предположим, хорошо.

— Ну что ж. В таком случае он может быть вполне годен. Просто он не слишком желателен на этом посту. Это зависит от того, как у командования обстоит дело с кадрами. Если у вас есть другие кандидаты такой же квалификации, разумеется, предпочтение следует отдать им. А если война, и командных кадров не хватает, вам, возможно, придется использовать и его. В войну приходится рисковать…

— Доктор Ландин, вы, как эксперт, рекомендовали бы командованию восстановить коммандера Квига в должности командира корабля?

— Я?.. Видите ли, это вопрос не по адресу. Для этого существует Управление личного состава флота. Он психически здоров. Я неоднократно повторял, что паранойяльные черты, даже самые слабые, несут в себе известные деформирующие факторы. Такие люди бывают неприятны для окружающих. Но в военное время со многим приходится мириться. Он не инвалид.

— Вы хотели бы, доктор, чтобы ваш сын участвовал, в боевых операциях под командой капитана Квига?

Доктор Ландин посмотрел на прокурора, словно просил у него помощи. Тот немедленно вскочил.

— Протестую! Это попытка вызвать личную эмоциональную реакцию, а не получить ответ эксперта.

— Я снимаю свой вопрос, — сказал Гринвальд. — Благодарю вас, доктор Ландин. Защита допрос свидетеля закончила.

— Суд хотел бы выяснить кое-что, — вдруг произнес Блэкли. Члены суда настороженно посмотрели на председателя.

— Доктор, возможно ли временное болезненное состояние в результате стрессовой ситуации, не принявшее однако форму, скажем, полного коллапса? Позвольте, я свою мысль изложу иначе. Предположим, человек с легкими психическими нарушениями вполне справляется с обычными стрессами, связанными с его должностью командира корабля. Но обычные стрессы, усиливаясь, могут внезапно смениться чрезвычайной ситуацией. Как это скажется на способностях данной личности хорошо выполнять свои обязанности? Не может ли возникнуть растерянность, замешательство, ошибочные распоряжения?

— Вполне возможно. Чрезвычайные ситуации могут сделать такое с каждым.

— Но такого не должно случиться с командиром корабля!

— Разумеется, не должно, но все мы люди.

— Спасибо, доктор.

Челли продолжил прямой допрос и заставил доктора Ландина неоднократно, в разных вариантах повторить, что Квиг никогда не был болен психически и не является больным в настоящее время. Доктор произносил эти слова подчеркнуто, обиженным тоном, изредка бросая взгляды на адвоката.

В качестве доказательств адвокат представил суду фотокопии служебных характеристик Марика и вызвал свидетеля Квига.

Бывший капитан «Кайна» занял место свидетеля. Был он все так же молодцевато подтянут и полон уверенности, как в первый день суда. Марик снова поразился, как могут изменить человека отдых, загар и новая синяя форма. Квиг мог бы служить рекламой для флота — вот какие у нас капитаны!

Гринвальд, не теряя времени, сразу же перешел в наступление.

— Коммандер, утром 19-го декабря в вашей каюте у вас состоялась беседа со старшим лейтенантом Мариком?

— Дайте вспомнить. Значит, на следующий день после тайфуна? Да, состоялась.

— По вашей просьбе?

— Да.

— Беседа о чем?

— Видите ли, должен сказать, мне было жаль его. Мне было чертовски обидно, что из-за его паники и ошибки, которую он допустил в результате, он сломал себе жизнь. Особенно обидно потому, что я знал о его желании сделать военно-морскую службу своей профессией. Я постарался, как мог, объяснить ему серьезность ошибки, которую он совершил. Я посоветовал передать команду мне, а я постараюсь в рапорте в самых осторожных и смягченных выражениях лишь упомянуть об инциденте.

— Что же он ответил?

— Ну, это вы сами видите. Он настоял на своем, и все закончилось военным трибуналом.

— Вы сказали, что вам было жаль Марика. А вас не беспокоило, как данный эпизод отразится на вашей собственной карьере?

— В конце концов, я знал, чем закончится медицинская экспертиза. Не скажу, чтобы я очень беспокоился.

— Вы не предлагали не докладывать командованию о происшедшем?

— Разумеется, нет. Я предлагал составить рапорт об инциденте, смягчив, как только можно, остроту ситуации.

— Как вы предполагали это сделать?

— Мне казалось, можно было найти смягчающие вину обстоятельства. В критической обстановке бывают случаи, когда младший офицер может потерять голову. К тому же под моим руководством он неплохо провел операцию по спасению членов команды затонувшего эсминца. Я рассчитывал, что, вновь передав мне командование, он этим признает свою ошибку. В тот момент это был для него единственный выход.

— Вы не предлагали ему не сообщать об инциденте?

— Что вы, это было невозможно! Ведь в журналах корабля были сделаны записи.

— Они были сделаны карандашом или напечатаны на пишущей машинке?

— Это не имеет никакого значения.

— Записи были сделаны карандашом, коммандер?

— Дайте вспомнить. Возможно. Да, записи в навигационном журнале и журнале вахтенного офицера всегда делаются карандашом. Не думаю, чтобы писарь мог печатать на машинке во время всей этой кутерьмы, которая тогда творилась.

— Вы не предлагали стереть сделанные карандашом записи об инциденте 18-го декабря и не упоминать о нем в донесении?

— Нет. Всякие подчистки в журналах запрещаются.

— Старший лейтенант Марик под присягой показал, коммандер, что вы сделали ему такое предложение. И не только это, вы просили его, и даже слезно просили стереть эти карандашные строчки, а за это обещали замять весь инцидент и не рапортовать о нем начальству.

— Это неправда, — спокойно, вежливым тоном ответил Квиг.

— Значит, в его показаниях нет ни грана правды?

— Это искажение всего, что я только что сказал, а я сказал правду.

— Вы отрицаете, что предлагали сделать подчистки в журнале и замолчать инцидент?

— Да, отрицаю самым решительным образом. Все это вымысел, так же как мои просьбы и слезы. Чудовищно!

— Вы обвиняете мистера Марика в лжесвидетельстве?

— Я ни в чем его не обвиняю. Он и так обвиняется кое в чем куда более серьезном. Вам еще и не то доведется услышать обо мне от мистера Марика, вот так.

— Не означает ли это, что кто-то из вас двоих говорит неправду о вашей беседе?

— По-видимому, так.

— И вы можете доказать, что это не вы?

— Все, что я могу сделать, это поставить свою безупречную восьмилетнюю службу на флоте против слов человека, которого судят за бунт.

— Следовательно, все, что мы имеем в данном случае — это слово Марика против вашего слова?

— К сожалению, в каюте кроме нас никого не было.

— Коммандер, вы рекомендовали коммодору на Улити позволить Марику отвести «Кайн» в пролив Лингайен?

— Я ждал этого вопроса. Да, рекомендовал.

— И это несмотря на то, что вы видели его, как вы выразились, в состоянии паники, совершающим грубую, роковую, можно сказать, ошибку?

— Я не рекомендовал его командиром тральщика. Коммодор объяснил мне ситуацию, сказал, как флоту нужны тральщики в тот момент, просил забыть о личных антипатиях. Я так и поступил. И Марик доказал, что я не напрасно столько труда вложил в его подготовку в качестве моего помощника. И даже если случится, что его оправдают, а я останусь с запятнанной репутацией до конца своей службы, я все равно буду считать, что поступил тогда правильно.

— И вы не опасались, что его опять охватит паника и он наделает ошибок? Только теперь за них могла бы заплатить жизнью команда «Кайна»?

— Как видите, он не наделал ошибок. С моей стороны это был взвешенный риск, и он оправдал себя.

— Коммандер, у Лингайена тральщик был атакован камикадзе, и тем не менее Марик привел судно обратно практически невредимым. Мог бы это сделать человек, охваченный паникой?

— Насколько я понимаю, это было рикошетирующее попадание, по сути, камикадзе промахнулся. Мне также известно, что Кифер отлично проявил себя в момент опасности. Кифер прекрасный офицер, лучший на судне. Я полагался на него больше, чем на Марика.

— Коммандер Квиг, вы когда-нибудь получали сумму в сто десять долларов от лейтенанта Кейта?

— Может быть. Я так сразу не могу вспомнить.

— Он показал, что получали.

— Получал? Когда это было?

Когда пропал ваш ящик при разгрузке в Сан-Франциско. Он признал, что это произошло по его вине и возместил вам стоимость потери.

— Да. Припоминаю. Это было более года назад. В декабре, кажется. Это была его вина, и он настоял на возмещении убытка.

— Что было в этом ящике, оцененном в сто десять долларов?

— Личные вещи. Я уже не помню. Возможно, морская форма, книги, навигационные приборы — обычные вещи.

— Вы помните сумму — сто десять долларов?

— Примерно так, точно не помню.

— Каким образом Кейт оказался виновным в потере ящика?

— Он был вахтенным офицером и отвечал за разгрузку. Он отдавал путаные и противоречивые распоряжения. Матросы, разгружавшие катер, были сбиты с толку, растерялись, ящик упал в воду и затонул.

— Ящик с одеждой затонул?

— Там, кажется, были еще какие-то вещи. Куски кораллов, собранные на память.

— Коммандер, а не было ли в этом ящике бутылок со спиртным?

После едва заметной паузы, когда у Квига, может быть, ёкнуло сердце, он ответил:

— Разумеется, нет.

— Кейт показал, что вы заставили его заплатить за тридцать одну бутылку спиртного.

— Вы много еще услышите всякой неправды обо мне от Кейта и Марика. Они главные виновники, и они способны на любые измышления.

— Вы сами изготовили этот ящик?

— Нет. Его сделал мне судовой плотник.

— Вы помните его фамилию?

— Нет, не помню. Она должна значиться в списке команды. Он давно уже ушел с корабля.

— А где он сейчас, коммандер?

— Не знаю. Я списал его на берег в Фунафути. Коммодору понадобился плотник. Это было в прошлом году, в мае.

— И вы не помните его фамилию?

— Не помню.

— Может, старшина второго класса Отис Ф. Лэнгхорн?

— Лэнг, Лэнгхорн. Что-то вроде этого.

— Коммандер, на Трежер-Айленд, в школе при ремонтных мастерских, есть такой старшина первого класса Отис Ф. Лэнгхорн. Если хотите, мы можем вызвать его для показаний.

Квиг оторопел от неожиданности. Втянув голову в плечи, он бросил быстрый взгляд на прокурора Челли.

— Вы уверены, что это он?

— В его личном деле указано, что он прослужил почти два года на тральщике «Кайн» ВМС, и даже стоит ваша подпись. Как вы считаете, сэр, стоит вызвать его в суд?

— Протестую, — не выдержал Челли. — Этот затянувшийся непонятный допрос о ящике не имеет отношения к делу. Прошу изъять его из протокола.

— Речь идет о доверии к показаниям свидетеля. Я прошу суд решить этот вопрос, имеющий первостепенную важность и прямое отношение к делу, — сказал Гринвальд.

Протест Челли был отклонен. Секретарь повторил вопрос.

