РОБИНСОН ЧУВСТВОВАЛ СЕБЯ НОРМАЛЬНО, ПОКА БЫЛ В ПОРЯДКЕ ГЭНДАЛЬФ. Нормально – не в смысле «всё тип-топ», а в смысле «день прошел, и слава богу». Он по-прежнему просыпался по ночам, и часто лицо его было мокрым от слёз после снов – таких реальных! – где Диана и Эллен были живы, но когда он забирал Гэндальфа из угла, где тот спал на одеяле, и пускал его к себе в кровать, ему чаще удавалось заснуть снова. Что же до Гэндальфа – так его вовсе не заботило, где он спит, и если Робинсон позволял ему спать рядом с собой – это было тоже неплохо. Тут было тепло, сухо и безопасно. Он был спасён. Это было всё, что Гэндальфа волновало.

После появления живого существа, о котором нужно заботиться, дела пошли лучше. Робинсон съездил в сельский магазин, расположенный в пяти милях отсюда по 19-му шоссе (Гэндальф восседал на пассажирском сиденье пикапа, уши торчком, глаза сверкают), и набрал там собачьего корма. Магазин был заброшен, и, само собой, разграблен, но никто не позарился на залежи Эуканубы[1]. После Шестого Июня люди не слишком-то заботились о домашних животных. Такой логический вывод сделал Робинсон.

Большую же часть времени они сидели вдвоем на берегу озера. В кладовой было полно еды, а в подвале – ящиков со всякими мелочами. Робинсон часто шутил, что Диана готовится к Концу света, но шутка в конце концов обернулась против него. Против них обоих, в сущности, потому что Диана уж точно никогда не думала, что Конец света настанет, когда она с дочерью будет в Бостоне, придирчиво оценивая уровень преподавания в Эмерсон-Колледже. Так что для одного едока пищи было более чем достаточно, и в любом случае, смерть должна была прийти раньше, чем иссякнут его запасы. Робинсон в этом не сомневался. Тимлин сказал, что они приговорены.

Если даже и так, приговор был не слишком суровым. Погода стояла теплая и безоблачная. В прежние времена на озере Покомтук ревели бы катера и гидроциклы (они рыбу убивают, ворчали старики), но этим летом здесь было тихо, если не считать гагар... вот только почему-то казалось, что с каждой ночью гагары вскрикивают всё реже. Поначалу Робинсон решил, что это просто его воображение, которые было изъедено горем, как и весь его мыслительный аппарат, но Тимлин заверил, что это не так.

– Разве ты не заметил, что большинство лесных птиц уже исчезли? Синицы больше не устраивают концертов по утрам, и вороны больше не затевают свар в середине дня. К сентябрю гагары исчезнут так же, как те дятлы[2], которые всё это устроили. Рыбы протянут немного дольше, но в конце концов исчезнут и они. Как олени, кролики и бурундуки.

Насчет этих животных спорить не приходилось. Робинсон насчитал не меньше дюжины мертвых оленей у приозерной дороги и еще больше вдоль 19-го шоссе во время той единственной поездки вместе с Гэндальфом в универсам «Carson Corners», чей рекламный плакат – ПОКУПАЙТЕ ВЕРМОНТСКИЙ СЫР и У НАС ЕСТЬ СИРОП! – теперь валялся вниз надписью рядом с пересохшей бензоколонкой. И еще больше погибших зверей разлагались в глубине леса. Когда ветер дул с востока, в сторону озера, зловоние становилось невыносимым. Теплая погода ситуацию не улучшала, и Робинсону очень хотелось бы знать, где же обещанная ядерная зима.

– О, она наступит, – сказал Тимлин, сидя в кресле-качалке и задумчиво разглядывая пятна солнечного света под деревьями. – Земля еще не оправилась от удара. А вообще, судя по последним сообщениям, Южное полушарие – не говоря уже о большей части Азии – заволокло плотным облачным слоем, так что со временем тучи неминуемо придут и сюда, и облака тогда закроют небо навечно. Так что наслаждайся солнышком, Питер, пока есть возможность.

Как будто он мог наслаждаться хоть чем-нибудь. Они с Дианой поговаривали о поездке в Англию – их первый длительный отпуск со времен медового месяца – раз уж Эллен была пристроена в колледж.

«Эллен», – подумал он. Которая только-только оправилась от разрыва с ее первым бойфрендом и снова начала улыбаться.

В каждый из этих прекрасных пост-апокалиптических дней в конце лета Робинсон пристегивал поводок к ошейнику Гэндальфа (он понятия не имел, как звали собаку до Шестого Июня; пес пришел с ошейником, на котором не было ничего кроме бирки, сообщающей о проведении вакцинации в штате Массачусетс), и они шли пару миль до элитного поселка, в котором Говард Тимлин теперь был единственным жителем.