— Дело в том, о каком ящике мы говорим? — вымолвил Квиг. — Лэнгхорн сделал для меня два ящика, как я теперь вспомнил.

— О! — воскликнул Гринвальд и после довольно затяжной паузы добавил: — Это новая деталь, которой не было в показаниях Кейта. Значит, Лэнгхорн изготовил для вас два ящика, сэр?

— Я только не помню, оба ящика одновременно, или один раньше, а другой потом для различных надобностей. Это такая мелочь, и было все так давно. За этот год были боевые действия в море, тайфун, госпиталь и медицинская комиссия, разве все упомнишь. Насколько я теперь припоминаю, ящики были сделаны в разное время.

— А для чего был сделан второй ящик?

— Не помню. Возможно, это было еще до войны.

— В бухте Сан-Франциско пропали оба ящика?

— Как я уже сказал, я точно не помню.

— Коммандер, на этом процессе слишком много расхождений между вашими показаниями и показаниями других офицеров. Если хотите, я попрошу прервать заседание на пять минут, чтобы дать вам возможность вспомнить все об этих ящиках.

— В этом нет необходимости. Дайте мне подумать несколько минут, пожалуйста.

В наступившей тишине карандаш, который катал ладонью по столу Блэкли, издавал громкий щелкающий звук.

— Ладно, — Квиг взглянул из-под сдвинутых бровей. — Я скажу все как было. Я ошибся. В 1939-ом в Сан-Диего-Харборе у меня, кажется, при таких же обстоятельствах, пропал ящик. Там была одежда. А в ящике, который потерял Кейт, действительно были бутылки с виски.

— Тридцать одна бутылка?

— Около этого.

— Как вам удалось достать тридцать одну бутылку…

Вопрос адвоката был резко прерван протестом Челли:

— Прошу суд учесть, что наставление «Военно-морские суды и комиссии» предписывает вести допрос свидетелей кратко, с представлением вещественных доказательств и по существу дела. Я вынужден все время прерывать допрос адвоката протестом. Я подвергаю сомнению такую тактику защиты, отвлекающую внимание на факты, не имеющие отношения к делу. Это лишь запутывает вопрос.

— Суд знаком с указанным предписанием и благодарит прокурора за напоминание. Защита, продолжайте допрос.

— Как вам удалось достать тридцать одну бутылку виски, коммандер? — повторил адвокат. — В военное-то время?

— В Пёрл-Харборе в столовой я купил у моих офицеров талоны на виски.

— Вы решили доставить ящик с виски из Пёрл-Харбора в Штаты на вашем корабле? Вам известны правила…

Квиг не дал Гринвальду закончить фразу.

— Мне известны правила. Ящик был опечатан перед погрузкой. На корабле я хранил его под замком там, где хранится коньяк для неотложных медицинских нужд. В Штатах виски не достать, а в Пёрл-Харборе это возможно. Я три года несу боевую службу в море. Я позволил себе эту поблажку как капитан «Кайна», так делают все капитаны, считая это своей маленькой привилегией. У меня не было намерения утаивать этот факт от суда, и я не вижу в моем поведении ничего предосудительного. Просто я перепутал эти два ящика.

— Коммандер, Кейт показал, что вы сами отдавали приказания при разгрузке, когда ящик упал в воду.

— Это ложь.

— Он также показал, что вы отказались подписать ему увольнительную, пока он не оплатит пропажу.

— Еще одна ложь.

— Опять встает вопрос о доверии, сэр. На этот раз ваше слово против слова Кейта, не так ли?

— Обо мне от Кейта вы услышите одну только ложь. Он питает ко мне бешеную ненависть.

— Вам известно, почему?

— Не знаю, разве что из-за обид, которые я якобы нанес его дружку Стилуэллу. Эти двое уж больно любят друг друга.

— Любят, сэр?

— Каждый раз, когда Кейту казалось, что я не так посмотрел на Стилуэлла, он поднимал такой шум, словно я пристаю к его жене или что-то в этом роде. Только этим я могу объяснить, что они так быстро спелись с Мариком и поддержали его, когда он освободил меня от командования тральщиком. Они во всем понимают друг друга.

— Коммандер, не хотите ли вы сказать, что между лейтенантом Кейтом и матросом Стилуэллом существуют противоестественные отношения?

— Я ничего не хочу сказать, — ответил Квиг с ухмылкой. — Я просто излагаю факты, которые были очевидны для всех, кто не слепой.

Гринвальд повернулся и посмотрел на Блэкли.

— Не хочет ли суд предупредить свидетеля о серьезных последствиях подобных инсинуаций?

— Никаких инсинуаций, сэр, — перепуганно прогнусавил Квиг. — Я ничего не знаю о противоестественных отношениях между этими двумя и отрицаю обвинение в инсинуациях. Я сказал, что Кейт всегда принимал сторону Стилуэлла, и все это знали, это легко проверить. Это все, что я сказал. Я не хочу, чтобы извращали мои слова.

Блэкли, поморщившись, спросил у Гринвальда:

— Вы намерены уточнять этот вопрос?

— Нет, сэр.

— Очень хорошо. Продолжайте допрос.

— Коммандер Квиг, когда в Пёрл-Харборе вы выводили в море баржи-мишени для учебной стрельбы, был такой случай, когда вы прошли над своим буксирным тросом и перерезали его?

— Я протестую, — вскочил со своего места Челли.

Блэкли с откровенным раздражением посмотрел на прокурора и объявил перерыв. Знаком он попросил обоих юристов остаться.

Лицо у Челли было землисто-серым.

— Я прошу суд быть снисходительным и выслушать меня. Я вынужден заявить протест. История с разрубленным буксирным тросом это последняя капля. Тактика защиты дискредитирует судебную процедуру. Адвокат упорно пытается превратить этот процесс в суд над капитаном Квигом, не представляя никаких доказательств. Он просто пытается опорочить и оклеветать Квига.

— Сэр, — заявил Гринвальд, обращаясь к Блэкли, — прокурор ясно дал нам понять, что намерен построить обвинение на доказательстве, которое считает неопровержимым, — на заключении психиатров. Защите он, видимо, предлагает ограничиться признанием вины обвиняемого. Я же настаиваю на том, что не заключение трех, не видевших моря психиатров, какими бы выдающимися они ни были, а суд должен решить, был ли капитан «Кайна» достаточно психически здоров, чтобы сохранить самообладание и продолжать командовать кораблем во время тайфуна. Это главный аргумент защиты. И доказать это я могу лишь узнав, как свидетель, будучи командиром, вел себя в критических ситуациях до тайфуна.

— Адвокат свободен, — произнес Блэкли.

— При всем уважении к суду, я все же должен заявить, — начал Челли, когда Гринвальд вышел, — что если мой протест будет отклонен, прокурорский надзор опротестует постановление суда. Это будет роковым шагом, под сомнение будет поставлена законность данного судебного процесса. Иными словами, будет считаться, что совершена судебная ошибка.

— Хорошо, — сказал Блэкли, — вы свободны.

Перерыв длился пятнадцать минут. Когда вновь началось заседание, вид у Блэкли и других членов суда был довольно мрачный.

— Протест отклонен. Свидетель будет отвечать на вопросы защиты.

Челли, пораженный, медленно опустился в кресло. Писарь зачитал из протокола вопрос адвоката о буксирном тросе.

— Чтобы опровергнуть клевету, я расскажу все, как было, — сразу же начал Квиг. — Я заметил разрывы зенитных снарядов по правому борту. Это встревожило меня. Я подумал, что корабль попал под обстрел. Мы в это время находились в районе стрельбищ. Я следил за разрывами. У руля стоял известный вам матрос Стилуэлл, человек рассеянный и ненадежный. Он не сообщил мне, что мы делаем полный разворот на 360 градусов. Когда же я увидел, что происходит, я скомандовал «Задний ход», и мы, насколько мне известно, не прошли над буксирным тросом. Однако при развороте корабля трос лопнул. Это дало повод для различных слухов и злостных измышлений, распространяемых все теми же Кейтом и Стилуэллом, будто мы перерубили собственный буксирный трос. Я лично объясняю разрыв троса его плохим качеством. Обо всем этом я доложил рапортом командующему силами обслуживания Тихоокеанского флота. Он осведомлен о кривотолках, знает, как все произошло, и тем не менее он принял мой рапорт. Он имеется в документах. Что бы ни говорили, и даже если бы такое случилось, для меня важнее всего мнение командующего.

Гринвальд понимающе кивнул.

— Вы говорите, вас отвлекли разрывы зенитных снарядов? Вы не помните, что еще отвлекло ваше внимание в тот момент?

— Не помню.

— Не было ли у вас в то время разговора с сигнальщиком Урбаном, которого вы сурово отчитывали за непорядок в одежде?

— Кто вам сказал это? Опять Кейт?

— Отвечайте на вопрос, коммандер.

— Это гнусная клевета, разумеется.

— Урбан был в это время на мостике?

— Да.

— У него, кажется, была плохо заправлена рубаха, не так ли?

— Да, и я сделал ему замечание. Весьма краткое, это заняло всего несколько секунд. Я не уделяю таким мелочам все свое внимание. Как я сказал, меня отвлекли разрывы зенитных снарядов.

— Вы не пытались привлечь внимание дежурного офицера или старшего помощника к этим разрывам?

— Возможно, хотя я — не помню. Не в моих привычках обращаться к вахтенному офицеру по каждому случаю. Не вижу необходимости. Коль скоро вы коснулись этой злополучной рубахи и матроса Урбана, хочу заметить, что только Кейту придет в голову такое сочинить. А в его обязанности как офицера, отвечающего за моральное состояние команды, кстати, входит следить за порядком во всем, и в одежде тоже. Когда я принял тральщик, судно было похоже на китайскую джонку. Я поручил Кейту следить за тем, чтобы члены команды всегда были одеты по форме, но он неизменно пренебрегал своими обязанностями. Вот вам еще одна причина, почему он ненавидел меня и распространил эту клевету о перерезанном тросе.

— Мистер Кейт ничего не говорил об этом в своих показаниях. Вы можете назвать кого-нибудь из офицеров, кто мог бы подтвердить, что тоже видел разрывы?

— Возможно, кто-то видел, а возможно, и нет. Это было без малого полтора года назад, мы воевали, и наши головы были заняты куда более важными делами, чем разрывы зенитных снарядов у Пёрл-Харбора.

— Вы сбросили желтый красящий маркер у острова Джейкоб в первое утро высадки на атолл Кваджалейн?

— Возможно. Не помню.

— В вашу боевую задачу входило сбросить маркер?

— Не помню. После Кваджалейна были другие высадки.

— Вы помните, какое первое задание вы получили в день высадки?

— Да. Вывести группу десантных судов на исходный рубеж для высадки на остров Джейкоб.

— Вы выполнили его?

— Да.

— Зачем вы тогда сбросили красящий маркер?

— Я не уверен, что сделал это.

— Коммандер, все приказы, отданные «Кайну» в это утро, зафиксированы письменно, и в них ничего не говорится о сбросе маркера. А между тем суд неоднократно слышал от свидетелей, что тральщик по вашей команде сбросил красящий маркер. Вы опровергаете эти заявления?

— Возможно, я сделал это, чтобы четче определить исходный рубеж, но, откровенно говоря, я смутно помню это.

— Какой была дистанция от исходного рубежа до берега?

— Насколько мне помнится, тысяча ярдов.

— Когда вы вели в море десантные суда, как близко они следовали за вами?

— Видите ли, чтобы не потопить их носовой волной, я, разумеется, шел немного впереди.

— Насколько впереди?

— Это было год назад…

— Пятьдесят ярдов? Двадцать тысяч ярдов?

— Я не знаю. Ярдов двести, может быть.

— Коммандер, разве не было так, что вы оторвались от десантных судов на целую милю, сбросили красящий маркер и ушли на большой скорости, предоставив десантным судам самим добираться до исходного рубежа?

Челли вскочил со своего места.

— Вопрос оскорбляет достоинство свидетеля! — выкрикнул он.

— Я готов снять его, учитывая плохую память капитана, и перейти к более поздним событиям, — устало сказал Гринвальд.

— У суда имеются вопросы к свидетелю, — промолвил Блэкли.

Гринвальд, направляясь к своему столу, не сводил глаз с председателя суда.

— Коммандер Квиг, — начал Блэкли, — в связи с возникшими в процессе допроса неясностями, прошу вас напрячь свою память и исчерпывающе отвечать на вопросы.

— Я пытаюсь это сделать, сэр, но это все такие мелкие детали. После Кваджалейна было еще несколько кампаний, был тайфун, а теперь трибунал…

— Я все понимаю. Если хотите, суд может прервать заседание, чтобы получить письменные показания офицеров и матросов десантной группы. Вы облегчите дело правосудия, если достаточно хорошо вспомните все и дадите обстоятельные ответы по ряду фактов. Прежде всего, вспомните, было ли среди полученных вами заданий указание сбросить красящий маркер?

— Насколько мне помнится, такого указания не было. Это можно проверить по приказам. Да, я могу утверждать, что не было. Теперь я вспомнил.

— Хорошо. Вы можете еще раз объяснить нам, почему вы сбросили маркер?

— Чтобы лучше обозначить исходный рубеж для десантных судов.

— Когда тральщик взял курс в море и ушел, десантные суда уже достигли исходного рубежа?

— По моим расчетам они были совсем у цели. Разумеется, дистанцию показывал пеленгатор, но, насколько я помню, они подошли к исходному рубежу так близко, насколько это было возможно.

— В таком случае, коммандер, если десантная группа достигла рубежа, какой смысл было сбрасывать маркер?

— Можно сказать, для пущей безопасности, — ответил Квиг после некоторого колебания. — Дополнительная отметка рубежа. Может, я перестарался, проявил излишнюю осторожность, но я всегда считал, что излишняя предосторожность не помешает. Хотел дать им знать, где они находятся.

— Коммандер, скажите, с того момента, как вы встретились с десантной группой, и до того, как вы сбросили красящий маркер, какая дистанция соблюдалась между вами и десантными кораблями?

— На воде всегда трудно точно определить дистанцию, особенно когда имеешь дело с судами с низкой посадкой.

— Вы находились в пределах прямой слышимости? — В вопросе Блэкли чувствовались раздражение и ирония.

— О, нет! Для переговоров мы пользовались флажным семафором. Мы бы потопили их, если бы находились на расстоянии прямой слышимости.

— Лейтенант Мэрфи, — сказал Блэкли, указывая на рыжего офицера за судейским столом, — трижды участвовал в высадке десанта и командовал одним из десантных кораблей. Он сообщил нам, что в таких случаях расстояние между судами не должно превышать ста или ста пятидесяти ярдов, что соответствует дистанции прямой слышимости.

Квиг как-то обмяк в своем кресле и исподлобья посмотрел на лейтенанта Мэрфи.

— Возможно, так оно и было. День был ветреный, шум от носовой волны довольно сильный, поэтому надежней было пользоваться семафором, а не кричать во весь голос в мегафон.

— Тральщиком командовали вы?

Квиг ответил не сразу.

— Насколько я помню, командовал старший лейтенант Марик. Я припоминаю, что предупреждал его о необходимости сократить дистанцию. Мне она показалась слишком большой.

— Какой?

— Не могу сказать, но однажды, когда мне показалось, что она возросла, я сделал ему замечание, что мы слишком оторвались от десантной группы.

— Почему корабль вел ваш помощник?

— Он был штурманом, и для того, чтобы не повторять ему то, что он сам знает… Да, я теперь вспомнил, почему я дал приказ бросить маркер. Марик слишком оторвался от группы, а я хотел быть уверенным, что десантные суда точно видели, где исходный рубеж.

— Разве вы не приказали сбавить ход, когда увидели, что расстояние между вами и группой увеличивается?

— Все произошло так быстро, может, в это время я смотрел на берег, отвлекся на несколько секунд, а когда увидел, как мы оторвались от десантной группы, распорядился сбросить маркер, чтобы исправить оплошность Марика.

— Это все, что вы вспомнили, коммандер? — спросил Блэкли, помрачнев.

— Да, все так и было, сэр.

— Продолжайте, — сказал адвокату Блэкли.

Прислонившись к своему столу, Гринвальд быстро спросил:

— Коммандер Квиг, вы всегда во время высадки десанта предпочитаете находиться на той стороне мостика, которая подальше от берега?

— Это оскорбительный для офицера вопрос! — вспылил Квиг. — Я категорически отрицаю это. Если на то пошло, мне приходилось быть везде и почти одновременно, учитывая, что Марик исполнял обязанности штурмана, а вахтенным офицером был Кейт, и оба они норовили быть там, где побезопасней. Мне все время приходилось заменять их, поэтому я переходил с одной стороны мостика на другую. Вот как это было на самом деле, какую бы ложь обо мне здесь ни распространяли…

Гринвальд, с лицом, которое ничего не выражало, приоткрыв рот, смотрел, как судьи беспокойно задвигались в своих креслах.

— Коммандер, — продолжил он, как только Квиг утихомирился, — вы помните инцидент во время высадки на Сайпане, когда эсминец «Стэнфилд» был накрыт огнем вражеских батарей?

— Конечно помню! — свирепо уставился на него Квиг, тяжело дыша. — Не знаю, какую ложь здесь говорили под присягой об этом не столь уж значительном происшествии, но я готов внести ясность и в этот вопрос. Известный вам мистер Кейт бегал по мостику и вопил, чтобы немедленно открыли огонь по береговым батареям противника, когда эсминец «Стэнфилд» закрывал собою линию огня и начать обстрел берега было невозможно. Поэтому я дал команду тральщику вернуться в район патрулирования и приступить к исполнению своих прямых обязанностей. Мне было дано задание патрулировать, а не вести заградительный огонь по батареям противника. Что касается «корсара», то самолет тут же затонул, даже следа не осталось, когда мы со «Стэнфилдом» подошли. А эсминец и сам неплохо о себе позаботился, насколько я помню.

— Какой круг разворота у «Кайна», сэр?

— Тысяча ярдов, но…

— Если бы вы развернулись на тысячу ярдов, «Стэнфилд» наверняка ушел бы с линии огня, и вы могли бы прямой наводкой открыть огонь по батареям противника.

— Насколько я помню, «Стэнфилд» все время шел параллельно нашему курсу, и обстрелять батареи прямой наводкой не представлялось возможным.

— Суд хочет задать свидетелю вопрос, — вмешался Блэкли.

— Сэр, — не выдержал Челли и встал. — Свидетель явно возбужден и нервничает, я прошу прервать допрос и дать ему отдохнуть…

— Я не нервничаю, — вскинулся Квиг, — я рад ответить на все вопросы, более того, я прошу дать мне возможность установить истину и опровергнуть все порочащие меня показания, которые здесь давались. За полтора года службы на «Кайне» я не допустил ни одной ошибки, и я могу это доказать, моя репутация до сих пор ничем не была запятнана, и я не хочу, чтобы нарушившие присягу офицеры своей ложью и измышлениями бросили на нее тень…

— Коммандер, вы согласны сделать перерыв? — спросил Блэкли.

— Нет, сэр, я категорически возражаю. Я прошу не делать из-за меня перерыва.

— Хорошо, продолжим. «Стэнфилд» пострадал от обстрела?

— Нет, сэр, не пострадал.

— Он был захвачен в вилку?

— Да, сэр.

— У вас не было возможности маневра, чтобы поддержать его огнем? Вы пытались это сделать?

— Как я уже говорил, сэр, «Стэнфилд» шел параллельно и все время находился на моей линии огня. В этой ситуации моей главной задачей было вернуться в район патрулирования, где могли появиться вражеские подлодки, а не метаться по океану и неприцельно бить по берегу. Таково было распоряжение моего командования, и я выполнял его, сэр. Моя задача была патрулировать район высадки.

— Коммандер, вы считаете, что ответный огонь по вражеским батареям, ведущим обстрел вашего или рядом идущего корабля, является превышением вашей задачи?

— Да, сэр. Разумеется, если бы дистанция была свободной, но «Стэнфилд» находился на моей линии огня…

Блэкли, насупившись, посмотрел на судей, и кивком предложил Гринвальду продолжать допрос.

— Коммандер, утром 18-го декабря, в тот момент, когда вас освободили от командования, грозила ли «Кайну» крайняя степень опасности?

— Разумеется, нет.

— Грозила ли кораблю серьезная опасность?

— Нет, абсолютно нет. Корабль был полностью управляем.

— Вы говорили кому-нибудь из офицеров, что намеревались повернуть на север, как это сделал Марик, в 10.00, то есть сразу после того, как он сместил вас?

Квиг торопливо сунул руку в карман и вытащил два блестящих стальных шарика.

— Да, я говорил, что намерен дать такое распоряжение.

— Почему вы вдруг решили отказаться следовать курсу эскадры, коммандер, если тральщику не грозила опасность?

Наступила долгая пауза. Наконец Квиг сказал:

— В этом нет никакой непоследовательности. Я уже неоднократно заявлял, что для меня безопасность превыше всего. Это мое правило. «Кайну», как я уже говорил, непосредственная опасность не грозила, но тайфун есть тайфун, и я рассчитал, что если лечь на курс против ветра, можно выбраться из зоны тайфуна. Я, возможно, осуществил бы это намерение в 10.00, а возможно, и нет. Я еще окончательно не решил, я взвешивал все за и против, но, как я уже сказал, корабль был под контролем, и, даже когда Марик сместил меня, я продолжал следить за ходом корабля и ни на минуту не покидал свой пост…

— Следовательно, решение Марика идти на север не было безрассудным решением паникера?

— Безрассудным было его решение отстранить меня от командования. Но и после этого я продолжал помогать ему и удерживать от других ошибок. Я не собирался из чувства мести рисковать жизнью экипажа тральщика «Кайн».

— Коммандер Квиг, вы читали «медицинский журнал» Марика?