Диана когда-то называла такие прогулки раем для фотографа. Многие просто не замечали живописного вида, открывавшегося с обрывистого берега озера, и величественную панораму Нью-Йорка, расположенного всего в сорока милях. Там, где дорога резко поворачивала, был установлен знак СЛЕДИ ЗА ДОРОГОЙ! Дети, приезжавшие летом отдыхать, конечно же, прозвали этот место ВИРАЖОМ МЕРТВЕЦА.

«Лесное поместье» – местечко для избранных, очень дорогое (ну, до того, как рухнул мир) – лежало милей дальше. В центре, в сложенной из ракушечника сторожке, располагался популярный  ресторанчик с чудесным видом, пятизвездочным шеф-поваром и «пивной кладовой», забитой тысячей марок. («Да многие из них и в рот взять нельзя, – сказал Тимлин. – Ты уж мне поверь.») В заросших кустарником лощинах вокруг центрального домика прятались две дюжины живописных коттеджей, каждый из которых носил имя одного из лесных цветов. Некоторые принадлежали крупным корпорациям, до тех пор пока Шестое Июня не положило корпорациям конец. Большинство коттеджей всё еще пустовали к Шестому Июня, а в сумасшедшие дни, наступившие после Шестого, практически всё немногочисленное население поселка улетело в Канаду, где, если верить слухам, держался низкий уровень радиации. Тогда еще было топливо, чтобы улететь.

Владельцы «Лесного поместья», Джордж и Эллен Бенсон, остались. Остался и Тимлин, который был разведён, не имел детей, чтобы их оплакивать, и был уверен, что рассказы про Канаду – просто басни. Через месяц, в начале июля, Бенсоны наглотались таблеток и легли в постель, слушая Бетховена на работающем от батареек электропроигрывателе. Теперь в «Поместье» жил один Тимлин.

«Всё, что ты здесь видишь – моё, – сказал он Робинсону, торжественно поведя рукой. – И когда-нибудь, сынок, всё это станет твоим».

Во время ежедневных прогулок вниз к «Поместью» горе и чувство утраты вроде бы отпускали Робинсона; солнечный свет приносил успокоение. Гэндальф активно обнюхивал кусты и пытался пометить каждый из них. Он отважно тявкал, когда слышал что-то в лесу, но всякий раз подбегал поближе к Робинсону. Поводок был нужен только из-за мертвых белок и бурундуков. Их Гэндальф метить не собирался; но он хотел поваляться в том, что от них осталось.

Дорожка к «Лесному поместью» ответвлялась от дороги, проходящей через кэмпинг, где теперь одиноко жил Робинсон. Когда-то съезд на эту дорожку был перекрыт, чтобы не допускать праздных зевак и людей, ищущих работу, таких, например, как он сам, но теперь ворота были всегда открыты. Дорожка с полмили извивалась по лесу, где косые, пыльные столбы света казались такими же старыми, как высокие ели и сосны, сквозь кроны которых свет просачивался, пробегала мимо четырех теннисных кортов, огибала поле для гольфа, и делала за конюшней петлю – туда выводили на прогулку лошадей, которые теперь лежали мертвыми в своих стойлах. Коттедж Тимлина был на дальней стороне поселка – скромный домик с четырьмя спальнями, четырьмя ванными комнатами, джакузи и собственной сауной.

– Зачем тебе нужны были четыре спальни, если ты жил один? – спросил его однажды Робинсон.

– Не знаю, и никогда об этом не задумывался, – сказал Тимлин, – но здесь во всех коттеджах по четыре спальни. Кроме «Наперстянки», «Тысячелистника» и «Лаванды». В них – по пять. К «Лаванде», кроме того, пристроен боулинг. Что называется, со всеми удобствами. А вот когда я ребенком приехал сюда с моей семьей, нам приходилось бегать в уборную во дворе. Святая правда.

Робинсон и Гэндальф обычно находили Тимлина в кресле-качалке на широком крыльце «Вероники», где он читал книгу или слушал свой Ай-пад. Робинсон отцеплял поводок от ошейника Гэндальфа, и пес – простая дворняга, никаких явных признаков породы, за исключением висящих как у спаниеля ушей – прыгал вверх по ступенькам, чтобы его приласкали. Погладив собаку, Тимлин осторожно потягивал за серо-белую шерсть в разных местах, и когда шерсть оставалась на месте, всегда произносил одно и то же: «Замечательно».