— Да, я читал этот любопытный документ, читал. Набор лживых утверждений, чудовищных измышлений, передержек и полуправды. Впервые довелось читать такое. Я очень рад, что вы спросили об этом, ибо хочу, чтобы мое изложение фактов также было запротоколировано.

— Пожалуйста, изложите суду вашу версию и все фактические замечания по эпизодам, указанным в вышеупомянутом журнале.

— Хорошо. Ну вот, например, случай с пропажей клубники. Дело в том, что здесь я был обманут, введен в заблуждение и фактически предан моим помощником и этим всеобщим любимчиком, благородным рыцарем мистером Кейтом, которые, сговорившись, настроили против меня всю кают-компанию, так что я оказался один против всех, без всякой поддержки моих офицеров… Возьмем этот случай с клубникой. Разве он не свидетельствует о сговоре с целью укрыть злоумышленника и спасти его от заслуженного наказания? Марик предусмотрительно умалчивает о том, как мне все же удалось методом исключения доказать, что у кого-то из команды был запасной ключ от холодильника. Марик утверждает, что клубнику съели вестовые. Но мне ничего не стоит даже здесь, на суде, доказать, что они не могли этого сделать… Или случай с безответственным расходом воды, когда команда по семь раз в день принимала душ, а наши испарители шипели от перегрева и вот-вот могли выйти из строя… Я пытался добиться элементарного порядка и требовал бережного расходования воды, но Марику хотелось выглядеть эдаким героем в глазах команды, он цацкался с ними, потакал во всем. Или случай с кофеваркой… Нет, сначала о клубнике… Все зависело от того, найдем мы этот ключ или нет. Но мистер Марик, как всегда с помощью мистера Кейта, сорвал эту операцию. Марик только делал вид, что выполняет мои распоряжения и ищет ключ. Или вот перегрев кофеварок, так и сжечь можно, а это государственное имущество, это же не шутка, но этого никто не понимал, включая Марика. Никакого чувства ответственности, хотя я постоянно твердил, что война когда-нибудь кончится и придется отчитываться за материальные ценности. Это была непрекращающаяся борьба, все одно и то же… Марик и Кейт делали все, чтобы подорвать мой авторитет, перечили мне, спорили, хотя лично мне Кейт был симпатичен, я даже пытался учить его, а в награду вот — нож в спину… Да, о клубнике я уже рассказал… А вот суд над Стилуэллом… Позорная история, но очень типичная…

Коммандер Квиг начал рассказывать о суде, который тоже, как он заявил, был результатом сговора Марика и Кейта с целью опорочить капитана. Потом капитан пожаловался на непорядки в прачечной, запущенную отчетность, отсутствие должной инвентаризации и непоследовательно, перескакивая с вопроса на вопрос, представил суду полный перечень своих претензий к офицерскому составу, команде, и прежде всего к Марику и Кейту. Он говорил, не успевая перевести дыхание, он не мог остановится. Речь его становилась сбивчивой, он путал время и место событий, он все говорил и говорил, перекатывая в руках металлические шарики, и лицо его торжествующе сияло, что наконец он может дать свои объяснения по всем пунктам и взять реванш.

Гринвальд опять отошел к своему столу и, прислонившись к нему, вежливо слушал. Члены суда, как завороженные, не отрывали глаз от капитана. Челли глубоко ушел в свое кресло и грыз ногти. Фразы, произносимые свидетелем, становились все длиннее и бессвязней. Блэкли начал посматривать на часы.

Квиг продолжал говорить еще минут семь или восемь, и, наконец, сказал в заключение:

— Разумеется, я лишь бегло коснулся всего, по памяти, но если я что упустил, пожалуйста, вы можете задавать мне конкретные вопросы, я готов ответить на каждый из них, но, мне кажется, я охватил самое главное…

— Это был обстоятельный и исчерпывающий ответ, благодарю вас, — сказал Гринвальд и вытащил из папки, лежавшей на столе, две глянцевые фотокопии.

— Коммандер, я хочу показать вам фотокопии двух характеристик, данных вами старшему лейтенанту Марику. Вам они знакомы? Вы признаете их достоверность?

Квиг взял фотокопии и, разглядывая их, ворчливым тоном сказал:

— Да, признаю.

— Пожалуйста, прочтите вслух вашу характеристику на Марика, написанную в январе 1944 года.

— Я уже заявлял, — возразил Квиг, — что сначала он охотно взялся за дело, а потом охладел…

— В протоколе есть ваше заявление, коммандер, а теперь прочтите саму характеристику.

Квиг сдавленным голосом прочел свою весьма похвальную служебную аттестацию Марика.

— Благодарю вас, коммандер. Это было в январе. А характеристика, датированная июлем, то есть шестью месяцами позже, была написана уже после участия «Кайна» в высадках на Кваджалейне и Сайпане?

— Да, это так.

— Следовательно, после инцидента с перерасходом воды, сожженной кофеваркой, суда над Стилуэллом и запрета на показ кинофильмов в том числе, не так ли?

Квиг ответил не сразу.

— Да, кажется, так.

— Прошу вас, прочтите вслух вашу характеристику на старшего лейтенанта Марика, датированную 1-м июля.

Квиг, сгорбившись, долго смотрел на фотокопию, а затем невнятно, почти под нос, стал читать:

— Благодарю вас, коммандер. Вопросов больше нет. — Гринвальд вернулся к адвокатскому столику и сел на свое место.

Свидетель бросил на прокурора взгляд, в котором была безмолвная мольба о помощи.

Челли медленно, словно человек, страдающий ревматизмом, поднялся и подошел к свидетелю. Казалось, он намеревается продолжать допрос. Но он вдруг повернулся к председателю суда.

— У меня нет вопросов к свидетелю, — коротко сказал он.

— Вы свободны, коммандер, — прозвучали слова председателя, и Квиг покинул зал заседаний.

Он уходил, сгорбившись, втянув голову в плечи, торопливыми семенящими шажками, перекатывая в руке металлические шарики. Таким Марик привык видеть его в ходовой рубке тральщика «Кайн».

— Защита закончила изложение дела.

— Перерыв до 13.00,— объявил Блэкли.

У Челли, когда он поднялся, чтобы произнести свою заключительную речь, был вид человека, выходящего на ринг.

— Прошу суд, — начал он, — извинить меня, ибо я нахожусь в затруднительном положении. Я не знаю, как начать обсуждение изложенного защитой дела. Мне нечего опровергать, ибо дела, как такового, нет. То, что мы намерены сейчас обсуждать, не имеет отношения к основному обвинению и его содержанию. Оно также не имеет отношения к обвиняемому и тому, что он содеял и за что привлечен к суду военного трибунала.

Напомню суду первые слова защитника, с которыми он обратился к свидетелю Квигу: «Коммандер, вам знакомо выражение „старина Желтопятный“?» Я тогда заявил протест. Я заявляю протест снова, и на сей раз по поводу стратегии и тактики, к которым прибегала защита. Явным намерением защиты было повернуть ход дела так, чтобы обвиняемым вместо старшего лейтенанта Марика стал свидетель Квиг. Следует признать, что в какой-то степени это защите удалось. Защитник привлек в качестве материальных доказательств критику, в том числе и злонамеренную, которая звучала в показаниях свидетелей по адресу коммандера Квига. Свидетель Квиг, неожиданно для себя, оказался вынужденным защищаться в открытом суде без всякой подготовки и советов адвоката, лишенный привилегий и гарантий, которые даются законом обвиняемому.

Хорошо, пусть так. Но что доказал нам защитник, прибегнув к помощи измышлений, клеветы, хитроумных вопросов и прямых наговоров? Допустим, что все, сказанное свидетелями, является правдой — чему я ни на йоту не верю, — что смогла этим доказать защита, кроме того, что коммандер Квиг не является примерным офицером? Что еще выяснил защитник? Что служба капитана Квига на «Кайне» сложилась для него крайне неблагоприятно, что он допускал ошибки и показал себя некомпетентным командиром? Но разве все это может служить достаточным основанием для отстранения его от командования, как это сделал его помощник старший лейтенант Марик? Возможно, настоящий суд готов создать прецедент, когда любой подчиненный может отстранить капитана от командования за любую ошибку. В этом случае капитану ничего не остается, как давать свидетельские показания в суде, опровергать обвинения и защищать правомочность своих приказов и распоряжений перед предвзято настроенным защитником, безоговорочно принявшим сторону подлинного обвиняемого. Этот прецедент не что иное, как право на бунт, он подрывает порядок подчинения!

Ключевым вопросом на данном процессе является вопрос о психическом расстройстве коммандера Квига. Заметьте, о расстройстве, а отнюдь не о его ошибках, неправомочных действиях или некомпетентном руководстве. Статьи 184, 185 и 186 исключают все прочие причины отстранения капитана от командования, кроме одной — полной и бесспорной потери рассудка. Однако, защита даже не потрудилась установить этот факт, ибо знала, что это невозможно. Капитан Квиг был и остается в полном здравии и рассудке, как вы или я, какие бы ошибки он ни совершил. И это хорошо известно защите.

Разве присутствующим здесь морским офицерам не приходилось служить под началом капитана, который ошибался и мог принять неправильные решения? Разве офицерам, прослужившим на флоте не один год, не доводилось встречать капитанов с ярко выраженной личностью, эксцентричных в поведении, эмоционально несдержанных? Должность капитана сопряжена с огромными психическими и физическими нагрузками, с какими только может встретиться человек. Теоретически, капитан — это Бог. И одни из них ближе, а другие дальше от этого идеала. Учитывая это, подбор командных кадров на флоте чрезвычайно строг. Вот почему в споре последнее слово остается за капитаном. Это человек, испытанный огнем. Каковы бы ни были его недостатки, а они могут быть весьма серьезными, это человек, которому доверено командование военным кораблем.

Чтобы доказать, что этот аргумент имеет силу, сошлюсь лишь на то, что за последние тридцать лет впервые слушается дело, основанное на положениях статей 184, 185 и 186, оговаривающих исключение из общих правил. Но даже и в нашем случае компетентное заключение врачей убедительно и единодушно поддерживает существующую на военно-морском флоте систему назначений командных кадров. Врачи подчеркивают, что Управление личного состава отдавало себе полный отчет в том, что делало, назначая коммандера Квига капитаном тральщика «Кайн».

Пользуясь снисходительностью суда, защитник постарался вытащить на свет все, даже самые незначительные ошибки и промахи капитана, те, что он действительно совершил, и те, что приписываются ему подчиненными. Суд понимает, что все это не более как жалобы на строгость и требовательность капитана. Все, кроме одной. Это — обвинение офицера ВМС в трусости, проявленной им в боевой обстановке. Я не буду останавливаться на этом вопросе. Я предоставляю суду решить, может ли трус дослужиться до чина капитана и стать командиром военного корабля? Может ли трус, находясь в течение пятнадцати месяцев в зоне боевых действий, ни разу не проявить своей трусости, что неизбежно стало бы известно командованию?

Я надеюсь, что суд сумеет определить разницу между ошибкой и трусостью. Только суд может снять позорное пятно с репутации офицера военно-морского флота.