В этот прекрасный день в середине августа Гэндальф ограничился кратким визитом на крыльцо «Вероники», обнюхал голые лодыжки сидящего в кресле-качалке Тимлина, прыгнул вниз по ступенькам и умчался в лес. Тимлин поприветствовал Робинсона, подняв руку жестом «Хау», словно индеец из старого фильма. Робинсон ответил тем же.

– Хочешь пивка? – спросил Тимлин. – Отличный сорт. Я только что вытащил его из озера.

– Что сегодня пьем: «Старую дрянь» или «Зеленую горную росу»?

– Ни то ни другое. В кладовке томилась в заточении упаковка «Будвайзера». Король пива, если ты помнишь[3]. Я подарил ему свободу.

– В таком случае буду рад присоединиться.

Тимлин, покряхтывая, встал и пошел внутрь, слегка пошатываясь. Артрит нанес коварный удар по его бедрам, сказал он Робинсону, и, не удовлетворившись этим, решил приняться и за лодыжки. Робинсон никогда не интересовался возрастом Тимлина, но предполагал, что тому давно пошел восьмой десяток. Его стройная фигура свидетельствовала о регулярных занятиях спортом в прошлом, но теперь он начал терять форму. Робинсон, напротив, никогда в жизни не чувствовал себя так хорошо физически, и в этом была особая ирония, если учесть, как мало ему оставалось жить. Тимлин, вообще-то, в нем не нуждался, хотя они и были во многом схожи. Пока это необыкновенно красивое лето угасало, только Гэндальфу он был действительно нужен. И это было нормально, потому что в данный момент Гэндальфа ему было достаточно.

«Просто мальчик с собакой», – подумал он.

Пес этот вышел из леса в середине июня, отощавший и ободранный, его шкура была сплошь усеяна колючими шариками репейника, а через морду тянулась глубокая царапина. Робинсон лежал в гостевой спальне (он терпеть не мог спать в кровати, которую они делили с Дианой), не в силах заснуть от горя и тоски, понимая, что он всё ближе и ближе к тому, чтобы просто сдаться и прекратить всё это. Он бы назвал такой поступок трусливым еще неделей раньше, но с тех пор он признал несколько неоспоримых фактов. Боль – не унять. Горе – никуда не денется. И, само собой, его жизнь в любом случае не будет слишком долгой. Достаточно было учуять запах разлагающихся в лесу животных, чтобы это понять.

Он услышал шум, и сначала подумал, что это человек. Или медведь, привлеченный запахом пищи. Но генератор тогда еще работал, и включились реагирующие на движение фонари, которые освещали подъездную дорожку, так что, когда он выглянул в окно, то разглядел маленькую серую собачонку, которая время от времени скреблась в дверь, а потом снова усаживалась на крыльцо. Когда Робинсон открыл дверь, собака попятилась, прижав уши и подогнув хвост.

– Тебе лучше войти, – сказал Робинзон. – Если ты не чуешь, куда нужно идти, просто возьми пример с этих чертовых комаров.

Он налил собаке в миску воды, которую она яростно вылакала, а потом открыл банку консервированной солонины Пруденс, которую она сожрала в пять или шесть огромных глотков. Когда собака поела, Робинсон погладил ее, надеясь, что она не укусит. Вместо этого собака лизнула его руку.

– Ты – Гэндальф, – сказал Робинсон. – Гэндальф серый. – И разрыдался. Он пытался сказать себе, что смешон, но это было вовсе не так. Собака ведь, в конце концов, живое существо. Он больше не был в доме один.

– Как поживает твой мотоцикл? – поинтересовался Тимлин.

Они только что открыли по второй банке пива. После того как Робинсон прикончит свою, ему и Гэндальфу предстояла двухмильная прогулка обратно домой. Он не хотел засиживаться слишком долго; с наступлением сумерек полчища комаров выходили на тропу войны.

«Если Тимлин прав, – подумал он, – вместо праведников землю унаследуют кровососы. Ну, то есть, если они найдут, чью кровь сосать».

– Аккумулятор сдох, – ответил он Тимлину. И добавил: – Моя жена заставила меня поклясться, что я продам байк, когда мне исполнится пятьдесят. Она говорила, что после пятидесяти реакция человека сильно замедляется, и в этом возрасте уже опасно садиться за руль.

– И когда тебе исполнится пятьдесят?

– В следующем году, – сказал Робинсон. И захохотал, осознав абсурдность сказанного.

– Я потерял зуб этим утром, – сказал Тимлин. – Может, это ничего и не значит в моем возрасте, но...

– Кровь в унитазе была?

Тимлин – профессор в отставке, который вплоть до прошлого года продолжал вести семинар по американской истории в Принстоне – рассказывал ему, что это – один из первых признаков обширного лучевого поражения, а он много знал об этом, гораздо больше, чем Робинсон. То, что Робинсон знал, так это что его жена и дочь были в Бостоне пятого июня, когда бурные мирные переговоры в Женеве закончились ядерной вспышкой, и что они всё еще были в Бостоне на следующий день, когда мир покончил с собой. На месте Восточного побережья, от Хартфорда до Майами, сейчас в основном дымился оплавленный шлак.

– Предпочитаю сослаться на Пятую поправку[4], – ответил Тимлин. – А вот и пес. Лучше осмотри его лапы – он слегка прихрамывает. Похоже, что болит левая задняя.

Но они не нашли заноз в лапах Гэндальфа, и на этот раз, когда Тимлин мягко потянул за шерсть, клок с собачьей задницы легко отделился. Гэндальф, казалось, этого вовсе не почувствовал.

– Не слишком-то хорошо, – заметил Тимлин.

– Может, чесотка, – предположил Робинсон. – Или стресс. Собаки часто теряют шерсть, когда нервничают, ты же знаешь.

– Может, и так. – Тимлин смотрел на запад, поверх озера. – Красивый будет закат. Конечно, они сейчас все красивы. Так же было, когда взорвался вулкан Кракатау, в 1883 году. Только на этот раз взорвались десять тысяч Кракатау. – Он наклонился и погладил Гэндальфа по голове.

– Индия и Пакистан, – сказал Робинсон.

Тимлин снова сел прямо.

– Ну, да. Но с другой стороны, все остальные были просто обязаны принять участие, не так ли? Даже у чеченцев нашлось несколько штук, которые они доставили в Москву в грузовых фурах. Такое впечатление, что мир намеренно забыл, сколько стран – и группировок, долбаных группировок! – обладают этими штуками.

– Или про то, на что эти штуки способны, – сказал Робинсон.

Тимлин кивнул.

– И это тоже. Мы были слишком озабочены размерами государственного долга, а наши друзья на том берегу пруда[5] всецело сконцентрировались на запрете детских конкурсов красоты и поддержке евро.

– Ты уверен, что в Канаде так же грязно, как и ниже сорок восьмой параллели?

– Зависит от точки отсчета, я думаю. В Вермонте не так грязно, как в северной части Нью-Йорка, а в Канаде, вероятно, чище, чем в Вермонте. Но будет грязно. Плюс, большинство людей, рванувших на север, уже были больны. Я бы сказал, больны до смерти, да позволено мне будет перефразировать Кьеркегора[6]. Еще пивка?

– Пора домой. – Робинсон встал. – Айда, Гэндальф. Пришло время сжечь несколько калорий.

– Завтра увидимся?

– Может, после обеда. Утром мне нужно кое-куда сгонять.

– Могу я спросить, куда?

– В Беннингтон, пока в моем пикапе еще хватает бензина, чтобы доехать туда и обратно.

Тимлин приподнял бровь.

– Хочу поискать аккумулятор для мотоцикла.

Гэндальф смог дойти почти до самого Виража Мертвеца, хотя хромал с каждым шагом всё сильнее и сильнее. Когда они добрались до Виража, он просто уселся, словно зачарованный кипящим закатом, отражающимся в озере. Казалось, что сквозь темно-красные потёки протянулся дымящийся оранжевый след от выстрела. Пес заскулил и лизнул левую заднюю ногу. Робинсон посидел некоторое время рядом, но комары-разведчики вскоре вернулись с многочисленным подкреплением, так что он взял Гэндальфа на руки и пошел дальше. Когда они подошли к дому, у него дрожали руки и болели плечи. Робинсон сомневался, что смог бы донести Гэндальфа, если бы тот весил фунтов на десять, или хотя бы на пять, больше. К тому же у него разболелась голова, то ли от жары, то ли от второй банки пива, а может, от того и другого.

Обсаженная деревьями дорожка, ведущая к дому, превратилась в наполненный тенями бассейн, и огней в доме не было. Генератор скончался несколько недель назад. Закат погас, превратившись в бледно-лиловый синяк. Робинсон медленно взобрался на крыльцо и положил Гэндальфа на пол, чтобы открыть дверь. «Заходи, парень», – сказал он. Гэндальф попытался приподняться, затем затих.

Робинсон наклонился, чтобы снова взять его на руки, но тут Гэндальф предпринял еще одну попытку. На этот раз он переполз через порог в прихожую, где и рухнул на бок, тяжело дыша. На стене над ним висели почти две дюжины фотографий тех людей, которых Робинсон любил. Все эти люди теперь наверняка были мертвы. Он не мог даже позвонить Диане и Эллен, чтобы послушать их записанные на автоответчик голоса. Его собственный телефон прожил немногим дольше генератора, а мобильная связь отключилась еще раньше.