Теперь вернемся к фактам. Коммандер Квиг получил под свое командование старый, отслуживший свой век и пришедший почти в полную негодность эсминец-тральщик. После пятнадцати месяцев участия в боевых действиях, выполнения многочисленных положительно оцененных руководством боевых заданий тральщик «Кайн» под командованием капитана Квига вышел из всех испытаний невредимым. У командования нет претензий к коммандеру Квигу — они есть только у подчиненных. Капитан Квиг добросовестно нес свою боевую службу, несмотря на враждебность и нелояльность своих офицеров, и добился немалых результатов. Он достиг всего этого несмотря на личные проблемы, о которых говорили врачи и которые защита так недоброжелательно подчеркивала и безуспешно пыталась выдать за психическое расстройство. Вся его служба на тральщике, несмотря на личные трудности и нелояльность офицеров, делает честь коммандеру Квигу. Его достижения не только заслуживают похвал, они впечатляют. Они характеризуют его как верного долгу, трудолюбивого, чрезвычайно добросовестного офицера, на долю которого выпали тяжелые и незаслуженные испытания.

Обвиняемый не заслуживает оправдания. Защитник не представил суду мнение эксперта-психиатра, которое могло бы опровергнуть заключение медицинской комиссии. Не представил потому, что не смог найти такового. Как только туман надуманных и оскорбительных обвинений рассеется, останутся неопровержимые факты, те, что были уже очевидны с самого начала. Командир корабля ВМС был отстранен от командования самовольно и без всяких на то оснований. Ссылки на статьи 184, 185 и 186, как якобы дающие основания для содеянного, отводятся заключением комиссии врачей-экспертов как недействительные и не имеющие в данном случае силы. Защита не представила должных доказательств психического или иного заболевания капитана. Свидетельские показания офицера-эксперта подтвердили, что принятые капитаном Квигом решения по управлению кораблем во время тайфуна до того момента, как он был отстранен от командования, были не только разумными и компетентными, но также единственно правильными в той обстановке.

Обвиняемого судят сами факты. В его пользу не выдвинуто ни одного смягчающего вину обстоятельства. Я убежден, что суд отклонит циничный и оскорбительный расчет защиты на эмоции судей. Суд будет руководствоваться фактами.

Контраст между выступлениями прокурора и защитника был разительный. После гневной и громогласной речи Челли Гринвальд начал свое выступление тихим, почти извиняющимся голосом, глядя поочередно то на прокурора, то на председателя суда. Начал он с того, что поведал суду, как неохотно он взялся за это дело, уступив настоятельным просьбам прокурора Челли.

— Я не хотел браться за это дело, потому что знал, что, защищая обвиняемого, я вынужден буду доказать психическую ущербность другого морского офицера, его командира. Это была самая неприятная обязанность, которую мне пришлось выполнять за всю мою юридическую практику. Я хотел бы прежде всего внести полную ясность в один существенный вопрос. Защита никогда не пыталась утверждать, что коммандер Квиг трус. Вся концепция защиты построена на обратном утверждении: человек, заслуживший право командовать кораблем военно-морских сил США, не может быть трусом. И если он совершает малодушный поступок в условиях военных действий, причину следует искать не в малодушии, а в чем-то ином.

Таким же тихим и неуверенным голосом Гринвальд проанализировал все показания свидетелей против Квига, особенно останавливаясь на тех, которые произвели наибольшее, по его мнению, впечатление на Блэкли. Он отметил, что оба психиатра в той или иной мере вынуждены были признать, что Квиг болен, и вновь несколько раз повторил, что лишь суд, знающий обязанности и условия труда военного офицера, может решить, в какой степени состояние здоровья капитана Квига ограничивает или совсем исключает его службу на флоте. Он коротко и как бы сожалея, что вынужден делать это, напомнил, как вел себя Квиг, давая показания, о его уклончивых и невразумительных ответах, бессвязной речи, непоследовательности изложения событий, внезапной потере контроля над собой. Все это, как ни прискорбно, было признаком душевного расстройства. Гринвальд едва упомянул о Марике. Судьи только и слышали — Квиг, Квиг, Квиг…

Суд заседал час десять минут и вынес Марику оправдательный приговор.

На тротуаре перед зданием суда Марика и Гринвальда окружила шумная группа людей. Мать Марика, маленькая толстушка в зеленой шляпке, плача и смеясь, прижималась к сыну. Они были удивительно похожи, мать и сын: казалось, миссис Марик была чуть стершейся и измятой фотографией Стива. Рядом стоял отец, грузный, тихий с виду человек в поношенном костюме. Он успокаивающе похлопывал жену по спине. Пришли почти все офицеры «Кайна». Вилли Кейт дурачился и кричал, с размаху хлопая каждого по плечу. Было шумно, весело, слышались бесконечные поздравления. Гринвальда окружили со всех сторон, каждый старался как можно энергичней тряхнуть его руку, и от этого бедный Барни все время дергался.

— Эй, ребята, хватит! Послушайте, что я вам скажу! — выкрикнул Кифер. — Слушайте! Мы все сейчас должны это отпраздновать.

— Ура! Отпразднуем! Сейчас самое время выпить! Напиться до чертиков! В стельку! — одобрительно поддержали все хором.

— Все готово, ребята! Обед в ресторане «Фэйрмонт». Снят отдельный зал. За все плачу я. Я теперь богат! — кричал Кифер. — Отпразднуем два события сразу. Сегодня почтой я получил контракт, а с ним тысячу долларов. От издательства «Чепмэн-Хауз».

Группка матросов на углу с удивлением смотрела на офицеров, которые что-то кричали, прыгали и приплясывали на раскаленном полуденным солнцем тротуаре.

— Я фантастически напьюсь, — хвастался Хардинг. — Проснусь в вытрезвителе. Вот, чего мне не хватает!

Йоргенсен обнимал и целовал толстый ствол эвкалипта. Его очки упали и разбились, и он близоруко пялился на всех, не переставая счастливо хихикать.

— Ставлю одно шампанское! — кричал писатель. — Шампанское в честь Пятой свободы от старины Желтозада!

Марик смущенно хлопал глазами.

— А Гринвальда ты пригласил, а?

— А как же, конечно пригласил! Он наш почетный гость, — воскликнул Кифер. — Наш Даниил. «О, Даниил здесь судит…»[34] Маму и папу приглашаем тоже. Стив, отбей телеграмму братьям, пусть садятся в самолет и прямо сюда! Приглашай всех, кого хочешь!

— Желаю, ребята, хорошо провести время. Меня не ждите, — отказывался Гринвальд.

— Стив, ты хороший мальчик. Ты никогда ничего не делал плохого… — сквозь слезы приговаривала мать Стива, вцепившись намертво в сына.

— Нет, черт побери, так не пойдет, — возражал Гринвальду Марик, пытаясь высвободиться из объятий матери. — Если ты не придешь, тогда все.

— Не порть праздник, парень, — вмешался Кифер, обнимая Гринвальда за плечи. — Такой праздник, и без главного героя?

— Это вы герой, Том. Подумать только, тысяча долларов… — уклончиво ответил адвокат, высвобождаясь из его объятий.

— Я пришлю за тобой лимузин с личным шофером…

— Не стоит. Ресторан «Фэйрмонт»? Ладно, я буду. — Гринвальд повернулся и стал подниматься по ступеням здания суда.

— Ты куда, Барни? — испуганно воскликнул Марик.

— Нам с Челли надо кое в чем разобраться. Иди, Стив. До встречи вечером.

— Подари твоему Челли ба-альшое полотенце утирать слезы. Привет ему от «Кайна»! — крикнул вслед Кифер под смех и улюлюканье всей компании.

В самом центре праздничного стола возвышался огромный, облитый зеленой сахарной глазурью торт в виде книги. Надпись вязью из желтого сахара гласила: «Томас Кифер „Толпы, толпы…“ Роман»,

а вокруг — листья папоротника и букетики роз. На столе, сверкающем приборами, украшенном цветами и зажженными свечами, стояли бутылки шампанского. Белая скатерть была усеяна обрывками золотой и серебряной фольги от пробочных оберток. Было семь вечера, а стул во главе стола пустовал. Горячие блюда еще не подавали, однако многие из гостей были уже изрядно навеселе. Мистер и миссис Марик неуверенно улыбались грубоватым шуткам подвыпивших друзей сына и смеялись лишь тогда, когда смеялся их Стив. Марик сидел справа от пустого стула Барни Гринвальда, слева от него сидели его родители. Сидевшие напротив Кифер и Кейт упражнялись в остроумии все больше по адресу старины Желтопятного. Казалось, эта тема никогда не иссякнет. Йоргенсен в дальнем конце стола смеялся так, что из его покрасневших глаз текли слезы. Несколько новичков из офицерского состава «Кайна», никогда не видевшие капитана Квига и мало что понимавшие из того, что говорилось вокруг, с немалым удивлением наблюдали за происходящим, изредка смеялись невпопад и добросовестно налегали на шампанское.

Вилли был счастлив. Хотя подсознательно его и беспокоила какая-то смутная догадка, что Том Кифер как-то не так вел себя на суде, всей правды Вилли не знал, да и не мог знать. Свидетели между собой не общались, показаний друг друга не слышали, а Марик не обмолвился не единым плохим словом о Томе за все время, пока шел процесс. Теперь, когда свершилось невероятное, Стив Марик был оправдан, а Вилли Кейт освободился от томительного чувства страха за свою судьбу, все сомнения рассеялись как дым. Он пил шампанское, не уступая другим, разве что Хардингу. А тем временем его бывший напарник по ночевкам в шкиперской кладовке впал в полную алкогольную нирвану. Время от времени он вставал со своего места и заплетающимися шагами подходил поочередно то к Киферу, то к Марику или Пейнтеру и молча обнимал их. Вилли Кейта он даже поцеловал и, обращаясь ко всем, пояснил:

— Он однажды спас меня, когда мне стало совсем муторно. Благородно предложил свою фуражку, наш славный Вилли…

— Ему на сей раз, кажется, придется предложить тебе салатницу, — сострил Кифер. Вилли тут же, не задумываясь, схватил салатницу со стола и сунул под нос Хардингу, а тот сделал вид, будто готов хоть сейчас воспользоваться ею. Эта сценка привела в бурный восторг сидевших за столом, кроме бедных папы и мамы Марик. Веселье продолжалось в том же духе, как вдруг Кифер вскочил и радостно заорал:

— Идет! Наполняйте бокалы! Тост за нашего победителя Гринвальда Великолепного!

Вид у Гринвальда был помятый, походка не очень твердой, но за столом этого не заметили. Он подошел, остановился у пустого стула, оперся о его спинку рукой и окинул взглядом сидящих.

Нижняя губа его полуоткрытого рта по привычке была несколько оттопырена.

— Эге, так вы далеко уже продвинулись, — сказал он, глядя, как шумно и беспорядочно все наполняют бокалы.

Кифер постучал ножом по своему бокалу.