Он достал из кладовки бутылку «Польской ключевой воды», наполнил миску Гэндальфа, затем предложил ему ложку корма. Гэндальф нехотя полакал воду, но есть не стал. Когда Робинсон присел на корточки и почесал собаке живот, шерсть полезла клочьями.

«Это происходит так быстро, – подумал Робинсон. – Еще утром он был в полном порядке».

Он взял фонарик и пошел к пристройке позади дома. На озере вскрикнула гагара – всего одна. Мотоцикл был накрыт брезентом. Он стянул покрывало и провел лучом вдоль сверкающего тела байка. Это был «Толстяк Боб 2014»[7], не новый, но с небольшим пробегом; те дни, когда Робинсон за полгода, с мая по октябрь, наматывал на колесо четыре-пять тысяч миль, давно прошли. Но Боб по-прежнему оставался его мечтой о полете, пусть даже мечты Робинсона по большей части остались там, где он гонял последние пару лет. Воздушное охлаждение. Двухцилиндровый движок. Шестиступенчатая коробка передач. Без малого тысяча семьсот кубиков. А рёв мотора! Только у Харлея был такой звук, подобный летнему грому. Когда ты тормозил перед светофором рядом с «Шеви»[8], диванщик[9] внутри легковушки судорожно тянулся к замку двери.

Робинсон погладил ладонью руль, затем перекинул ногу через байк и сел в седло, поставив ноги на подножки. Диана все чаще требовала, чтобы он продал мотоцикл, а когда он выезжал прокатиться, она раз за разом напоминала ему, что закон, требующий обязательно надевать шлем, принят в Вермонте не просто так... и не нужно уподобляться идиотам из Мэна и Нью-Гэмпшира. Теперь-то он мог ездить без шлема, если бы захотел. Нет больше Дианы, чтобы контролировать его, и не существует шерифов графства, которые могли бы его тормознуть. Он мог бы вообще гонять на байке нагишом, если б ему вздумалось.

– Но мне придется остерегаться выхлопных труб, если я этим займусь, – сказал он, и хохотнул. Он не стал натягивать на Харлея брезент, и пошел в дом. Гэндальф лежал на подстилке из одеял, устроенной для него Робинсоном, уткнувшись носом в передние лапы. Корм остался нетронутым.

– Тебе лучше поесть, – сказал Робинсон. – Сразу полегчает.

На следующее утро на одеяле возле задних лап Гэндальфа расплылось красное пятно, и на ноги он встать не смог, сколько ни пытался. После того, как он потерпел неудачу второй раз, Робинсон сам вынес его на улицу, где Гэндальф сначала полежал на траве, а затем немного приподнялся и присел. Из него струей хлынула кровавая жижа. Гэндальф отполз в сторону от лужи, словно устыдясь того что наделал, и лег, печально глядя на Робинсона.

На этот раз, когда Робинсон взял его на руки, Гэндальф взвизгнул от боли и оскалил зубы, но не укусил. Робинсон отнес его в дом и положил на одеяла. Выпрямившись, он посмотрел на руки и увидел, что они покрыты шерстью Гэндальфа. Когда он хлопнул в ладоши, шерстинки взмыли в воздух и начали медленно планировать вниз, словно пух молочая.

– Ты поправишься, – заверил он Гэндальфа. – Просто небольшое расстройство желудка. Наверное, подхватил от одного из этих поганых бурундуков, когда я отвлекся. Полежи здесь и отдохни. Я уверен, что ты почувствуешь себя лучше к тому времени как я вернусь.

В «Сильверадо»[10] оставалось еще полбака бензина, более чем достаточно для шестидесятимильной поездки в Беннингтон и обратно. Робинсон решил сначала заехать в «Лесное поместье» и узнать, не нужно ли чего-нибудь Тимлину.

Его последний сосед сидел на крыльце «Вероники» в кресле-качалке. Он был бледен, и под глазами его набрякли фиолетовые мешки. Когда Робинсон рассказал ему о Гэндальфе, Тимлин кивнул. «Я полночи провел, бегая в туалет. Мы, должно быть, подхватили одну и ту же заразу». Он улыбнулся, чтобы показать, что это шутка... хотя и не слишком смешная.

Нет, сказал он, ему ничего не нужно в Беннингтоне, но попросил Робинсона заехать на обратном пути. «У меня есть кое-что, что может понадобиться   тебе», – сказал он.

Дорога в Беннингтон заняла больше времени, чем планировал Робинсон, потому что шоссе было сплошь забито брошенными автомобилями. Был уже почти полдень, когда он припарковался перед «Королевством Харлей-Дэвидсон». Витрину давно разбили, и почти все модели, стоявшие раньше в салоне, исчезли, но осталось еще много мотоциклов в глубине магазина. От воров их уберегли стальные тросики и крепкие замки.

Робинсона они не заинтересовали; ему был нужен только аккумулятор. Найденный им «Толстяк Боб» был на год или два новее, чем его байк, но аккумулятор на нем был вроде точно таким же. Он забрал ящик с инструментами из пикапа, проверил аккумулятор «Импактом» (тестер ему подарила дочь на позапрошлый день рождения), и увидел зеленый огонек. Он снял аккумулятор, прошел в салон, и отыскал пачку карт. Пользуясь самой подробной из них, чтобы разобраться в хитросплетении второстепенных дорог, он смог добраться до озера к трем часам.

Он видел множество мертвых животных, и в том числе огромного лося, лежавшего рядом с цементными ступеньками чьего-то трейлера. На подстриженном газоне возле трейлера была воткнута написанная от руки табличка, всего два слова: «РАЙ БЛИЗКО»[11].

На крыльце «Вероники» уже никого не было, но когда Робинсон постучал в дверь, Тимлин откликнулся и предложил ему войти. Он сидел в гостиной, оформленной в нарочито деревенском стиле, и выглядел еще бледнее, чем раньше. В руке он сжимал огромную льняную салфетку, испачканную кровью. На кофейном столике перед ним лежали три предмета: здоровенная книга под названием «Красота Вермонта», наполненный желтой жидкостью шприц и револьвер.

– Рад, что ты заглянул, – сказал Тимлин. – Мне не хотелось уходить, не попрощавшись с тобой.

Робинсон вовремя осознал абсурдность первого пришедшего в голову ответа – «Давай не будем торопиться» – и ничего не ответил.

– Я потерял уже полдюжины зубов, – проговорил Тимлин, – но не это главное. За последние двенадцать часов или около того, я, похоже, исторг из себя большую часть моего кишечника. Самое жуткое, что мне почти не больно. Геморрой, которым я обзавелся к пятидесяти годам, был куда хуже. Боль еще придет – я прочитал достаточно, чтобы это знать – но я не намерен болтаться здесь слишком долго и дожидаться, пока она расцветет пышным цветом. Ты нашел подходящий аккумулятор?

– Да, – сказал Робинсон, и тяжело опустился на стул. – Господи, Говард, мне так жаль.

– А ты? Как ты себя чувствуешь?

– Неплохо. – Хотя он слегка лукавил. Несколько красных пятен, не похожих на солнечные ожоги, цвели на его предплечьях, и еще одно было на груди, над правым соском. Они чесались. А еще... его завтрак пока оставался на месте, но желудок, похоже, был этим не слишком доволен.

Тимлин наклонился вперед и легонько постучал по шприцу.

– Демерол. Я хотел впрыснуть его себе, а потом начал разглядывать фотографии Вермонта, и любовался ими, пока... вот до сих пор. Но я передумал. Пистолет, мне кажется, подойдет больше. А ты возьми шприц.

– Я пока не готов, – сказал Робинсон.

– А это и не для тебя. Гэндальф не заслужил мучений.

– Я вот думаю, может, он просто съел бурундука, – слабо выговорил Робинсон.

– Мы оба знаем, что это не так. Но даже если он сделал именно это, дохлые животные настолько насыщены радиацией... да они всё равно что таблетки из кобальта. Удивительно, что он вообще прожил так долго. Будь благодарен за то время, которое провел вместе с ним. Толика благодати. Вот что такое хороший пес, знаешь ли. Толика благодати.

Тимлин внимательно его разглядывал.

– И не вздумай меня оплакивать. Если ты начнешь, я тоже разревусь, так что иди-ка ты нахрен, парень.

Робинзон ухитрился сдержать подступившие слёзы, хотя, по правде говоря, не ощущал в себе избытка мужественности.

– В холодильнике есть еще одна упаковка «Бада», – сказал Тимлин. – Шесть банок. Не знаю, зачем я их туда поставил, но ведь привычка – вторая натура. Не принесешь нам по баночке? Теплое пиво лучше, чем отсутствие пива; кажется, так говаривал Вудро Вильсон. Выпьем за Гэндальфа. И за новый аккумулятор для твоего мотоцикла. А я пока схожу по-маленькому. Хотя, думаю, усилий в этот раз потребуется приложить немало[12].