— Тише, вы, пьяные бунтовщики… Я предлагаю тост. — И он высоко поднял бокал. — За лейтенанта Барни Гринвальда, нашего Цицерона с двумя нашивками, нашего крылатого Дэрроу[35], грозу всех адвокатов, защитника униженных и оскорбленных, за Георгия Победоносца, пронзившего копьем одного из самых свирепых драконов — старину Желтопятного!

Все кричали «ура», пили и вразброд, пьяно фальшивя, запевали застольную «Этот славный парень Барни…». Адвокат продолжал стоять у пустого стула, щуплый, бледный. Уголки его губ подергивались, словно он хотел, но не мог улыбнуться.

— Давай тост! Тост! — крикнул Кифер и захлопал в ладоши. Он тяжело плюхнулся на стул, а кругом все подхватили — Тост, тост! — и бурно зааплодировали.

— Нет, нет, — бормотал Барни, но вдруг увидел, что он один стоит, а все кругом уже сидят, и их взоры в ожидании обращены к нему. За столом воцарилась тишина.

— Я пьянее всех вас здесь… — пробормотал Гринвальд. — Мы с прокурором надрались как следует, пока мне удалось заставить его взять обратно все грязные слова, которыми он меня обложил… После девятого стакана виски он наконец согласился пожать мне руку в знак примирения, а может, это было после десятого…

— Отлично! — обрадованно воскликнул Марик. — Челли порядочный парень…

— Мне пришлось немало потратить слов, Стив… Ведь я вел нечестную игру там, на суде, ты и сам знаешь… Бедняга Джек, его речь была отличной… А-а, «Толпы, толпы…» — сказал вдруг он, мутными глазами разглядывая торт. — Кажется, от меня ждут ответный тост… — он взял бутылку и так неловко плеснул шампанского в бокал, что облил себе руки. — Название, конечно, из Библии. Лучше не найдешь для романа о войне. Надеюсь, американскому флоту там досталось, а?

— Думаю, не настолько, чтобы цензура могла придраться, — самодовольно улыбаясь, ответил писатель.

— Прекрасно. Кто-то же должен всыпать этим тупицам. — Гринвальд пошатнулся и еще крепче ухватился за стул. — Сказал же я вам, что сильно пьян… Но свою речь я произнесу, не беспокойтесь… Вот только узнаю, что там в этом романе… Кто главный герой? Вы, Том?

— Как всегда, всякое сходство, разумеется, чисто случайное и прочее…

— Конечно, мои вкусы могут показаться несколько извращенными… к тому же я сильно пьян, но я сделал бы главным героем старину Желтое Пятно. — Йоргенсен восторженно заржал, но все остальные молчали, и он затих, растерянно оглядываясь близорукими глазами. — Я серьезно говорю. Я бы лично так сделал. И скажу почему. Я сужу предубежденно. Я — еврей, как многие из вас уже догадались. Фамилия Гринвальд, да и сам вид за себя говорят. Да, это так. Джек Челли сказал, что я пустил в ход уловки, на которые обычно идут адвокаты моей национальности… Потом он взял свои слова обратно, извинился, когда я ему кое-что сказал в ответ… Ну так вот… Причина, почему я сделал бы героем романа старика Желтопятного, кроется в моей маме, маленькой седой еврейской женщине, такой же толстушке, как миссис Марик, и очень на нее похожей. Разумеется, я ничего плохого не хочу сказать…

Он с трудом выговорил последнее слово, и оно прозвучало, как «сазать». И вообще его речь, часто прерывавшаяся, была не очень внятной. Проливая содержимое своего стакана на скатерть, он так сильно сжимал бокал в руке, что узлы шрамов от ожогов покраснели и вздулись вокруг синевато-бледных лоскутов пересаженной кожи.

— У вас есть матери, ребята, но не всем им грозило то, что могло грозить моей, если бы мы проиграли войну. Но этого не могло случиться, черт побери, мы практически уже выиграли ее… Немцы не любят шутить, когда речь идет о евреях… Они там, у себя, просто пускают их на мыло. Считают мразью, которую надо уничтожать, а то, что останется, с пользой пустить в дело. Мыло, само по себе, вещь нужная, это говорю я вам, как человек с больным воображением… Но я не могу представить, что моя мать может превратиться в кусок мыла… В Кракове у меня были дядя с тетей, я никогда не видел их, помню еще мальчишкой, как от них приходили письма. Хотя я и еврей, языка идиш я не знаю, поэтому их писем не читал…

Сидевшие за столом затихли, хмель у многих прошел, в глазах было недоумение.

— Так вот, вернусь к старине Желтопятному. Пока я изучал право, Кифер сочинял свою пьесу для театра «Гильдия», а Вилли гонял мяч на футбольном поле Принстона, все парни, которых называют кадровыми, эти тугодумы и недотепы из славного военно-морского флота и армии США, были на посту у своих орудий? Понятно, что они это делали не для того, чтобы спасти мою маму от Гитлера, просто кадровым за это неплохо платят, как всем, кто умеет делать свое дело. В конечном итоге — да, в конечном, — важно, за что ты получаешь деньги. Старина Желтопятный получал за то, что защищал нашу счастливую, сытую и тупую страну. А я в это время зарабатывал свои доллары как свободный невоеннообязанный гражданин. В те времена мы считали, что только идиоты идут служить в армию. Низкая оплата, миллионером стать не светит, сам себе не принадлежишь ни душой, ни телом. Нет, это не занятие для тонких интеллектуалов. А когда все началось, когда у немцев не стало мыла, они решили, что пришло время пустить на мыло старую миссис Гринвальд, кто-то же должен был остановить их? Ее сыночек Барни? Но против фашистов не попрешь с кодексом законов. Я бросил все и пошел учиться на летчика. Храбрый малый, да? Понадобилось полтора года, пока из меня получился хоть какой-то толк. А кто в это время не допустил, чтобы мою маму поволокли на мыловарню? Капитан Квиг.

Да, да, Квиг, бедный печальный Квиг, хотя большинство из них, стоящих на страже, ребята хоть куда, получше нас с вами, можете мне поверить, я их видел. В армии и на флоте плохих не держат. Хотя они, может, не совсем в духе героев Пруста или Джойса, и тому подобное…

Гринвальд остановился и посмотрел сначала на одну сторону стола, потом на другую.

— Что-то я не то говорю. Надо ведь тост за любимого писателя тральщика «Кайн». Ну ладно, тост так тост. Постараюсь не мямлить, а если собьюсь, бросьте в меня салфеткой. Я не смогу остаться ужинать, так что очень хорошо, что вы предложили произнести тост сейчас, чтобы поскорее отделаться. Я не остаюсь не потому, что я не голоден. Ужин я бы съел. Но только не этот. Боюсь, мой желудок его не примет.

Он повернулся к Марику.

— Стив, этот ужин сплошная липа. Ты виновен. Я сказал тебе это еще тогда, в самом начале. Правда, виновен только наполовину, поэтому и оправдали тебя наполовину. Твоя карьера на флоте закончена. У тебя столько же шансов попасть в кадровый состав флота, как стать президентом. Прокурорский надзор признает, что допущена судебная ошибка, а это означает толстый пакет с официальным приказом о взыскании в твоем личном деле и, может быть, моем. Придется снова рыбачить, Стив Марик. Я вытянул тебя с помощью юридических уловок и для этого сделал посмешищем Квига и этого психиатра, поклонника Фрейда. Это все равно, что гарпуном убить двух тунцов в бочке… И все это во имя чести и славы американского флота. Из кожи лез, только что гимн не насвистывал. Лишь однажды перетрусил, когда показания давал любимый писатель всей команды тральщика «Кайн». Он чуть не утопил тебя, Стив. Так до сих пор и не пойму его. Ведь это он, помимо прочих своих творений, является автором бунта на «Кайне». Похоже, вы здорово попались на эту удочку, ты и Кейт… когда он стал уверять вас, что Квиг опасный параноик. Понимаешь, нельзя было допустить, чтобы суду стало это известно. Сам понимаешь почему. А поскольку он сдрейфил и хотел выкрутиться из этой истории, я позволил ему сделать это…

— Одну минуту… — Кифер приподнялся на стуле.

— Ис-свините, я еш-ше не закончил, мистер Кифер. Сейчас произнесу тост. За вас. Вы целились хорошо и попали в десятку. Вам нужен был Квиг, вы его получили, при этом не замарав своих белоснежных одежд. Стив вышел из игры, теперь вы станете новым капитаном «Кайна». В старости вас ждет почетная отставка и прекрасные аттестации за верную службу. Вы опубликуете свой роман, в котором докажете, что флот — это дерьмо, получите свой миллион и женитесь на кинозвезде Хэди Ламар. Вам не грозит приказ о выговоре, вас ждут хорошие гонорары. Так что не возражайте, если, вместо приказа, я сам дам оценку вашей деятельности. Я защищал Стива потому, что понял, что на скамью подсудимых попал не тот, кому там следует сидеть. А спасти его я мог, только угробив Квига. Я… я жалею, что взялся за это дело, стыжусь того, что сделал… Поэтому-то я и напился. Квиг не заслужил этого… Я виноват перед ним, понимаете, виноват! Он не позволил Герингу умыться кровью моей матери.

Вот почему я не буду ужинать за вашим столом, мистер Кифер, не буду пить ваше вино… Я произнесу тост и уйду… За вас, любимый автор «Кайна», и за вашу книгу. — И Барни Гринвальд выплеснул все содержимое своего стакана в лицо Киферу. Досталось и Вилли, сидевшему рядом.

Все случилось так быстро, что офицеры на другом конце стола так и не поняли, что произошло.

— Послушай, Барни, черт побери… — попробовал было подняться со стула Марик, но адвокат дрожащей рукой толкнул его на место. Кифер почти автоматически извлек из кармана платок и стал вытирать лицо, не осознавая, что делает. Он тупо уставился на адвоката.

— Если вы требуете удовлетворения, Кифер, я жду вас внизу в вестибюле. Поищем местечко поукромнее, где никто не помешает нам. Мы оба пьяны, так что это будет честная драка. Вы наверняка сразу же положите меня на обе лопатки. Я не умею драться.

За столом уже слышался гул голосов, многие были возбуждены и странно поглядывали на Кифера. Гринвальд покинул зал, чуть-чуть споткнувшись у самого порога. Кифер встал. В зале наступила гнетущая тишина, словно только что кто-то непристойно выругался. Кифер оглядел стол и засмеялся, пытаясь все превратить в шутку. Но все избегали смотреть ему в глаза. Он снова сел.

— Ну и черт с ним. Бедняга сильно пьян. Завтра утром придет извиняться. Я чертовски проголодался. Вилли, прикажи, чтобы подавали горячее.

— Хорошо, Том.

Ужин прошел почти в полном молчании, все торопливо ели, вполголоса изредка переговаривались. Когда Кифер начал резать торт, раздались жидкие короткие аплодисменты. После кофе все быстро разошлись. На неубранном столе остались нераскупоренными пять бутылок шампанского.

Вилли обыскал весь вестибюль ресторана, но Барни Гринвальда нигде не было.