Робинсон пошел за пивом, а когда вернулся, Тимлина в гостиной не было. Появился он только минут через пять, и шел медленно, цепляясь за мебель. Он не стал снова натягивать штаны, а просто обернул вокруг бедер банное полотенце. Опускаясь на стул, он коротко вскрикнул от боли, но взял протянутую Робинсоном банку пива. Они выпили за Гэндальфа. «Бад» был теплым, это точно, но в принципе, не таким уж плохим. Это же, в конце концов, был Король пива.

Тимлин взял пистолет. «Мое самоубийство будет оформлено в классическом викторианском стиле», – произнес он так, словно эта перспектива его радовала. «Пистолет к виску. Свободной рукой закрываешь глаза. Прощай, жестокий мир».

– Я уезжаю вместе с цирком[13], – машинально продолжил Робинсон.

Тимлин от души расхохотался, продемонстрировав немногие оставшиеся зубы.

– Было бы неплохо, но это вряд ли. Рассказывал я тебе когда-нибудь, что, когда был мальчиком, угодил под грузовик? Такой, который наши британские кузены называют «молоковозом»?

Робинсон покачал головой.

– Это было в 1957-м. Мы тогда жили в Мичигане. Мне было пятнадцать, и я шел по проселочной дороге к шоссе 22, где надеялся поймать попутку до Траверс-Сити и сходить в кинотеатр на двойной сеанс. Я целиком погрузился в мечты, воображая, как в моей комнате вдруг появляется девушка – прекрасные длинные ноги, высокая грудь – и далеко отошел от относительно безопасной обочины. Молоковоз выскочил на вершину холма – водитель гнал слишком быстро, – и налетел прямо на меня. Если бы цистерна была залита до краев, я бы точно погиб на месте, но она была пустой, весила немного, и это позволило мне дожить до семидесяти пяти и узнать, каково это – высирать собственные кишки в унитаз, смыв у которого больше не действует.

На это трудно было что-либо ответить, так что Робинсон промолчал.

– Мгновенная вспышка, когда солнце отразилось в ветровом стекле молоковоза, вылетевшего на вершину холма, а потом... ничего. Я думаю, что испытаю примерно то же самое, когда пуля войдет в мозг и отправит в утиль все мои мысли и воспоминания. – Он воздел палец характерным учительским жестом. – Только на этот раз ничто не станет путём куда-то. Просто вспышка, как отражение солнца на ветровом стекле, а потом… ничего. Я нахожу эту мысль одновременно завораживающей и ужасно удручающей.

– Может, тебе лучше подождать некоторое время, – сказал Робинсон. – Ты мог бы...

Тимлин вежливо подождал, вскинув брови, в одной руке – пистолет, в другой – банка пива.

– Черт, я не знаю, – сказал Робинсон. А потом, удивив самого себя, заорал: – Что они сделали? Что эти ублюдки сотворили?

– Ты прекрасно знаешь, что они сотворили, – сказал Тимлин, – и теперь нам приходится пожинать плоды. Я знаю, что ты любишь эту собаку, Питер. Это любовь-заместитель – так называемая суррогатная любовь – но мы должны довольствоваться тем, что нам дают, и если судьба посылает нам лишь частицу разума, мы благодарны ей и за это. Так что долго не раздумывай. Уколи его в шею, и пусть рука твоя будет тверда. Придержи его за ошейник, если он попытается вырваться.

Робинсон поставил пиво. Ему больше не хотелось пить.

– Он выглядел не слишком хорошо, когда я уходил. Может быть, он уже мертв.

Но он был жив.

Он глянул вверх, когда Робинсон вошел в спальню, и пару раз стукнул хвостом по промокшей груде одеял. Робинсон присел рядом. Он погладил Гэндальфа по голове и задумался о странностях любви. Ему вдруг стало пронзительно ясно, что нет в ней ничего странного или загадочного, и что на самом деле всё очень просто – достаточно лишь взглянуть прямо в глаза. Гэндальф положил голову на колено Робинсона и посмотрел на него. Робинсон вынул из кармана рубашки шприц и снял с иглы защитный колпачок.

– Ты хороший парень, – сказал он, и взял Гэндальфа за ошейник, как советовал Тимлин. Робинсон всё еще набирался решимости сделать задуманное, когда услышал выстрел. На таком расстоянии выстрел прозвучал слабо, но в мертвой тишине, царившей на озере, характерный звук трудно было с чем-либо спутать. Звук прокатился сквозь тишину, ослабевая, попробовал отразиться эхом от леса, и не смог. Гэндальф навострил уши, и Робинсону в голову пришла мысль, столь же утешающая, сколь и абсурдная. Может быть, Тимлин ошибался относительно ничего. Всё было возможно. В мире, где вы могли поднять глаза и увидеть звёзды, могло существовало всё что угодно. И, может быть, они смогут найти друг друга и двинуться дальше вдвоем, старый учитель истории и его собака.