Из всех, с кем Вилли довелось встретиться во время войны, фигура капитана Квига больше других врезалась в его память. Но был еще один человек, который еще сильнее повлиял на его дальнейшую судьбу и характер, — человек, лица которого он никогда не видел и чьего имени он так и не узнал. На следующий день после того, как он столкнулся с этим человеком, — это было в конце июня 1945 года — Вилли Кейт написал Мэй Уинн письмо на восьми страницах с просьбой выйти за него замуж.

Человек этот был пилот-камикадзе, погибший вместе со своим самолетом с одной целью — поджечь старый, ржавый «Кайн» у берегов Окинавы.

Капитаном «Кайна» был Кифер, а Вилли был у него старпомом. Капитан Уайт, большой умелец по части улаживания конфликтов, потратил пять месяцев, восстанавливая порядок на охваченном анархией тральщике, и снова вернулся к службе на больших кораблях. Четырехтрубники попадали теперь в руки молодых резервистов. На иных тральщиках старпомами назначались даже младшие офицеры.

В Управлении личного состава, по-видимому, сочли, что самый лучший способ избавиться от горьких воспоминаний о временах Квига — это разбросать офицеров и матросов «Кайна» по всему флоту. Три четверти всех матросов сменили заново. Единственным офицером, оставшимся на корабле со времен бунта, был Фаррингтон. Марика убрали с корабля через неделю после его оправдания, и он получил назначение командовать пехотно-десантным катером, что было оскорбительно и означало конец его карьеры на флоте. Что стало с Квигом, никто не знал.

Хозяйничал на корабле Вилли. Кифер уединился ото всех, как Квиг, только он не решал головоломок, а писал роман. К счастью для Вилли, он пришелся по нраву капитану Уайту, и тот с жаром взялся за его учебу. Два месяца он пробыл в качестве инженера-механика и еще два — в качестве старшего лейтенанта. Он был артиллеристом, когда пришел приказ о его повышении в должность старпома. Все то время старпомом был Кифер, угрюмая и нелюдимая личность. Он так и не избавился от репутации труса, которой Барни Гринвальд наградил его. Новые офицеры и матросы, на тральщике знали эту историю. Разговоры о бунте и трибунале были их излюбленным занятием, когда Кифера и Вилли не было поблизости. По общему мнению, этот писатель был в высшей степени странным типом и не заслуживал доверия. К Вилли относились лучше, но за ту роль, которую он сыграл во время бунта, на него поглядывали косо.

В те редкие дни, когда Кифер управлял кораблем, он становился нервным, нетерпеливым и грубым. Он то и дело дубасил по поручням и орал, требуя немедленного исполнения своих приказов. Он не слишком хорошо управлялся с кораблем и не раз мял бока судам снабжения, принимая от них топливо и другие запасы. Уже открыто поговаривали о том, что именно поэтому он все чаще и чаще доверял корабль Кейту.

Однако в тот день, когда их атаковал камикадзе, корабль вел Кифер.

Было далеко за полночь, когда Вилли закрыл папку с рукописью Кифера, отложил ее в сторону и отправился в корабельную канцелярию. Включив настольную лампочку, он замкнул дверь и снял чехол с пишущей машинки. В душной каюте было тихо, только глухо скрипели кранцы между бортами «Кайна» и «Плутона». («Кайн» был ошвартован к плавучей базе на ремонт.) В ящике для бумаг он обнаружил потрепанный порнографический романчик, забытый писарем, и удивился, что ему не захотелось даже открыть его. Он заправил бумагу и, равномерно стуча по клавишам, начал без остановок писать.

Он перечитал письмо чуть ли не двадцать раз подряд, тут вымарывая, там добавляя. В конце концов он потерял способность вникать в его смысл. Тогда он начисто переписал его на машинке, отнес в свою комнату и сварил себе кофе. Было четыре часа утра, когда он взял чистую копию и в последний раз перечитал письмо. Он ясно себе представил, как оно удивит Мэй: путаное, немного заискивающее, отчаянное, невнятное, но тем не менее правдивое. Он хотел было исправить еще кое-что, но потом решил оставить все как есть. Сделать из него нормальное, полное достоинства письмо было невозможно. Он был в ненормальном состоянии, лишился чувства собственного достоинства. Он ползал на четвереньках перед Девушкой, которую сам же бросил. Слова тут были бессильны что-либо изменить. Если она все еще любит его, а он был твердо уверен в этом, помня их последний поцелуй, то она простит ему его безрассудство, преодолеет самолюбие и примет его предложение. А больше ему ничего не надо, и такое письмо его устраивало. Он запечатал его, бросил в корабельный почтовый ящик и пошел спать, зная, что с этого момента его жизнь, если не будет еще одного камикадзе, превратится в сплошное ожидание, пока его письмо обогнет половину земного шара, и таким же путем придет к нему ответ.

Не один только Вилли успокоился. Успокоился и «Кайн». Бойкие ремонтники с «Плутона» быстро устранили повреждение в ходовой рубке, но в котельном отделении они возились целых две недели и пришли к заключению, что починка котлов — не их дело. Починить можно, сказали они, но для этого нужно отвлечь у плавбазы уйму времени и ресурсов. Более нужные корабли, ставшие жертвами пилотов-камикадзе, — совсем еще новые эсминцы, сторожевые корабли — и те ждут ремонта. Поэтому пробоину в палубе залатали, и «Кайну» было приказано отойти от плавбазы и стать на якорь в дальней части порта. Там он и остался стоять, пока Окинавская операция не завершилась и начальник оперативного отдела командующего Тихоокеанскими силами обслуживания, помимо своих прочих многочисленных забот, не занялся судьбой израненного тральщика.

У «Кайна» в неповрежденном котельном отделении оставались еще два котла, позволявшие ему давать до двадцати узлов в час. В начале июля на борт «Кайна» прибыл офицер оперативного отдела капитан Рэмсбек, и они сделали пробный выход, в первый раз за многие недели потревожив колонии налипших ракушек. Рэмсбек поведал Киферу и Вилли, что командующий не намерен отправлять старика домой на капитальный ремонт, пока жизнь в нем еще теплится. Если его вывести сейчас из района боевых действий, он может не успеть вернуться вовремя, когда потребуется его помощь в совместных обширных операциях по тралению, которые им предстоят. Пробный выход «Кайна» прошел спокойно, и Кифер заявил, что он горит желанием принять участие в следующих операциях. Вилли заметил, что некоторые четырехтрубники, переделанные в плавбазы гидросамолетов, прекрасно обходятся двумя котлами. И капитан, и старпом, да и сам корабль произвели на Рэмсбека как будто благоприятное впечатление. На следующий день он выслал им боевой приказ приступить к тралению в Китайском море. В список участников операции был включен «Кайн».

Однажды утром, дня за два перед выходом в море на траление, Вилли, находясь в своей каюте, заполнял журнал боевых действий за июнь, время от времени отвлекался от дела, размышляя о том, почему до сих пор нет ответа от Мэй. В открытую дверь постучал рассыльный и доложил:

— Прошу прощения, сэр. «Моултон» подходит к борту.

Вилли выбежал на главную палубу. Он увидел, как у бака «Кайна» покачивается нос другого тральщика, а на мостике стоит его давнишний приятель Кеггс, загорелый и просоленный морскими ветрами, и выкрикивает команды, перегнувшись через фальшборт. Как только швартовы были закреплены, Вилли прыгнул через узкое пространство между кораблями и бросился навстречу Кеггсу, спускавшемуся по трапу с мостика.

— Капитан Кеггс, я полагаю?

— Черт побери! — Кеггс своей длинной рукой обнял его за шею. — Угадал. Имею честь говорить с капитаном Кейтом?

— Со старпомом Кейтом. Поздравляю, Эд.

Когда они расположились в капитанской каюте, чтобы выпить по чашке кофе. Кеггс сказал:

— Вот какие дела, Вилли. Я плаваю на шесть месяцев дольше, чем ты, значит, к декабрю «Кайн» будет твоим. — Лошадиное его лицо приобрело выражение важности и значительности, он стал похож на породистого жеребца. Кейт подумал, что Кеггс сейчас выглядит моложе, чем три года назад в курсантской школе, когда с мученическим видом, до самой зари просиживал над учебником по артиллерии. Они немного поговорили о Роланде Кифере. Потом Кеггс сказал, искоса поглядывая на Вилли:

— Ты ничего не сказал мне о бунте на «Кайне»…

— Ты знаешь об этом?

— Вилли, об этом знает вся тральная флотилия. Но нам известны только сплетни, никто еще не располагает информацией из первых рук, она что, все еще считается закрытой?

— Разумеется, нет.

Вилли рассказал ему всю историю. Капитан «Моултона» время от времени качал головой, не веря своим ушам, и пару раз даже присвистнул.

— Марик — самый удачливый парень на всем флоте, Вилли. Не понимаю, как ему все это сошло с рук…

— Я же тебе говорю, этот адвокат просто волшебник.

— Ясное дело… Хочешь, я расскажу тебе кое-что? Однажды вечером, в Нумеа это было, мы со старпомом здорово напились — капитаном был тогда Железный Герцог, — и вот, приводит он мне дословно статью 184.— Жду, — говорит, — когда Герцог сделает одну настоящую промашку — тут я его и накрою. — Но больше он об этом не вспоминал. Видел бы ты, как Сэммис заставлял его ползать на брюхе.

— Они никогда не делают этой одной настоящей промашки, Эд. Вот в чем загвоздка.

За семнадцать дней до окончания войны тральщик «Кайн» наконец-то затралил мину. Тральщики были в Китайском море и шли строем, образующим двойную линию, захватывающую полосу воды в пять миль. Тралить начали на восходе, и зубчатая линия кораблей осторожно шла по мелководью, приближаясь к минным полям. Вдруг за кормой «Кайна» вынырнула мина, огромный ржавый шар с рожками, и закачалась, наполовину выглядывая из воды. Кифер взвизгнул от возбуждения и скомандовал выбросить за борт красящий маркер. Сигнальщики подняли флажный предупредительный сигнал. Следовавший за ними морской охотник взял курс на мину и стал расстреливать ее из автомата. Она со страшным ревом и свистом взлетела в воздух, на сотни футов подняв красно-белый столб воды. Вдоль всей линии траления на поверхность стали выскакивать мины. Море было усеяно желто-зелеными пятнами маркеров. «Кайн» шел во второй линии, поэтому моряки стали с волнением следить за поверхностью моря.

Менее чем через минуту прямо по носу они заметили мину. Кифер, пританцовывая, сделал три полных круга вокруг мостика, выкрикивая прямо противоположные команды на руль и машинам, в то время как «Кайн» подходил к мине с наветренной стороны, расстреливая мину из пушек. Они были от нее в сотне футов, когда она с адским воем ринулась в небо, обрушивая вниз чудовищный водопад, и исчезла из виду. Вскоре впередсмотрящие заметили справа по носу еще одну мину, и почти одновременно «Кайн» подсек еще две. Целых пять минут на мостике творился настоящий бедлам.