Гэндальф по-прежнему смотрел на него, когда Робинсон воткнул иглу. Еще полсекунды собачий взгляд оставался ясным и осмысленным, и в этот бесконечный миг, прежде чем свет в глазах пса погас, Робинсону захотелось вернуть всё назад. Если бы он только мог...

Он долго сидел на полу, надеясь, что последняя гагара вскрикнет еще разок, но так и не дождался. Спустя некоторое время он пошел в сарай, нашел лопату и выкопал яму в цветочном садике его жены. Не было нужды сильно углубляться; не осталось животных, которые могли бы прийти и выкопать Гэндальфа.

На следующее утро Робинсон ощутил во рту металлический привкус. Когда он поднял голову, щека с трудом отлепилась от наволочки. Его нос и десны ночью кровоточили.

Начался еще один прекрасный день, и хотя всё еще продолжалось лето, листва на деревьях начала увядать. Робинсон вывел «Толстяка Боба» из сарая и заменил старый аккумулятор, работая медленно и осторожно, в абсолютной тишине.

Закончив, он повернул ключ зажигания. Нейтральный зеленый огонек зажегся, но слегка моргал. Он повернул ключ в обратную сторону, подтянул соединения, затем попробовал еще раз. На этот раз огонек сиял ровно. Робинсон нажал на кнопку стартера, и раскат летнего грома взорвал тишину. Это казалось кощунственным, но – странно – это было хорошо. Робинсона не удивило, что он вдруг вспомнил о своей первой и единственной поездке на слёт байкеров, который каждый год в августе проводили в Стёрджисе. В 1998-м это было, за год до того как он познакомился с Дианой. Он вспомнил, как медленно катил вниз по Джанкшен-Авеню на своей Хонде GB 500, еще один железный всадник в потоке из двух тысяч, и общий рев этих байков был таким оглушающим, что его, казалось, можно потрогать руками. Позже, ночью, пылал костер, и из стоунхенджа тысячеваттных колонок «Marshall» лился бесконечный поток хитов «Allman Brothers», AC/DC и «Metallica». Татуированные полуголые девицы танцевали в свете костра; бородатые мужики хлебали пиво прямо из причудливых шлемов; детишки, разукрашенные переводными татуировками, носились повсюду, размахивая бенгальскими огнями. Это было и страшно, и удивительно, и отвратительно, и прекрасно, с миром всё было одновременно и правильно и неправильно, в одном и том же месте, в одной точке. А над головой – миллиарды звёзд.

Робинсон газанул, и отпустил ручку газа. Газанул и отпустил. Газанул и отпустил. Сочный запах свежесгоревшего бензина заполнил дорожку. Пусть мир был разлагающимся трупом, всё так, но тишина была изгнана, по крайней мере здесь и сейчас, и это было хорошо. Это было просто восхитительно. «Вали нахрен, тишина, – подумал он. – Проваливай. Вали нахрен и забирай с собой клячу, на которой ты приковыляла. Вот это – мой конь, он сделан из стали, и как тебе это понравится?»

Он выжал сцепление и, надавив носком сапога вниз, переключился на первую скорость. Он свернул на подъездную дорогу, накренившись вправо, и, на этот раз надавив носком сапога вверх, переключился на вторую, а потом и на третью. Грунтовка была местами разбита, но байк с легкостью преодолевал выбоины, подбрасывая Робинсона вверх и вниз на сиденье. Нос его снова закровоточил; кровь потекла по щекам и потянулась за ним удлиняющимися каплями. Он прошел первый поворот, затем, наклонившись еще сильнее, второй, а когда проходил  короткий отрезок прямой, переключился на четвертую скорость. «Толстяк Боб» был только «за». Он слишком долго простоял в этом чертовом сарае, покрываясь пылью. Робинсон краем глаза заметил справа озеро Покомтук, по-прежнему гладкое, как зеркало, солнце прочертило через синеву золотисто-желтую дорожку. Робинсон испустил дикий вопль, погрозил кулаком небу – или, может, Вселенной – и снова взялся за руль. Впереди был закрытый поворот, и знак СЛЕДИ ЗА ДОРОГОЙ! предупреждал о ВИРАЖЕ МЕРТВЕЦА.

Робинсон направил байк в сторону знака и выжал газ до отказа. И успел еще переключиться на пятую скорость.