Но всякое новое дело, даже такое смертельно опасное, как траление, скоро теряет остроту новизны и идет по заведенному порядку, К тому времени, когда «Кайн» затралил семь мин и полдюжины расстрелял, стало ясно, даже для его нервного командира, что это не такое уж трудное и даже, если верить в удачу, не такое уж опасное дело. Поэтому капитан кинулся в другую крайность, стал вести себя столь легкомысленно, что пару раз почти столкнулся с миной, чем здорово напугал Вилли.

В то утро Вилли охватило чувство потусторонней отчужденности. Он давно уже убедил себя, что «Кайну» никогда не суждено затралить мину. На этом, казалось, и должен естественно завершиться причудливый путь корабля. Вилли, однако, продолжал изучать руководство по тралению, хотя и считал, что это еще одна никому не нужная книга вроде лежащих в сейфе голландского и французского морских кодексов. Он даже перестал, вопреки разуму, верить в само существование мин. И вдруг оказалось, что все эти тральные устройства на корме соответствуют своему назначению! Отводители действительно заглублялись ниже якорных мин и шли прямо, подсекающий трал действительно перекусывал минрепы, а мины действительно представляли собой железные шары, способные поднять корабль в воздух. Еще одна истина была доказана — теперь Вилли начал уже привыкать к таким доказательствам, — но ему стало как-то не по себе, когда он еще раз убедился, что военно-морское ведомство более или менее знает, что делает.

Тральная карьера «Кайна» оказалась недолгой — в этом интуиция не подвела Вилли. Он только начал входить во вкус опасной игры, как топливный насос второго котла перестал действовать, и корабль снизил ход до двенадцати узлов. Это до крайности ограничило его маневренность в районе дрейфующих мин. Командир оперативного соединения отдал команду «Кайну» выйти из строя и вернуться на Окинаву. Дело было как раз перед полуднем. Вспомогательный тральщик, один из находящихся в резерве, идущий в хвосте, прибавил ходу и занял место «Кайна». «Кайн» развернулся на выход из района траления. Кеггс на мостике «Моултона» помахал Вилли на прощанье и просигналил ему: «Счастливчик! Может быть, я тоже попробую бросить гаечный ключ в насос. До скорой встречи!»

На обратном пути команда «Кайна» с удовольствием, смешанным с грустью, взорвала мину, плывущую далеко позади тральщиков. Зловещий коричневый шар заметил Вилли. Он следил за миной в бинокль, испытывая гордость владельца, пока она не поддавалась обрушившемуся на нее граду снарядов автомата. Потом вдруг она исчезла, и тотчас же на этом месте возник огненный столб кипящей воды.

На этом вторая мировая война для «Кайна» окончилась.

Никто на «Кайне» в этот момент, разумеется, не подозревал об этом. С трудом продвигаясь, корабль вошел в бухту Бакнер-бей (как теперь стал называться Накабусуку-ван), и Кифер послал на «Плутон» донесение с просьбой разрешить подойти к борту плавбазы. На следующий день он получил язвительное официальное письмо. Ввиду загруженности более срочной работой, «Кайну» не может быть представлена такая возможность до конца августа. Киферу предписывалось постараться произвести ремонт собственными силами, используя материалы, которые плавбаза будет рада ему предоставить.

Итак, старый тральщик снова стоял в гавани на якоре, покачиваясь на волнах, обрастая ракушками и покрываясь ржавчиной. У Вилли появилось много свободного времени для беспокойных мыслей о Мэй, и он стал очень нервным. Шесть недель прошло с тех пор, как было отправлено письмо с предложением. За это время он несколько раз писал матери и получил ответ. Он успокаивал себя, рассуждая, как все военнослужащие вдали от дома. Письмо или ответ Мэй могло застрять где-то из-за нерасторопности военно-морского ведомства. Корабль, везущий почту, мог попасть в аварию из-за тайфуна. Мэй могло не оказаться в Нью-Йорке. Военная почта работает, мягко говоря, неритмично, и тому подобное. Ни одно из этих предположений не подняло его дух, ибо он знал, как четко и надежно работала на самом деле военная почта. Чтобы отправить с Окинавы письмо и получить на него ответ, достаточно было двух, двух с половиной недель. За неимением другого дела моряки писали сотни писем, и Вилли прекрасно знал весь механизм их доставки. Он мрачнел с каждым днем. Он написал три страстных, полных мольбы письма и тут же порвал их, потому что чувствовал себя идиотом, перечитывая написанное.

Однажды, во второй половине дня, когда он вошел в свою каюту, он увидел на столе толстый конверт, надписанный женским почерком — не округлый с большим наклоном почерк матери, а заостренный и без наклона. «Как у Мэй!» — мелькнула радостная мысль, и Вилли бросился к нему. Торопливо разорвал конверт. Оно оказалось от лейтенанта Дьюсели. Большая, сложенная вчетверо газетная страница выпала из конверта на пол.

Вилли поднял с пола газетную страницу. Это была первая полоса «Джорнэл», выходящей в Стьюбер Форкс, штат Айова. Очерк внизу полосы был отчеркнут красным карандашом. Две колонки занимал снимок Квига, сидящего за письменным столом и хитро улыбающегося в аппарат. Вилли почувствовал, как его передернуло от отвращения при виде его физиономии.

В очерке, написанном деревянным языком в духе многословного школьного сочинения, чего только не было о подвигах Квига на «Кайне». О бунте и о военном трибунале не было сказано ни слова. Вилли долго смотрел на фотографию Квига, потом скомкал газету, вышел в кают-компанию и бросил ее в море через иллюминатор. И тут же пожалел об этом — надо было показать ее Киферу. Его расстроило напоминание о прошлых мученьях и взволновало краткое упоминание о Мэй, но сильнее всего была зависть к Дьюсели. Он понимал, что это глупо. Он ни за что не поменялся бы с ним местами, и все же чувство зависти, гадкое и острое, не проходило.

Когда до экипажа «Кайна» дошли слухи о сбросе атомной бомбы, а затем новость об объявлении Россией войны Японии, общее настроение совершенно переменилось. Везде — на палубах, в проходах — можно было видеть радостные лица. Разговоры шли о планах на жизнь после войны, о женитьбе, о дальнейшей учебе, об открытии собственного дела. Среди экипажа нашлись и такие, кто пытался убедить других, что все это пропаганда, но их быстро заставили замолчать. Ежедневно адмиралы посылали строгие напоминания о том, что война еще продолжается, но это не производило никакого впечатления.

Как и все прочие, Вилли размышлял о том, есть ли у него шансы уволиться с флота, но на людях он сохранял строгое выражение лица и следил за порядком на корабле, несмотря на атмосферу беззаботности и веселья. Его одновременно раздражало и забавляло, как новые офицеры, которые, словно мухи, облепляли радиоприемники в кают-компании, громко выражают свою досаду по поводу того, что задерживается сообщение о капитуляции Японии. Чем меньше люди прослужили на корабле, тем громче они жаловались. Вот и корабельный врач («Кайн» наконец-то обзавелся собственным врачом, прибывшим в июне) не раз заявлял о своем отвращении к правительству и военно-морскому ведомству и о том, что он уверен, что Япония капитулировала еще неделю тому назад, но все это держится в секрете, пока срочно готовятся законы, которые оставят резервистов на службе еще на пару лет.

Вечером, 10 августа, на полубаке показывали какой-то фильм, еще более глупый, чем обычно. Вилли высидел одну часть, а потом спустился к себе. Он сидел на койке, читая «Холодный дом», как вдруг джазовая мелодия, передаваемая по радио, умолкла. «Мы прерываем нашу программу, чтобы сделать важное сообщение». Вилли выскочил на палубу и пронесся в кают-компанию. Передавали сообщение о капитуляции — всего несколько фраз, а затем музыка возобновилась.

«Слава тебе, Господи, — подумал Вилли, приходя в сильное волнение, — наконец-то. Я выжил. Я остался жив».

Наверху не было слышно ни звука. Он с удивлением подумал, неужели никто на корабле не слышал сообщения. Он подошел к иллюминатору и стал разглядывать залитую лунным светом гавань и темную синеватую громаду Окинавы. «Кифер поведет его на распилку, — подумал он, — не быть мне капитаном американского боевого корабля. Значит, не повезло».

Военный оркестр загремел «Когда Джонни вернется домой». Одинокая зеленая звезда внезапно вспыхнула над Окинавой и стала медленно опускаться вниз, плывя рядом с луной. Ослепительный каскад огней ринулся в небо, зажглись тысячи красных ракет, засверкали трассирующие пули, бессчетное число прожекторов шарило по небу. Красные, зеленые, белые сигнальные и осветительные ракеты — как салют из всех орудий в День независимости — брызнули по всему побережью в усыпанное звездами ночное небо. Это был знак благодарности в честь мира. Из динамиков грянул хор мужских голосов:

Палуба над головой загудела от топота пляшущих матросов. А над Окинавой по-прежнему стояло зарево от салюта, стоившего немалых миллионов. Это был настоящий апофеоз щедрости победителей. Гром и рев пушек докатился до бухты, корабли в гавани подхватили стрельбу, и тогда Вилли услышал, как захлопали зенитки «Кайна», точно так же, как они палили тогда по камикадзе.

На мгновенье Вилли показалось, что он шагает по залитой солнцем Пятой авеню в колонне моряков на грандиозном морском параде, а на тротуаре стоят приветствующие их толпы людей, и на голову ему сыплется серпантин. Он увидал башню Радио-сити и шпиль церкви Св. Патрика. Мурашки побежали у него по спине и он почувствовал благодарность судьбе, пославшей его воевать на «Кайн».

Видение исчезло. Вилли стоял, уставившись на зеленую переборку и висевший на ней старенький радиодинамик.

— Кто разрешил этим мерзавцам стрелять из двадцатимиллиметровок? — произнес он вслух и взбежал наверх.

Вилли перетащил свои пожитки в каюту Квига (иначе он не мог называть ее) и лег на койку. Странное это было ощущение. Однажды, когда ему было шестнадцать лет, мать повезла его в Европу. Во время экскурсии по Версалю он замешкался в императорской спальне после того, как из нее вышла толпа туристов, перепрыгнул через бархатный шнур и растянулся на кровати Наполеона. Об этом он вспомнил, лежа на койке капитана Квига. Он улыбнулся этой ассоциации, понимая, почему она возникла. В его жизни Квиг был и останется великой исторической фигурой. Не Гитлер, не Тодзио, а Квиг. Его разрывало между восторгом при мысли о его новом статусе и мучительным ожиданием письма от Мэй. Ему так хотелось поделиться с ней своей новостью. Он прекрасно отдавал себе отчет, что «Кайн» — всего лишь груда грязного железа; его доверили ему только потому, что это была жалкая карикатура на корабль, — и тем не менее его распирало от гордости. Из робкого и неумелого курсанта он вырос в командира военного корабля Соединенных Штатов. И ничто не могло отменить этого факта. В нем слились удача и заслуги, но факт есть факт, и он останется в анналах военно-морского флота, пока тот существует.

Немного погодя он подошел к столу и написал письмо Мэй: