К вам пришел посланник из вас самих. Тяжко для него, что вы грешите; он — ревнует о вас; к верующим — кроток, милостив. (Коран, Сура «Покаяние», аят 128)

Казалось, сама природа жила в этот день намерением что-то изменить, внести смуту в свой распорядок, расшевелить и людей, и животных, и растительность. Ветер шумел в листве придорожных деревьев, срывал первые осенние листья, гонял по дороге пучки соломы. А небо то становилось голубым, как безбрежное море, открывая жаждущее пробиться солнце, то затягивалось пеленой грязных, как лужи в ненастье, туч и пугало своими попытками обрушить на землю потоки воды. Начинавшийся дождь мигом превращался в ливень, и тогда все: и деревья, и лужи, и сама земля — затевали между собой громкую перебранку...

Холмистая местность этого района была под стать такой погоде. Петляющая дорога тянулась здесь среди возвышений. За каждым поворотом открывались чудесные панорамы то продолжительных долин, то величавых всхолмлений. Эта дорога не давала скучать и предаваться печальным мыслям. Своими подъемами и спусками она заряжала всякого странной уверенностью, что впереди с ним случится что-то необыкновенное. Особенно интриговала она тех, кто оказывался в этих местах впервые. Таким эта дорога виделась волшебницей, готовящей целый фейерверк сюрпризов.

Случалось, ветер успокаивался и дождь прекращался. Тогда со стороны отдаленных хуторов, а может быть, из деревни, прячущейся где-то поблизости, за холмами, становились слышны крики петухов и лай собак. Исполосованная колесами повозок, избитая копытами, эта бугристая дорога должна была привести к жилью. Оставалось проявить терпение...

В этот день по причине плохой погоды дорога была пуста, лишь какой-то седобородый путник медленно, но упорно шествовал по ней.

Незнакомец вызывал интерес не только тем, что был одинок. В первую очередь удивляла его одежда. На нем не было привычного пальто или, на худой конец, простой холщовой свитки — бедняга был одет в выцветший шерстяной халат с подстежкой. За плечами его висел мешок, а на голове красовался головной убор, на манер скуфейки. Длинное, до земли, одеяние его выделялось не столько покроем, сколько расцветкой. Странно, но даже при внимательном осмотре непросто было определить фигуры, изображенные на нем. Кажется, его украшали звезды и растительный орнамент. Без сомнения, когда-то это был дорогой халат, возможно, с плеча знатного вельможи или даже самого муллы.

Поступь незнакомца была крепка. Тем не менее она не свидетельствовала о его возрасте. К тому же широкоскулое смуглое лицо его являло собой сплошную сеть склеротических прожилок. И только фигура была стройной и подтянутой, как у юноши.

Широкий нос и толстые губы путника говорили о его простодушии и упрямстве. Зато во взгляде больших карих прищуренных глаз угадывались гордость и даже надменность. Впрочем, истинными чувствами, которые волновали незнакомца в эти минуты, были радость и удивление. Их выдавало то, что человек этот беспрестанно оглядывался. Казалось, пришелец уже бывал в этих местах, долго отсутствовал и вот наконец вернулся. По крайней мере было заметно, что это не заблудший, что у него есть цель и что этот визит напоминает бедняге какую-то счастливую пору его жизни.

Цепь холмов вдалеке замыкала большую долину, посреди которой в самой низине поблескивала неширокая извилистая речушка. Увидев долину, незнакомец остановился... Накрапывал дождик, а потому следовало бы спрятаться под дерево. Но чудак застыл, словно очарованный. Глаза его неожиданно увлажнились и заблестели — вид величавой долины вызвал в нем какие-то эмоции...

Потом путник двинулся дальше и вскоре спустился в низину. По обеим сторонам дороги показались крытые соломой деревенские хаты. За ними на одном из возвышений красовался крытый красной черепицей большой деревянный дом с садом, окруженный изгородью. К крыльцу его, украшенному колоннами, вела широкая аллея старых лип... Как только незнакомец вошел в деревню, за окнами хат почувствовалось движение — местным, сидевшим в эту ненастную погоду под крышей, хотелось знать, что за человек появился в их деревне. Люди всматривались — но не узнавали пришельца. И по этой причине их беспокоило любопытство.

— Калик перехожий, — предполагали одни. — Побирушка.

— Издалека, — убежденно говорили другие. — Не нашенский.

Пик удивления их пришелся на ту минуту, когда незнакомец вдруг свернул на липовую аллею и направился к дому.

— К пану, — сейчас же догадались все.

А кое-кто тут же домыслил:

— Работу просить...

Любопытство иных оказалось сильнее их воли — забыв про дождь, люди вышли из хат и увязались за незнакомцем.

И как же были удивлены они, когда неожиданно перед самыми воротами в панскую усадьбу незнакомец свернул к реке и уединился на одной из полянок у воды! Став на колени, бедняга начал молиться... Незаметные, как тени, преследователи подобрались к нему поближе, так, чтобы услышать его бормотание.

— О Аллах! Отец благодарный! Наставник великодушный! — кланялся и восклицал с искренним благоговением незнакомец. — Благодарю, что препроводил до места! Ты один знаешь, что значит для меня эта земля! Хочу здесь умереть!.. Но прежде, как и обещал, послужу Тебе: укреплю в людях веру в Тебя! Умножу их любовь к Тебе! Не в заботах о себе стану доживать свой остаток — но в заботе о подданных Твоих! Отдам все, что имею! Главное, чтобы до конца чувствовать Твою поддержку! Ведь Ты — мой Владыка! Тебе принадлежу сполна! Проводи меня до конца, Отец мой, и позаботься о могиле моей!

Этот разговор с Богом неожиданно внушил его свидетелям безоговорочное доверие и бесконечное уважение к молящемуся. Еще никто из подслушивающих не разглядел хорошенько лица этого человека, не узнал имени его, тем более характера, но всякий уже чувствовал уверенность его, силу и волю. При этом никто из любопытных уже не сомневался, что перед ними служитель Божий и что Аллах отвечает ему. Доказательством последнего служили паузы в молитвах незнакомца. Иногда тот добрых несколько минут молча вглядывался куда-то перед собой, в темноту зарослей, как бы прислушивался, а потом вдруг кивал и говорил:

— Понял Тебя, Всемогущий! Исполню так, как велишь!

Загадочность этих восклицаний удивляла и одновременно пугала деревенских, заставляя их озираться, искать взглядом Того, Кто был невидим и неслышим. Наконец им стало стыдно за то, что они подслушивают... Постепенно люди покинули молящегося, вернулись по домам.

И все же чувство любопытства их удовлетворено не было. Поэтому естественно, что увиденное ими вскоре начало порождать разные догадки и предположения...

Усадьба пана Ибрагима Южинского, в сторону которой свернул незнакомец, представляла собой обширный двор со множеством добротных построек, среди которых, как было сказано, выделялся большой одноэтажный дом с портиком, украшенным четырьмя колоннами, и двумя длинными флигелями по обеим концам. Дом стоял на открытом месте. Перед ним не было ни деревца. И только на скате горки в глубине усадьбы полумесяцем был высажен яблоневый сад, спускавшийся к круглому пруду. Не было сомнений в том, что местный хозяин являлся человеком практичным, из всего старался извлечь выгоду, иначе позволил бы посадить здесь хотя бы одно дерево декоративного свойства.

Действительно, пан Южинский был рачительным хозяином. По этой причине и нажил состояние, позволившее ему шагнуть из общества средних землевладельцев и предпринимателей в элиту богатейших людей уезда. Его знали в уездном банке, на бирже ценных бумаг и даже в клубе аристократов, где завсегдатаи более кичились происхождением, нежели наличием средств. И тем более его знали в среде простых работных, особенно мусульман, потому что, нанимая на сезонные работы, пан Ибрагим отдавал предпочтение последователям религии Мухаммеда, представителем которой являлся сам.

Мусульмане, проживавшие в Новогородском уезде, да и в соседних уездах, почитали его за своего старейшину и уважали, как можно уважать самого богатого среди своих...

Пан Южинский имел трех сыновей и одну дочь. Как и надлежит человеку в годах, он уже подумывал о жизни вечной. А потому составил и даже обнародовал завещание. Земли своего крупного имения он разделил на четыре части. Сыновья получали в наследство пахотные земли, дочке же должны были достаться пастбища и дом. Завещание вступало в силу в день смерти пана. Но уже теперь сыновья трудились на своих землях и ради собственной выгоды. Сам же пан Ибрагим занимался скотоводством, стараясь пристрастить к этому выгодному ремеслу младшее и самое любимое свое чадо — девятнадцатилетнюю дочь Лину. Дела его, как всегда, шли прекрасно. Коровье молоко он продавал в городе, где имел несколько лавок. Из излишков делан масло, которое тоже продавал с успехом. Кроме того, держал три стада мясных быков. В усадьбе была устроена бойня, а также — ледовня, где хранились туши. К работным пан был требователен. Но люди не обижались. И только конкуренты, как тому и положено было быть, недолюбливали его и открыто называли «байком», что задевало вспыльчивого пана. Правда, пан Ибрагим был уже в том возрасте, когда приходит умение владеть собой. Сознание того, что он уже не способен орудовать с прежней ловкостью своей кривой, доставшейся ему еще от прадеда, саблей, заставляло его выражать свои эмоции разве что посредством саркастического смеха... Смыслом жизни в последние годы стала для старика дочь. Пан Ибрагим хотел видеть Лину богатой и счастливой. Ради этого грызся на торгах, жертвовал здоровьем, а порой и репутацией. Как и всякий ослепленный любовью к своему чаду родитель, он хотел, чтобы у его дочери была спокойная и легкая жизнь. Это желание заставляло беднягу трудиться изо всех сил.

Конечно, со временем жизненные представления и позиции пана Ибрагима претерпели существенные изменения... В молодости бедняга был влюблен в свою жену Розу. Но, как это случается, наломал дров. Дело в том, что красавица Роза волновала сердца многих. Это было естественно — на то и красавица, чтобы волновать мужские сердца! Но пану Ибрагиму это не нравилось, и он ревновал. Сначала ревность выражалась в мелких укорах, необоснованных подозрениях, слежке. Впоследствии же желание упрекнуть вылилось в привычку. Пан продолжал страстно любить жену, но своими укорами успел превратить ее жизнь в настоящий кошмар. Он перестал вывозить бедняжку в общество, для чего сузил круг друзей. В конце концов он сделал из нее просто наложницу, рабыню, требуя одного — повиновения и любви к себе. Он ревновал жену даже к работным, чувствуя, что их тоже волнуют черные вьющиеся волосы их госпожи и ее прекрасное белое курносое личико.

Действительно, красота пани Розы не могла никого оставить равнодушным. Любой мужчина, кому случалось хотя бы мельком увидеть жену пана Ибрагима, начинал чувствовать себя, как после глотка доброго вина. Возможно, из-за упреков и ревности мужа бедняжка Роза стала быстро увядать. Не такими пышными и волнующими стали ее формы. А позже, когда она родила Лину, у нее начало побаливать сердце... Порой боли приводили бедняжку в состояние обморока. Свалившиеся болезни вкупе с душевным расстройством в конце концов заставили пани самочинно лишить себя жизни — несчастная утопилась в усадебном пруду, в проруби. Лине шел тогда второй годик...

Несколько месяцев после этого пан Ибрагим не выходил из дома. Ужасные переживания явились причиной его ранней седины. Потеряв любимую, бедняга наконец осознал, что был не прав, что вел себя не как любящий супруг, а как рабовладелец. Он понял, что должен был потакать устремлениям супруги, должен был постараться сделать ее жизнь такой, какой она сама хотела ее видеть! Когда он понял это, то угадал и глубину своей ошибки. За те несколько лет, что прожил с пани Розой, хозяин Ловчиц ни разу не исполнил ни одного ее сокровенного желания. Он покупал ей дорогие наряды, дарил украшения — но ни разу не услышал от нее искренней благодарности, ибо так и не удосужился спросить, чего бы она сама хотела от жизни...

С тех пор бедняга больше не заглядывался на женщин — хотя, конечно, мог бы найти хозяйку в дом, мачеху детям. Пани Роза так и осталась для него идеалом женщины. И, естественно, как это должно было быть, упрямство доставляло несчастному лишь мучения. Пан жил одной мыслью — как бы искупить свою вину. Его заботой стали дети. Он благоволил к Лине, потому что та была похожа на свою мать. Пан Ибрагим хотел вырастить детей, обеспечить их, а под конец жизни совершить хадж в Мекку, чтобы замолить свои грехи... Так и жил. Надеяться на что-то большее он не смел.

Воистину, Лина была копией своей матери. Панночка имела такие же роскошные черные волосы, такую же гибкую тонкую фигуру и такое же красивое белое курносое личико. Понятно, отчего пан Ибрагим так усердствовал. Иногда за столом, за чаркой крепленого яблочного вина, он путал жену с дочкой, мог назвать ее Розой. А случалось, падал перед ней на колени и начинал слезно просить прощения.

— Прости, солнце мое, — говорил он в приступе отчаяния, — я был неправ! Это любовь сделала меня таким глупым! Обожаю тебя! И знаю, как искупить вину! Но прежде... прости!

При этом он обнимал ножки дочери, целовал их, думая, что целует ножки жены своей...

Сначала подобные сцены пугали Лину. Но впоследствии панночка привыкла и научилась успокаивать отца. Прежде всего, когда случалось подобное, она заставляла его подняться. Потом уводила в спальню и приказывала слугам раздеть несчастного. А когда бедняга оказывался в постели, садилась рядом и принималась гладить старика по голове, пока тот не засыпал. При этом она вела разговор на приятные для него темы: говорила о хозяйских планах, о строительстве мечети в Ловчицах. Напоминание о последнем проекте действовало на старика особенно благоприятно. Как и должно, прагматика волновали практические вопросы: следовало выбрать место для мечети, заготовить лес, нанять работных. Идея строительства храма обсуждалась Южинским давно. Взяться за возведение святыни беднягу подстегивало все то же желание искупить вину перед женой...

Итак, покончив с молитвой, наш незнакомец умыл речной водой руки и лицо, после чего направился к деревянным воротам, за которыми начиналась панская усадьба. Кажется, он все еще пребывал под впечатлением от разговора с Богом, потому что вздрогнул и замер на месте, когда вышедший из домика сторож, по имени Баха, старик в высокой, как у чабана, каракулевой шапке, вдруг окликнул его:

— Эй, блудный, куда идешь?

Добрую минуту гость взирал на обратившегося к нему как на чудо — Баха был первым, кого он встретил на пути в Ловчицы.

— Хочу поговорить с хозяином, — наконец отозвался он.

— А кто ты такой?

— Как видишь, — спокойно сказал пришелец, — человек.

Баху удивил не столько смысл ответа, сколько интонация голоса незнакомца, — в ней превалировала дружественность, желание найти общий язык. Если бы не это и не серьезность выражения лица прибывшего, сторож подумал бы, что над ним смеются.

— Как твое имя? — строго, еще не зная, сердиться ему или нет, спросил он.

Гость со вниманием посмотрел поверх ограды, туда, где находился панский дом. Между сросшихся косматых бровей его угадывались две линии глубоких морщин... Баха собирался было подумать, что перед ним юродивый, вспоминающий свое имя. Но гость неожиданно опять удосужил его вниманием, ответил:

— Кундуз.

— Не знаю тебя, — сейчас же строго ответил сторож. И, желая добавить веса себе, решительно поправил свою великолепную шапку. — Откуда ты? — его все же распалил предыдущий ответ гостя, когда тот сказал: «Как видишь, человек». Желая дать знать, что он тоже не лыком шит, Баха огрызнулся: — Ишь, умник нашелся! Все мы человеки! Только у нас тут без дела не шляются!

Он спровадил бы гостя, если бы туг не случилось маленькое чудо: вместо того чтобы обидеться и вступить в пререкания, как это случалось обычно с теми, кто приходил к пану просить, пришелец вдруг улыбнулся... Улыбка выказала не столько характер прибывшего, сколько его мудрость. Сразу стало ясно, что назвавший себя Кундузом не способен обижаться и тем более обижать других. Казалось, этот человек знал что-то такое, что стояло выше суеты, выше пререканий и дрязг... Эта улыбка, подобно священнодействию, в одно мгновение обезоружила строгого сторожа. Баха так и остался стоять с открытым ртом.

Между тем гость ответил:

— Порой мы идем просто так, без цели. Потому что не можем иначе. Провидение ведет нас. Я шел в Ловчицы долго, ни разу не остановился, ни с кем не заговорил. Ты — первый, кто спросил мое имя. Прости, оно ново не только для тебя, но и для меня. Аллах послал меня с ним в дорогу. Но я знал, куда иду!.. И вот я здесь! Мне надо поговорить с твоим хозяином, чтобы определить свою дальнейшую судьбу.

Едва ли верный Баха понял хоть что-то из этих слов. Он было подумал, что перед ним ненормальный. Но потом, очарованный речью, догадался, что незнакомец не из простых. По крайней мере с Бахой никто прежде так не разговаривал. Сторож решил, что перед ним ученый человек, возможно, мулла, и подумал, что только обрадует хозяина, если сведет его с прибывшим. А потому, сменив гнев на милость, наконец вежливо сказал:

— Подожди, я должен доложить.

Словно зная, что именно так все и случится, Кундуз отступил в сторону, опять воззрился на панский дом. Казалось, что с этим домом и вообще с этой усадьбой его связывает какая-то история...

Баха отсутствовал минуты две. Неожиданно он опять появился у ворот, сообщил:

— Хозяин согласен принять тебя.

Посыпанной желтым песком дорожкой они прошли до звездообразной клумбы. У крыльца сторож наконец распрощался с Кундузом. Желая показать, что он не такой уж невежа, бедняга снял свою важную шапку и низко поклонился...

Человек ввел Кундуза в дом, и оба проследовали в гостиную.

— Хозяин в ледовне, — вежливо сообщил вскоре появившийся высокий и широкоплечий слуга. — Просил подождать, — и сейчас же вышел.

Гость огляделся. Единственным украшением многооконного зала, в котором его оставили, являлся камин. Высокий, он чем-то напоминал горящее в ночи окно... Это действительно было окно — только в другой мир, мир тайны и удивления. За каминной решеткой жила разгадка самой Вселенной. В иные вечера, когда камин топили, это окно приоткрывалось. Тогда для тех, кто находился в зале, вдруг разрешались многие вопросы. И это изменяло направление жизни. По крайней мере так было для хозяина этого дома. Пан Ибрагим любил большой камин и частенько просиживал около него целые вечера... В эти минуты зал гостиной выглядел пустым, безжизненным. Лишь за его пределами, за открытыми окнами, угадывалось движение — на влажных яблоневых стволах играл бликами свет... Гость посматривал то на камин, то на окна — и взгляд его источал умиротворение. Было очевидно, что прибывший устал, утомлен и что тишина гостиной подарила ему то, в чем он сейчас так нуждается, — блаженный покой. Но в выражении его и в том же пытливом взгляде, даже в улыбке чувствовалось что-то выше обыкновенного удовольствия. Казалось, пришелец уже бывал в этом зале и теперь лишь радовался возвращению. В его прищуренных карих глазах читался интерес и одновременно волнение человека, которому опять после долгого уединения надлежало предстать перед толпой. Напряжение его выказывали и дрожь пальцев, и влага в глазах, и бледность лица. Это мог быть и страх, боязнь напугать хозяев. Казалось, вернулся старый, давно забытый всеми владелец усадьбы...

Между тем в доме продолжала царить монастырская тишина. В какое-то мгновение притихли даже мухи. Была та пора дня, после обеда, когда сам Бог велит всему живому сделать передышку. И только безучастный ко всему ветер продолжал шелестеть в ветвях, создавая за окнами шум — фон вечности.

Сначала гость услышал стук каблучков, в котором угадывалась легкая женская поступь. Наконец дверь открылась и в гостиную вошла дочь хозяина — панна Лина...

Роскошные черные волосы панночки тяжелыми локонами спадали на плечи. Ясные, серо-зеленые глаза ее были чуточку выпуклыми и потому, казалось, источали искреннее удивление, как у наивного ребенка. Маленький ротик, тонкие черные брови и изумительный по красоте курносый носик, чуть туповатый на кончике, делали белое личико этой тоненькой девятнадцатилетней пригожуньи подобным лицу ангела. О таких девушках говорят «звезда». То была истинная красавица. Любой выделил бы ее из сотни и даже из тысячи молодых панн.

Стоило гостю увидеть вошедшую, как глаза его сделались круглыми, а рот сам собой открылся. Казалось, бедняга увидел ту, о встрече с которой мечтал долгие годы. Это был знак восторга, знак признания совершенства представшей пред ним красоты.

Тём временем сама панна Лина ничуть не удивилась. Она привыкла к подобным конфузам мужчин. Такие взгляды заставляли ее разве что быть собранней. Вот и теперь, стоило ей заметить удивление гостя, как наивное выражение на ее личике сейчас же сменилось серьезной задумчивостью. Панночка прикрыла за собой дверь.

— Вы к папеньке? — с деловой интонацией спросила она, словно предлагая решить вопрос, не обращаясь к отцу.

Она ожидала услышать утвердительный ответ, ибо не сомневалась, что незнакомец прибыл просить работу. Но тут случилось непредвиденное...

Изумление прибывшего оказалось настолько сильным, что он не расслышал обращения. Кажется, то напряжение, в котором он пребывал весь сегодняшний день, а может быть, и несколько последних дней, пока шел сюда, достигло предела, после которого уже все начинает восприниматься не иначе как чудо, когда утрачивается чувство реального.

— Как твое имя, несравненная? — с восторгом, словно ответ на этот вопрос должен был повлиять на его представление о самой необходимости жизни, спросил Кундуз — и глаза его увлажнились...

Выражение удивления появилось на лице панночки: бедняжка восприняла пафос гостя как злую иронию. Еще никто не называл ее так! Ей не понравилось, что какой-то старик, бедняк, судя по одежке, разговаривает с ней, как со своей возлюбленной. Одновременно она чувствовала, что пришелец потрясен ее красотой. И, конечно, это не могло не льстить ей. А потому, быстро сменив гнев на милость, панночка ответила:

— Лина!

Сначала гость нахмурил брови. Потом неожиданно подался всем телом вперед и переспросил:

— Как?.. Эвелина?..

Бедняжка панночка уже не сомневалась, что над ней смеются. Она собралась было воспротестовать, заявить, что не желает разговаривать с глухим, вдобавок называющим ее по имени, не согласующимся с канонами ее религии, но тут вдруг заметила, что гость замигал, совсем как ослепленная светом сова... Длинные ресницы бедняги захлопали, а лицо сделалось белым, как мел. Превозмогая боль, несчастный сполз с кресла, в котором сидел, встал на колени и, обхватив себя руками за голову, начал хрипло выговаривать, словно борясь с возможным и даже неминуемым приступом эпилепсии:

— О, Аллах Всемогущий! Велико Твое испытание! И неожиданно для меня! Не по силам оно мне! Почему не предупредил?.. Разве может быть то, чего не должно быть? Разве эта дева не умерла? Ведь минуло столько лет!..

Не на шутку испугавшись, панночка закричала:

— Что с вами? — совестливая, бедняжка уже готова была признать, что причина странного поведения гостя таится в ее невежливом тоне...

Заметив, что глаза незнакомца закатываются, а тело клонится к полу, панночка, превозмогая страх, подбежала к несчастному и, обхватив его за плечи, поддержала.

— Вам плохо? — спросила она.

Побелевшие губы гостя чуть шевельнулись... Усилием воли бедняга еще некоторое время не смыкал глаз — но было очевидно, что он вот-вот свалится в обморок.

С отчаяния панночка тоже упала на колени. Боясь, что гость ударится, она обняла его, для чего напрягла все силы своих тонких ручек. И тут неожиданно услышала от бедолаги:

— Счастлив видеть тебя, божественная!.. Эвелина, радость моя!..

Этот человек верил в то, что рядом с ним — другая, некогда любимая им женщина, верил, что она обнимает его и даже готов был пасть замертво от счастья... А бедняжке Лине хотелось кричать и плакать от неожиданно свалившейся на нее заботы. Ей почудилось, что гость действительно мог умереть!.. Она сделала усилие, чтобы помочь ему подняться, и вдруг угадала, что смысла в том уже нет — несчастный впал в беспамятство... От неожиданности панночка отпустила его — и тотчас незнакомец ударился головой о пол...

Панна Лина поднялась с колен и добрую минуту после этого стояла посреди гостиной недвижима, как статуя. Теперь она сама пребывала в предобморочном состоянии: голова ее кружилась, а руки дрожали... Наконец она собралась с силами и закричала:

— Касим! Кто есть! Скорее!.. На помощь!..

Потом она попыталась подтащить упавшего к дивану. Но и это ей не удалось — несчастный был тяжел, как мешок с житом. Слезы отчаяния полились из глаз красавицы.

— Что ж такое! — рыдая, воскликнула она и опять опустилась на колени. — Чем я обидела его? Ведь ни слова не сказала!

Чистая душа, она уже готова была признать себя убийцей. Бедняжка не понимала, что девичья красота не может вызывать каких-то иных эмоций или впечатлений, кроме счастливых. А от счастья, как известно, не умирают...

Наконец вошел Касим, тот самый рослый слуга, который оставил Кундуза в этом зале. Оценив ситуацию, здоровяк бухнулся рядом с панночкой на колени, склонил голову и стал слушать, бьется ли у несчастного сердце.

Последовавшая за этим пауза показалась бедняжке Лине целой вечностью. Панночка собиралась было поторопить Касима, но тут он распрямился и, уставившись на красавицу сияющими радостью глазами, сказал:

— Жив! Все хорошо!

Панна Лина в одно мгновение забыла о госте. Кажется, продолжая какую-то «войну» с Касимом, а может быть, выражая таким образом интерес к нему, она живо ответила:

— И что тут веселого! Улыбаешься?! У тебя всегда так: когда у меня беда, тебе смешно! Ты никогда не понимал меня!

Это был упрек ребенка, подтверждавший, что панночка неравнодушна к Касиму. Кажется, это был укор ему за его положение и бедность. Пан Ибрагим давно собирался удалить Касима из дому. Такие крепыши нужны были ему в поле. Но Касим все оставался в его гайдуках. И причиной тому было... заступничество Лины. Бедняжка не сознавала, что играет в опасную игру: пройдет полгода, год — и ее окрепшее чувство будет уже не обуздать. Путаясь в сетях своих чувств, она уже окончательно запутала в них бедного слугу. Касим любил хозяйскую дочь искренно и крепко...

Он осторожно уложил гостя на спину, легонько похлопал его по щекам. Панночка с вниманием следила за этими действиями. Ей хотелось, чтобы сильные руки Касима коснулись ее тела...

— Когда я сказал, что с ним все хорошо, то имел в виду, что бедняга голоден. Это обычный голодный обморок. От голода люди часто теряют сознание... Его надо накормить!

Слова Касима успокоили панночку. «Ну, конечно, от голода!» — тут же согласилась она, стараясь не вспоминать непонятные откровения гостя перед обмороком. Маленькое кукольное личико ее вдруг просияло от радости.

— Хорошо, коли так, — сказала она и ущипнула Касима за ухо. — Пойду распоряжусь, чтобы принесли поесть. А потом напомню папеньке... А ты оставайся! И чтобы, когда я вернусь, несчастный был на ногах!..

Панночка наконец поднялась, застучала каблучками в сторону дверей. Зная, что Касим пялится на нее, она оглянулась и показала ему язык. После чего погрозила:

— Смотри! Головой отвечаешь!

Ее тон, слова — все выражало продолжавшуюся между ними игру. Чувствуя, что Касим боготворит ее, проказница пользовалась этим и, конечно, получала от этого удовольствие...

Остается заметить, что если бы пан Ибрагим узнал, до какой черты дошла их игра, то непременно спровадил бы своего гайдука куда-нибудь подальше...

Обморок гостя оказался настолько глубоким, что понадобилось добрых два часа и помощь целого десятка слуг, чтобы несчастного наконец привели в сознание.

Как только это случилось, беднягу перевели в оружейный зал, тот, что являлся гордостью хозяина дома. Обычно в нем пан Ибрагим встречал дорогих гостей, представителей своей религии. Это была одновременно и домашняя молебная. То, что туда перевели Кундуза, должно было говорить, что пан заранее, еще не познакомившись с гостем, отдавал ему дань уважения. Последнее обстоятельство казалось невероятным, если учесть, что хозяин Ловчиц был недоверчив и холоден ко всякого рода просителям...

В оружейном зале были выставлены реликвии, перешедшие к пану Ибрагиму от родителей. На стенах висели ятаганы, луки, сабли — оружие древних представителей того землячества, к которому пан Южинский себя причислял. Он был убежден, что является потомком монголов, которые прибыли на эту литовскую землю еще во времена ордынских нашествий. Едва ли он мог бы доказать сей факт. Но легенда, передаваемая из поколения в поколение, указывала именно на это. Пан Ибрагим не умел орудовать саблей так искусно, как его предки, но, сохранив веру в Аллаха, он сохранил и гордость за то, что является потомком воинственных завоевателей. Он не выставлял гордость напоказ, тем не менее считался одним из уважаемых людей уезда. И поляки, и православные, и евреи готовы были согласиться, что владелец Ловчиц «хотя и мусульманин, но человек достойный».

Наконец-то всеми оставленный Кундуз опустился на колени и, все еще пребывая в смятении, вновь обратился к Богу.

— О, всемогущий Отец мой! Как могло случиться такое, что я опять встретился с ней?.. Ведь прошло шесть столетий!.. Твои загадки не по уму мне! Растолкуй!.. Или это воображение, плод накипевшей страсти?.. Умоляю, Отец мой, не испытывай меня таким образом! Знаю, эта женщина давно почила, другой такой нет и не будет! Я уже свыкся с этой мыслью! Так зачем же бередить старую рану! Помилуй меня, Отец мой!

Кундуз притих, надеясь услышать от Всевышнего ответ. Но вместо этого услышал шаги. Степенная поступь подсказала ему, что идет хозяин дома... Бедняга принужден был встать...

Дверь открылась — и в зал вошел высокий седой человек. Это был хозяин Ловчиц пан Ибрагим Южинский. Смуглый оттенок его бритого лица и особенно большие, чуть выпуклые, глаза с длинными ресницами сейчас же убедили Кундуза, что перед ним отец той красавицы и что панночка не имеет отношения к событиям шестисотлетней давности. Он наконец понял, что обознался... Мысленно поблагодарив Аллаха за Его «ответ», Кундуз попросил у Него и прощения за свои недавние упреки...

Остановившись посреди зала, пан Ибрагим уставился на гостя тем пытливым взглядом, который еще выражал и очевидное недовольство.

— Мне сказали, что тебя зовут Кундуз, — спокойно начал он басом. — Так ли это?

— Так, мой господин, — ответил гость и низко поклонился. — С этим именем я вернулся, чтобы наконец уйти в мир вечный.

Сеть мелких морщин вкупе с расширенными глазами сотворили на лице хозяина выражение удивления. Кажется, пан Ибрагим тоже догадался, что перед ним не простой человек. А потому, указав на обитое золотой парчой кресло, пригласил:

— Присядь.

Он подождал, пока гость усядется, а потом важно, как и надлежало хозяину, сел сам.

— Мусульманин? — продолжил он допрос. — Ищешь работу? Откуда ты?

Гость помедлил с ответом. Было заметно, что вопросы пана Ибрагима представляли какую-то сложность для него. Оглянувшись на окна и понаблюдав долю минуты, как качаются ветви в саду, бедняга наконец тихо, но совершенно явственно сказал:

— Когда-то я воевал в этих местах.

Пан Ибрагим, человек чуткий, тут же встрепенулся и еще больше расширил глаза. Он даже привстал от удивления. Голосом, в котором на этот раз сквозило не только недоверие, но и ирония, заметил:

— О какой войне ты говоришь, старик? На этой земле уже сто лет мир!..

Гость опять помедлил. Потом уверенно сказал:

— Это было еще раньше.

Пан Ибрагим окаменел — кажется, впервые подумал, что перед ним умалишенный. Наконец склонил голову набок, так, как это делают собаки, выражая недоумение, и спросил:

— Сколько же тебе лет? — тем не менее ирония продолжала угадываться в его голосе.

Но гость не заметил насмешки, ответил совершенно серьезно:

— Свое лучшее я прожил.

— Но почему ты пришел ко мне? Чего хочешь?.. — начиная гневаться, спросил хозяин дома. — Может быть, ты не знаешь, но мне не нужны работные! У меня и без того полный двор дармоедов!

Каково же было удивление пана Ибрагима, когда в ответ он услышал следующее:

— Я пришел, потому что с этой землей, которой вы теперь владеете, у меня связаны лучшие воспоминания. Я пришел сюда, чтобы умереть...

Непонятная, хотя и складная речь гостя только укрепила догадку хозяина дома в том, что перед ним сумасшедший. Пан Ибрагим подумал было выгнать несчастного, но сдержался. Что-то заставило его продолжать сей странный, не поддающийся никакому объяснению разговор.

— Ты пришел работать или умирать? — наконец прямо спросил он.

Кундуз ответил:

— Работать, мой господин, пока достанет сил.

«Так-то оно лучше», — усмехнулся про себя пан Ибрагим и, встав с кресла, стал мерять шагами зал...

Странная симпатия к гостю с первой же минуты, как только он увидел его, все разрасталась в нем. Кундуз чем-то привораживал. Пан Ибрагим угадывал в характере гостя смирение и одновременно волю. «Такой не подведет», — уверенно подумал хозяин Ловчиц. И тут же решил: «А почему бы не взять! Одним человеком больше, одним меньше — какая разница! В конце концов рассчитаю, если не станет справляться!..» Его подкупала и лаконичная, складная речь старика. «Будет с кем покалякать в скучные зимние вечера», — подумал пан Ибрагим. Но сразу, по своему обыкновению, не стал признаваться в своем решении. Желая еще попытать гостя, он неожиданно засмеялся.

— Ну ты и фрукт, братец! — фамильярно заметил он. — Всех моих дворовых переполошил! Дочка чуть от страха не померла! Прибежала давеча вся в слезах, бледная, растрепанная, кричит: «Посмотрел на меня — и бух, как сноп, сбитый ветром!..» Ты мне, братец, эти свои штучки со всякими там вздохами да ахами брось! Я, знаешь, не люблю этого! У меня люди если работают, то в обмороки не падают! Если возьму, то чтобы никаких болезней и жалоб! Или работать, или сразу прочь со двора!..

Пан Ибрагим еще не сказал «да», а уже толковал об обязанностях и поведении. Было очевидно, что он не прочь взять пришельца на работу, но, как человек крайне осторожный, сначала хотел внушить, что не намерен делать для него поблажек.

Сидя в кресле, Кундуз с выражением смущения смотрел себе под ноги — кажется, искренне переживал из-за доставленных волнений.

Тем временем пан Ибрагим продолжал:

— Кормить буду, как генерала. И одену. Только, чур, не срами меня. Знай себе, работай. А будешь хандрить — уволю!.. Итак, я согласен. Беру тебя в пастухи. Если станешь служить честно, то на будущий год подарю тебе дом и корову. Тогда, если захочешь, и приженю на какой-нибудь вдовушке. У меня с этим быстро... Ну, вот и все, братец. Согласен?

Гость поспешил ответить:

— Ваше предложение — лучшее, о чем только можно мечтать!

— Еще бы! — пан Ибрагим вдруг засмеялся. — Скажи спасибо, что я сегодня добрый. А то приказал бы мужикам — свезли бы тебя подальше, да еще и всыпали бы за то, что потревожил пана!.. Уж очень я на тебя рассердился давеча, когда ты испугал мою дочь!

— Обещаю, хозяин, служить верой и правдой, — сказал Кундуз. — И молиться обещаю за вас.

— Это можешь, — опять перейдя на иронический тон, ответил пан. — Молись, братец. Чтоб только пользу твои молитвы давали!.. Вижу, ты ревностный слуга Божий. Это хорошо! Может, и грехов не имеешь? — и вдруг вздохнул, сказал с нескрываемой болью: — А вот у меня грехов... Ты даже не представляешь!.. — остановившись, он устремил взгляд куда-то в угол. При этом лицо его из смуглого сделалось темным. — Отчаянный и окаянный я человек! — продолжал он. — И в силу этого не в любимчиках у Аллаха! Грешу в Ловчицах, грешу в других местах. Делаю больно людям! Сколько семейств разорил!.. Мне бы остепениться! Да не из тех я кровей, чтобы степенным быть! Богу не молюсь! Забыл уж, когда в мечети бывал! Мне уж и стыдно появляться там! Мулла издали увидит — кричит: «Ты, пан Ибрагим, грешник из грешников!» Вот только теперь, под старость, как будто задумываться начал, пробудились и стыд, и боязнь... Замыслил я, братец, мечеть в Ловчицах ставить. Ведь надо же когда-то долги возвращать!..

Высказавшись, по своему обыкновению, одним духом, пан Ибрагим притих, задумался.

Между тем Кундуз, слушая его, радовался. Он угадывал, что хозяин еще не растратил остатки совести, что в душе бедняги еще есть почва, на которой можно взрастить плоды любви и смирения. А потому ответил так:

— Коли веруете, хозяин, коли еще надеетесь на Бога нашего, значит будет и мир в душе вашей, даже если прошлые грехи ваши расплодились в рой. Надо только успеть признаться Богу в грехах, покаяться, — сказав сие, он вдруг спросил: — Не собираетесь ли, хозяин, в Мекку? Хадж избавил бы вас от ядовитых нашептываний шайтана.

— В Мекку, говоришь? — пан Ибрагим, который возобновил было свое движение по залу, опять остановился, с удивлением воззрился на гостя. — Откуда ты знаешь, братец, о моих сокровенных помыслах? Кто тебе сказал?..

— Вы сами, хозяин, когда заговорили про стыд... Хотя Мекка и не лечит все раны, но, посетив ее и увидев Эсвад, вделанный в стену Каабы, вы обязательно задумаетесь о вечном, о том, что каждый приходит на землю, чтобы испытать боль. От хорошей жизни умирают только неисправимые грешники. Даже Аллах не в силах помочь таким. Человек, такова уж его особенность, должен испытать боль, душевное потрясение — и при этом остаться верным своему Богу и своей любви к Нему. Это и называется «праведной жизнью». Неверный, мечущийся, как зверь, уйдет в суете, без покаяния. Ибо такому покаяние не нужно. Но тому, кто посетит Мекку и увидит мраморную гробницу пророка, светит очищение и бессмертие души. Такого человека загробный суд не испугает. Уйти из жизни очищенным, смиренным, милосердным — вот то, что всего лишь надо человеку! Своею смертью такой направит к праведной жизни десятки, даже сотни доселе заблуждавшихся... Так что ваша задумка посетить Мекку, хозяин, — это начало пути к очищению. Осталось только проделать этот путь.

Пан Ибрагим не ответил. Он не ожидал подобной речи от какого-то нищего. Только теперь он по-настоящему обрадовался, что согласился взять этого человека. «Не иначе как Бог ходатайствует за него!..» — подумал хозяин Ловчиц. Было что-то необыкновенное в Кундузе, какая-то магия, сила, заставляющая не просто верить ему, но и поддаваться его воле.

Не желая портить впечатление, которое произвел на него гость, пан Ибрагим взял со стола колокольчик и позвонил — пора было определить нового работника на службу...

После разговора с хозяином гостя проводили в небольшой домик — пристройку к коровнику. Там новоиспеченный пастух должен был жить.

Уже на следующее утро Кундуз отправился на работу...

Ему доверили пасти дойных коров. Стадо было немалым, сто голов. Труд пастуха, как известно, требует выносливости, смекалки и большого терпения. Пан Ибрагим понимал, что для старика это нелегкая работа. Но выбора не было. Хозяин взял работника туда, где нужны были руки...

Прошла неделя. Пан Ибрагим каждое утро справлялся про нового пастуха. Хвала Аллаху, у того все шло хорошо: старик не жаловался, и плохого про него никто не говорил. Сие удивляло и даже беспокоило пана. За эти дни в нем успело поселиться чувство уважения к Кундузу. Хозяин Ловчиц уже жалел, что поручил новичку такую тяжелую и неблагодарную работу. «Не сбежал бы», — с некоторых пор начал опасаться он. За уважительным отношением в нем вскоре пробудилось чувство ревности. Пан Ибрагим, погрязший в делах умножения своего капитала и все более забывавший о душе, стал желать новой беседы с Кундузом... Действительно, что за жизнь была у хозяина Ловчиц? Разорить конкурента, скупить побольше земли — вот чуть ли не единственные заботы, которые тешили его. Кундуз говорил о другой жизни. По крайней мере та встреча с ним заставила пана Ибрагима вспомнить о годах своей юности, когда идеалами его являлись честь и совесть. Тот разговор напомнил несчастному и про жену, которую он сжил со свету. Когда жены не стало, бедняга, желая освободиться от постоянно мучившей его мысли о ней, стал работать как одержимый. И вскоре он вовсе забыл о высоких принципах. Даже вера с годами начала представляться ему не более, чем сводом законов, исполнение которых вдобавок являлось необязательным... Сказав всего несколько слов, Кундуз пробудил в душе пана давно затихшие струны, звучание которых неожиданно одарило хозяина Ловчиц надеждой. Все вокруг вдруг увиделось ему мелким, не стоящим особых забот. Оказывается, все это время он жил не так, слишком много энергии тратил на пустое, бессмысленное...

Однажды вечером, вызвав Касима, пан спросил:

— Как новый пастух? Почему не слышу жалоб в его адрес? У нас ведь любят посмеяться над новичками!..

За эту неделю Касим несколько раз побывал на пастбище дойных коров, каждый вечер справлялся о Кундузе у доярок. Поэтому ему было что ответить.

— Уж не колдун ли этот новенький... — округлив глаза, сказал он почти с убеждением.

Пан Ибрагим сердито покосился на беднягу, проворчал недовольным голосом:

— За что не люблю тебя, Касимка, так это за твою страсть к невероятным предположениям!.. Болтаешь бог знает что! Учиться тебе надо! Этой же зимой отправлю в город! Там, в школе, фантазии из тебя живо выбьют!

Сам того не сознавая, пан Ибрагим заступался за пастуха. При других обстоятельствах и в отношении другого человека он был бы заинтересован таким выводом, еще и согласился бы. На этот же раз только рассердился.

— Говори по существу, не выдумывай! — рявкнул пан. — На то и держу тебя, чтобы знал, что делается вокруг!

— Простите, хозяин, но я действительно видел что-то необыкновенное! — продолжал упорствовать Касим. И, опасаясь, что ему не дадут договорить, стал поспешно пояснять:

— Прихожу давеча на Хотимку — вижу: столпились наши буренки, а этот новенький застыл перед ними на пригорке, словно статуя, оперся обеими руками и подбородком на палицу и таращит глаза! Как какая двинется из круга, он на нее — зирк! Бедняжка обратно!..

Касим неожиданно замолчал, уверенный, что сумел удивить хозяина. Но на пана Ибрагима его рассказ не произвел впечатления.

— Ну, — сказал пан, — и что тут необыкновенного?

— А то, что не криком и не бичом работает, а глазами!..

В кабинете воцарилась тишина. Сообщение слуги все

же вызвало у хозяина интерес. Но гонористый пан постарался скрыть свои чувства.

— Балбес ты, Касимка! — наконец выдал он. — Тебе только сказки малолетним рассказывать! Не думал я, что ты такой выдумщик!

— Да не сказки это, хозяин! — возопил слуга. — Истину говорю!

— Плевал я на твою «истину»!.. Пусть хоть чем работает! Главное, чтобы коровы были в сохранности!

— Ну, хорошо, — согласился покладистый и терпеливый Касим, — а как вы отнесетесь к тому, что мне бабы сказали на скотном дворе?..

— А что такое? Что они сказали?.. Ну, не томи!

— А то, что буренки наши, те самые, что он пасет, стали вдвое больше молока давать!

Хозяин передернул плечами, как бы негодуя, что ему опять лгут. А потом вдруг рассмеялся, угадав, что и этот факт Касим готов расценить как чудо. Смеясь, он сказал:

— Ну, и что тут удивительного! А ты подними свое рыльце и посмотри на небо! Видишь, как солнце пригревает!.. Ничего в том удивительного нет! Погода!

— Нет, хозяин, — продолжал упорствовать Касим. — Наши буренки и в самую лучшую погоду больше ведра не давали. А теперь иные по два с половиной дают!

Очередная пауза на этот раз «сказала», что новость все же произвела впечатление на хозяина. Действительно, он встал с кресла и, по своему обыкновению, начал мерять шагами кабинет. Пан Ибрагим был лишен предрассудков и не любил, когда с ним говорили загадками. Как всякий расчетливый человек, он был уверен, что в жизни все подчинено логике. Одно явление приводит к другому. Если увеличились удои, значит, тому были причины. Удачу Кундуза он готов был связывать с его навыками пастуха, с потеплением, словом, с чем угодно, только не с мистикой. «Прекрасный пастух! Талант!» — неожиданно подумал пан о Кундузе. И тут же обрадовался, что определил его именно на это поприще.

Желая закончить разговор, он дал понять Касиму, что все-таки остается при своем мнении.

— Учиться, — повторил он, намекая на свое намерение отправить слугу в город. — Ты неглупый малый, Касимка. Но в тебе много от бабушек. Тебя слишком ласкали в детстве. Ну, что это, стоит зачесаться за ухом, как ты тут же выстреливаешь какой-нибудь приметой! Так нельзя! Ничего необыкновенного, сверхъестественного в природе, братец, не происходит! То, что увеличились удои, доказывает лишь, что до настоящего времени у нас не было хорошего пастуха! Теперь, хвала Аллаху, появился! Но торопиться с выводами не следует! Пусть Кундуз сначала докажет, что все это не случайность! Если он действительно мастер, если он послужит мне, то уж я в долгу у него не останусь!..

Заметив, что Касим обиделся, пан Ибрагим вдруг вспылил:

— Только без этих раздуваний щек! Если пан говорит: «Врешь», ты должен согласиться, а не выказывать свое неудовольствие! Вот когда будешь на моем месте, тогда и щеки будешь раздувать!

Тем не менее разговор с Касимом вызвал у пана некоторое сомнение. Отпустив слугу, он направился на скотный двор, чтобы лично убедиться в достоверности факта увеличения удоев...

Нельзя сказать, что подтверждение сего факта обрадовало хозяина Ловчиц. Пан Ибрагим все же склонен был думать, что это явление случайное, временное. Он не рассчитывал, что много заработает на нем... И все же ему было приятно, что эта удача связана с появлением нового работного. Необъяснимая симпатия продолжала жить в его душе. Хозяин Ловчиц уже вынашивал мысль о том, чтобы переселить Кундуза в свой дом. «Это умный человек! — думал он. — По всему видно, что немало повидал! В нем есть основательность!..»

Но почти сразу о приятном пришлось забыть. Вечером неожиданно разыгралась буря: засверкали молнии, загремел гром. Но дождь идти не торопился... Это был тот гром, который пугает не столько ливнем, сколько раскатами и вспышками молний. Грохотало низко, у самой земли. Отсутствие дождя предвещало опасность пожара.

Пан Ибрагим и панна Лина находились в это время в доме. В какую-то минуту, когда стало особенно шумно и темно, панночка прибежала к отцу.

— Папенька, страшно! — призналась она. — Молнии сверкают так близко! Того и гляди попадут в дом!

Отец привлек дочку, поцеловал в висок.

— Не бойся, дитя мое, — сказал он. — Аллах милостив, не допустит беды. Гроза шумлива, но отходчива. Она, как та базарная баба, покричит-попугает — и унесется, словно ее не было. Посиди со мной. Скоро твои страхи кончатся.

Но гроза в этот день не просто пугала. Она хотела оставить после себя отметину. Сначала откуда-то послышались крики, а вскоре в дом принесли недобрую весть: оказалось, загорелся сеновал! Хозяин и его дочь поспешили на пожар...

Строение громадного, как коровник, панского сеновала затянула густая пелена серого дыма. Порывистый ветер вырывал из-под крыши языки пламени, грозил перебросить огонь на рядом стоявшее здание коровника... Стадо уже загнали. Чуя дым, животные громко ревели и били о деревянный пол копытами. Они пытались выскочить из хлева!.. А на улице голосили люди! Тем временем пламя разрасталось. Прогоревшая крыша вдруг рухнула, подняла целый фейерверк искр! Подхваченные ветром, искры полетели на стены коровника. Вот-вот могло случиться еще большее несчастье...

Стараясь унять панику, пан Ибрагим отдал распоряжение, чтобы выводили коров. Мужики и бабы кинулись было выполнять его волю, но вскоре вернулись — взбешенные коровы не подпустили к себе... Осыпая работных бранью, пан сам направился к коровнику. Но тут неожиданно из дыма к нему шагнул Кундуз. Хозяин Ловчиц остановился в изумлении: он угадал, что пастух собирается помочь.

Действительно, увидев пана, Кундуз сказал:

— Не суетитесь, хозяин. Огонь не пойдет на коровник, пламя сейчас потухнет.

Пан выкатил на пастуха взбешенные глаза. Он собирался было оттолкнуть его, но Кундуз вдруг повернулся к нему спиной и направился обратно к пылающему сеновалу.

— Куда! — крикнул пан. — Ты, кажется, рехнулся, старик! — он хотел было догнать пастуха и остановить его, но вынужден был отступить — пламя обожгло ему волосы и лицо...

Тем временем смельчак приблизился к горящему строению и стал обходить его. Как только он скрылся за пеленой дыма, люди заголосили сильнее! Все вдруг уверились, что Кундуз сгорел. В тот же миг ветер прекратился и стал накрапывать дождь...

Добрых несколько минут собравшиеся пребывали в неведении — что с пастухом, жив ли? Но тут Кундуз появился опять — на этот раз с другой стороны сеновала. Как только он сделал обход, огонь заметно ослабел, пламя улеглось, черный дым застлал дворище...

Не мешкая, Кундуз пошел на второй обход. За эти минуты дождь превратился в ливень. Одну стихию сменила другая. Когда Кундуз обошел сеновал второй раз, всем стало ясно, что пожар скоро будет потушен... Ну, а после третьего обхода рассеялись даже остатки дыма. Залив пламя, дождь вскоре прекратился...

— Чудеса! — ахнули люди...

В этот вечер пан Ибрагим пригласил Кундуза к себе. Когда пастух явился, пан сказал:

— Проси что хочешь!

— За что? — искренне удивился гость. — Это дождь погасил пламя!

Сделав вид, будто понимает шутку старика, довольный пан рассмеялся. Это был смех человека, только что пережившего потрясение.

— Ну, ты и хитер, братец! — воскликнул он и даже закашлялся от избытка чувств.

Кундуз никак не отреагировал на его восклицание.

Справившись с кашлем, пан Ибрагим продолжал о своем:

— И все-таки позволь, братец, что-нибудь сделать для тебя, — и тут же предложил: — Переселяйся ко мне! Чего тебе мыкаться в грязной каморе, делить постель с мышами да блохами! Будешь спать на перине! Выделю тебе лучшую комнату!

Пан Ибрагим хотел продолжать свои уговоры, но тут вдруг услышал от Кундуза уверенное:

— Нет, хозяин, в вашем доме я жить не стану!

При этом бедняга почему-то покосился на сидевшую рядом с отцом панну Лину...

Пан Ибрагим вытаращил глаза. Он не любил, когда ему возражали.

— Не пойму я тебя, старик, — с печалью в голосе признался он. — И этот твой обморок, и теперешний отказ... Ты, наверное, думаешь, что я добрый!.. Ошибаешься! Ты — первый, к кому я благоволю!.. Предлагаю тебе жить со мной под одним кровом! Понимаешь ли ты, какая это честь для тебя? Как ты смеешь отказываться?..

Кундуз ответил на это так:

— Не гневайтесь, хозяин. Отнюдь не гордость является причиной моего отказа, все дело в моей изболевшейся душе. Мне будет тяжело жить в вашем доме.

— Почему? Что за воспоминания вызывает у тебя мой дом? Ты что, уже жил в нем когда-то?

— Нет.

— Так в чем дело? Объясни!

Кундуз опять оглянулся на панну Лину. Неожиданно он схватил себя руками за горло и словно стал усмирять начавший душить его спазм. Казалось, еще минута — и бедняга зарыдает... Но Кундуз справился с приступом.

— Не сейчас... — изменившимся голосом ответил он. — Может быть, потом, позже... Мне еще надо привыкнуть... Свыкнуться с мыслью...

— С какой мыслью?

— О том, что прежнему не бывать...

Пан Ибрагим покрутил головой, пошевелил бровями. Он был явно раздосадован ответами старика.

— Ты действительно чудной, — наконец заключил он. И тут же добавил: — Ладно, как знаешь. Но если решишься — переселяйся. Буду рад. Под опекой моей дочери и моих слуг тебе будет гораздо легче. Ведь ты уж немолод, Кундуз! Поди, годы говорят о своем!..

Когда панночка и ее отец остались с глазу на глаз, первой заговорила дочь.

— Папенька, — сказала она, — чувствую, что чем-то смущаю дядюшку Кундуза. Стоит ему взглянуть на меня, как он меняется в лице. Кажется, он и в обморок тогда упал не по причине голода, как говорили, а из-за того, что увидел меня!..

Пан Ибрагим усмехнулся.

— Не говори глупостей, дочка, — сказал он. — Не может того быть, чтобы при виде красавицы мужчины падали в обморок. Тем более старцы!..

— Вы не поняли, папенька, — уверенным голосом отозвалась панночка. — Когда он смотрит на меня, в глазах его нет страсти или хотя бы удивления — одна боль. Кажется, глядя на меня, он кого-то вспоминает! И ему больно!

Хозяин дома взъерошил ладонью свои седые волосы, ответил:

— Если это так, то я понимаю его. Воспоминания о твоей матери тоже вызывают во мне боль...

В глазах пана Ибрагима заблестели слезы. Желая сменить тему, он вдруг спросил:

— Так как ты говоришь он назвал тебя?

— «Эвелина», — тут же ответила панночка. — А потом еще добавил: «радость моя»...

Действительно, разговор с хозяином заставил Кундуза вспомнить о прошлом. А это, в свою очередь, вызвало в нем тоску. Миновав двор, а потом и сад, пастух наконец вошел в свою каморку и тут же, прямо у порога, сел на глиняный пол. Его мучила душевная боль.

— Аллах, Господин мой! — вскричал несчастный из последних сил. — Почему я так часто должен видеть образ той, ради которой жил в своей прежней жизни? Что за пытка? Зачем бередить старую рану? Пощади!.. Все идет по замыслу: хозяин взял меня на работу, кормит, одевает, я стараюсь, сколько есть сил. Но зачем она — его дочка? Зачем стоит на моем пути? Тяжело испытание Твое, Отец мой!.. Конечно, Ты прав! Но если б Ты знал, каково мне! Достанет ли у меня сил свыкнуться со своей миссией?.. Впрочем, понимаю Тебя, Господин мой, эта девочка здесь для того, чтобы я чувствовал себя человеком, а не посланником! Человек должен страдать! Страдание — это и есть жизнь! Тот, кто вымышляет радости, тот только думает, что живет, на самом же деле он просто гниет, как упавшее с ветви яблоко!.. Да, тяжело Твое испытание, Отец мой! Особенно в те минуты, когда глаза красавицы устремлены на меня! Сколько воспоминаний обрушивается сразу! Я опять молод, опять силен! Опять первый среди моих подданных! Я опять в центре самых значительных событий тысячелетия! Опять люблю и опять готов свернуть горы ради любимой!..

Целая череда громких побед, результатом которых явилось завоевание множества городов, наконец заставила Баты-хана подумать о короткой передышке. Люди, лошади, быки, верблюды, рабы — то, что составляло его дикий, сметающий все на своем пути табор, требовало отдыха, починки, залечивания ран. Длинный, казалось, бесконечный путь на запад пресытил повидавших виды советников, военачальников и простых воинов, составлявших его войско, как впечатлениями, так и достаточным количеством добытого золота. Требовалось остановиться хотя бы для того, чтобы отрыгнуть излишек.

Стояло начало августа — та прекрасная для этих мест пора, когда уже вызрели хлеба и жара уже не докучала своей беспощадностью. Прогретая за день земля делала ночи теплыми и росистыми. За эти несколько месяцев похода Баты-хан прошел через ряд государств и теперь собирался устроить развалины из городов Польши. Туда и двигался. Он намерен был до снега пополнить свои повозки золотом и белокурыми польками. И сделал бы это, если бы не та неожиданная заминка по вине его племянника Швейбана...

Сначала в стан светлейшего прибыл гонец, доложил, что доблестный племянник, действовавший независимо от Баты-хана, наткнулся на «крепкий орешек» и просит помощи.

— Наместник Швейбан просит помощи, — так и сказал гонец.

Известие удивило хана, который как раз играл в шахматы со своим советником Кара-Каризом...

Здесь следует сделать отступление, сказав, что Кара-Кариз был слепым. Бедняга потерял зрение еще в первом походе Баты-хана. С тех пор он не покидал общества главного воителя Орды. Вместе со слепотой к нему пришло и отчаянное упрямство. Кара-Кариз был одержим идеей завоевать весь славянский мир. Он, как и многие другие из окружения светлейшего, был уверен, что это вполне по силам Баты-хану. Но кроме уверенности, слепым еще правила месть. Несчастный мечтал о том времени, когда все славяне станут рабами. При этом не поколебался бы, если бы ему позволили ослепить половину из них. В характере Кара-Кариза было место не только одержимости. Ко всему это был еще и хитрец. Природный ум помог ему выбиться из простых воинов в советники. Слепота же только усовершенствовала его ум. Кара-Кариз был быстр на слух, медлен на слова и особенно медлен на совет, связанный с принятием окончательного решения. Но именно эти свойства и сделали его идеальным советником. Слепой мог безошибочно предсказать последствия любой выдвигаемой идеи. Хану оставалось только принять решение...

Итак, игра в шахматы была прервана. Баты-хан воззрился прищуренными глазами на разодетого гонца как на чудо. При этом его широкий нос сделался багровым, а густая черная борода зашевелилась...

— Что я слышу? Иль слух изменяет мне? — негромко, с явным беспокойством спросил светлейший.

Обращение племянника искренне удивило его. Швейбан никогда не просил о помощи. И хотя его войско значительно уступало в численности ханскому, тем не менее до этого случая молодой наместник справлялся с трудностями сам. Гонцы, как правило, докладывали только о победах Швейбана. Баты-хан брал крупные города. Так он покорил Крым, все Предкавказье, разгромил Киевскую Русь. Племянник же, шествуя рядом, брал маленькие города и крепости. Когда-нибудь он должен был стать преемником воителя. Баты-хан понимал это и как мог опекал Швейбана.

— Наместник остановился под Новогородком, — пояснил гонец. — Там крепость на высоком месте. О ней он хотел бы поговорить с вами лично. Он только спрашивает: когда ему можно явиться к вам?

— Далеко ли отсюда до Новогородка? — поинтересовался Баты-хан у прибывшего. — Что-то я не слышал о таком поселении...

— Один день и одна ночь, повелитель, — ответил гонец. — Этот город — узел северных дорог. С него открываются направления на северную Польшу и на Полоцкое княжество.

— Один день и одна ночь, — задумавшись о чем-то, повторил хан. Потом оглянулся на советника и спросил: — Что скажешь, слепой?

Кара-Кариз, как обычно, не стал торопиться с ответом. Он не любил много говорить, взвешивал каждое свое слово, будто при этом ему приходилось делиться золотом.

— Необычная просьба, — наконец отозвался он просто потому, что надо было что-то ответить.

— Не припомню, — подтвердил Баты-хан, — когда Швейбан обращался за помощью. Знать, случилось что-то...

— Один день и одна ночь — небольшой путь, — неожиданно подсказал Кара-Кариз.

— Верно, — согласился опытный воин.

Было бы безрассудно вести трехсоттысячное войско на помощь другому войску, чтобы взять какой-то неизвестный городок. Но Баты-хан вдруг подумал о другом: эта заминка Швейбана давала возможность соединить войска и осуществить наконец долгожданную передышку. Светлейший надеялся найти обширную долину с рекой или ручьем, с сочными лугами, разместить людей, скот и хотя бы недолгое время посвятить лечению ран и восстановлению сил. Вдобавок он был человек принципиальный, последовательный, привыкший доводить всякое начатое дело до конца, и потому теперь, стоило ему услышать о просьбе племянника, его стала тревожить мысль, что где-то на пути остается непокоренная крепость.

— Передай наместнику, что я сам приду к нему, — неожиданно сообщил гонцу Баты-хан. — Пусть ждет. Я буду под Новогородком со своим войском через три дня.

Кара-Кариз пошевелил плечами, как бы давая понять, что осуждает это неожиданное решение, — отклоняться от намеченного направления было не в правилах его господина, — но возражать не стал. Он тоже, как и все, устал от бесконечного, каждодневного, изнуряющего передвижения, от суеты и погони. Мозг его был утомлен и нуждался в отдыхе. Сама пора года говорила о необходимости затаиться, дать передышку уму и телу. Следуя скорее позывам тела, чем подсказкам ума и интуиции, слепой промолчал там, где должен был решительно воспротестовать...

В тот же вечер огромное, как безбрежное море, войско Баты-хана двинулось на север, в сторону Новогородка, и уже через два дня, к утру, доползло до величавой долины, окаймленной со всех сторон возвышениями. Небольшой конный отрад, заранее высланный вперед и нашедший это чудесное место, проводил войско до самой цели.

Долина удовлетворяла всем требованиям настоящего стана: посреди нее протекала быстрая чистая речка, а с возвышений, прятавших ее от неприятельских глаз, просматривались дали на многие версты. Новогородок находился всего в трех верстах от этого места. Так что если Швейбану действительно понадобилась бы помощь, он мог бы ее быстро получить. Кони вскоре были согнаны в табуны, а оружие — пики, палицы, луки и колчаны со стрелами — выставлено на видных местах. Воины занялись чисткой и починкой одежды, мытьем и приготовлением пищи...

Довольный выбранным местом и погодой, преисполненный радостного предчувствия от мысли, что на эти несколько дней его наконец-то отпустят заботы, Баты-хан вошел в только что установленный для него шатер и, как был (в своем излюбленном синем, с золотой вышивкой, длинном, до земли, платье), с удовольствием прилег на широкую, сопровождавшую его от самой Орды пуховую перину. Ноги его ныли, требуя покоя, а горячее сердце томилось желаниями, о которых светлейший уже начал забывать. Он был доволен, что люди его успокоены и что смерть, все время похода сопровождавшая его войско, на какой-то период ушла в иное место и домогательств от нее не предвидится. Седобородый китаец, раб Баты-хана, начал мерно помахивать перовым опахалом, создавая своими усилиями иллюзию прохладного ветерка...

Светлейший заснул. Но уже через час он опять был на ногах. Усталость, вызванная двухдневным переходом, как будто отступила. Повелитель почувствовал себя гораздо лучше. Боль в ногах притупилась. Он собирался было покинуть шатер, чтобы осмотреть местность, но тут вошел Багадур, слуга и главный телохранитель Баты-хана, дюжий плечистый воин, доложил, что прибыл Швейбан.

Едва Багадур успел сообщить об этом, как в шатер без всякого предупреждения, бесцеремонно, как и подобает любимцу, вошел наместник Швейбан.

Может быть, единственным, что отвращало Баты-хана от племянника, была зависть, ибо в годы юности светлейший не был таким красавцем, каким являлся Швейбан в свои двадцать. Наместник был красив не драгоценной серьгой в ухе, не нагрудником и подлокотниками, литыми из чистого серебра, не сапогами из толстой бычьей кожи с чудесными серебряными шпорами в виде пятиконечной звезды, он был красив своей юностью. На нем все так и блестело. Но, кажется, нарядись он в самую захудалую одежку, в какой-нибудь заношенный стариковский халат — и тогда ему все равно быть первым среди многих. Блестели его спадающие до плеч черные волосы, блестели узкие, живые, как ртуть, глаза, наконец блестело смуглое круглое лицо, украшенное родинкой на щеке. Курносый нос его, с вечно расширенными, как у жеребца, ноздрями, и добродушная улыбка на тонких устах источали больше, чем просто веселость, — они источали само желание жить! В море крови, стенаний и бед Швейбан не утратил чувства восторженности. Привыкший с детства видеть вокруг бойню и смерть, он ощущал себя в походах как на гулянке, как на пиру, оставаясь, правда, при этом всегда трезвым и собранным. Такая жизнь была его стихией, и он не собирался менять ее на другую...

— Дядя! — блеснув серьгой, с чувством воскликнул молодой наместник и, шагнув к светлейшему, крепко обнял его.

— Рад видеть тебя, мой мальчик, — искренне ответил хан, восхищаясь красотой племянника. — Только русская женщина и могла подарить миру такого красавца!

— Прости, прости! — пропустив мимо ушей похвалу, вдруг начал извиняться вошедший. — Я нарушил все твои планы!

— Всегда рад помочь, сынок. Я тоже был молод — знаю, как молодому необходима поддержка.

— Я рассчитывал, что ты пришлешь часть людей. А ты пришел сам. Теперь мне неловко...

— Перестань. Мною руководила не слепая любовь к родственнику, а сознание того, что тебе встретилось действительно что-то необыкновенное. Прежде ты не просил о помощи.

Они наконец уселись в мягкие широкие кресла. Заботливые рабы подняли над ними опахала.

— Эти земли, в которые мы вошли на пути в Польшу, — начал молодой наместник, — оказывается, объединились в новое государство. Местные называют его Литвой, и Новогородок — столица этого государства!

Молодой наместник надеялся удивить светлейшего. Кажется, эта новость и являлась главной причиной того, что он обратился за помощью.

— Я доподлинно узнал, — продолжал Швейбан, — что местный князь уже подчинил себе несколько соседних княжеств. Это уже не Киевская Русь, повелитель. Мы на территории другого государства.

Но светлейший не торопился удивляться. Он начал с расспросов:

— Почему князья объединились вокруг маленького города? Разве не нашлось другого, более крупного центра?

— Город действительно невелик, — ответил Швейбан. — Я бы взял его сам. Но крепость... Великий Киев не сравнится с ней — настоящее гнездо беркута. О неприступности этой крепости позаботились сами небеса... В недавнем прошлом Новогородок — окраинный город Руси. Но твои походы, повелитель, вызвали такое коловращение народов и государств, что нынче тут Русью и не пахнет.

— Надо поскорее разорить это гнездо, — сделал свой вывод Баты-хан.

Все-таки светлейший не придал особого значения сообщению племянника. Десятки государств и княжеств объединялись и распадались во время его походов и после, меняли столицы — все это никак не влияло на ту идею, которую он вынашивал и осуществлял. Баты-хан жаждал покорить половину мира. А потому ему было все равно, превратит ли он в руины столицу или просто возьмет очередную крепость. Иной городок с хорошей защитой держался куда дольше, чем знаменитая на весь мир столица. Светлейший знал, был убежден, что появление новых государств в эпоху разрушений не подкреплено настоящей силой, духом народа, что это появление обычно связано лишь с корыстным желанием отдельных более-менее энергичных и хватких князей и что народу по-настоящему все равно, в каком образовании государств жить, лишь бы был мир. В сообщении племянника его обеспокоило лишь известие о крепости, которая могла стать помехой на его пути. Всю жизнь проведя в походах, Баты-хан все-таки страшился того, что когда-нибудь встретит действительно неодолимую крепость. Мнительный, он чувствовал, что такая неудача повергнет его славу. Привыкнув побеждать, теперь, в зрелые годы, когда ему пора было подумать об окончании своих походов и об отдыхе, светлейший боялся любого, даже незначительного поражения...

— Хочу убедиться, действительно ли твоя хваленая крепость так неприступна, — добавил он...

Угадав его намерение отправиться к объекту осады сейчас же, Швейбан встал и подал дяде руку. Не сговариваясь, оба двинулись к выходу...

На площадке перед шатром к хану подвели невысокую лошадь, черной масти, с косматой длинной гривой. В седло светлейший вскочил сам. Смуглые, все с раскосыми глазами воины сейчас же окружили его, подняли девятихвостые флаги.

Швейбан, оседлав низкорослую белую лошадь, приблизился к хану, уставился на него взглядом, полным преданности и ожидания.

— Ну, — обратился к нему светлейший, — веди к своей непобедимой крепости!

Отряд численностью в сто всадников двинулся галопом по дороге, издали напоминающей брошенную в траву ленту. Впереди скакали воины с флагами, за ними — хан и его племянник, рядом — Багадур и Кайдан, еще один наместник хана. Замыкала отряд рать диких воинов, облаченных в кожаные безрукавые доспехи, каждый с колчаном, полным стрел, и луком за плечами. Длинные хвосты их лошадей стелились по земле, словно заметали следы.

Дорога тянулась по гребням возвышений. Двигаясь по ней, можно было видеть дали на многие версты. Всадники еще только выбрались из долины, а уже услышали впереди, в отдалении, мерный, словно надтреснутый, а потому тревожащий душу бой церковного колокола — где-то недалеко, за холмами, находился осажденный город...

Всего через четверть часа, когда всадники поднялись на очередное возвышение, им наконец открылся небольшой город. Баты-хан даже поморщился от досады — увидел то, чего опасался. Злосчастный город располагался на целой сети высоких, крутых холмов. Вокруг простирались заболоченные луга.

Отряд остановился как раз в том месте, откуда хорошо видна была крепость...

Крепость размещалась на краю города, на отдельном холме. Пять ее каменных башен были связаны толстыми бревенчатыми стенами, имевшими бойницы... Утомленные лошади фыркали и переступали с ноги на ногу. Но всадники не реагировали на это, со вниманием разглядывали открывшийся перед ними, словно мираж, город. Все молчали, ждали слова хана.

— Надежное гнездилище, — наконец признался светлейший. — Придется помозговать над тем, как его разорить...

Он уже понял, почему племянник обратился за помощью... Перед ним была крепость, взять которую можно было только путем длительной осады. Ни ожесточенный штурм, ни использование метательных машин помочь тут не могли. В одном месте из-под холма бил ключ. Вода заполняла широкий ров вокруг крепости. Там, где крепостной холм был ближе к городу, стояла высокая щитовая башня, в которой находился откидной мост...

Всадники двинулись в объезд.

Лагерь Швейбана занимал все ближайшее пространство вокруг города: воины наместника оцепили его, как охотники волчью нору... Близился вечер. Жители затаились. Город виделся оставленным, молчал. Подобная тишина была знакома Баты-хану. За время походов он так и не привык к ней. Поэтому и волновался всякий раз. Сколько городов видел он вот так, со стороны, запертыми и будто бы брошенными! Эта тишина была вызвана страхом. Но светлейший угадывал в ней ненависть осажденных и их проклятия. Поэтому не любил ее. Обычно, покорив очередную крепость, он приказывал казнить оказывавших сопротивление. Жаловал только тех, кто еще до сражения сдавался в плен. Появляясь вот так, как волк перед овчарней, под стенами какого-нибудь города, Баты-хан всякий раз давал себе зарок, что это последний его поход. Кладбищенская тишина мучила совесть хана, в такие минуты он думал о расплате, которая его ожидала, о болезнях и о смерти...

В одном месте два городских вала межевались глубоким рвом. По этому рву стекали нечистоты из верхнего города. Городская стена в том месте проходила по низине. Обратив на это внимание, светлейший остановил лошадь и, указав плетью на ров, сказал, обращаясь к племяннику:

— Вот место, где ты войдешь в город, — он подумал и добавил: — Я дам тебе китайцев. Они начнут орудовать со своими машинами на противоположной стороне, будут создавать видимость подготовки к штурму. А позже, когда станет ясно, что нам поверили, ты отсюда начнешь настоящую атаку. Этот город мы возьмем за два часа.

— А крепость? Дядя, ты же видел! Мне не удастся взять ее сходу!

Баты-хан помедлил. Он опять воззрился на притихший город... Опять, как всегда, ему казалось, что город и крепость можно захватить без особых усилий, без жертв. Эта обманчивая мысль, настоящая мания, уже действовала на светлейшего как яд. Кто-кто, а уж он-то знал, сколько крови прольется, сколько возникнет суеты и будет боли, когда он отдаст приказ начать штурм. Затрещат деревянные пики, а с ними и кости тех, кто бросится выполнять его волю или станет противостоять ей. В его жизни не было ни одной бескровной победы. Всегда масса покалеченных, горы трупов, и над всем этим — громогласный, режущий как ножом по сердцу людской вой... Обдумав что-то, светлейший наконец задержал взгляд на церкви.

Церковь стояла в самом центре города, на одном из холмов. Даже теперь, в сумерках, она выделялась среди жавшихся к ней, словно цыплята к курице, бесчисленных деревянных построек своей исключительной белизной стен и отблесками на множестве луковиц-куполов.

— Отсюда, с низины, наверняка есть дорога к церкви. Вон туда, на гору. Сломав городскую стену, ты первым делом помчишься к церкви. И сожжешь ее!..

Молодой наместник устремил на светлейшего недоуменный взгляд. Он не понимал, какое отношение имела церковь к взятию крепости. Он собирался было спросить об этом, но Баты-хан опередил племянника, развеяв его сомнения:

— Как только сожжешь церковь, люди в крепости сами откроют ворота...

Успех любого сражения Баты-хан связывал в первую очередь со внезапностью нападения. Принимать неожиданные решения давно стало для него нормой и даже своеобразной чертой характера. Не столько сознанием, сколько интуитивно он научился предвидеть, где можно добиться успеха и в какую минуту следует проявить решительность, начать действовать. Это чувство было его даром. Походный же опыт только развил и умножил сей дар. Баты-хан являлся хорошим вожаком, мудрым и еще не старым. Он редко ошибался — может быть, по той причине, что двигался к цели уверенно, без оглядки.

Вот и в этот вечер, объехав вокруг города, светлейший принял смелое решение: атаковать этой же ночью. Уже одно то, что решение должно было стать неожиданностью для осажденных, давало наступавшим шанс на успех.

Начало штурма назначили на полночь. Кайдан был отпущен за людьми и осадными механизмами. Баты-хан, высматривая место для временного лагеря, на ходу отдавал помощнику последние указания:

— Женщин и детей не убивать!.. Каждый час докладывать о результате сражения!..

Отпустив помощника, хан со своим отрядом перебрался на возвышение, откуда отлично просматривалось место, где решено было ворваться в город.

Осадные машины установили в непосредственной близости от крепостного холма. Большую же часть войска Швейбана сконцентрировали в той части местности, где городская стена проходила по низине.

Как только стал слышен шум мнимого штурма, город ожил сотнями движущихся огоньков: это засуетились, забегали горожане с факелами. Громко начал бить церковный колокол. Огни мало-помалу «перебрались» к крепости и к тем городским стенам, за которыми слышен был скрежет и стук мощных метательных механизмов и удары бьющихся о бревенчатые стены громадных камней...

Светлейший видел, как в том месте мелькали мириады быстрых красных лучей — зажженных стрел его воинов. В городе загорелись кое-какие постройки. Издали слышны были крики раненых и даже свист стрел. Ночная темень скрывала истинную картину боя. Светящиеся полосы, вопли, грохот сотрясавшихся стен, наконец отчаянный бой колокола — все это должно было представляться неискушенному наблюдателю кошмарным сновидением. Действительно, что могло быть более противоестественным природе, с ее извечным стремлением к покою, чем этот ночной кошмар! Даже в стане светлейшего, где к подобным явлениям привыкли и люди, и лошади, царила атмосфера напряжения. Приближенные взволнованно посматривали на повелителя, ожидая распоряжений, а лошади под ними били копытами и вставали на дыбы, желая поскорее соединиться с ветром, чтобы уменьшить, успокоить гнетущее чувство тревоги. Трижды от Швейбана прибывали гонцы. И каждый приносил один и тот же вопрос: «Когда?» Но Баты-хан все медлил. Он ждал подтверждения тому, что осажденные поверили его ложной атаке...

Тем временем Кайдан направил на стены пленных. Ужасные крики несчастных, понукаемых одними и атакуемых другими, кажется, долетали до самых звезд и уж точно должны были бередить души осажденных. Для того чтобы осветить путь атакующим, Кайдан распорядился зажечь смоляные бочки... Яркие огни позволили увидеть картину боя издали. Баты-хану и его приближенным стало заметно, как под стены крепости, не желая того, все же двигались пленные. Они беспрестанно озирались, молили о пощаде, спотыкались о трупы, падали и вновь поднимались, вынужденные идти дальше. А со стен их обливали горячей смолой и забрасывали камнями. Ну а тех, кто поворачивал назад, расстреливали из луков всадники Кайдана...

Эти отзвуки и картины щекотали нервы светлейшему. Баты-хан уже не мог жить без всего этого, он чувствовал потребность видеть чужую боль и смерть. Война, как всякая привычная работа, должна была блаженно утомить его, забрать силы, чтобы потом он мог уснуть. Чем отчаянней и продолжительней была какая-нибудь схватка, тем сильнее уставал Баты-хан и тем крепче потом был его сон. Если серьезных столкновений не происходило неделю или больше, его начинала мучить бессонница. Война была его потребностью, как вино для пьяницы или как табак для курильщика. Во время сражений он забывал, что одинок и что у него множество завистников и врагов, жаждущих его падения и смерти. Война, в особенности сама бойня, заставляла его забывать о страхе и одиночестве...

Огнем смоляных бочек удалось поджечь часть крепостной стены. В том месте, где это случилось, осажденные заметались, как потревоженные муравьи. На иных загорелась одежда; крики несчастных заставили притихнуть даже пленных под стенами.

Эта особенная по своему накалу минута показалась Баты-хану подходящей. Светлейший наконец подозвал людей. Его приближенные решили, что он собирается направить гонца к Швейбану. Но светлейший вдруг потребовал:

— Вороную!

Ему подвели лошадь. Ловко усевшись в седло, хан без промедлений пустился в галоп. За ним понеслась вся его громадная свита...

В свете звезд низина поблескивала круглыми болотинами. У городской стены, где ждал Швейбан, не было заметно ни огней, ни даже движения теней. Казалось, что с этой стороны город покинут осажденными...

Молодому наместнику не терпелось вступить в бой. Поэтому он встретил хана упреком:

— Дядя! Что ты медлишь! Скоро утро! Еще надо сломать стену!

— Успокойся, мой мальчик, — ответил Баты-хан. — У тебя еще будет время показать свою прыть. Не суетись!

И наконец стал отдавать ему распоряжения:

— Когда войдешь в город, не мечись — скачи прямо к церкви. Запомни: твоя цель — церковь!.. Там женщины и дети. Не смей никого убивать! Эта добыча поценнее золота!.. Выведешь всех и аккуратно проводишь в свой стан. Станешь раздавать женщин — накажу! Разве что себе можешь взять для утехи... Каждый час высылай мне гонцов с докладом. С этим не медли! Не люблю, когда меня держат в неведении! На рожон не лезь — мертвый ты мне не нужен! И вообще думай, действуй так, словно играешь в шахматы, трудись головой, не следуй инстинктам. И не ищи приключений! Их на твой век хватит, коли сумеешь продлить его... Возьмешь церковь — доложи. Я вышлю послов к стенам крепости, пообещаю заперевшимся, что, если сдадутся, сохраню жизнь их женам и детям. Разговоров ни с кем не заводи! Молод ты еще, чтобы умело врать... Ну, вот и все, ступай. Будь крепким, мой мальчик, как камень!

Молодой наместник наконец-то был предоставлен самому себе. Вздыбив коня, он понесся, как сокол за добычей. За ним, отчаянно понукая лошадей, устремилось его дикое, бесседлое войско.

Стену на стыке холмов развалили железными крючьями. В том месте, как и ожидалось, ее защищал небольшой отряд. Осажденных перебили еще до того, как пала стена.

В образовавшийся проем хлынул целый поток всадников. Впереди, выделяясь своими светлыми одеждами, понесся по улице в гору Швейбан. Он только помахивал своей кривой саблей. Зато его воины рубили налево и направо.

Занялась заря. Светлейший отлично видел, как племянник скакал к церкви. В эти минуты, глядя на Швейбана, он вспоминал себя. Когда-то он тоже был отчаянным рубакой и прекрасным наездником. Но, сравнивая сейчас себя и юношу, находил, что в Швейбане больше страсти, чем рассудка. Баты-хан помнил себя куда более осмотрительным и гибким. «Погибнет мальчик, — неожиданно сделал он ужасный вывод. — Не сегодня, так в другой раз. Уж очень горяч!» Сие уверенное заключение побудили сделать отнюдь не тщеславие и зависть его, даже не рассудительность, но чистый опыт и знание жизни. Война, да и не только война — сама жизнь горазды были расставлять капканы. Никто из воинов Баты-хана не умирал своей смертью. Вернувшись из одного похода, люди, прожив награбленное, вскоре отправлялись в другой, потом — в следующий, и так до тех пор, пока не складывали где-нибудь свои головы. Как правило, в походы шли те, кто был из категории отчаянных. Таких вело не столько желание нажиться, разбогатеть, сколько желание жить так, как им хотелось. Хилые и осторожные, предприимчивые и трусливые всеми способами избегали войны. Да и сам Баты-хан, набирая войско, брал не всех, ибо знал, что в решительную минуту осторожные и хитрые обязательно подведут его, продадут ни за что. Таких он презирал.

С отчаянными и откровенными ему было гораздо проще. В походе он жалел своих людей, редко рисковал их жизнью. Он знал и старался выполнять главный принцип настоящего военачальника: войско должно быть сильно духом, а значит, в первую очередь следует заботиться о его сохранении. Когда случались особенно ожесточенные битвы и когда гибло много его воинов, в том числе и тех, с кем он был знаком еще по первым своим походам, Баты-хан ходил чернее тучи, и помогало разве что полное отмщение. За одного своего воина после таких сражений он приказывал покарать смертью десять вражеских... Со временем светлейший становился все жестче, беспощадней. Годы, проведенные в походах, отняли у него главное — уверенность в себе. Он оставался таким же последовательным, рассудительным, даже милосердным по отношению к своим, но уже знал, что в любую минуту может сорваться, как тот груз, подвешенный на изношенной, ржавой цепи...

Первый гонец прибыл от Швейбана очень быстро. Племянник сообщал, что ворвался в город, многих порубил и теперь стоит у дверей церкви, в которой заперлись люди. Баты-хан отослал гонца с пожеланием племяннику:

— Будь осторожен!..

Тем временем вокруг церкви образовался настоящий муравейник. Всадники носились взад-вперед. Иные, спешившись, искали бревно, чтобы выбить дверь.

Бревно нашли — и сейчас же воины подхватили его и понесли к дверям церкви. Беспощадный колокол продолжал бередить душу, напоминать о близости смерти. Из храма доносились голоса поющих — христиане взывали к своему Богу...

Бревно оказалось крепким и тяжелым, а запал страсти воинов Швейбана мощным, после первого же удара дверь затрещала и поддалась... Послышались вопли и громкий плач детей!.. Это была кульминация штурма. Казалось, еще мгновение — и своды церкви рухнут, чтобы наконец загасить и этот вышибавший все из сознания страшный звон колокола, и вопли укрывшихся в храме людей, и особенно суету, создаваемую множеством всадников...

Воины продолжали выбивать дверь, а неугомонный наместник, подскакивая то к одному отряду своих, то к другому, уже поглядывал в сторону крепости. Ему казалось, что как только дверь церкви упадет, жители тут же опустят мост и сдадутся...

Наконец дверь была выбита. Верховые ворвались в храм. Швейбан, памятуя о наказе светлейшего, отдал распоряжение, чтобы воины зачехлили сабли...

Хотя на улице уже брезжил рассвет, церковные огни буквально ослепили наместника. Тысячи свечей горели у иконостаса, а также на стенах и в руках собравшихся под этими сводами горожан. Даже малые дети, едва ли сознающие, что происходит, держали в руках по маленькой зажженной свечке. Эта неожиданная картина почему-то сразу успокоила Швейбана. От природы впечатлительный, большой выдумщик и озорник, он решил, что прибыл в царство огней. И удивился. Суровые лики святых смотрели на него со стен и даже с потолка. Наместник был очарован убранством строения. В то же время лица горожан, залитые слезами, вызывали в нем чувство раздражения. Сам обласканный вниманием, он не любил, когда плакали другие. Сие обстоятельство доказывало, что у этого наглого вояки и отчаянного храбреца еще было живо чувство совести. Особенно неприятно наместнику было видеть плачущих стариков и старух... А потому теперь, оглядываясь по сторонам, он не задерживал на лицах людей взгляд, взирал куда угодно — на образа, на росписи на стенах, на огни свечей. Последние, казалось, ласкали его утомленную душу. «И все это придется разрушить!» — вспомнив указание светлейшего, почему-то с сожалением подумал Швейбан. И очарованность его начала угасать... Вскоре он опять ожесточился. Лики святых, взиравших на него со стен, казалось, укоряли беднягу: «Пошто чинишь шкоду неповинным! Не видишь, что они жаждут мира! Пошто топчешь копытом святилище Божье!» Но угрызения совести уже не мучили наместника. И хотя удивление его продолжало жить, он думал теперь о другом: «Эти люди надеются, что им поможет Бог! Глупцы! Они не знают, что Бог — это я! Бог — это каждый из моих воинов! Ибо всякий кует славу сам, своими руками и умом!.. Мне жаль их!» Молодой наместник был искренен в своих убеждениях. И все-таки та первая минута, когда он ворвался в освещенную, как звездное небо, церковь, успела поселить в нем некоторое сомнение...

Это сомнение умножилось, когда он увидел в одном углу молоденьких девушек. Все они были в белом. Среди них находились и молодые матери с младенцами на руках. Девушки смотрели на наместника глазами, в которых, помимо страха, читалось еще и удивление. Чудовище, исчадие ада, явившееся забрать их, неожиданно предстало перед ними в образе красавца на белом коне, да еще с драгоценной серьгой в ухе! Может быть, в этом противоречии молодайки угадывали какую-то надежду для себя?..

Увидев девушек, Швейбан вдруг почувствовал себя так, словно выпил стакан крепкого вина. В нем пробудилась страсть хищника, почуявшего добычу. Наместник тут же вспомнил, что дядя разрешил ему выбрать несколько красавиц. Не желая откладывать дело в долгий ящик, он развернул коня и опять двинулся в тот угол, где на полу, сбившись, сидели красавицы. Чувство победителя, властелина зашевелилось в нем!..

Он считал себя владельцем этих девушек. Поэтому когда один из его воинов, не слезая с коня, вдруг протянул руку к груди одной девы, наместник, сбив какого-то старика, в два прыжка подскочил к распоясавшемуся и наотмашь ударил его по голове рукояткой плети!.. Это был ответ собственника, действие вожака, выступающего за неприкосновенность своего стада.

Людей начали выводить на улицу. Молодой наместник занялся этим так ревниво, что даже позабыл отправить гонца к светлейшему.

Выходя из церкви, горожане громко читали молитвы. Зато колокол теперь молчал...

Где-то на краю небосклона выстреливали первые лучи. Но небо было уже голубым. Казалось, ничего не произошло. Мир, природа никак не отреагировали на недавнюю схватку. Отчетливо слышалось, как за городом, где-то на болоте, разноголосо пели проснувшиеся птицы...

Предположения Баты-хана о том, что осажденные сами откроют ворота, оказалось ошибочным. Ни пленение женщин, стариков и детей, ни запугивания не разжалобили заперевшихся. Возможно, причиной тому стал слух о том, что ордынцы казнят воинов. Как бы там ни было, но осажденные поклялись стоять на смерть. Их уверенность в удаче зиждилась, кажется, на том, что высокая крепостная стена имела особую, почти вертикальную крутизну.

Светлейшего не задел ответ гордецов. Опытный воин, он не сомневался, что не сегодня, так завтра эта крепость непременно будет взята...

Женщин, детей, старух и стариков пока оставили в стане Швейбана. Как это было принято, в скором времени многих из них должны были отправить в Орду...

Узнав, что город взят, светлейший тотчас отбыл в свой стан. Он чувствовал себя удовлетворенным, но сильно уставшим. Все шло как обычно. На его стороне опять был успех. Начавшийся день готовил новые заботы. Для их решения требовалась свежая голова. А для этого надо было хоть чуточку отдохнуть...

В то самое время, когда светлейший отдыхал, молодой наместник, пользуясь разрешением, занялся своим излюбленным делом — выбором наложниц...

Ему нравились молоденькие. Такие быстрее привыкали, порой влюблялись, а главное — такие тешили его сердце своей чувственностью. Потом, когда бедняжки надоедали ему или «тяжелели», Швейбан отсылал их в Орду. Иные, самые отчаянные, от того, что он бросал их, голосили, отказывались от пищи и даже топились...

В толпе пленных, сидевших на поляне, девушки и молодые женщины с детьми держались отдельно от старых людей, так же, как давеча ночью в церкви. По своему обыкновению улыбаясь и покручивая жиденькие, свисающие, как сосульки, усы свои, молодой наместник подъехал к пленным на белой лошади и тряхнул кудрями, спадающими ему на плечи и грудь. Его насмешливый взгляд должен был раскрепостить приунывших пленниц. На красавца и его вычищенную лошадь воззрилась целая сотня пар прелестных глаз.

— Какая желает разделить со мной походную жизнь? — прямо спросил он, еще не зная, на ком остановить свой выбор.

Пленницы ахнули, все разом подались от всадника, потупили глазки. Нескромный вопрос вояки задел их честь. Но иные, самые любопытные и смелые, через мгновение опять воззрились на красавца. Стройный стан наместника, его белозубая улыбка, смуглое лицо, уверенность в себе и, конечно, его длинный, вытканный серебряными нитками халат уже успели подкупить бедняжек. Еще недавно, в мирное время, они грезили о таком мужчине, тешили себя надеждой, что Бог подарит им именно такого мужа.

— Ну! Я жду! — призывая пленниц быть посмелее, весело воскликнул наместник — и неожиданно нагнулся, протянул руку к ближайшей девице, ласково погладил ее по высокой груди.

Громкие визги заставили вояку вновь распрямиться в седле. Молодой засмеялся. Ему была по душе эта забава. К тому же ему требовалось время, чтобы оценить красавиц, сделать выбор. А это было непросто. Внешне каждая девушка была чем-то особенна. Одна имела прелестное личико, другая привлекала внимание движениями, каким-то трепетом напуганного мышонка...

Как это и должно было случиться, чем дольше Швейбан высматривал, тем сильнее «распалялся». В сущности, выбор не имел для него большого значения, красавца вполне удовлетворила бы любая из молодиц. Его истомленный молодой организм требовал разрядки, успокоения. Ему хотелось поскорее забыть бой колокола, дикий вой осажденных и яркие огни свечей. Поэтому, недолго думая, он схватил самую высокую и грудастую, поднял ее и посадил впереди себя — от неожиданности девка не успела даже рта раскрыть...

— Кто еще? — спросил он уже другим, нетерпеливым и требовательным голосом — голосом хозяина. Глаза его были красны от бессонной ночи и долгого напряжения, а лицо сияло смуглым румянцем. Швейбан чувствовал усталость, а потому был настроен действовать решительно.

Своим вопросом наместник будто погрозил. Поэтому девушки подались прочь от него еще на два шага. Вот так же голодный удав наступает на кроликов: бедные рады бы бежать, да не в состоянии...

В этот день молодой наместник не поскупился, выбрал себе ни много ни мало десять дев. С блаженной мыслью, что он — самый счастливый на свете, красавец наконец направился в сторону своего шатра. Выбранные пленницы двинулись за ним, как утята за матерью-уткой. Белая лошадь Швейбана и непорочно-белые платья пленниц навевали фантазию о чудесной сказке, где все герои счастливы и где всякий поступок их есть лишь достойное, добропорядочное дело...

Проснувшись в тот же вечер, молодой воин вспомнил о дяде. Чувство долга обеспокоило его. Бедняга понимал, что обязан хану. А потому тут же решил сделать светлейшему подарок...

Недолго думая, он опять отправился к пленным — на этот раз для того, чтобы выбрать «утешение» для дяди... Швейбан знал, что повелитель не падок на девиц, что это — степенный человек, даже аскет. В свое время молодой наместник видел рядом со светлейшим немало красавиц — как правило, то были жены поверженных русских князей. Баты-хан возил их с собой не ради забавы. Он сажал детей тех женщин на трон убитых им отцов, требуя взамен одного — исправной выплаты дани. То была забота государственного деятеля...

Швейбан понимал, что может обидеть дядю своим подарком. Особенно если выберет очень молодую. В любом деле, даже в игре, светлейший желал наличия ума, мудрости. Может быть, потому и предпочитал не забавы с женщинами, а шахматы... Наместник надеялся найти зрелую, красивую и одновременно чем-то особенную наложницу. Но разве мог он вот так, сходу, угадать, кого выбирает?.. Своим подарком он желал просто приободрить хана, повеселить, отвлечь от монотонности походной жизни. Он надеялся, что позднее, когда они вернутся в Орду, дядя отзовется об этой проделке не иначе как со смехом.

На этот раз он отправился пешком... Увидев красавца, пленницы заголосили! Теперь они видели в нем чудовище. Еще бы! Не так давно он увел их соплеменниц и теперь, расправившись с ними, явился за новыми жертвами!.. Даже ласковая улыбка Швейбана на этот раз представилась бедняжкам зловещей, предвещающей беду. Как только наместник приблизился, пленницы завизжали с новой силой и, схватив детей, бросились подальше. На месте осталась только одна из них...

Это была черноволосая молодая женщина. Линия спины ее была такой же строгой и неукротимой, как, видимо, и ее чувство собственного достоинства. Взгляд недотроги выражал настоящий протест... Наместник шагнул к ней — но красавица даже не пошевелилась, только потупила свои большие, как две голубые сливы, глаза, вызвав тем самым у Швейбана желание обнять бедняжку...

Рядом с пленницей стоял мальчик лет шести. Чувствуя себя спокойно рядом с матерью, малыш с интересом разглядывал одеяние Швейбана, в особенности его красные, как пылающие угли, сапоги.

Наместник обошел красавицу. Не спуская с нее глаз, он вдруг позабыл об остальных... Строгая пленница вызывала у него желание не какими-то достоинствами своей фигуры, не чертами лица и даже не красотой своих пышных, распущенных волос — страсть к ней возникала из-за ее неподражаемой привычки стеснительно тупить глазки. Эта манера ее действовала, как чары колдуньи. Своими ужимками да и изменившимся вдруг взглядом бедняжка, казалось, хотела сказать, что она смущена и что Швейбан нравится ей. «Ты — враг мой, — как бы говорила она. — Но ты силен и красив. И мне приятно находиться рядом с тобой!» Наместник угадывал это признание, ибо знал женщин и знал цену своей красоте. И он тут же решил, что с этой девой у него будет шанс угодить дяде.

— Ты! — указав пальцем на черноволосую, наконец сделал он свой выбор. И тут же добавил: — Оставь ребенка и следуй за мной!

Угадав смысл того, что происходит, неожиданно первым подал голос мальчик, он заплакал. Женщина с удивительной прытью, словно кошка, прыгнувшая с забора, упала на колени и уткнулась своим узким лбом в красные сапоги Швейбана.

— Господин мой, пощади! — стала просить она. — Не разлучай меня и дитя! Буду служить тебе! Буду мыть ноги твои! Только оставь мне дитя!

— Не для себя беру, дура! — искренно, хотя и грубо признался Швейбан. Ему не понравилось, что красавица сама соглашалась стать его рабыней. — Поднимайся и следуй за мной! Сегодня тебе будет оказана высочайшая милость! Ну, живо!

Видя, что пленница продолжает упорствовать, Швейбан неожиданно поднял ее и понес в свой шатер. Завизжавшего и устремившегося было за матерью мальчика остановили приближенные наместника. Схватив ребенка, они толкнули его в толпу пленных...

Омывали и одевали красавицу в присутствии Швейбана. Молодой наместник был немножко разочарован, когда увидел бедра и грудь пленницы. Тем не менее отсылать ее не стал. Он был почти уверен, что ни эта, ни какая-то другая выбранная им девица не восхитит хана. Единственное, на что он рассчитывал, так это на богатство наряда. По этой причине предложил красавице на выбор лучшие из тех платьев, которые имел... Когда бедняжку наконец нарядили, Швейбан собственноручно повесил ей на лоб бесценную жемчужную диадему.

Умытую, расчесанную, разодетую пленницу трудно было узнать. Оказалось, что красота ее была заключена в тонких чертах лица, нежном цвете кожи и тонкой кости. Будь эта чудесница хоть чуточку полнее и шире в бедрах, она потеряла бы всякую привлекательность... Швейбан даже растерялся, когда увидел пленницу в наряде. И тут же пожалел, что уготовил ее в подарок. Но отступать было поздно — гонец торопил на совет.

Молодой наместник прибыл к светлейшему, когда все уже собрались. На деревянных лавках вдоль шатровой стены сидели приближенные Баты-хана. Сам повелитель, окруженный рабами и советниками, восседал посреди шатра в кресле с высокой спинкой. Большие узкие глаза его и лысая голова поблескивали в свете горевших факелов...

— У меня нет расчета засиживаться здесь, — говорил он, обводя взглядом собравшихся. — Я остановился, чтобы дать передышку воинам. Князь Александр знает о моих намерениях. И мешать не станет. Но нам уже сегодня надо взять здешнюю крепость, чтобы она не висела над нами коршуном. Взять — и сжечь!.. Только сутки я здесь, а уже ненавижу ее так, словно пребываю около нее месяц!..

Светлейший собрал приближенных, чтобы выработать план взятия Новогородской крепости. Сказав, что не намерен засиживаться, хан давал понять, что отклонит всякое предложение, связанное с длительной осадой...

Наместник Кайдан, учитывая особую крутизну горы, на которой находилась крепость, предложил сделать подкоп.

— Выведем ход прямо на крепостной двор, — сказал он.

— Сколько времени это займет? — поинтересовался светлейший.

— Три дня, — ответил наместник.

— Немало, — отреагировал хан. — Три дня я должен держать людей в напряжении. И при этом еще находиться в неведении: возьму крепость или нет?.. Какие еще предложения?

На минуту в шатре воцарилась тягостная пауза... Люди Баты-хана устали воевать — прежнего энтузиазма уже не было.

— Что скажешь, слепой? — обратился светлейший к главному советнику.

Кара-Кариз помедлил. Потом начал с обычной для него витиеватостью:

— Думаю, поджилки князя Александра будут трястись вне зависимости от того, сколько мы тут простоим. Два дня или даже неделя — это ничего не меняет. А вот жертв желательно поменьше... Если наместник Кайдан уверен в трех днях, следует дать ему шанс. Ибо подкоп — это прежде всего малое число погибших с нашей стороны. Но если наместник не уверен, то следует выслушать другие предложения.

— Предлагаю поджечь городскую стену, — взял слово Байдар, двоюродный брат Баты-хана. — Сегодня это удалось. Пока нет дождей, бревна можно поджечь даже стрелами.

— Едва ли, — тут же возразил опытный Кайдан. — Без смолы стены не загорятся. Но мы не сможем вкатить смоляные бочки на такую крутизну!

— Я бы поддержал брата Байдара, — высказал свое мнение светлейший, — но мне жаль моих людей. Открытый штурм — это всегда много потерь. Сия ничтожная крепость не стоит жизни даже сотни моих воинов!

Новая пауза вызвала у подданных светлейшего уже настоящее уныние. Кажется, почувствовав это, повелитель, привыкший решать вопросы быстро, сказал:

— Ну что ж, пусть будет три дня. Дарую эту крепость тебе, Кайдан. Через три дня она должна быть сожжена!

На этом совет закончился, все были отпущены. Через некоторое время в шатре остались только хан, слепой и Швейбан.

Светлейший пересел за столик с шахматами. Начав расставлять фигуры, он ласково пожурил племянника:

— Ты опоздал сегодня, мой мальчик. Уж не из объятий ли прекрасных дев вытащил тебя мой гонец? — он засмеялся тем добродушным смехом, который свидетельствовал, что светлейший прощает племяннику его недисциплинированность. — Если и тут потребуется помощь, обращайся, — пошутил он. И тут же признался: — Шучу, не по мне это — тешиться с девами. Мы уж лучше в шахматы. Правда, слепой?

Кара-Кариз, прислушиваясь к стуку шахматных фигур о доску, не ответил — зато Швейбан, желая настроить дядю, чтобы тот не обиделся за подарок, вдруг поддержал шутку громким смехом...

Красавец умел расположить к себе... Еще не так давно светлейший был так же обаятелен. Со временем многое изменилось. Вечно живя заботой о том, как бы не погубить войско, фанатик войны стал совсем другим. Груз ответственности, постоянно довлевший над ним, сделал беднягу замкнутым и даже мрачным человеком, угодить которому было просто невозможно. Светлейшему потому и нравился Швейбан, что они были чем-то похожи...

— У меня к тебе дело, дядя,

— Какое, мой мальчик?

— Мы не виделись два месяца, от самого Каменца. Вдобавок ты так помог мне сегодня...

— С этим городом ты мог бы справиться сам!

— Ты преподал мне урок. Теперь я знаю, как надо воевать... А чтобы отблагодарить, хочу сделать тебе подарок.

— Вот как! — светлейший наконец оглянулся на племянника. Любопытство читалось в его темных глазах. Черная борода его затряслась, а лысина заискрилась капельками пота. Он глухо засмеялся. — Что ты придумал?

Угадав в голосе светлейшего недоверие, Швейбан настороженно улыбнулся: он все еще опасался, что хан выкажет недовольство, когда увидит подарок. Сверкнув серьгой, бедняга сказал:

— Только прежде хочу заручиться твоим словом: чур, не обижаться!

Кажется, ему удалось заинтриговать светлейшего. Баты-хан вовсе забыл про шахматы. Глаза его, обращенные на племянника, заметно округлились, а на высоком лбу обозначились морщины.

— Что ты придумал, негодник? — повторил он ласково.

— Нет, пообещай! — не отступался молодой.

— Ну, хорошо, хорошо. Обещаю, — согласился светлейший. И тут же добавил: — Только без шуточек! Ты же знаешь, я и без обиды могу выставить вон!

Угадав, что любопытство дяди распалено, Швейбан наконец хлопнул в ладоши.

Пола холщовой занавески, отделявшей прихожую шатра от общей залы, дрогнула и вдруг поднялась. В зал вошла, а точнее, вплыла, ни жива ни мертва, наша пленница. Швейбан шагнул к ней — и сорвал с ее головы большой белый платок...

На пленнице было белоснежное платье до земли и короткий златотканый жилет, застегнутый на все перламутровые пуговицы. Пышные черные волосы бедняжки свисали до пояса, прикрывали ее грудь и осиную талию.

Может быть, как раз движение и блеск волос пленницы в ту минуту, когда Швейбан скинул с нее платок, и вызвали у светлейшего уже с первого мгновения какой-то особый интерес к подаренной наложнице. Баты-хан сразу и безоговорочно признал, что перед ним истинная красавица. И все же не красота пленницы и даже не мысль о том, что это чудесное существо отныне его собственность, так взволновали светлейшего. Настоящий интерес вызвал у него стеснительный взгляд рабыни. Хан встал со скамейки, шагнул к прибывшей и стал ждать, когда она поднимет на него глаза. Ему важно было знать ее первую реакцию от встречи с ним... Увы, упрямица так и не удосужила его взглядом: казалось, что ее больше интересовал подол собственного платья, обшитый кружевами... И тогда хан понял, что перед ним самолюбивая, знающая только себя гордячка.

— Какая дикарка! — признался он, впрочем, вложив в свое восклицание больше очарованности, чем разочарования. — Готов поспорить, что она не видит нас с вами!

Молодой наместник уже ругал себя за выбор — в эту минуту он был уверен, что не угодил дяде...

Между тем он ошибался. Повелитель никогда не выказывал радости там, где действительно был рад. Даже к победам своим он относился скептически, тем самым как бы предупреждая себя и других, что завтра с таким же успехом можно горько заплакать. Для него являлось обычным вести себя как бы в противовес своим настоящим чувствам. И, конечно, такое поведение вводило в заблуждение тех, кто его плохо знал.

Вот и на этот раз все было не так, как казалось на первый взгляд: светлейший сразу почувствовал влечение к подаренной рабыне, но усилием воли сумел скрыть это.

Пляшущий огонь факелов, установленных на специальных вилках, как бы дополнял и множил исключительность рабыни — удлинял ее и без того длинные ресницы, делал бездонными глаза и длиннее тонкую белую шею. Ее волосы, казалось, рассыпали сиреневые искры. Красавица выглядела послушной, скромной и спокойной. Казалось, ее не волновали ни откровенные взгляды мужчин, ни даже будущее, которое готовила ей эта встреча...

Между тем затянувшуюся паузу, в течение которой светлейший и его племянник взирали на пленницу, по-своему оценил слепой. Сидя за шахматным столиком, тот наконец пошевелился и стал кашлять — напомнил о своем присутствии. Предчувствие беды посетило старика. Он поспешил заметить:

— О повелитель, знаю, что здесь женщина. И потому спешу напомнить давно известную истину: все беды от женщин! Смотри на нее просто как на роженицу и не внушай себе космических мыслей! Это не богиня! Это обычный комок грязи!

Слепой так и продолжал бы в том же духе, но тут в шатре неожиданно прозвучала команда светлейшего:

— Выйдите все! — и специально, чтобы не обидеть советника, Баты-хан добавил: — И ты тоже, слепой!..

Только тогда Швейбан понял, что угодил. Радуясь, молодой воскликнул:

— Я был уверен, что она понравится тебе, дядя! У нее такие глаза! Да и вся она!..

— Довольно! — грубо остановил его хан.

Швейбан радовался и одновременно чувствовал, что его сосет червь ревности: в глубине души бедняга уже жалел, что расстался с такой жемчужиной...

Но особенно негодовал слепой. Этот готов был убить пленницу... Швейбан вышел, а Кара-Кариз еще некоторое время сидел за столиком. Наконец встал и, всем своим видом давая понять, что недоволен, направился вон из шатра...

Когда оба удалились, светлейший решительно взял красавицу за руку и подвел ближе к огню. А сам опустился напротив в кресло. Так, в молчании, они провели несколько минут...

Баты-хан давно не имел женщин. В поход он их не брал. Тяжелые переходы, кровопролитные сражения убивали в нем всякое желание связываться с любовницей. Женщина могла внести только смуту в его походную жизнь, а в душу — раздражение. «Чтобы знаться с любовницей, — размышлял он, — душа должна быть свободной от страха и бесконечных забот». Развлечение с женщиной, когда каждый день уносил сотни, а порой и тысячи жизней, виделось ему верхом бесхарактерности. Только сумасшедший, по его мнению, мог думать о бабенке, когда перед глазами лились реки крови и вздымались горы трупов. Даже в молодости он не позволял себе глупить в подобных ситуациях. Ну, а в последние годы, и вовсе отказывался от сладких утех. И только бесшабашный Швейбан мог додуматься сделать ему такой подарок... Светлейший выкинул бы девицу из шатра, если бы сразу, с первого же мгновения, его не посетило странное, тут же возымевшее над ним власть удивление: ему почудилось, будто он вступил в пределы иного мира... Это была судьба. Вот так же звезды миллионы лет светят независимо друг от друга, но приходит минута — и иные из них вдруг сталкиваются... Пленница принесла с собой какую-то загадку. Как человек, привыкший доводить всякое дело до конца, Баты-хан понял, что должен разрешить эту загадку. Тем более что ему ужасно захотелось этого! Вместе со страстью, которая вдруг пришла к нему, он угадал в себе необыкновенный интерес к жизни — понял, что знает не все ее таинства...

Наконец он спросил:

— Как зовут тебя, звезда моя?

Пленница, все еще глядя себе под ноги, тихо ответила:

— Эвелина.

— Какое чудесное имя! — без всякого лукавства признался светлейший, готовый восхищаться всему, что касалось этой девы.

Но даже тогда гордячка не удосужила его своим взглядом.

Между тем хан продолжал расспрашивать:

— Ты христианка? У тебя есть муж?

— Да, — ответила пленница.

— А дети?

Наступил момент, когда бедняжка впервые подняла голову и посмотрела в глаза хану. Ее неприязнь выразилась в едва дрогнувших линиях лица. В ту же минуту глаза ее сделались шире, а на лбу обозначились морщинки. При этом тонкий подбородок пригожуньи задрожал. Казалось, еще миг — и бедняжка расплачется. Светлейший только начал предугадывать ее ответ, а пленница уже бухнулась на колени и, склонив к его сандалиям голову, стала жалобно просить:

— Господин мой, будьте великодушны, верните мне моего сыночка, моего мальчика!

Эта сцена охладила пыл хана. Светлейший сомкнул брови, стал разглаживать черную бороду.

— Где же он?

— Его отнял тот молодой господин, который привез меня к вам!

Баты-хан все понял — и тут же вздохнул с облегчением.

— Не тревожься, красавица, — ласково сказал он. — Сегодня же твой сынок будет с тобой.

Он заметил слезинку, зависшую на ресницах пленницы, — та блестела, как крошечный алмаз. Сам не сознавая, что делает, хан тут же сказал себе: «Отныне она не будет знать слез!..» Он едва познакомился со своей возлюбленной, а уже готов был заступаться за нее, беречь от всяких неудовольствий и даже следовать ее прихотям. Ему открывалась картина радужного будущего, влекущая новизной и светом желанных надежд...

В тот же вечер в стан светлейшего был привезен мальчик. Став свидетелем встречи матери и сына, Баты-хан возрадовался сам. Тем временем рядом с его шатром установили еще один — в нем должна была поселиться пленница. И вскоре, еще до полуночи, она перебралась туда.

Оставшись один, хан хотел вернуться к обычным заботам. Но не смог. И тогда он понял, что с ним случилась перемена... Оставив мысль пригласить Кара-Кариза на шахматы, он отказался и от ужина, но при этом не забыл приказать, чтобы накормили пленницу и ее сынка. Даже сон убежал от бедняги! Повелитель предался мечтам... Он чувствовал себя сильным, способным не то что бегать и плавать, но даже летать! Какой-то новый, влекущий и весомый смысл жизни пробудился в нем: счастливец-хан трепетал от мысли, что будет ласкать несравненную Эвелину. Не зная подлинного характера новой наложницы и не представляя ее отношения к нему, он заранее благодарил черный камень и небо, в божественность которых верил, за то, что те содействовали этому подарку судьбы. "Царица очей моих, — вздыхал Баты-хан, — ангел моих мыслей! Знаю, убежден, что с этого дня моя жизнь обретет настоящий смысл!"

Светлейший противоречил своим же принципам. Но что поделаешь, бедняге то и дело мерещились то длинная шея прекрасной Эвелины, то гордая посадка ее головы, то гибкое тонкое тело. Обычное жеманство, маленький полуоткрытый ротик и слезинка на ресницах успели воспалить в нем страсть и даже заставили задуматься о переменах жизни. Это был тот случай, когда зрелый мужчина на время вновь становится юношей, только чувствует себя уже богом. Чары рабыни сделали свое дело. Очаровав Швейбана, красавица затем совершила то же самое и со светлейшим...

В шатер заглядывало солнце. Впервые за последние годы утро подарило повелителю настоящую радость — в первую же минуту пробуждения хан вспомнил о пленнице. Приказав поторопиться с одеванием, он вскоре направился в соседний шатер.

Его ангел мыл в деревянном корыте мальчика. Красавица была в длинной рубашке. Открытые до плеч руки ее были тонкими, а вьющиеся волосы — длинными. Светлейший так и застыл на пороге, очарованный...

Спустя час хан вновь заглянул к пленнице. На этот раз она и ее ребенок были одеты и расчесаны.

— Доброе утро, солнце мое, — приветствовал вошедший свою пассию, чувствуя желание приблизиться к ней и коснуться ее.

— Доброе утро, мой господин, — ответила пленница.

— Надеюсь, ничто не омрачило твоего сна? Спала спокойно?

— О да, мой господин, все хорошо, — призналась красавица. В выпуклых глазах ее тем не менее явственно читалась тень озабоченности.

Бедняжка не удосужилась поблагодарить повелителя — это, в свою очередь, напомнило ему об избытке ее самолюбия. Но хан не обиделся. Имея достаточный житейский опыт, светлейший умел прощать подобные оплошности, в особенности если их совершали молодые. Он сознавал, что и сам не безгрешен. Ему отчаянно хотелось поцеловать красавицу в нежные, розовые, как у ребенка, губки. Но он боялся напугать ее или обидеть. Бедняга понимал, что от женщины нельзя получить настоящего наслаждения, если та не расположена к взаимности. Выдерживая расстояние, он давал чудесной Эвелине возможность привыкнуть к нему. Тем временем его собственное желание все множилось...

В тот день он никак не мог придумать, чем себя занять. Кара-Кариз, угадывая его состояние, не появлялся. Наместники были заняты своими делами... Впервые за несколько последних месяцев Баты-хан не думал о войске и о ближайших планах — все его мысли сконцентрировались на одном — на том, как он проведет предстоящую ночь. Бедняга уже воображал себя летающим и раю.

Он был уверен, что пленница сама догадается отплатить ему за доброту. И действительно, стоило опуститься сумеркам, как красавица появилась у него в шатре...

На этот раз платье ее не отличалось особым блеском. Это было даже не платье, а рубашка, украшенная искусной вышивкой. Кроме того, на плечи ее был наброшен длинный платок. Этот платок скрывал ее телесные недостатки — худую грудь и узкие бедра. Пышные волосы красавицы к тому же прятали часть ее лица. Удивительно, но в этот вечер взор больших ясных глаз несравненной Эвелины был обращен на повелителя...

Хан возлежал на ковре. Увидев гостью, он ласково спросил:

— Ты пришла, чтобы отблагодарить меня?

— Мой сынок только что заснул, — выказывая скромность, ушла от прямого ответа бедняжка. — Если вам будет угодно, мой господин, я останусь с вами.

Светлейший промолчал. Слова рушили в нем то блаженное состояние, которое он испытывал, находясь рядом с красавицей.

— Не скрою, — все же не выдержал, признался он, — мне приятно быть с тобой. Хочу, чтобы ты осталась.

Факелы еще не зажигали. В шатре было темно. Пленница стояла у самого входа и, глядя куда-то в угол, покорно ждала.

— Подойди, — тихо позвал ее светлейший.

Бедняжка начала свое движение по шатру. Когда она

сделала первый шаг и остановилась, повелитель разочарованно вздохнул. Он понял, что невольница пришла не по желанию, а из чистой благодарности и что она была бы куда более рада, если бы он сейчас же отпустил ее.

— Ну же, смелей! подбодрил ее хан. И тут же добавил: — Если не хочешь, можешь уйти!..

Кажется, обрадовавшись этому предоставлению воли действий, несчастная тут же развернулась и направилась к выходу. Но какая-то высшая сила задержала ее: чудесная Эвелина сделала несколько шагов, потом остановилась и задрожала... Два противоречивых желания сошлись в бедняжке: желание поскорее оставить шатер и желание отблагодарить. Застыв на месте, красавица опять уставилась в угол. Неожиданно она сказала:

— Благодарю вас за мальчика, мой господин. Уже не надеялась его увидеть.

Кажется, ей стоило усилий побороть свое самолюбие — белое лицо ее вдруг заблестело капельками пота...

— Обещаю, тут же уверенным голосом ответил ей светлейший, — что ты всегда будешь с ним!

Чувство материнской благодарности наконец-то перевесило страх и неприязнь, пленница облегченно вздохнула и опять воззрилась на светлейшего.

— Подойди, — вновь попросил тот.

Несравненная Эвелина приблизилась к краю ковра, на котором возлежал хан, и остановилась.

— Ну же, дикарка, ближе, ласково потребовал светлейший. — Ты что, боишься?

— Нет, мой господин, последовал тихий ответ.

— Тогда наклонись. Хочу получше разглядеть твое лицо. Прекрасной Эвелине пришлось встать коленями на ковер и приблизить свое личико к лицу повелителя. При этом бедняжка зажмурила глаза. Следуя воле чужих указаний, она тем не менее надеялась остаться независимой.

— Несравненная! — искренно, даже с воодушевлением исторг хан и, протянув руку, погладил пышные черные волосы пленницы. — Представляю, сколько копий было сломано из желания обладать тобой!

Красавица поняла эти слова буквально. Потому что тут же гордо парировала:

— Моя религия запрещает иметь больше одного мужа! Я была верна своему мужчине!

Баты-хан усмехнулся. Он отнесся к этим словам как к лепету ребенка. Потом ответил с иронией:

— Но теперь ты со мной, с тем, у кого другая религия...

Еще некоторое время он гладил ее по голове. Потом осторожно уложил рядом. Руки его заскользили по ее телу...

— Ты останешься? — опять спросил он.

— Я не вольна это решать, — смиренно ответила пленница.

Она посмотрела на хана, и при этом глаза бедняжки сделались шире, а на лбу обозначились едва заметные морщинки... Светлейший вновь вынужден был признать, что неприятен ей. Он собрался было оттолкнуть ее, но тут неожиданная мысль пришла ему в голову: хан решил поухаживать за пленницей!

— На дворе так хорошо! — воскликнул он. — А не пойти ли нам прогуляться?

Предложение обрадовало прекрасную Эвелину — морщинки на ее лбу тут же разгладились. Кажется, несчастная готова была отправиться хоть на край света, лишь бы избавиться от мучившего ее состояния неприязни и страха.

— Если вам угодно, — ответила она, и голос подтвердил ее согласие.

Желающий добиться снисхождения женщины должен действовать не уговорами и не натиском, а обыкновенным старанием угодить. Любой нажим приводит женщину лишь в состояние разочарования. Мужчине следует играть роль заступника, рыцаря — но никоим образом не властелина... Проснувшийся дух юноши повторял Баты-хану давно усвоенные истины.

Они вышли из шатра и стали спускаться в низину, туда, где на камнях клокотала речка. Звездное небо и сияющий месяц открыли им картину ночной долины. По всему пространству перед ними мерно шумел и светился огнями тысяч костров стан. На горизонте эти дрожащие огни сменялись мигающими огоньками звезд, долина сливалась с небом. Над станом же прозрачным облаком висел дым.

Прихрамывая, светлейший порой вздрагивал от боли — обыкновенно в минуты волнений у него начинала болеть старая рана на ноге. Пленница же двигалась легко и бесшумно, словно плыла над землей. Случалось, она подпрыгивала, совсем как маленькая девочка, гоняющаяся за бабочкой. В темноте бедняжка напоминала большого белого мотылька. Полы ее рубашки шуршали на росистой траве, оставляли за красавицей широкий темный след.

— Присядем, — наконец взмолился хан. — Мы разогнались, как камни, пущенные с откоса. Я не привык ходить пешком.

Он первый опустился на траву. Пленница сделала еще два шага, потом остановилась и оглянулась... Светлейший протянул к ней руки, желая обнять ее.

Проказница прыгнула в его объятия — и неожиданно прошептала ему на ухо с явным страхом:

— За нами следуют какие-то люди!..

Повелитель рассмеялся — наивность спутницы позабавила его.

— Не бойся, душа моя, — поспешил успокоить он. — То мои подданные. Тут до самого горизонта только мои люди. Поэтому никто не посмеет угрожать моей голубке. — И добавил: — За нами следуют мои телохранители. Таков уж их долг — следить за моей безопасностью!

Чудесная Эвелина присела рядом и, подперев кулачком свой тоненький подбородок, вздохнула...

В свете полыхающих огней светлейший вдруг увидел на щечках своей возлюбленной румянец— прогулка и свежий воздух сотворили маленькое чудо. Хану захотелось, чтобы красавица обняла его, ответила лаской на ласку. Но та сохраняла бесстрастие статуи. «Да она просто лед!» — невольно подумал светлейший.

Через минуту он уже грустил: «О, если бы я был моложе!» Чувствуя, что лаской не приблизит ее к себе, он решил повлиять на красавицу иным способом.

— Завтра я открою тебе свои сундуки, — решив подкупить ее, сказал он. — Подарю тебе лучшие наряды!

— Зачем так печетесь обо мне, мой господин? — неожиданно ответила пленница. — Мне не надо подарков!

Этот отказ наконец рассердил светлейшего. Баты-хан понял, что едва ли сумеет растопить равнодушие упрямицы.

— Чего же ты хочешь? — громко и сурово спросил он.

Пленница не ответила. Вопрос оказался неожиданным для нее. Впрочем, она не смела просить о том, чего так желала. Но светлейший догадался, о чем она думала.

— Хочешь, чтобы я отпустил тебя? — спросил он.

Очередное молчание прекрасной Эвелины впервые подарило Баты-хану надежду. Светлейший теперь не сомневался, что пленница не откажется отблагодарить его, а потому начал строить свой карточный домик. Он еще не знал, какие чувства питает к нему красавица, но уже упреждал себя обещанием: «Я покорю ее сердце! Чего бы мне это ни стоило!» Эту мысль родила даже не столько уверенность в себе, не столько привычка побеждать и быть первым, сколько страсть, успевшая укорениться в нем. С какой-то минуты хан уже не сомневался, что пленница полюбит его. «Она будет моей!» — уверенно говорил он себе, словно дело касалось покорения очередной крепости. Безумец, он рассчитывал на силу воли и на разум там, где всякие расчеты были бессмысленны и где следовало скорее уповать на волю провидения. Хан не хотел признавать, что ему не помогут даже горы нарядов, что женское сердце — это такое же таинство, как и таинство мира. Подобная попытка должна была сделать его несчастным. Бедняга предчувствовал сие несчастье, но отступиться уже не мог...

Потом они вернулись. Разросшееся желание Баты-хана к этому времени уже прорывалось в нетерпение — бедняга трепетал от одного взгляда на пленницу.

Она же по-прежнему будто не замечала его. Сконцентрировавшись на какой-то мысли, она опять выглядела вялой и пассивной.

Как только они вошли в шатер, повелитель взял красавицу на руки и перенес на ложе осторожно, словно драгоценность. Но и на этот порыв пленница не ответила, только воззрилась на хана с ожиданием...

Поведение наложницы наконец взбесило светлейшего. Несчастный сорвал с нее платок, а потом начал снимать и одежды. Оголились тонкие плечи прекрасной Эвелины, ее маленькие груди...

— Ты ведешь себя, как дева в первую ночь после свадьбы! — вскричал хан, надеясь, что, может быть, упрек вызовет у упрямицы какие-то эмоции. — Или ты действительно дева и это не твой ребенок?.. Неужто я так противен тебе?..

Пленница продолжала таращить на него глаза. Помимо ожидания чего-то непредвиденного, взгляд ее выражал страх. Неведомое размышление — может быть, попытка примириться с обстоятельствами и наконец отдаться воле этого человека — продолжало беспокоить ее...

— Ну! — завопил светлейший. — Отвечай!.. Заплачь! Оттолкни меня! Скажи грубость!.. Только не молчи! Не смотри на меня как на пустое место!

Бедняжка наконец пошевелилась. Глаза ее замигали. Она откинула свои роскошные, закрывавшие ей лоб и щеки волосы и, устремив взор в сторону своих вытянутых, как струны, ножек, тихо, с хрипотцой в голосе, ответила:

— Хочу умыться...

— Что? — готовый встретить в штыки любую ее просьбу, вскричал разъяренный хан.

— Мне надо умыться! — повторила чудесная Эвелина уже уверенным голосом. — Прикажите принести чан с теплой водой!

Сбитый с толку, а потому ужасно рассерженный, Баты-хан откинулся на подушки. Добрую минуту после этого длилась тягостная пауза. Наконец светлейший хлопнул в ладоши...

Сейчас же вошел китаец, согнулся в поклоне.

— Чан с теплой водой для несравненной! — приказал повелитель и, выказывая нетерпение, добавил: — И зажгите огонь!

С этой минуты, не сознавая того, он превратился в раба своей возлюбленной. Его сердитое выражение и суровый тон в настоящий момент являлись лишь маской, попыткой обмануть самого себя. На самом же деле он уже начал входить в роль несчастного мужа при властной жене. Этого не случилось бы, если бы он был более недоверчив. Но просьбы пленницы виделись ему естественными и искренними: ее желание вернуть ребенка заставило светлейшего подумать, что прекрасная Эвелина — любящая мать, а ее желание окунуться в чане — что она опрятна. Сердясь лишь по причине своего нетерпения, повелитель в глубине души ликовал. Он готов был признать, что наконец-то нашел свою царицу...

Между тем своими просьбами хитрунья — что, впрочем, следовало простить ей — лишь пыталась отсрочить момент своего падения, старалась узнать, с кем имеет дело. Она не сомневалась в силе своих чар. Изучая характер повелителя, красавица уже теперь, когда положение ее еще было таким хрупким, неопределенным, пыталась заставить этого высочайшего из мужей, этого гения подчиняться ей. Она играла на его страсти. В свою очередь, очарованный ею, хан не понимал, что, потакая просьбам этой женщины, он падает в ее глазах.

Зажгли факелы. Потом внесли высокий деревянный чан в виде ладьи, поставили посреди шатра под круглым вырезом, из которого виднелся клочок звездного неба. И, наконец, принесли две бочки с водой — горячей и холодной, стали наполнять чан...

Когда слуги удалились, прелестная Эвелина, словно подчиняясь воле свыше, стала снимать рубашку. Угадывая взгляд очарованного ее движениями повелителя, она повернулась к нему лицом и, как бы воздавая должное за то, что тот удовлетворил ее просьбу, дала ему какое-то время полюбоваться своими прелестями. Плечи, грудь и бедра ее были слишком худыми. Своей фигурой она походила на подающую надежды тринадцатилетнюю девочку. И только длинные пышные волосы, ясные, чуть выпуклые глаза да еще тонкие, выразительные брови делали ее настоящей царицей.

Светлейший едва успел насладиться чудесным видением — красавица хихикнула и побежала к чану. В грациозном беге ее сквозило желание обольщать. Бедняжка словно пробудилась от сна — теперь ей хотелось игры, движения... Приблизившись к чану, она опять оглянулась. При этом глаза ее выдали радость — теперь она зазывала к себе.

Светлейший даже рот раскрыл — так удивился ее неожиданному перевоплощению. Ему хотелось получше разглядеть наложницу. Живая игра огней множила его фантазии и подогревала страсть. Наконец бедняга почувствовал, что не может удовлетвориться одним созерцанием, ему хотелось близости с подругой, хотелось касаться ее, ласкать...

Между тем несравненная нагнулась и опустила ладонь в чан — оценила теплоту воды. Кажется, оценка удовлетворила ее, потому что красавица тут же подняла ножку и стала забираться в чан... Эта ее попытка переполнила чашу терпения светлейшего. Баты-хан, будто мальчик, которого ударили, изогнулся, вскочил на ноги и поспешно, урча от нетерпения и даже злости, стал сбрасывать с себя одежды...

Он разделся, когда царица его очей, обласканная теплой водой, уже нежилась, сидя на дне широкого чана. Ноги ее были согнуты в коленях, а глаза блаженно закрыты. И только длинные ресницы подергивались на белых щечках, как крылья присевшей бабочки... Светлейший приблизился к чану, перелез через стенку, выплеснув при этом часть воды на ковер, и жадно привлек пленницу к себе, припал к ее тонкой белой шее. Теплая вода, близость желанного существа, своим поведением напоминающего безропотную девочку, движение и вспышки живых огней вокруг — все это мгновенно вскружило ему голову. Впервые за последние годы бедняга позабыл обо всем на свете: мир, вселенная, бесконечное небо, в силу и таинство которого он верил, в одно мгновение сократились до пределов маленькой, искусно сработанной ладьи, лица и тонкого тела его богини. Одной рукой он прижимал свою желанную, а другой нежил ее по тем местам, которые скрывала темень воды.

И тут случилось то, чего он так ждал: пленница стала поддаваться ему. Сначала появился румянец на ее лице. Потом открылись ее глаза, а уста начали исторгать стоны. Чудесная Эвелина всем телом придвинулась к повелителю и начала нежно целовать ему плечи и грудь.

«Божественная! — очнувшись от первого порыва страсти, мысленно воскликнул светлейший. — Целую ноги твои!» Порыв его являлся не просто выражением восторга — то была своеобразная клятва. Светлейший обещал посвятить новой возлюбленной свою жизнь...

Их соединил чан с водой. Оказывается, не так уж много надо, чтобы пробудить дремлющую страсть холодной женщины, — лишь дать ей возможность искупаться в теплой воде!

Баты-хан вынес прелестную Эвелину из чана, когда та пребывала в состоянии неги. Он уложил ее на перину и опять стал ласкать. Ему хотелось насытиться приятнейшим из видений: впервые он видел, как чудесная Эвелина улыбалась. Ее улыбка множила уверенность светлейшего в том, что эта женщина действительно обновит его жизнь, сделает ее счастливой.

В эту ночь величайший из воинов должен был забыть не только о детях и женах своих, но и о многочисленных подданных. Чары черноволосой красавицы заставили беднягу подчинить свою волю новому божеству.

— Несравненная! Душа моя!.. — лаская пленницу, бесконечно повторял он в эту ночь. — Сделаю тебя первой из женщин Орды! Будешь матерью моих детей! Твой сын станет моим сыном! Брошу к твоим ногам весь покоренный мною мир!

Он еще не знал ни настоящего нрава этой женщины, ни ее отношения к нему, а уже поселил в своем будущем.

Впрочем, прекрасная Эвелина действительно могла бы стать ему идеальной парой. Человек жесткий, горячий, Баты-хан должен был иметь рядом именно такую — холодную, отвергающую всякую решительность, постоянно снедаемую сомнениями женщину. Она отрезвляла бы его, оберегала от авантюр. Даже не сами любовные ласки нужны были ему от нее, а обычная человеческая близость. Если бы эта женщина была с ним рядом, она вдохновляла бы его. И светлейший преуспел бы гораздо больше...

Как бы там ни было, но в эту ночь бедняга похоронил свое прежнее спокойствие. Он утопил его на дне чана с теплой водой. Отныне и до конца дней своих ему выпало просыпаться с именем его новой возлюбленной, с мыслью о ней и с вечным воображением ее милого личика. Потеряв покой, светлейший должен был сделаться другим человеком, измениться. Отныне должны были измениться и привычки его, и даже представления и замыслы...

Уже следующий день принес неожиданность: впервые за последние несколько месяцев не собрался утренний совет. Наместники хана были в недоумении.

Между тем светлейший даже не вспомнил о них. Проснувшись, он первым делом подумал о прекрасной пленнице... Чудесная Эвелина лежала рядом, подперев голову ручкой, и смотрела на повелителя.

— Божественная, ты уже проснулась! — осчастливленный этим видением, сказал хан.

Красавица ответила улыбкой — ей было приятно, что ее величают таким высоким эпитетом. Она зажмурила глазки. Светлейший потянулся и поцеловал ее в плечо.

— Все думаю, как отблагодарить вас, мой господин, — сказала наложница. — Вы вернули мне сына, одели, накормили нас. Наконец, вы так ласковы со мной!

— О чем ты, солнце мое? Это я тебе должен!.. Ты заставила меня вспомнить о юности, о своей силе, о возможности быть счастливым! Кажется, я полюбил тебя! Мне хочется сделать для тебя что-то необыкновенное, такое, что бесконечно радовало бы тебя, поддерживало бы твою улыбку и румянец, который я вчера видел! Приказывай! Все исполню!

Баты-хан вдруг спохватился, подумал, что сказал лишнее. Ну, конечно, он не может, не в силах сделать для нее все! Например, он не может пощадить ее соплеменников, укрывшихся за стенами городской крепости...

Но красавица и не думала о соплеменниках. Она ликовала, чувствуя, что повелитель боготворит ее, но пока не придумала, каким образом может использовать свое преимущество. Ей предстояло свыкнуться с новой для себя ролью.

Ее эгоизм и откровенная наивность должны были сразу насторожить светлейшего. Но Баты-хан был ослеплен. Ясные, как две сияющие звезды, глаза красавицы Эвелины, ее курносый носик и выражение девочки околдовали беднягу, не давали ему трезво оценивать происходящее.

— Если желаешь, можем отправиться на прогулку, — сказал хан. — Любишь кататься верхом?

— Ну, если рядом будет такой господин, соизмеримый разве что с самой планетой... — льстиво ответила кокетка.

Красавица явно успокоилась. Она уже не сомневалась, что в случае нужды может отказать повелителю. Для нее все возвращалось на круги своя, ибо еще недавно точно так же она вела себя с другими мужчинами. Уверенность в том, что хан неравнодушен к ней, подталкивала ее на игру, заставляла давать уклончивые ответы, — иного способа скрывать свою неприязнь к светлейшему и одновременно поддерживать с ним добрые отношения она не знала.

— Если хочешь, возьмем твоего малыша, — продолжал о своем светлейший.

— Это было бы так великодушно с вашей стороны!

Наложница прижалась к хану. Чувствуя, что волнует его, она подставила ему губы для поцелуя.

Бедняжка умела приворожить. В свои двадцать пять лет она была опытной в делах любви. Умела скрывать и отвращение...

Повелитель был обманут. Поглаживая ножки прекрасной Эвелины, он опять вспомнил ночные поцелуи в чане.

— Божественная! — в который раз исторг он, не умея, да и не желая скрывать своего изумления. И крепко обнял наложницу...

Позже слуги внесли в шатер сразу несколько сундуков и открыли их. Светлейший, облаченный в зеленое шелковое платье, расшитое белыми и золотыми нитками, в шапочке, отделанной норкой, с кинжалом на поясе, сказал продолжающей нежиться на ложе красавице:

— А вот и обещанное! Выбирай, душа моя!

Когда слуги удалились, пленница встала и, как была, нагая, подбежала к первому открытому сундуку.

Она вытащила белый сарафан, расшитый на груди серебристыми нитками.

— Какая прелесть! — искренне исторгла она.

— Из сундуков боярских жен, — похвалился светлейший. — Пройдя через Русь, я добыл великий скарб. Здесь лучшие одежды русских княгинь и боярынь.

— Зачем вам все это? — спросила пленница, доставая другой женский наряд. — У вас много жен?

Светлейший засмеялся. Ему польстил этот вопрос.

— Не женам намерен подарить я все это, — ответил он. — А таким, как ты!

Гордячке не понравился ответ. Не сумев скрыть досады, она спросила:

— И много у вас таких, как я?

Угадав, что подобный разговор может привести к размолвке, светлейший тут же отшутился:

— Со вчерашнего дня всего одна!

Несравненная Эвелина была из тех женщин, всякая продолжительность беседы с которой лишь множила шанс очередной ссоры. Красавица была бы абсолютно покойна и довольна, если бы жила независимо от других, как какая-нибудь вдовствующая королева. Подданные бесконечно кланялись бы ей в ножки, а она вершила бы над ними правосудие, миловала либо карала... Неизвестно, как отреагировала бы она на шутку светлейшего, если бы вдруг не увидела в одном из сундуков алый сарафан. Красавица вмиг забыла обо всем на свете. Вытащив одеяние, она тут же примерила его на себя. Сарафан был отделан золотыми нитками. Наложница надела наряд и прошлась, стараясь оценить его.

Это великолепное платье украсило бы любую женщину. Но на стройной и тонкой Эвелине оно выглядело так, будто сама природа участвовала в его покрое. От узких плеч сарафана тянулись длинные, расшитые книзу рукава, манжеты которых были украшены золотой вышивкой, как и широкий подол.

Прохаживаясь, красавица разглядывала платье. В то же самое время светлейший, пересев в кресло, любовался ею. Эта приятная занятость обоих длилась несколько минут...

Как это ни удивительно, но необыкновенность несравненной Эвелины заключалась в ее себялюбии. Последнее качество выражалось в той же привычке красавицы косить глазки, в ее движениях, склонности молчать. Она смотрела на мир, как бы видя в нем одну себя. Кажется, даже ее просьба вернуть сына была вызвана исключительно стремлением утешиться самой. И, возможно, если бы ей пришлось выбирать между собой и сыном, она остановила бы выбор на себе...

— Люблю красивые вещи! — наконец вспомнив, что не одна, прервала любование хана красавица.

Эта фраза явилась очередным подтверждением того, что бедняжка не способна была ответить на любовь взаимностью. Вместо того чтобы поблагодарить своего благодетеля, она похвалилась своим пристрастием...

Чуть позже, когда сундуки были закрыты, в шатер внесли два полных подноса. Холодная верблюжатина, горячие хрустящие лепешки и доброе крымское вино должны были утолить голод светлейшего и его наложницы, настроить их на дальнейшие развлечения.

Так и случилось. Позавтракав, оба, забыв о мальчике, отправились кататься верхом...

Окрестности долины, где остановился с войском Баты-хан, едва ли могли бы утешить эстетическое чувство прелестной Эвелины. Душу ее волновали не горки и безбрежные просторы, не плеск воды на камнях и ясное небо — но встречи с необыкновенными двугорбыми животными, которых она прежде не видела, и взгляды воинов хана. Нынешнее положение бедняжки должно было казаться ей сном. И конечно, ей льстило, что все таращились на нее и кланялись в ее сторону. Она уже начала свыкаться с положением царицы.

В одном месте оба остановились, чтобы понаблюдать за тем, как наездники объезжают лошадей. Со стороны это представление виделось забавой.

Потом проехали до стана молодого наместника. Когда собирались повернуть назад, неожиданно услышали девичий смех и плеск воды. Прелестная Эвелина остановила лошадь, прислушалась. Голоса и плеск доносились из-за холма...

Угадав, чем заинтересовалась его пассия, светлейший направил свою вороную в сторону холма. Стоило гуляющим подняться на вершину, как оба увидели у подножия круглый пруд, поверхность которого играла бликами... В пруду кто-то купался. Присмотревшись, светлейший узнал племянника. Распустив по воде длинные, как конский хвост, волосы, молодой наместник плавал в окружении целого десятка голых нимф, своих новых наложниц. За эти дни пленницы, кажется, успели свыкнуться со своим положением: они громко смеялись и обдавали возлюбленного брызгами воды...

Остановившись чуть позади светлейшего, несравненная Эвелина вдруг присмирела. Она взирала на купающихся каким-то укоризненным взглядом. Ноздри ее прелестного носика были расширены, как у лошади на водопое. Как самая старшая из всех выбранных недавно наместником, она, казалось, намерена была осудить забывшихся молодиц...

Увидев светлейшего, Швейбан оттолкнул висевшую у него на шее наложницу и поплыл к берегу... Вскоре он выбрался на сушу. Нагой, плечистый, смуглый, он напоминал молодого бога — изваяние древнегреческих скульпторов. Черные волосы его блестели, а белые зубы вызывали зависть и желание поцеловать красавца. Большая родинка на правой щеке — знак, доставшийся ему от матери, а также ясные глаза и сияющая серьга в ухе очаровывали всякого, кто его видел...

— Дядя! — издали восторженно вскричал молодой наместник. — Приветствую тебя! — и он помахал рукой.

Светлейший ответил ему кивком. Но разговаривать не стал— не хотел разрушать живущее в нем со вчерашней ночи вожделение.

Меж тем прелестная Эвелина не могла отвести глаз от Швейбана. Расстояние в двадцать шагов уже не таило для нее секретов, касавшихся прелестей молодого наместника. Сначала бедняжка удивилась. Потом краска смущения залила ей лицо. Ей следовало бы отвернуться — но она не могла! Красота наместника, его жизнерадостная улыбка очаровали ее! Бедняжка продолжала взирать на молодца даже тогда, когда тот оказался всего в нескольких шагах от нее...

— Кажется, мой подарок пришелся тебе по вкусу! — обращаясь к хану, сказал Швейбан.

Светлейший хотел было ответить, но тут случайно оглянулся на спутницу и увидел ее взгляд... Бедняжка Эвелина млела, глядя на молодого... Хан в мгновение сделался темен лицом. Угадав, какая катастрофа вершится на его глазах, он вонзил шпоры в бока своей вороной. Кобыла взвилась на дыбы и громко заржала, а светлейший со всей силы ударил плетью лошадь пленницы. Оба понеслись прочь от оставшегося стоять наместника...

Некоторое время светлейший и пленница двигались молча. Чудесная наездница была занята своими мыслями. Баты-хана же мучила внезапно пробудившаяся ревность... Но позже, где-то на полпути, хан успокоился. Неожиданно он спросил:

— Красив, ничего не скажешь, правда?

— О чем вы, мой господин? — в свою очередь обратилась к нему пленница.

— Мой племянник, молодой наместник! — выказывая раздражение, воскликнул Баты-хан.

Пленница не ответила.

Это еще больше рассердило Баты-хана. Он уже не сомневался, что не только мыслями, но и сердцем красавица далеко от него.

Когда они вновь увидели долину и людей у костров, светлейший не выдержал, спросил спутницу:

— Я противен тебе, несравненная? Ты брезгуешь мной?

Движение, смена местности успели отвлечь красавицу от мыслей о молодом наместнике. Понимая, что повелитель требует к себе внимания, она ответила:

— Не в моем положении думать об этом, мой господин. Я — раба ваша. Как скажете, так и поступлю.

— Это не ответ! — сердито отозвался светлейший. — Ты могла бы быть нежнее со мной и по другим причинам!.. Если не хочешь быть со мной — уходи! Я не неволю тебя!

— За что гоните меня, господин мой? Разве я не доказала вам свое повиновение минувшей ночью?

— Не повиновения и не доказательств благодарности жажду я! Хочу тепла твоего сердца!

Спутница помедлила, потом неожиданно сказала:

— Что ж, тогда убейте меня!

Светлейший вздрогнул, посмотрел на красавицу таким взглядом, как если бы вдруг узнал о поражении своего войска... Он уже чувствовал, что с момента появления в его жизни этой девы он потерял прежний покой. Услышав теперь «убейте меня», он угадал, что это предложение, брошенное, чтобы позлить его, тем не менее является наиболее подходящим, чтобы вернуть все на круги своя. Убив пленницу, он освободился бы от тяжкой обузы, мог бы уже с завтрашнего дня возобновить отлаженную годами жизнь. Будущее с прекрасной Эвелиной уже сейчас виделось ему беспокойным и безуспешным...

Когда они вернулись, светлейший решил на некоторое время расстаться с наложницей. Она была отправлена в шатер к своему малышу, а повелитель проследовал к себе.

Но, побродив из угла в угол в одиночестве, хан вскоре опять направился в шатер несравненной...

Черноволосый мальчик, с такими же большими и ясными, как у матери, глазами, на этот раз не испугался. Его заинтересовал длинный кривой кинжал, висевший за поясом повелителя.

Угадав интерес ребенка, хан, не долго думая, снял кинжал и оклад, в котором тот находился, и передал малышу.

— Он твой, — улыбнувшись, сказал светлейший.

Мальчик принял подарок и благодарно воззрился на повелителя.

Тем временем светлейший обратился к матери.

— Понимаю тебя, солнце мое, — возобновил он недавнюю тему. — Сердцу не прикажешь. Полюбить непросто. Особенно такого, как я. Но есть ли хоть что-то, что притягивает тебя ко мне?

— Я благодарна вам за то, что вы вернули мне сыночка.

Пленница была искренна. Почувствовав это, светлейший задал ей прямой вопрос:

— Ты можешь полюбить меня?

И тотчас услышал ответ:

— Вы слишком велики для меня, мой господин. Рассудок мой не способен оценить вас. Вы видитесь мне большой горой. Сама же я представляю себя овечкой на этой горе. Я не способна объять вас, оценить вашу силу. Единственное, что могу, — так это быть вашей рабой.

— Но, может быть, в будущем ты полюбишь меня! Когда привыкнешь!

— Будущее? — искренне удивилась несравненная Эвелина. — А что это такое? Разве может быть будущее у рабыни?..

Первый же день значительно отдалил их. Страсть и желание радости сошлись с равнодушием и холодностью. Самолюбивая красавица едва ли способна была вообще кого-то полюбить. Мысль сделаться царицей была для нее соблазнительна. Но примитивность ее натуры отбрасывала всякую возможность строить на этот счет хоть какие-то иллюзии. К тому же желание оставаться свободной уже прорывалось в бедняжке в другое, более манящее желание, о котором красавица пока боялась даже признаться себе...

В эту ночь они остались каждый в своем шатре. А когда утомленный вожделением и бессонницей Баты-хан послал за красавицей, слуга-китаец принес ему неожиданный ответ:

— Царица сказала, что оченно худо себя чувствует!

Никто не знал так хорошо светлейшего, как слепой. И Кара-Кариз был единственным, кто мог повлиять на Баты-хана.

Он первый почувствовал опасность, угрожавшую повелителю. Угадав, что хан очарован, советник тут же осознал, что болезнь нешуточная, едва ли поддающаяся лечению. А потому приуныл. Он был уверен, что лишь возобновление похода способно выбить из светлейшего подобную дурь и что сидеть и бездействовать в такой ситуации для всех смерти подобно.

Когда через три дня Кайдан доложил, что подкоп готов, а светлейший неожиданно отсрочил нападение на крепость, слепой тут же напомнил повелителю, что любая задержка губительна... В самом деле, воины отдохнули и уже начали использовать свою энергию не по назначению. Между ними все чаще случались свары. И уже имелись первые жертвы. Следовало в ближайшие же дни уйти из-под Новогородка... Слепой не просто предостерегал, он требовал. Но хан не отреагировал на это.

Так, в бездействии, прошло еще три дня...

Как-то утром Кара-Кариз решился войти в шатер повелителя без предупреждения. Прежде, еще неделю назад, подобное было для него в порядке вещей. Но с некоторых пор Баты-хан запретил входить к нему без разрешения... Плеск воды подсказал слепому, что пленница, по своему обыкновению, нежится в чане с водой... В это время светлейший возлежал на ложе. И если бы Кара-Кариз мог увидеть глаза хана, с вожделением устремленные на милое, румяное личико наложницы, то сейчас же и заколол бы красавицу. Толстые губы повелителя шевелились: казалось, вот-вот с уст его сорвется имя возлюбленной. Хан был далек от мыслей о войне и опасностях, которые подстерегали его войско.

Угадав, что хан еще в постели, слепой прямо с порога сказал:

— О мудрейший, дошли сведения, что князь Александр вышел из города, чтобы скрестить свой меч с немецкими рыцарями. Самое время двинуться в Северское княжество.

— Прежде надо взять здешнюю крепость.

— Это забота наместника Швейбана! Нет смысла задерживать из-за этого все войско!

Умом светлейший был согласен с советником. Задержка могла оказаться губительной для его компании. Но сердце его отказывало в первенстве уму. И эта борьба ума и сердца тяготила несчастного так же, как тяготит сомнение или неудача. Намек Кара-Кариза на то, что он будто бы совершает ошибку, вызвал у светлейшего приступ раздражения.

— Не твоего ума дело! — грубо осадил он слепого. — Пойду, когда мне будет угодно! А пока закрой свой рот и жди! Или ты не знаешь своего хана?..

Угадав, что разговор бесполезен, слепой тут же откланялся. Но прежде чем выйти, повернулся в ту сторону, откуда доносился плеск. При этом веки незрячих глаз его неожиданно шевельнулись...

Увидев лицо слепого, пленница притихла — кажется, ей сделалось дурно.

Тем временем светлейшего уже мучили угрызения совести. Он вдруг почувствовал, что был несправедлив к верному советнику. Как только слепой вышел, повелитель поднялся и, задумавшись о чем-то, начал мерить шагами шатер...

Баты-хан старался доводить каждое свое дело до логического завершения. Если брал крепость, то не уходил до тех пор, пока оставалась целой хотя бы одна ее стена. Теперь он собирался взять перевес в особенной схватке — жаждал завоевать сердце холодной женщины. Бедняга признал бы себя униженным, если бы вдруг отказался от этой затеи и отпустил пленницу. Он знал, что в таком деле торопиться нельзя. Сначала постарался, чтобы красавица перестала бояться его. Теперь жил с ней, надеясь свыкнуться с ее привычками, характером, и одновременно приучал к себе. И все же абсолютной уверенности в своей победе у него не было. Он чувствовал, что несравненная сторонится его. Казалось, бедняжка думает о ком-то другом. Даже в те минуты, когда красавица пребывала в его объятиях, светлейший угадывал, что душа ее далеко. И эта догадка порождала в нем ревность и неверие в свою удачу.

Чутье не обманывало хана. Действительно, с некоторых пор наложница думала не о нем. Первая ночь с повелителем заставила ее забыть страх, но не вселила страсти. Та ночь лишь подготовила ее душу для зарождения чувства. Пожалуй, если бы Баты-хан уделял пленнице меньше внимания, был так же ласков, но более сдержан с ней, то добился бы своего, вызвал бы у красавицы интерес к себе. Но хан не мог забыть свою возлюбленную ни на мгновение. И навязчивость его раздражала чудесную Эвелину. Страсть ее могло зажечь нечто необыкновенное, почти невозможное.

С той самой ночи, как бедняжка сказалась больной, она не переставала думать о молодом наместнике. Она полюбила Швейбана в ту минуту, когда увидела его купающимся в окружении наложниц. Восторг, ревность, удивление, страсть — все составляющие настоящего чувства в одно мгновение внедрились в нее, подобно отравленной стреле, вонзенной в тело, и залили душу томительным ядом. С той минуты стоило красавице закрыть глаза, как она начинала видеть плечи молодого наместника, его грудь, длинные блестящие волосы, родинку на щеке, серьгу и, конечно, восхитительную белозубую улыбку. Даже в объятиях Баты-хана она вспоминала взгляд узких глаз наместника. Швейбан виделся ей стройным южным цветком, колючим, но отчаянно влекущим. Уже тогда, в церкви, он вызвал интерес у нее. Потом, когда красавец наместник привез ее к светлейшему, она угадала, что должна будет остаться, и сильно пожалела об этом. Теперь, проводя ночи и целые дни с ханом, она думала только о Швейбане. Мысль о молодом наместнике была для нее настоящей усладой. Бедняжка не сомневалась, что в объятиях этого красавца страсть ее могла бы быть по-настоящему полной...

Выйдя от светлейшего, Кара-Кариз заперся в своем шатре. Он обиделся... Обдумав кое-что, слепой наконец пригласил Кайдана.

— Пришло время решительных действий, — сказал он старому наместнику. — Дальше так не может продолжаться.

— Готов выступить хоть сегодня, — поняв советника по-своему, ответил исполнительный военачальник.

— Говорю о здоровье повелителя! — сердясь, пояснил Кара-Кариз. При этом в голосе его прозвучала неподдельная боль. — Последние дни он только и занимается этой девкой! Ведьма очаровала его! Вождь уподобился младенцу, который не признает никого, кроме матери! Он оглох и ослеп!

— Думаешь, это опасно? — спросил Кайдан.

— Семь дней войско в бездействии! Долее засиживаться нельзя! Гидра может сожрать саму себя! Надо двигаться дальше! Любой день бездействия лишь множит наши будущие трудности! Нас ждут и ко встрече с нами готовятся! Чтобы победить, мы должны опередить врагов! Прежде светлейший действовал быстро, предпочитал внезапность. Киев пал, потому что Баты-хана не ждали! Ты чувствуешь, что все изменилось?

— Баты-хан — воин. Он не даст себе поблажки. Вспомни, он выходил победителем из самых трудных ситуаций.

— Что было, то было. Не время похваляться прошлым... Повелитель теряет волю. Пойди к нему, посмотри, ведь у тебя есть глаза: он пресмыкается перед этой девкой!

— Но что мы можем сделать? Как ему помочь?

— Надо освободить его от этой ведьмы! Костлявая гордячка лишила разума мудрейшего из мужей! Надо убить ее! Прикончить, как ползучую змею!

Кайдан не ответил. Он сомневался в том, что воля светлейшего парализована. Он верил в гений Баты-хана. Смазливая босячка, по его мнению, не могла обезоружить такого могущественного воина.

— Чего молчишь, Кайдан? — поторопил собеседника слепой.

— А что ты хочешь услышать от меня? — отозвался старый наместник. — Хочешь, чтобы мои люди взяли эту девицу за волосы и утопили в ближайшем омуте?..

— И немедленно!

— А не будет ли это ошибкой? Повелитель заслужил эти несколько дней. Его сердце и ум устали. Ему нужен отдых.

— Но в прежние времена он не терял голову.

— Он не теряет ее и сейчас.

— Еще день-два — и мы не узнаем его. Ибо воля его ослабеет окончательно, — слепой помолчал. Потом продолжил, но уже с горечью: — Я бы сам прикончил ее! И рука бы не дрогнула! Но это рассорит нас. Повелитель слишком охмелен. Эта девка для него теперь как бог! Он так и вытанцовывает перед ней!..

Кайдан ответил на это так:

— Ты всегда был человеком действия, слепой. Кажется, светлейший должен быть благодарен тебе за то, что ты вечно поторапливал его, не давал расслабиться.

— Можно поставить дом в три дня. А можно в три месяца. Результат будет один. Зато какой выигрыш! Медлительным да тугодумам славы не видать как собственных ушей! Сегодня мы уже должны были войти в Польшу!

— Ну, что ж, будь по-твоему! — ответил Кайдан. — Возьму грех на душу. Как только скажешь, подошлю в ее шатер людей.

— Это такая чума — эта девка! — горячо добавил, завершая разговор, слепой. — И предположить не мог, что повелитель заимеет такую беду! Пора, пора вызволять его! Уже сегодня я скажу тебе о своем решении.

Искреннее стремление помочь светлейшему говорило не столько о сердечности слепого, сколько о его преданности. Одновременно это была и эгоистическая попытка сохранить все так, как оно было последние годы. Это было обычное стремление подданного сохранить уважение хозяина к себе. Жизнь бедняги Кара-Кариза являлась слишком зависимой от Баты-хана. Без светлейшего, без его поддержки несчастный тут же становился никем, вставал в один ряд с босыми и голодными. Его положение, попросту говоря, продлевало ему жизнь. Он потому-то и ревновал к пленнице, что предчувствовал: дремавшая до срока страсть Баты-хана способна была сломать основу его же собственного могущества. Заступаясь за себя, слепой, сам того не ведая, заступался за будущее самой Орды...

Даже такой проницательный и осторожный лис, каковым являлся слепой, не смог бы предугадать того, что в конце концов случилось. В события, проистекавшие и без того по непредсказуемому сценарию, неожиданно вмешался еще и злой рок...

В эту ночь, вновь сославшись на недомогание, пленница осталась у себя. Светлейший не неволил ее. Он понимал, что чувство прелестной Эвелины к нему, если оно вообще могло зародиться в ней, способно было взрастить только терпение...

Сон хана был крепким и радужным... Повелитель спал, осчастливленный мыслью о какой-то предстоящей ему бесподобной победе. Ему снился высокий холм. Хан стоял на вершине, а у его ног длинной чередой тянулся караван рабов. Повелитель улыбался, источая присущие ему гордость и надменность, а рабы кланялись в пояс и, обходя холм, заполняли обширную долину. Душа светлейшего ликовала от странного, неожиданно посетившего его желания: хан вознамерился подарить всю эту добычу! Он не знал, по отношению к кому проявит такую щедрость, но чувствовал себя богом!..

Ночь перевалила за середину. Небосклон потревожили первые отблески зари. Но было еще слишком рано, чтобы играть побудку. Тем не менее именно в это время светлейший почувствовал, что его потревожили... Он открыл глаза — и увидел слепого, который тряс его за плечо.

Баты-хан наконец проснулся. Он приподнялся на локтях и в свете факелов увидел у дверей Багадура и Кара-Кариза.

— Что случилось? — морщась от яркого огня, спросил повелитель.

— Тебе придется встать, о светлейший, — тихо, но уверенным голосом ответил Кара-Кариз.

Уверенность главного советника разметала остатки сна хана. Повелитель сел, удивленно уставился на слепого. Недоброе предчувствие посетило его. Бедняга догадался, что дело касается его возлюбленной! «Сбежала!» — решил он. И сейчас же его охватила тоска.

Подтверждением того, что стряслось что-то из ряда вон выходящее, служило хотя бы то, что подобная побудка случалась крайне редко. В таких случаях подчиненные приносили светлейшему сообщения, с которыми ждать до утра было невозможно.

Решительно поднявшись, Баты-хан начал одеваться.

— Можешь говорить, — позволил он притихшему советнику.

— На этот раз мне нечего сказать, — неожиданно ответил слепой. И угадав, что вызвал удивление у хана, мрачно добавил: — Ты должен увидеть все сам, мой повелитель.

Уже не просто предчувствие беды обеспокоило светлейшего, но настоящая ноющая телесная боль. Бедняга ощутил дрожь в коленях. Дыхание его остановилось, а голова начала кружиться. Заныла нога...

— Не говори загадками! — сдерживая гнев, сказал он слепому. — И не тяни! Говори, что с ней?

Вместо ответа Кара-Кариз вдруг направился к выходу...

Подавшись за ним и схватив со стены пояс с саблей, Баты-хан крикнул:

— Куда?.. — но вынужден был последовать за советником, ибо тот уже вышел. — Стой, тебе говорю!

Небо уже очистилось от звезд. Угадывалась лишь одна, самая яркая звезда. Но и она таяла на глазах. Всю долину и лес в отдалении охватила дымка прозрачного тумана. На поляне перед шатром уже ждал отряд всадников. Фыркали и в нетерпении стучали копытами о землю лошади, звякали металлические доспехи, скрипели седла... Светлейшего намерены были сопровождать.

Когда хану подвели вороную, он оглянулся на шатер пленницы... В той стороне было тихо и спокойно. «Хвала небу! — с облегчением подумал повелитель. И тут же послал в сторону шатра мысленное: — Спи, голубка моя, моя божественная, моя несравненная!»

Кара-Кариз и хан сели в седла одновременно.

Слепой вытянул руку в сторону — и сейчас же к нему приблизился слуга-поводырь. Кара-Кариз хлопнул того по плечу и сказал:

— Веди, Карим! Светлейший должен знать правду!

Всадники с места послали лошадей в галоп...

Через минуту повелитель догадался, что его ведут в сторону стана молодого наместника. Разгоряченный скачкой, Баты-хан приблизился к слепому и крикнул:

— Ты скажешь наконец, что произошло?.. Не испытывай моего терпения!

Кара-Кариз, держась за гриву своей лошади, ответил:

— Светлейший! Ты меня знаешь! Все, что я делал до сих пор, делал тебе во славу, из любви и верности! А потому прошу сейчас — потерпи! То, что ты увидишь, невозможно выразить словами! Ты должен увидеть это сам и незамедлительно принять решение!

Умножившееся после таких слов волнение Баты-хана вызвало еще большую боль в его ноге. Повелитель даже простонал. Он не знал, что и подумать. Предчувствия его были одно ужасней другого...

Появление светлейшего оказалось полной неожиданностью для охранников лагеря Швейбана. Они растерялись и тем самым позволили людям Кара-Кариза кинуться на них и связать по рукам и ногам...

Прибывший отряд наконец остановился у шатра молодого наместника. Слепой ловко спрыгнул на землю и, сопровождаемый поводырем и несколькими воинами, сейчас же проследовал под крышу...

Сначала Баты-хан услышал крики наместника. Кажется, Швейбан схватился за саблю, но был обезоружен. Потом раздались женские крики... Оглянувшись на всадников, смотревших на него и, кажется, знавших, что происходит, светлейший только теперь догадался, что именно хотел показать ему Кара-Кариз: он узнал голос кричавшей... Соскочив на землю, хан стремительно, насколько мог, проследовал в шатер.

Племянник встретил его криком возмущения:

— Дядя! Почему твои люди являются без предупреждения? Это верх наглости! Задета моя честь! Я буду вынужден вызвать каждого на поединок! Готов хоть сейчас!..

Он продолжал, но светлейший уже не слышал его. Бедняга вдруг увидел за широким, прикрытым пышным, в прозрачных голубых шелках балдахином ложем нагую тонкую черноволосую девушку. Стоило хану глянуть на нее, как он узнал несравненную Эвелину... Мечущийся и жаждущий драться нагой племянник и бледная пленница, в смятении стоявшая в углу и прикрывавшая маленькими ладонями свое лоно, — все это заставило Баты-хана представить сцену, которая происходила здесь каких-то несколько минут назад, до появления его людей. Повелителю показалось, что он оглох... Прекрасная Эвелина была для него больше, чем просто наложница. Да, она приходила к нему по ночам, чтобы утолить его желание. Но он не расставался с ней и днем. Ему было хорошо с ней. Помимо тела, к ней успела привязаться его душа... Подняв руку, чтобы вытащить саблю из ножен, повелитель покачнулся и, навалившись плечом на шатровую опору, неожиданно схватился за грудь...

Этот случай мог бы отправить беднягу к праотцам. Если бы не Багадур... Угадав, что господину плохо, верный слуга сначала поддержал его, а потом, схватив со столика кувшин с вином, стал вливать его содержимое в рот Баты-хану.

Светлейший пил, пока не поперхнулся. И вино не замедлило оказать свое действо: кровь отошла от сердца светлейшего... Облегченно вздохнув, повелитель выпрямился.

Вскоре он опять сконцентрировал свое внимание на пленнице.

Тело несравненной Эвелины было в синяках. А с губ красавицы, казалось, сочилась кровь — так они были искусаны. Несомненно, все это являлось результатом диких ласк Швейбана. В том, что касалось любовной утехи, неудержимый наместник меры не знал... В ясных глазах красавицы, обычно источавших мирное удивление, на этот раз читались удовлетворенность и беспредельное утомление, как у пьяного, который доволен и которому уже ничего не надо, только бы поскорее добраться до ложа. Увидев повелителя, бедняжка, вместо того чтобы пасть на колени и просить о пощаде, вдруг стала потрясать головой, словно чумная. Длинные волосы ее, закрывавшие грудь и живот, прилипли к ее взмокшему от недавнего напряжения телу. Познав в эту ночь верх удовольствия, несчастная готова была показывать это, не заботясь о том, будет ли через минуту жива или нет.

Тем временем лицо светлейшего сделалось красным, а ноздри расширились, как у взбешенного вепря. Он опять положил руку на эфес сабли. «Убью!» — решил он...

В эту ночь могли бы наконец закончиться его мучения. Но случилось то, что было выше понимания Баты-хана и тех, кто его окружал... Когда светлейший вытащил саблю, в шатре воцарилась такая тишина, что стал слышен писк комаров, сбившихся под куполом. Притих даже Швейбан. Никто не препятствовал повелителю. Всем было ясно, что хан намерен сам расправиться с неверной. Светлейший сделал несколько шагов к изменнице — в это самое мгновение шатер вдруг озарила широкая полоса света, взошло солнце... Повелитель оглянулся — и увидел тех, кто находился в шатре: Багадура с обнаженной саблей, прислушивающегося слепого у стены, Швейбана, голого и взъерошенного, походившего на поблудившего пса, других воинов. Все смотрели на него с ожиданием и даже некоторым нетерпением. И эта страсть окружавших его людей вдруг погасила лютую ненависть хана. Повелитель опять воззрился на возлюбленную — понял, что не способен ее убить... Бедняга даже растерялся, сделав это открытие. Он всегда сравнивал чудесную Эвелину с безгрешным ангелом. Даже теперь, когда факт ее греха был налицо, он хотел думать, что она чиста! Задетое чувство собственного достоинства бушевало в нем, требовало наказания, а желание любить и безграничная страсть взывали о помиловании. В эту минуту, когда решалась участь несчастной, происходило и грандиозное обновление в душе светлейшего. Из жестокого и решительного воина Баты-хан превращался в человека, который наконец-то обретал зачатки милосердия. Рана, которую он получил в это утро, отныне должна была вечно откликаться в нем неуверенностью и чувством отчаяния.

Баты-хан отступил... Когда он вдел саблю обратно в ножны, все, кто находился в шатре, удивленно ахнули, а племянник бросился на колени и возопил:

— Прости! Дядя! Век буду рабом твоим! Прости! Виноват! Знаю, как виноват! Но ты... ты не должен так мучиться! Забудь! Забудь все! Я сам убью ее! Она не стоит того, чтобы ты так отчаивался!

Угадав, что племянник готов сейчас же исполнить свое намерение, светлейший поспешил отдать команду:

— Взять его! — и сделал знак, чтобы Швейбана вывели.

Слепой, надеясь, что в отсутствии людей светлейший

будет более решителен, распорядился, чтобы все вышли. Уходя сам, он вывел и Багадура.

Когда повелитель и пленница остались с глазу на глаз, хан спросил:

— Зачем ты это сделала? Разве тебе было плохо со мной?

— Он взял меня силой...

Безразличие сквозило в тоне изменницы. Несчастная была не только утомлена, но и пьяна. В эти минуты ей было все равно, убьют ее или помилуют. Может быть, впервые в жизни познав настоящее удовлетворение, красавица пребывала в состоянии, когда страх на какое-то время оставил ее.

— Ты могла закричать, позвать людей! Он не увез бы тебя, если бы ты сама не захотела!

Это было такой очевидной истиной, что пленница не нашлась что ответить. Было ясно, что, использовав благоприятный момент, она отдалась молодому наместнику, ибо сама хотела этого.

— Мерзкое животное! — выругался хан. — Из твоей казни я устрою великую потеху! Я четвертую тебя на глазах твоих же сородичей, заперевшихся в крепости! А куски твоего грязного тела брошу собакам!

Он рассчитывал, что она все же станет умолять о пощаде. Он хотел этого, хотел видеть ее унижение, чтобы хоть как-то утолить нанесенную ему обиду. Но самолюбивая рабыня и здесь сохранила бесстрастие статуи. Кажется, ей было плохо. Уже не стесняясь своей наготы, она вдруг закрыла ладонями лицо и простонала — ее мучили не угрозы, а последствия ночной оргии...

— Будь ты проклята, дрянь! — в сердцах бросил Баты-хан. И решительно направился вон из шатра...

Пленение молодого наместника вызвало волнение в стане его подданных. Приближенные Швейбана в тот же день направили послов к светлейшему. Те просили помиловать их начальника, ссылаясь на его молодость.

— Нет преданней тебе слуги, — говорили послы светлейшему. — Наместник любит тебя, готов за тебя хоть на смерть...

За Швейбана заступались все, в том числе и приближенные светлейшего. И казалось, что скандал должен был закончиться примирением. Действительно, повелитель проявлял принципиальность к нарушителям воинской дисциплины — трусам, мародерам, убийцам, но этот случай никак не подпадал под категорию преступных. В худшем случае светлейший мог выслать племянника в Орду.

Весь свой гнев подданные хана направили на девицу. Долина гудела, словно улей.

— На кол шлюху! — единодушно требовали воины, — Смерть грязной колдунье!

Как обычно, крайней в делах любви выставляли женщину. Всех удивляло и ужасно злило то, что наложница до сих пор жива! В шатер, куда ее вернули к сыну, летели камни и горящие поленья. Повсюду слышались грубые возгласы:

— Девка! Тебя следует отдать всем на утеху! А потом закопать в грязи!

Назревал бунт. Воины были уверены, что хан разделается с неверной... И только один слепой угадывал, что дело так просто не кончится. Особенно его беспокоило то, что светлейший отказывался поговорить с племянником.

В тот день, когда схватили молодого наместника, повелитель признался советнику:

— Гаденыш меня так оскорбил, что мне даже стыдно появляться на глаза воинам! Он обесчестил меня! Разве могу я простить?

Зная характер Баты-хана, Кара-Кариз не стал перечить. Он только учтиво предостерег:

— Береги тебя черный камень от неверных решений, мой повелитель. Прежде всего успокойся. Посмотри на случившееся как бы издали, с холодным сердцем. Представь, что прошло много лет. И сделай так, чтобы потом не каяться.

— О каком спокойствии ты твердишь, слепой?! Небось, подданные злорадствуют, смеются в шапку! Как я могу теперь рассчитывать на их преданность! Мальчишка сделал из меня посмешище! Единственное, что мне остается, — это убить гада! Смерть и только смерть!..

— Есть и другие возможности разрешить случившееся, — продолжал гнуть свою линию слепой. — Признай, повелитель, происшедшее не касается нарушения воинской дисциплины. Это житейское дело. И по большому счету, пустое. Когда-нибудь оно будет лишь смешить тебя. Поэтому не следует так спешить... Конечно, надо наказать Швейбана! Разжалуй его! Или вот: пусть кровью искупит свою вину!

— Я сам пущу ему кровь! — резко возразил светлейший. — Потому как это касается меня лично! И не смей меня уговаривать!.. Мне нанесли удар! И я должен ответить! Гаденыш посмел покуситься на мою гордость, гордость мужчины!

Сказав это, хан, сидевший в своем бесподобном кресле с высокой спинкой, даже простонал от негодования...

Добрую минуту затем продлилась тягостная пауза. Слепой первый прервал ее.

— Слушаю тебя, мой повелитель, и не узнаю, — с горечью признался он. — Откуда в тебе эта ретивость юноши? Гневаешься на своего родича, верного подданного из-за какой-то девки!.. Вспомни, сколько у тебя было их, этих девок! И ты всегда сохранял достоинство, оставался самим собой! Что случилось?.. Не верю, что ты воспылал ненавистью к племяннику. Причина твоего гнева в том, что эта девица околдовала тебя, напустила на тебя чары! Страшись, в тебе поселился злой дух!..

Угадав правду в словах слепого, Баты-хан не стал возражать. Вдобавок он нуждался в поддержке. Ему отчаянно хотелось выпутаться из положения, в котором он оказался.

Тем временем слепой продолжал:

— Больше того, отуманив тебя, она решила взяться за Швейбана! Бедняга места себе не находит — бегает в яме, как крыса перед наводнением! Он тоже очарован!.. Кто следующий? И будет ли этому конец?.. Змея затеяла разложить все твое войско! И она добьется своего, мы начнем убивать друг друга, если это сейчас же не остановить!.. Ее надо подкоптить сухим хворостом, как того требует обычай! Иначе она нас всех положит без стрел и пик!.. Надо освободиться от нее, мой повелитель! И как можно скорее!..

Все-таки слепой умел влиять на хана. Этот разговор можно было считать успешным хотя бы потому, что хан согласился встретиться с племянником.

В тот же день повелитель отправился к яме, куда еще утром посадили Швейбана.

Добрых четверть часа смотрел он сверху на спящего праведным сном племянника. Еще недавно светлейший не сомневался, что в будущем передаст свое войско именно Швейбану. Задумав покончить с карьерой военачальника, он намерен был осесть в Орде, занять место императора и посвятить себя сугубо мирным заботам, подобно Соломону. Убийства, кровь, сражения, пожары, разрушения городов — все это с недавнего времени стало вызывать у него отвращение. Он пресытился войной. Странно, но теперь, после стольких лет походов, снискав славу непобедимого, Баты-хан хотел обратного — строить города, развивать торговлю. Он сознавал, что на одной дани могущественное государство не взрастишь.

В новых планах повелителя Швейбану выпадала авторитетная роль. Светлейший всегда доверял племяннику... Он верил в его преданность до нынешней ночи. Потому-то и рассердился так, что не ожидал от него подобного коварства. «Змееныш, — глядя на спящего, опять начал распаляться гневом светлейший. — Я к нему с сердцем, а он, как гадина, кусать меня...» Всякое воспоминание о случившемся сейчас же вызывало у бедняги озлобление, желание разделаться с молодым родственником. И только какой-то голос не переставал твердить ему, что гневаться не следует, что измены не было, а имело место лишь ослепление двух молодых сердец. Хан с сожалением угадывал, что настоящая беда его в том, что прекрасная Эвелина никогда не ответит на его чувство. И злился, потому что не знал, как помочь себе...

Едва ли светлейший завидовал Швейбану. Он был в том возрасте, когда мужчина уже облачен мудростью и к молодым относится со снисхождением. Глядя на спящего, повелитель размышлял о том, как поступить...

Наконец он приказал, чтобы Швейбана разбудили. И как только указание было исполнено, воззрился на племянника глазами коршуна.

— Как ты посмел обидеть меня? — суровым голосом начал он допрос.

— Дядя, о добрейший из всех, у меня и в мыслях не было такого намерения! — сейчас же стал оправдываться несчастный. — Злой дух попутал! Эта девица — колдунья! Поверь, я только хотел проведать ее, посмотреть! Уж очень она понравилась мне тогда, когда я ее выбрал!.. Проезжал мимо — и заглянул. Я ушел бы — но она вдруг улыбнулась мне!.. Голова моя закружилась, а тело воспылало желанием!.. Эта дева хотела меня, дядя! Она даже не сопротивлялась!

— Улыбнулась, говоришь?..

— В ее улыбке я прочитал согласие, более того — просьбу, желание! Мне захотелось узнать, чего она хочет!

— И что ты узнал?

Молодой наместник, начав так бурно, неожиданно притих, съежился. Не умея лгать и изворачиваться, он боялся сказать лишнее, такое, что могло бы унизить повелителя. В свою очередь, хан, угадав, что сейчас услышит нечто важное, напряг свое внимание.

— Узнал, что она не любит тебя, — тихо признался Швейбан.

Наступила очередь взять паузу хану. Если бы молодой солгал, повелитель тотчас распорядился бы убить его. Но Швейбан сказал правду... Пытаясь справиться с приступом душевной боли, хан ответил:

— Лжешь... Ты взял ее силой!

Швейбан воззрился на него глазами невинного ребенка — в бедняге шевельнулось чувство искренней обиды.

— Дядя, — ответил он, — ты же знаешь: я не стану лгать! Если и увез эту девицу, то только потому, что понял: она не принадлежит тебе!

— Замолчи!

То, что пленница не принадлежала ему, повелитель знал и без подсказки. Это угадывалось в холодности красавицы, когда он ласкал ее, в ее взгляде, порой выражавшем страх, в ее ответах. Пожалуй, только чан с теплой водой и вдохновлял бедняжку, делал ее сговорчивей...

Искренность племянника взбесила светлейшего. Все-таки хан любил подаренную ему наложницу. Даже сейчас, в безнадежной для себя ситуации, он продолжал на что-то надеяться...

— Я должен убить тебя, — сказал несчастный. — Но только небо знает, как непросто мне отдать распоряжение об этом!.. Выбирай смерть!

Швейбан спрятал лицо в ладонях. Его серьга, блестевшая крупной слезой, задрожала... Жизнь бедняги только начиналась — он не хотел умирать.

— Посмотри мне в глаза! — рявкнул Баты-хан. — Чего спрятал лицо!.. Мальчишка! Я сказал: ты умрешь! И ты должен встретить эту весть как воин, как мужчина!

Молодой отнял ладони — глаза и щеки его были мокрыми от слез.

— Выбирай смерть! — грозно повторил хан. — И не смей просить о пощаде!

Жесткий тон светлейшего вселил в молодого наместника чувство отчаяния. Швейбан вдруг распрямил плечи, блеснул серьгой и сказал:

— Позволь, о повелитель, попросить тебя оставить мне хоть какой-нибудь шанс!

— Нет, — возразил светлейший, — ты должен умереть!

— Прошу не о помиловании, — уже совершенно спокойно продолжал Швейбан. — Ведь ты сам только что сказал: «Выбирай смерть!» Вот я и предлагаю: хочу схлестнуться с самою смертью!

Светлейший округлил глаза: он не понял, чего хочет провинившийся...

— Говори, — сказал он.

— Устрой мне поединок, — пояснил Швейбан. — Готов сразиться с любым из твоих богатырей.

— Это смешно! — воскликнул хан. — Ты не продержишься и минуты!

— Только небо знает, на что способно отчаяние... Прошу об одном: если мне удастся одолеть назначенного тобою соперника, то ты забудешь о своем гневе ко мне!

Светлейший задумался. Предложение понравилось ему. «В конце концов, — подумал он, — это должен быть поединок между ним и мной!» Какую-то минуту хан медлил. Но потом, решив, что такой поединок должен состояться на глазах пленницы, согласился.

— Ну что ж, — сказал он, — быть по-твоему. Схватка выяснит, кто из нас достоин этой девицы.

— Эта девка не стоит того, чтобы выяснять из-за нее отношения! — вдруг решился возразить Швейбан. — Я заранее отрекаюсь от нее!..

Слова племянника опечалили светлейшего. Хан хотел устроить суд чести, но теперь угадывал бессмысленность этой затеи... Тем не менее он сказал:

— Завтра ты будешь драться!

— А если окажусь победителем?

— Этого не случится. Ибо назначить тебе соперника — это все равно что вынести приговор!

— И все-таки?..

Хан помедлил. Он не сомневался, что Швейбан будет убит. Уклонившись от ответа, он предложил:

— Выбирай оружие!

— На топорах! — не задумываясь, ответил молодой.

И тогда светлейший объявил:

— Багадур, мой слуга и телохранитель, будет твоим соперником!

Услышав сие, молодой покачнулся — хан выставлял против него воина, сильнее и опытнее которого не было во всем Ордынском ханстве. Сознавая, что ему проще добровольно положить голову на плаху, Швейбан тем не менее ответил:

— Спасибо и на том, мой повелитель...

На следующий день с самого утра началась подготовка к поединку. Десяти воинам было указано расчистить площадку перед шатром светлейшего. Те срезали траву, после чего посыпали убранное место сухим песком. Вскоре поле для ристалища было готово...

Багадур, зная, с кем ему предстоит драться, внешне не выказывал волнения, выглядел, как всегда, собранным. Он начистил конским волосом до блеска свои рыжие сапоги, надел латы — нагрудник и подлокотники. Кольчугу решил не надевать, понимая, что она не защитит от топора.

В полдень к площадке потянулись воины. Иные садились на траву, иные собирались смотреть стоя. Но большинство, по привычке никогда не покидать седла, прибыли к месту боя верхом. Любопытство явившихся подстегивало известие о том, что Швейбан будто бы увел наложницу у светлейшего. Всем было ясно, что хан мстил за воровство.

В исходе поединка не сомневался никто. По сути, предстояла казнь. Главная интрига этого зрелища заключена была в том, что казнили родственника хана. Подобных примеров не помнили.

Интерес еще более усилился, когда к месту боя привели виновницу ссоры. Иные увидели ее впервые. Всем стало ясно, что хан желает отомстить несчастной...

На этот раз прекрасная Эвелина была в черном. Копна ее волос была забрана под золотую сеточку. Бедняжка дрожала и, кажется, находилась в состоянии, близком к обмороку. Ей было стыдно! Слуги-китайцы поддерживали ее за локти, не давали возможности ни присесть, ни упасть.

Позже привели Швейбана. Молодой наместник явно нервничал. Он озирался, словно загнанный волк. Белки глаз его были красны, что являлось следствием бессонной ночи. И только белые одеяния, доставленные ему специально к поединку, и серебряные доспехи вкупе с большим блестящим шлемом, который он пока держал в руках, навевали мысль о начале битвы, ибо Швейбан перед сражением всегда одевался в белое...

Вскоре после того, как привели молодого наместника, из шатра вышли повелитель и Багадур. Волосы воина были заплетены в толстую косу... Оба, будто два брата-богатыря, сейчас же проследовали по образовавшемуся коридору к выставленному креслу, у которого стояли слуги-китайцы.

Наконец повелитель занял место в кресле. Китайцы заработали опахалами. Как и подобало покорителю половины мира, светлейший окинул гордым взглядом низину, где собралось чуть не все войско, и стал ждать, когда восстановится тишина... На этот раз ему нечего было сказать своим подданным. Поэтому он ограничился простым взмахом руки. Сейчас же гром приветствий прокатился по долине — воины желали хану здоровья и удачи...

В двух противоположных углах поляны находились вонзенные в бревна громадные топоры. Багадур первый вышел на открытое место и взял оружие. Подняв двумя руками топор, он оглянулся на своего господина в ожидании разрешения начать бой.

Соперник его, надев шлем, тоже взял оружие...

Понимая, что Багадур не из железа, Баты-хан стал успокаивать его:

— Не думай, что это мой родственник. Думай, что ты — это я. Сегодня твоя ловкость и твоя сила будут стоять за мою честь. Ты должен убить Швейбана, чтобы потом никто и никогда не тыкал в мою сторону пальцем и не говорил, что надо мной надсмеялся юнец!..

Багадуру не раз выпадало драться один на один. Случалось, что схватку с его участием наблюдали два враждующих войска. Он всегда побеждал. И гордился этими победами, ибо во всех случаях ему противостояли иноплеменники. Теперь же он должен был поднять оружие на собрата, да еще и представителя знатного рода. Это убийство, если оно должно было состояться, ложилось на него черным несмываемым пятном. Багадур знал, что даже покровительство светлейшего в будущем не может уберечь его от гнева и расплаты родственников молодого наместника...

Меж тем Баты-хан отыскал взглядом возлюбленную... Та стояла неподалеку от его кресла и, казалось, готова была стать первой жертвой этого поединка. Ее качало, ей было плохо. Тем не менее она ни о чем не просила. Помимо боли, взгляд ее источал еще и холодное презрение к собравшимся.

Выждав, когда затихнут последние голоса, светлейший наконец сделал отмашку — разрешил начинать...

Держа топоры над головой, соперники стали сходиться... Может быть, рассчитывая на внезапность атаки, а может быть, поддаваясь страсти горячего сердца, молодой наместник первый нанес удар. Металл, ударившись о металл, отозвался звоном по всей долине. Эта атака была встречена криками одобрения — в низине ожил гул голосов... Подбадриваемый мыслью, что в случае удачи он будет прощен, Швейбан продолжил атаковать. Он замахнулся и опять ударил, а потом опять и опять. Каждый из его ожесточенных ударов отзывался в долине громким эхом...

Почувствовав опасность, Багадур начал пятиться. Кажется, топор был не лучшим оружием из того, которым он владел. Бедняга не отвечал, лишь защищался, подставляя топор. Но воины Баты-хана знали, что если телохранитель станет отвечать, то молодому наместнику придется туго. О силе Багадура наслышан был каждый.

Швейбан продолжал наступать. Он действовал ловко и быстро, как четырнадцатилетний мальчик. Топор его мелькал около незащищенной головы соперника, как коршун, падающий с высоты на жертву. Брызги искр разлетались над поляной и жалили тех, кто был ближе к дерущимся...

Но вот и Багадуру удалось потеснить противника. Выставив плечо вперед, великан метнулся на молодого наместника и задел его шлем — тотчас всем показалось, что вместе со шлемом отлетела голова Швейбана... Бедняга наместник умудрился отскочить, иначе был бы поражен следующим ударом...

Схватка на топорах частично уравнивала шансы бойцов. Достаточно было одного расчетливого удара, чтобы решить ее исход. Финал не предсказывал уже никто...

Светлейший следил за дерущимися мельком. Перед ним был объект куда слаще для взора. Хан без конца оглядывался на несчастную Эвелину. Глаза ее, казалось, источали крик: «Что же вы делаете, люди?! Опомнитесь! Зачем эта жажда убийства?» Впервые в жизни бедняжка видела драку на смерть. «Оставьте меня! — кричали ее глаза, ее вытянутая в напряжении шея. — Решайте свои споры без меня!» Звон топоров и крики охваченных страстью поединка воинов ужасно мучили ее...

Светлейшему было не легче. При любом исходе он терял надежного, проверенного подданного. Но дело было даже не в этом. Сердце хана переворачивалось и отзывалось болью от того, что он не верил, что даже эти страдания любимой смогут повернуть ее лицом к нему! Он распорядился привести несчастную для того, чтобы показать ей, что она натворила! Теперь, глядя на возлюбленную, он спрашивал себя: «Чувствует ли она, как люблю я ее?»

Он рассчитывал остановить схватку в тот момент, когда красавица бросится к нему в ноги и попросит за обоих!.. Но время шло, а царица его сердца была безмолвна, как небо. Милосердие ее дремало, а в глазах читалось все то же — презрение ко всем и любовь к себе. «Да она пострашнее этих топоров! — наконец вынужден был ужаснуться хан. — У нее нет сердца!..»

Тем временем Багадур, отмахиваясь от отчаянных ударов уже уставшего наместника, изловчился и ударил противника по пальцам. Топор стрелой вылетел из рук Швейбана... Багадур замахнулся, чтобы разделить тело наместника на две половины, но в последний момент сдержался, замер и оглянулся на повелителя. Руки его были длинны, а плечи широки — настоящей башней восстал он перед безоружным противником...

Белая одежда молодого наместника была темна от пота и крови. Он тяжело дышал и, кажется, уже не чувствовал страха смерти. Глаза его блестели так же, как серьга в ухе. А кровь из руки в том месте, где были отрублены пальцы, сочилась ему на сапоги...

Встретив взгляд Багадура, светлейший опять оглянулся на пленницу... Несравненная Эвелина во все глаза взирала на зависший в воздухе топор Багадура, ловила ртом воздух — казалось, вот-вот заголосит... Ревность шевельнулась в сердце повелителя. Он вспомнил вдруг то, что видел вчера в шатре племянника: нагая пленница улыбалась искусанными в кровь губами... Желая освободиться от кошмарного видения, светлейший громко и зло, с хрипотой в голосе крикнул Багадуру:

— Что смотришь! Убей его!

И сейчас же над притихшей поляной прозвучал короткий свист и раздался ужасный треск — это верный слуга хана опустил свой топор на плечо молодого наместника. Тело Швейбана раздвоилось, став шире, и вдруг начало валиться на Багадура, который едва вырвал из него свой топор...

Даже опытные воины не выдержали — отвернулись или закрыли глаза. Они не видели, как песок жадно поглощал выплескивающуюся рывками из тела кровь...

Когда молодой наместник упал, хан опять воззрился на пленницу... Оказалось, бедняжка нуждалась в помощи. Китайцы-слуги поддерживали ее, старались вернуть ей сознание.

«Вот и все, ангел мой, — глядя на возлюбленную, печально подумал светлейший. — Твоего красавца больше нет. Остались только я да ты...»

Он все еще питал надежду заставить несчастную полюбить его...

Убийство Швейбана вызвало новую волну недовольства подданных Баты-хана. Это был тот редчайший случай, когда деяние светлейшего встретили с осуждением. Воины затаились. Они собрались вокруг костров и весь остаток дня, а затем и вечер, обсуждали случившееся. Глядя на притихшую долину, можно было подумать, что в стане траур, как после неудачного сражения, унесшего тысячи жизней. Те, кому в тот день выпадало встретиться с ханом, прятали глаза, старались поскорее покинуть его общество...

Тем временем тело несчастного наместника было обмыто и уложено в саван. По закону Орды погибшего следовало похоронить в день смерти. Поэтому сразу после поединка по распоряжению приближенных светлейшего выслали отряд, которому вменялось в обязанность найти холм повыше и выкопать на его вершине могильную яму.

Место нашли в непосредственной близости от долины. Так захоронение Швейбана стало основой для нового кладбища.

К вечеру того же дня тело отвезли на холм и закопали. Только после этого воинам разрешили посетить последнее пристанище молодого наместника.

К могиле потянулась длинная, нескончаемая вереница всадников. Люди подъезжали к могиле и, достав мешочек с родной землей, жертвовали горсть Швейбану. Эта земля была им дороже золота... К закату на могиле вырос заметный курган. Сухая, пропахшая потом землица с родины обещала Швейбану вечную память его земляков. Смелость молодого наместника, его ловкость и веселый нрав и, конечно, безвинная смерть давали повод называть его героем. Уже теперь о нем слагали легенды...

Угадывая настроение наместников и простых воинов, хан уединился в шатре. Разум подсказывал бедняге, что он совершил непростительную ошибку: пойдя на поводу у самолюбия, пошатнул уверенность людей в том, что он всегда прав. Только теперь, когда Швейбан был в могиле, хан пожалел, что расправился с ним...

На какое-то время красавица Эвелина была забыта... О ней заставила вспомнить необходимость: следовало усилить охрану шатра бедняжки — обозленные воины могли расправиться с несчастной по собственной инициативе.

Ночь прошла спокойно.

Рано утром, еще до восхода солнца, когда светлейший умывался, к нему зашел слепой.

— Повелитель, — сказал он, — ты должен принять какое-то решение в отношении этой девицы. Если не убьешь ее сам, за тебя это сделают другие. Ночью в ее шатер пытались проникнуть дважды. Я принужден был лично караулить у порога. И сделал это лишь потому, что не желаю стать свидетелем нового твоего наказания. Самое время позаботиться о мире. Иначе мы перебьем друг друга.

Слепой вскоре ушел. Угадав, что никто не понимает состояния его души, светлейший обхватил голову руками и повалился на ложе. Он чувствовал, что не способен поднять руку на пленницу...

Часом позже он решил наведаться к ней.

Направляясь к наложнице, светлейший не имел какого-то твердого решения. Хотя не исключал возможности, что в пылу гнева может убить ее.

Войдя в шатер, Баты-хан сначала никого не увидел. Лежанка под балдахином была застелена. В углу стоял знакомый чан. Не имелось никаких признаков того, что им пользовались. Светлейший заволновался: он вдруг подумал, что пленница сбежала. И только услышав сопение за ширмой, понял, что красавица прячется. Чувство жалости охватило его.

— Несравненная моя! — позвал он.

Добрую минуту после этого в шатре царила гробовая тишина. Не стало слышно даже сопения. И тут светлейший отчетливо различил писк — это не выдержал, заплакал мальчик...

Хан решительно шагнул к ширме и отставил ее.

Пленница сидела на ковре, поджав ноги. Смотрела куда-то в угол.

А рядом, обхватив мать за шею, стоял и таращил на вошедшего большие и ясные, как у матери, глаза мальчик...

Они разглядывали друг друга долгую минуту — величавый бородатый хан, повелитель народов, и маленький, щуплый, большеглазый мальчик...

Потом светлейший перевел взгляд на пленницу. В глазах его несравненной читалось все то же — упрямство. Казалось, строптивая собиралась бросить хану: «Даже не старайтесь, мой господин, сердце мое не будет принадлежать вам!» Заглядевшись на недотрогу, повелитель забыл о своем намерении расправиться с ней. Вновь его охватил благоговейный трепет желания. Не выдержав, бедняга опустился на колени и протянул руки.

— Посмотри на меня, звезда моя! — попросил он тем униженным и одновременно полным нежности голосом, который говорил об искренности и чистоте его намерений. — Не гневайся! Я пришел не упрекать тебя — но искать мира с тобой! Сбрось страх и отчуждение! — Посмотри на меня ласково — и начнем все заново! Отныне не будет такого твоего каприза, которого бы я не удовлетворил! Только не сердись, не раздувай щечки!

Даже мальчик, который сначала, очевидно, имел намерение заголосить, притих, услышав эти слова. Страх в его глазенках сменился удивлением.

Но упрямица и не думала реагировать на ласку светлейшего. Она, как тот каменный сфинкс, продолжала молча взирать куда-то в сторону, всем своим видом давая понять хану, что не собирается поддаваться на его уговоры.

Так и не дождавшись ответа, светлейший поднялся и отошел в сторону. Боль в ноге с неожиданной силой напомнила о себе — хан простонал... Упрямство возлюбленной, ее бесстрастие рушили всякие его надежды.

— Не понимаю, — наконец тихо сказал несчастный. — Я не сделал тебе ничего худого! Напротив, как мог, старался радовать тебя! Обещал сделать тебя царицей — и готов исполнить обещание!.. Прости, но большее не в моей власти!

Он подошел к ней, спросил:

— Что с тобой, несравненная? Ты боишься меня?..

Пленница не ответила. Зато мальчик, чувствуя состояние матери, вдруг захныкал. Казалось, бедняжка пытался уговорить ее: «Не молчи, мамочка! Поговори с дядей!..»

— Тебе нечего меня бояться, — тем временем продолжал светлейший. — Я люблю тебя и не сделаю тебе худа! Хочу, чтобы ты вернулась ко мне! Хочу, чтобы ты поняла меня и полюбила!

Его искренность могла бы растрогать самого бездушного. Ребенок, слушая хана, наконец расплакался. Неожиданно пленница вздохнула и стала гладить мальчика по голове. Вялые, непослушные мысли ее и измученная воля мало-помалу оживали, а тень страха и презрения отступала.

— Люблю тебя! — повторил хан. — Я увезу тебя в свою страну и сделаю первой из жен! Ты будешь царицей! Народишь мне детей! И эти дети будут править после меня нашей державой!

Водопад фантастических обещаний наконец пробудил красавицу. Уже не сомневаясь в том, что хан не сделает ей плохого, она устремила свой взгляд на него и вдруг зло, словно ощерившаяся собака, огрызнулась:

— Скорее я удавлюсь, порежу вены себе, чем соглашусь быть вашей!..

Светлейший отшатнулся. Он было потянулся к рукоятке висевшего у него на поясе кинжала — но тут неожиданно громко заплакал мальчик. И повелитель опомнился...

— Но почему? — выдавая душевную боль, изменившимся голосом спросил он.

— Вы мне противны! — ответила окончательно обретшая смелость пленница. — Меня тошнит от вас!

Хан мог бы ударить ее, но не сделал этого. Он чувствовал, что пленница искренна. И странно, ее искренность только множила его влечение.

— Еще недавно, каких-то два-три дня назад, ты разделяла со мной ложе, — вспомнил он, — была весела! Я видел твою улыбку!.. Да, это было в ту ночь, когда мы купались в чане! Ты давала мне понять, что тебе хорошо со мной!..

Красавице нечего было ответить. За эти два-три дня многое изменилось. Теперь в ней жила лишь ненависть. Навязчивость светлейшего вызывала у нее только презрение и страх.

Так и не дождавшись ответа, повелитель сказал, словно согласился с какой-то своей догадкой:

— Значит, ты лгала, играла со мной!.. Значит, просто забавлялась, чтобы потом бросить, как надоевшую игрушку!..

Он собирался продолжать в том же духе, но тут вдруг услышал ее смех. Впрочем, не столько услышал, сколько угадал. Лицо пленницы сморщилось и сделалось некрасивым, как у старухи, а худые плечи и руки затряслись, точно в лихорадке. Казалось, бедняжке не хватало воздуха. Она беззвучно смеялась, а мальчик смотрел на нее круглыми, полными слез глазами и пытался понять, что с ней происходит...

— Не мучьте меня, господин мой! — наконец прорвалась потоком слов гордячка. — Оставьте свои признания и уговоры! Уж лучше убейте — только не мучьте!.. Все, что вы говорите и предлагаете, ненавистно и противно моему сердцу! Я не люблю вас и никогда не любила! Вы всегда были ненавистны мне! Даже в том чане, про который вы вспомнили!.. Да, я использовала вас, как игрушку! Поиграла, а потом бросила! Мне было интересно! Просто интересно! Вот и все!..

Кажется, стремление красавицы унизить светлейшего было вызвано в ней единственным желанием — чтобы хан оставил ее в покое.

Хан покинул ее шатер расстроенный...

В тот день он никого к себе не пускал. Между тем его приближенных все сильнее беспокоило положение, в котором все они оказались. Никто не задумывался над тем, что на самом деле происходило с повелителем, никто не сочувствовал бедняге, зато все готовы были осуждать его.

Между тем светлейший все еще не оставлял надежды добиться снисхождения пленницы...

Вечером он распорядился, чтобы ее привели. Кажется, красавица упорствовала, потому что ее буквально втолкнули в шатер. Несчастная упала прямо к ногам повелителя...

Отпустив слуг, хан приблизился к лежавшей. Золотая вышивка на его синем халате и такого же цвета шапочке блестела в свете живых факельных огней. В своем наряде светлейший выглядел джинном, готовым исполнить любое пожелание возлюбленной.

Между тем красавица, распластавшись на ковре, прятала лицо. Неподвижность ее и молчание говорили все о том же — об упрямстве и ненависти.

Опустившись на колени, хан нежно тронул рабыню за плечо, попросил:

— Посмотри на меня. Не прячь лица, солнце мое.

Затворница даже не пошевелилась.

Тогда хан нагнулся, нежно обнял ее и стал целовать в затылок, шею, спину.

Но упрямица не отреагировала и на это.

И тогда хан замахнулся и ударил ее...

— Я могу сейчас же прикончить тебя! — взревел он. — Слышишь ты, дрянь! Ты должна любить меня! Я повелеваю!

Сей взрыв являлся проявлением бессилия. Колодец терпения светлейшего был исчерпан.

Но и жестокость не подействовала на упрямицу: бедняжка Эвелина даже не пошевелилась, не издала ни звука. И только из глаз ее вдруг полились слезы...

— Ты будешь моей! — продолжал хан. И наконец сам упал возле несчастной и зарыдал от бессилия и ужасной душевной боли.

Теперь слезы лились из глаз обоих. Но даже это не объединило их.

— Скажи! Скажи что-нибудь! — стал умолять светлейший. — Скажи о своей ненависти! Скажи о презрении! Только не молчи! Твое молчание леденит мне сердце!.. Пойми, страсть переполняет меня! Ты мне по нраву! Готов быть с тобой до конца дней своих!.. Будь же снисходительна!

Но пленница не ответила и на этот раз. Вскоре слезы ее высохли, а глаза стали красными. Казалось, ненависть только укоренилась в ней за время этой встречи.

— Камень! Холодный камень! — изрек в бессилии светлейший и наконец поднялся, чтобы пересесть в кресло. — Только одно и остается: убить тебя!..

Последняя фраза неожиданно оживила пленницу. Бедняжка Эвелина подняла голову, а потом быстро, словно маленькая змейка, подползла к ногам повелителя. В ее широко раскрытых ясных глазах заплясали отблески факельных огней.

— Убейте, — попросила несчастная. — Сделайте милость, убейте! Только не мучьте меня! Оставьте свои безнадежные попытки!

Хан встал и отошел к стене. И оттуда оглянулся... Он увидел в глазах взиравшей на него возлюбленной свою же собственную душевную боль: они оба страдали из-за того, что были вместе!..

Эта встреча, казалось, должна была разделить их окончательно...

Решимость пана Ибрагима совершить хадж в Мекку и уговоры Кундуза наконец настроили хозяина Ловчиц отправиться в дорогу. В конце осени, когда поубавилось хозяйственных забот, пан уехал... Он уговаривал Кундуза составить ему компанию. Но пастух внушил хозяину, что тот должен в одиночку совершить сей святой ритуал.

— Аллах отпускает грехи только искренним, — сказал пастух. — А искренность молящегося проявляется в одиночестве, один на один со Всевышним. Над одиноким не довлеет чужая воля. Он имеет возможность сконцентрировать свои силы. На время вам следует забыть о семье, о хозяйстве. Никакая посторонняя мысль не должна отвлекать вас. Думайте только о главном — о спасении. Отдайтесь сполна молитве. И вы возвратитесь чистым, как алмаз!

Пан Ибрагим рассчитывал вернуться через два месяца. Даже на такое важное мероприятие, как хадж, у него не имелось лишнего времени.

Но вот прошло больше трех месяцев, а он все не возвращался... Наконец все уверились, что с ним стряслась беда.

Зимние дни Кундуз проводил в сторожке. Он не выходил, и о нем мало-помалу забыли. Только Касим заглядывал к старику: то хлеба принесет, то картошки, то еще чего. Иногда молодой и старый затевали беседу. И вот однажды Касим признался, что любит Лину...

— Немудрено, — ответил на это Кундуз. — Трудно оставаться равнодушным к такой красавице. Другое дело, созрел ли ты для настоящего чувства?.. Представь, что ты уедешь. А не станут ли твои глаза искать иной объект поклонения?.. Настоящее чувство не допускает неуверенности, метаний. Настоящее чувство — это новая звезда в небе. И эту звезду зажигает мужчина!

В то же самое время Лину тревожила иная забота. Приезжали соседи, купцы из города, деревенские. Все только и спрашивали: вернулся ли пан Ибрагим? Сначала панночка отвечала. Но потом вопрос начал вызывать в ней страх. А последние дни бедняжка и вовсе только прятала лицо в ладонях да убегала с глаз долой...

Иногда она тоже заглядывала к Кундузу. В последние дни приходила просто помолчать — уже уверилась, что с отцом случилась беда...

Как-то она зашла в сторожку, села на краешек лавки у дверей и, достав платочек, заплакала.

— Папенька не вернется, — проговорила она сквозь всхлипы, — он умер...

— Ясная моя, что ты! — воскликнул в ответ Кундуз. — Твой отец жив! И скоро будет дома! Поверь мне!

— Разве вы можете знать, дядюшка Кундуз! — с упреком ответила красавица. При этом пышные черные волосы ее, распущенные по плечам, задрожали. — Поди, лежит бедный где-нибудь в снегу... всеми забытый...

И несчастная заплакала в голос...

Пастух не стал открывать секрета своей уверенности. Дорога в Мекку была неблизкой. Следовало пересечь границы, проехать через горы, пустыни. Задумка обернуться за два месяца была пустым бахвальством. Кундуз еще перед отъездом говорил пану: «Не стройте прожектов, не говорите о сроках, жизнь сама скажет за себя».

Между тем с паном Ибрагимом случилось воистину непредвиденное...

Прибыв в Мекку в праздничные дни, старик скоро забыл о цели своего визита. Забыл о молитвах, о могиле пророка. Гость, как от него и следовало ожидать, первые несколько дней только тем и занимался, что ходил по улицам и на каждом углу дегустировал вина. Ему понравилась такая жизнь. Понравился и город. Мекка — перекресток многих караванных путей — поразила его воображение богатством. Пан Ибрагим обошел все лавки и базары города, накупил массу безделушек — и все восторгался.

И вскоре был наказан за свое легкомыслие: его выследили и ограбили разбойники.

Грабители унесли купленные им вещи и забрали все деньги. Бедняге не на что стало купить даже хлеба...

Целый месяц несчастный прожил без всяких средств. Этот страшный период и обратил его на путь истины. Пан Ибрагим наконец вспомнил о Боге... Он стал, как и положено истинному мусульманину, пять раз на день молиться. При этом обязательно хотя бы раз в день посещал городскую мечеть. Утром зарабатывал на хлеб — разгружал на базаре товары, а вечером искал место для ночлега.

Одежды его обветшали, а отчаяние выросло до предела. О возвращении он уже и не мечтал. Скитаясь по городу, он только и думал, где бы найти поесть.

Единственное, что могло бы спасти его, — это встреча с земляками. Пан ходил по базарам и прислушивался к разговорам. Но земляков не встречал. Аллах словно испытывал его. Несчастный уже готов был примириться с участью бродяги.

Но тут случилось чудо...

Как-то пан Ибрагим шел по базару. Он не замечал толчеи и ругани, не обращал внимания на окрики в свой адрес: он был голоден и думал только о еде. В одном месте толстый перс продавал горячие лепешки, начиненные мясом. Бедняга пан подошел к прилавку и уже хотел было совершить непоправимое — схватить лепешку и бежать, как вдруг почувствовал, что кто-то упрямо таращится на него. Пан оглянулся — и едва не повалился на дышащую жаром, пыльную землю. Перед ним, в пяти шагах, стоял Кундуз...

Пан Ибрагим закрыл глаза и помотал головой, как конь, которому досаждали мухи. Он решил, что от голода его начали донимать видения. Но когда опять открыл глаза, то увидел то же самое... Пастух стоял, опираясь руками и подбородком на длинную палку, и смотрел на него. Широкая седая борода старика шевелилась на ветру, а лоб, наполовину скрытый цветастой тюбетейкой, искрился капельками пота. Узкие глаза его источали проницательность, за которой, помимо осуждения, угадывалось еще и сочувствие.

— Вы так напоминаете мне одного моего пастуха, — забыв, что может быть не понят человеком, к которому обращается, чистосердечно признался пан Ибрагим. И тут же попросил: — Простите великодушно, подайте хотя бы на горсть фиников...

При этом он униженно, словно бездомная собака, отчаявшаяся найти что-то, чтобы утолить голод, посмотрел незнакомцу в глаза.

— Хозяин, это я, Кундуз! — неожиданно отозвался старец и сделал движение, намереваясь приблизиться к пану.

Пан вздрогнул и сейчас же подался назад, навалился спиной на гору лепешек.

— Эй, прочь! — крикнул, обращаясь к нему, толстый перс и замахнулся на несчастного.

Кундуз шагнул к прилавку, взял пана Ибрагима за руку и повел вон с базара...

Добрых полчаса оба шли молча: впереди Кундуз, за ним, кик усталая, сбившаяся с пути лошадь, — пан Ибрагим.

Наконец остановились... Они оказались на окраине города, в том месте, где не было людей и где перед ними, в низине, на лугу паслось стадо овец. Кундуз усадил пана на камень, а сам присел рядом на траву.

— Не удивляйся, хозяин, — начал он, — с тех пор, как стал правоверным, я часто бываю здесь. Для меня это нетрудно. Только не спрашивайте, как это делаю... Сегодня я прибыл, чтобы забрать вас... Ваши люди обеспокоены. А бедняжка Лина и вовсе не находит себе места. Больно смотреть, как она страдает.

— Старик!.. — не сумев справиться со своим изумлением, вскричал пан Ибрагим. Он хотел что-то сказать, но вдруг встал на колени и обнял Кундуза. — Я так рад! Так рад!.. Ты приехал, чтобы спасти меня!.. Я знал, что ты... не простой человек! Еще тогда, когда ты пришел просить работу, я не смог отказать тебе! Не иначе как Сам Всевышний заступается за тебя!..

Кундуз не ответил.

Так, обнявшись, оба просидели некоторое время в молчании. А потом поднялись и пошли обратно в город.

Вскоре они оказались во дворе большого старого храма. И там, в тенистом безлюдном месте, опять обнялись.

— Прежде чем говорить с вами, хозяин, хочу помолиться. Советую и вам сделать то же самое. Нельзя быть невежей по отношению к Богу. Мы должны думать о Нем прежде всего.

Он сейчас же сел на траву, лицом к храму, и стал молиться.

Только теперь пан Ибрагим обратил внимание на то, что в стену старого, вросшего в землю храма вмурован большой черный камень. Подчиняясь воле пастуха, хозяин Ловчиц тоже опустился на траву и стал молиться...

Когда спустя несколько минут оба присели там же на лавочку, Кундуз сказал:

— Все знаю, хозяин. Можете не рассказывать о вашей беде.

— Откуда ты знаешь? — удивился пан Ибрагим.

— Аллах всемогущ. А я Его близкий. Это Он привел меня сюда.

— Но как ты добрался? Ведь у тебя нет денег! Это Лина выправила тебя?

— Я бываю здесь часто. По всякому требованию Аллаха. Этот святой город давно стал моей родиной.

Пан слушал Кундуза — и не верил ему. «Оказывается, мой пастух умеет лгать», — подумал он. Но ему было не до осуждений и насмешек. Пан радовался и надеялся, что Кундуз поможет ему. Поэтому уже в следующую минуту он спросил:

— Но как нам вернуться?

Кундуз не ответил... Тем не менее несчастный пан Ибрагим поверил, что непременно выберется из Мекки и в скором времени опять окажется в кругу близких...

С этого дня они стали ходить к старому храму часто. Чувствуя искренность, с которой молился пастух, пан Ибрагим старался не отставать в этом. Он просил Бога простить грехи, особенно те, что были связаны с женой. И при этом обещал быть преданным Ему до смерти.

А потом случилось невероятное... Как-то во время одной молитвы пан поднял голову — и вдруг увидел, как пространство перед ним раздвинулось и изменились окружавшие его предметы. Вместо стен храма пан Ибрагим увидел стены своей гостиной в Ловчицах... Добрых десять минут после этого он сидел на ковре без движения, боясь, что видимое им есть лишь игра воображения. Наконец не выдержал, возопил:

— Лина! Доченька!

На крик в залу первым вбежал Касим.

— Хозяин!.. — воскликнул молодой слуга. — Радость-то какая! Живы!.. Когда вернулись? Кто встретил вас?.. Сейчас позову Лину!..

Еще через четверть часа счастливый отец сидел в окружении домочадцев и рассказывал чудесную историю своих недавних мытарств...

— Позовите Кундуза! Я обязан жизнью ему! — сказал он, но тут же добавил: — Погодите! Я сам пойду к нему! — И наконец заключил: — Я обязан ему не только жизнью! Но и преображением своим!

В те же самые минуты Кундуз сидел у себя в каморке обращаясь в сторону чердачного проема, куда вела лестница, вопрошал:

— Почему не соединил нас тогда, Всевышний? Разве я не любил ее так же, как самого себя? Разве не достало бы той моей любви нам на двоих?

И Тот Невидимый, к Кому он обращался, отвечал ему из темноты проема:

— Я ревновал тебя! Желал, чтобы ты воспылал другой любовью! Хотел, чтобы ты узнал Меня! Прости, если можешь! Я пожертвовал твоим земным благом ради твоего вечного спасения! Когда Я узнал о твоей способности всепрощения, то понял, что такой человек заслуживает большего, чем просто страсть! Ты — тот из редких, кто видит дальше многих! И потому Я решил, что ты будешь со Мной!.. В конце концов, что такое низменная страсть?.. Я решил использовать твою волю и твои достоинства для служения иному! И сделал тебя приближенным Своим! Одному Мне непросто заботиться о благе земном! Моя всесильность в таких, как ты!.. Потому Я и отнял у тебя то, что ты считал смыслом своей жизни!.. Опять и опять прошу прощения! Теперь, когда ты отпущен, разрешаю тебе устраивать свои дела по собственному усмотрению! Ты волен в поступках, Кундуз! Ты опять человек! Даю тебе возможность наконец-то умереть!

Если до этого случая с девицей дни для светлейшего протекали в напряженных делах и заботах, то теперь время для него словно остановилось: повелитель либо думал свою горькую думу, либо спал. Но даже сны его были заполнены грезами о любимой. И вот что удивительно: в этих снах он ладил с прекрасной Эвелиной! Казалось, сны предсказывали ему будущее... Он и пленница прогуливались по лугам и горкам, пили криничную воду, купались, нежились в объятиях... Но всякий раз, просыпаясь, хан чувствовал разочарование. Явь рушила его мечты, а задетое чувство собственного достоинства вызывало желание разделаться с упрямицей. Повелитель никак не мог примириться с мыслью, что им пренебрегли.

Просыпаясь утром, он первым делом отправлялся в шатер пленницы. Но всякий раз, стоило ему появиться там, упрямица сейчас же забивалась в угол, словно пугливый зверек. Бедняга хан пытался говорить с ней — но тщетно: несравненная Эвелина сохраняла молчание сфинкса.

Бессильная злоба охватывала светлейшего. Он возвращался к себе и приказывал подать вина. Обычно сдержанный в том, что касалось употребления хмельных напитков, он с некоторого времени начал изменять своим привычкам.

Как-то в один из таких дней, будучи пьяным, хан, мучаясь душевной болью, вызвал Багадура и сказал:

— Принеси мне курительной травки!

Светлейший требовал невозможного. Он был первым и самым ярым противником наркотического зелья. Воинов, у которых находили курительную травку, вешали без пощады. Впрочем, во время передвижения войска и особенно в период ожесточенных сражений воины забывали о развлечениях, у них не было на это ни времени, ни желания. Расслаблялись они разве что тогда, когда войско

Необычное поведение хана не могло не беспокоить воинов. Пошли слухи, что светлейший тронулся умом и уже не в состоянии руководить. Распространителей подобных слухов наказывали. Но волна недоверия к хану уже поднялась. Воины зароптали. Основная угроза дезорганизации исходила из лагеря Швейбана. Назначенный туда наместником Байдар, двоюродный брат Баты-хана, как-то утром привез светлейшему неприятные вести.

— О повелитель! — войдя в шатер светлейшего, воскликнул он. — Мои подданные отказываются повиноваться! Требуют мести за Швейбана! Грозят казнить твою девицу! Прими решение! Мешкать долее нельзя! Люди возбуждены до предела! Уже есть случаи бегства! Сегодня ночью небольшой отряд набросился на охрану, перебил ее и ушел в неизвестном направлении! Остальные требуют сняться с места! Люди устали сидеть! Воистину, уж лучше воевать, чем бездельничать!.. Но прежде все хотят видеть казнь девицы!

Впервые за последние три недели светлейший вынужден был собрать совет. И прежде всего, как это и подобало, обратился к Кайдану.

— Как дела в войске? — спросил он.

Наместник, выглядевший угрюмым, сразу оживился, решил, что хан наконец-то выходит из состояния душевного паралича.

— Пока удается сдерживать людей, — ответил он. — Но недовольных много. Сам знаешь, светлейший, бездействие хуже поражения. Люди засиделись. В любой день и даже час от них можно ждать самых неожиданных действий.

— Что слышно из Северского княжества?

— Доподлинно известно, что князь Александр имел великую сечу с рыцарями. И одолел их. Но при этом потерял треть войска. Самое время ударить по нему.

В глазах Баты-хана появилась озабоченность. Следовало выслушать еще двух-трех наместников, потом советников. Но светлейший чувствовал, что все еще не в состоянии принять здравого и единственно правильного решения. Над ним по-прежнему довлела его личная проблема.

Угадав, что хан сомневается, Кайдан решил кое о чем напомнить.

— Мудрейший, — начал он, — все еще стоит эта крепость. Позволь начать штурм. Уверяю тебя, чтобы захватить вс, потребуется всего несколько часов.

Светлейший обычно ревниво реагировал на подобные просьбы. Наместники, по его убеждению, могли предлагать, но никак не подсказывать и просить. Он ревновал к славе, которую мог дать результат сражения...

Однако на этот раз хан обошелся без упреков. Ему было совестно за свое безволие. И особенно неловко ему было перед преданным и исполнительным Кайданом. Старый вояка Кайдан был для хана другом... Впервые за три последние недели в повелителе пробудилось желание действовать. Князь Александр виделся ему уже не таким грозным, а не спавшая в ожидании Польша опять начала отчаянно манить. Светлейшему оставалось лишь сбросить цепи своего ужасного пленения... Бедняга хан даже посветлел лицом — так возрадовался предчувствию своего обновления. Он еще не знал, в какую сторону двинется от Новогородка — в Польшу, в Северское княжество или куда-то еще, — но уже чувствовал и даже был уверен, что начинает выходить из коматозного состояния.

— Ну что ж, действуй! — неожиданно поддержал он Кайдана. И тут же уверенно добавил: — И немедля!

Это одобрение сказало собравшимся о многом. Все тотчас поняли, что повелитель возвращается к прежней жизни...

На этот раз, отпуская людей, светлейший попросил Кайдана задержаться.

Как только оба остались с глазу на глаз, хан спросил:

— Сердишься?

Вопрос должен был бы удивить наместника, ибо не содержал обычной для светлейшего гордости и надменности. Но старый вояка не растерялся: он усмехнулся и ответил:

— Говорят, подчас от большого горя дух начинает бродить, как вино. — После чего добавил с серьезной миной: — Никогда не сомневался в твоей силе, мой повелитель. Если у тебя случались неприятности, ты шел дальше и множил свою славу! Поэтому не скрою: состояние, в котором ты пребывал последние три недели, удивляло меня. Эта девица, при всех ее достоинствах, не стоит того, чтобы о ней так горевать. Она — не более чем муха. А от мухи и неприятностей, которые та доставляет, избавляются, как известно, одним хлопком.

— Но я не хочу избавляться от нее! — вдруг возразил хан.

— Ты должен это сделать, мой повелитель! — с тем же упрямством осмелился ответить ему наместник. — Потому что принадлежишь не только себе!.. Оглянись! Когда ты «заболел», остановилось движение великого войска! Триста тысяч воинов стали изнывать от безделия! У тебя есть низший разум, потакающий твоим слабостям, но есть и высший, направляющий тебя к великим целям, целям твоего народа! Ты хочешь быть избран в императоры! Это великая цель! И ты не имеешь права пренебрегать ею ради какой-то спесивой кошки! Эта девица сама не знает, чего хочет! Потому что она — бабочка, мотылек перелетный! Сегодня ей хорошо с одним, завтра — с другим! У нее нет ни целей, ни ума, ни характера — сплошные амбиции! И конечно, чары! Ты очарован, светлейший!

— Я люблю ее, — смущенный правдой слов Кайдана, отозвался Баты-хан.

— Что такое любовь к девице?.. Болезнь, которую надо поскорее излечить! У тебя горячее сердце, светлейший. И душа у тебя бездонная, как небо! Немудрено, что с такими порой случается что-то необыкновенное!.. Ты жаждешь, чтобы девица полюбила тебя? Бессмысленная надежда! Она не способна на это! Достаточно взглянуть на нее, чтобы сразу понять: у нее нет души! Пытаться вдохнуть в нее чувство — это все равно что вызывать на разговор безмолвие!..

Когда Кайдан вышел, повелитель стал мерять шагами жилище... Живительный дух, который вселили в него слова наместника, стремительно разрастался в нем и уже успел восстановить его решительность и непобедимую жажду действовать. Баты-хан еще не знал, как поступит с девицей, но уже был уверен, что жизнь его с этого дня потечет знакомым ему руслом.

И все-таки сначала следовало определить судьбу пленницы.

— Убью ее, а мальчика возьму с собой, — сказал он себе. И эта мысль окончательно освободила его из плена безволия. — Когда малыш вырастет, сделаю его наместником. В пятнадцать лет он получит войско. Ну, а после смерти моей унаследует мой трон...

Сам того не сознавая, он сулил сыну пленницы путь, который еще недавно готовил Швейбану.

Чуть позже светлейший пригласил Кара-Кариза. И как только тот появился, спросил:

— Что скажут «мои уши»? Какой совет дадут?

— Тебе ль спрашивать совета, о повелитель? — следуя своему обычаю, ушел от прямого ответа хитрец.

Между тем светлейший вздохнул и с грустью признался:

— Как ворону не дано соединиться с голубкой, так же и мне не суждено быть осчастливленным этой красавицей.

Лицо слепого так и просияло.

— Что слышу я! — с восторгом воскликнул он. — Ужель мой повелитель принял решение! О, заранее восхищаюсь его мудростью и силой воли! Да будет так, о наимудрейший из всех! Только осмелюсь добавить: в том, что случилось, нет причины для отчаяния! В твоей жизни, мой повелитель, все необычно! Даже эта оказия!.. Знаю, непросто вырвать из сердца страсть! Девица пленила тебя! Она — твой кумир! И тебе трудно отказаться от нее! Потому что ты уверен, что любая другая будет тебе не по нраву!..

— Верно, слепой! Ты хотя и без глаз, а все видишь!

— Но вот что я скажу тебе, мой повелитель! Не мучайся понапрасну! Пусть все будет так, как будет!

— Но я задумал убить ее! И уверен, что исполню задуманное!

Слепой неожиданно усмехнулся, как если бы услышал глупость.

— Не знаю, не знаю, — сказал он. — Решение, слов нет, мудрое! Но достанет ли у тебя сил осуществить его?..

— Я сделаю это! Ради воинства, которое веду! Ради целей моих! Надо смести крепость, вставшую на пути моего движения!

— Так в чем же дело?..

Оба вдруг замолчали. Хан угадал, что слепой не верит ему. И потому рассердился.

— Сказал: убью! — решительно повторил он.

Угадав, что разговор закончен, Кара-Кариз поклонился, после чего направился к выходу. Но прежде чем выйти, внятно, хотя и негромко, промолвил:

— Если сумеешь...

В эту ночь после разговора со слепым светлейший не спал. Мысль, что он три недели провел в бездействии, ужасала его, заставляла испытывать чувство стыда...

Утром хан встал, как всегда, до света. Не сомневаясь, что сегодня наконец-то покончит с девицей, он настраивал себя и подбадривал... Меж тем в глубине его души продолжали жить необъяснимая апатия и разочарование, которые вновь и вновь вызывали в нем бессилие. Баты-хан надел свое лучшее красное платье, расшитое на груди золотом, обкрутился широким золототканым поясом и нацепил кинжал. Но даже в том, как он это проделал, можно было угадать явную печать озабоченности. Странно, готовый идти к девице, светлейший все еще не знал, как с ней поступит. «Отдайся воле провидения, — слышал он недавний совет Кара-Кариза. — Пусть все будет так, как будет». Но Баты-хану хотелось заранее знать, как будет. «Убью», — повторил бедняга. Но тут же понял, что это очередная бравада, желание успокоить себя ложью и что он не в силах поднять руку на ту, которую боготворит...

Хан вышел из шатра. Хотя солнце еще пряталось за горизонтом, было уже светло. Где-то вдали, за лесом, угадывалось, как в небо выстреливали первые лучи. Стан спал. Дым от кострищ висел над долиной длинным облаком, похожим на шлейф пыли над дорогой... Багадур последовал было за повелителем, но хан протестующе взмахнул рукой, дал понять, что не нуждается в его помощи. И все же, сделав несколько шагов, вдруг остановился, негромко потребовал:

— Коня!

И только после этого вошел в шатер пленницы...

Несравненная Эвелина возлежала на ложе. Глаза красавицы были так широко открыты, что длинные ресницы касались тонких черных бровей... Услышав шум, божественная подняла голову и, устремив взгляд на светлейшего, замерла, как мышка, готовая вот-вот кинуться наутек...

«Дикарка», — с нежностью подумал светлейший. И его опять повлекло к ней...

— Желанная, — шепнул он так тихо, что она не услышала.

Сколько решимости и твердости было в его движениях и в выражении лица до этого появления в шатре, столько же неуверенности вдруг проснулось в нем, как только он вновь увидел возлюбленную. А когда несчастный приблизился к лежащей, решимость и вовсе оставила его. Он даже рассердился...

Помимо страха, глаза чудесной Эвелины источали еще и смирение. Кажется, бедняжка уже примирилась с мыслью, что ее ждет горестный исход, и не надеялась на лучшее. Тонкая шея ее была вытянута и обнажала нежную паутину синих жилок. А пышные волосы переливались на голых плечах...

Некоторое время оба смотрели друг на друга: он — с удивлением и страстью, она — с боязнью и неприязнью. Эта минута могла бы примирить их и даже заложить фундамент для их будущего счастья. Но светлейший прервал паузу. Его уже подстегивали другие заботы, те, к которым он собирался вернуться... Увидев спящего тут же мальчика, светлейший проникся к обоим жалостью и окончательно засомневался в своей решимости, тем не менее уверенным голосом сказал:

— Одевайся!

И бросил девице платье.

Невольница, угадав его намерение, тихо, но не без гордости попросила:

— Умоляю вас, только не трогайте его, — и она указала взглядом на сына. При этом в глазах ее блеснули слезы.

— Одевайся! — уже гневно повторил хан. И скинул покрывало, которым она была накрыта. А сам направился вон из шатра.

Слезы прекрасной Эвелины все еще имели над ним власть...

На улице, перед самым входом в шатер пленницы, Багадур уже держал под уздцы запряженную лошадь.

— Поеду один, — сказал светлейший телохранителю. И угадав, что расстроил верного слугу, добавил: — Я должен сделать это сам, дружище, без свидетелей.

Багадур передал хану вороную и отступил... Его молчаливая покорность успокоила повелителя. Хан сел на лошадь и стал ждать пленницу.

Сначала он услышал голос ребенка. Потом увидел, как дрогнула занавеска и выбежал мальчик... Большие глаза его так и сияли счастьем. Малыш радовался тому, что был выпущен на улицу. Увидев вороную и седока, он замер, насторожился, как заяц, уставился на обоих взглядом, полным неподдельного восторга...

За мальчиком из шатра вышла его мать.

Светлейший сейчас же пришпорил вороную, двинулся к реке. Взяв сына за руку, пленница направилась за ханом. Багадур остался у шатра...

Доехав до воды, светлейший подождал пленницу и ребенка, а затем двинулся берегом.

В одном месте они встретили дозорных, которые поклонились им...

Так, втроем, они двигались до тех пор, пока не выбрались к широкому броду. Стан остался позади. За рекой начиналась дорога, уводившая на север.

Вороная легко перебралась через шумную речку, вынесла всадника на другой, высокий берег. Светлейший развернул лошадь и стал ждать...

Пленница взяла мальчика на руки и вошла в воду. Брод был неглубоким, до колен. Но сильное течение и скользкое каменистое дно в конце концов заставили бедняжку остановиться. Это случилось на середине реки... Несравненная Эвелина посмотрела на повелителя — в ее взгляде угадывалась растерянность.

Не мешкая, светлейший погнал вороную обратно в воду...

Оказавшись на середине реки, хан соскочил в воду, решительно взял из рук возлюбленной мальчика и посадил его в седло. А затем поднял пленницу. На несколько мгновений он задержал ее в своих объятиях... Божественная Эвелина смотрела ему в глаза и ждала. На этот раз в ее взгляде и поведении угадывались покорность и желание помириться... Но хан уже не мог отступить. Посадив девицу в седло, он взял под уздцы вороную и пошел в сторону высокого берега...

Остановившись на возвышении, все трое вдруг увидели впереди долину, соседнюю с той, где располагался стан. За долиной у горизонта маячил синий лес, над которым на востоке уже вовсю сияло солнце.

Дорожа временем, светлейший опять двинулся вперед. Дорога осталась в стороне, а они направились полем. Идти было непросто: в иных местах трава достигала пояса. То тут, то там в заболоченных местах искрилась вода. Сидя в седле, пленница ни о чем не спрашивала — кажется, она ожидала самого худшего. Между тем хан все шел и шел, словно собирался вовсе удалиться из этих мест...

Но вот, оказавшись в центре долины, они наконец остановились. Не оглядываясь на спутницу, светлейший вдруг начал объяснять ей, указывая куда-то рукой:

— Пойдешь на север. А там, за лесом, свернешь на запад. Дальше должны быть твои.

Глаза пленницы сделались шире и увлажнились. Весь этот долгий час бедняжка ожидала расправы — и вдруг ее лютый враг заговорил с ней о свободе!.. Божественная даже задохнулась от неожиданно охватившей ее радости.

— Вы... отпускаете меня? — воскликнула красавица. Она не знала, плакать ей или смеяться. В ее голосе, помимо удивления, угадывалось еще и разочарование — можно было подумать, что бедняжка готова была просить светлейшего вернуть ее обратно...

— Снимите меня, — неожиданно сказала она.

Хан протянул руки, желая помочь ей слезть с седла. Невольница стала перекидывать ногу — и тут вдруг охнула и повалилась...

Повелитель подхватил ее и осторожно опустил на землю.

— Что с тобой, несравненная? — с тревогой спросил он.

— Больно, — призналась красавица и указала на свой живот, — вот здесь. — Потом добавила с едва скрываемым страхом: — Так было, когда я отяжелела своим сынком...

Хан понял — и покачал головой. Нет, в ту минуту он не думал, от кого могла отяжелеть наложница. Измена, и главное, ее откровенная ненависть к нему вытравили в бедняге всякую надежду. Хан просто посочувствовал...

Мальчик остался в седле. Он ревниво поглядывал на светлейшего, видимо, боялся, что хан может причинить матери боль. Только сейчас повелитель разглядел у него за веревочным пояском кинжал.

— Береги маму, — сказал ему хан и погладил ребенка по вихрастым, черным, как смола, волосам. — Ты уже большой.

После этого опять обратил свой взор на несравненную.

— Ты можешь идти? — спросил ее.

— Да, — ответила красавица уже без всякой тени гнева или страха. И вдруг улыбнулась, обнажив белые зубки, как бы поблагодарила хана за внимание.

Наступил момент прощания. Надежды на то, что они в будущем увидятся, не было. Поэтому, желая доказать, что он действительно любил и продолжает любить ее, светлейший снял со своего мизинца золотой перстень, украшенный алым камнем, взял руку несравненной и надел перстень на ее средний палец...

— А теперь уходи, — сказал он и отвернулся, чтобы красавица не увидела слез, неожиданно застлавших ему глаза.

Прелестная Эвелина словно окаменела: она не поняла смысла сказанных им слов... Тогда он взял уздечку и передал ей из рук в руки. Бедняжка сделала несколько шагов вперед — но потом остановилась и оглянулась. Кажется, она хотела что-то сказать, может быть, поблагодарить хана за великодушие.

Но светлейший не дал ей даже рта раскрыть.

— Уходи! — крикнул он, да так громко, что заплакал мальчик...

И тогда она торопливо пошла и уже не останавливалась, хотя еще долго оглядывалась — может быть, из-за боязни, что повелитель изменит свое решение и погонится за ней...

Баты-хан смотрел ей вслед до тех пор, пока она не скрылась из виду. Когда она последний раз оглянулась, а потом вошла в лес, светлейший повернулся и направился обратно в стан.

Его ждали новые заботы, новые трудности и новые, пока еще не выбранные им дороги...

Прежде чем вернуться, светлейший решил наведать черный камень.

Когда он пришел на то место, то вынужден был опуститься на траву — боль в ногах сковала все его тело. Впервые повелитель подумал о возможности скорой своей смерти.

— Хочу умереть! — выразил он вслух неожиданное желание.

Сознание того, что смерть избавит его от великого душевного страдания, даже доставило ему некоторое облегчение. Дальнейшее собственное существование уже не виделось светлейшему важным и необходимым. Для чего теперь нужны были ему царства? Для чего нужны были рабы, золото? Повелитель находил бессмысленной жизнь, в которой он имел могущество, но не имел, по его мнению, главного — сердечного отклика на свое искреннее чувство.

Уверенность в том, что смерть дарует забвение, заставила хана достать из-за пояса кинжал...

Та издавна представляемая им неприступная крепость, которую он страшился встретить и которая должна была убить его уверенность завоевателя и наконец повергнуть его, предстала перед ним в неожиданном образе — образе прекрасной девы...

— Что с того, что я поставил на колени полмира, коль и не сумел завоевать одно-единственное сердце!..

Ему хотелось примириться с тем, что случилось. Хотелось выплакать свое горе. Но слезы не шли. А успокоить его было некому, вокруг не было ни одной живой души — только черный камень...

— Хочу умереть, — страстно повторил хан и приставил кинжал к груди. — Боги, если вы есть, даруйте мне силу! — попросил он. — Хочу остановиться! Довольно! Много пролил чужой крови! Не могу теперь жить спокойно! А потому — хватит! Познал уж все: и вершину радости, и бездну разочарования!..

Решив, что сейчас уйдет навсегда, хан окинул мысленным взглядом свою жизнь. Он вспомнил женщин, которых знал. Сколько их было! Сколько удовольствия и радости испытал он через них! Но какая пропасть лежала между прошлыми его радостями и той, последней, которую он узнал, когда был с божественной Эвелиной! На этот раз он полюбил в зрелом возрасте, когда чувство приходит в последний раз. Это было чувство окрепшего, уверенного в себе человека. И потому страсть, которую оно вселило, была такой полной.

Он полоснул себя по шее — и кровь побежала за ворот его красно-золотого платья, отозвалась неожиданным теплом на плече и груди. Он собирался было сделать еще один порез, более глубокий, в том месте на горле, где билась вздутая жилка, но в это самое мгновение услышал рядом отчаянно громкое: «О повелитель, остановись!..» Он еще только подумал, откуда крик и кто кричит, как был уже обезоружен: громадный, как облако, Багадур выбил из его руки кинжал и обхватил хана... Душевная апатия успела сковать светлейшего. Повелитель грозно посмотрел на телохранителя, хотел было приказать удалиться ему — но лишился чувств...

Весь этот день и всю последовавшую за ним ночь светлейший спал, отдав себя заботам лекарей. А утром, почувствовав себя гораздо лучше, распорядился, чтобы собрали совет.

На этот раз шатер светлейшего едва вместил приглашенных. Хан пожелал присутствия всех военачальников... На повестку был выставлен только один вопрос: куда двигаться дальше? Дело в том, что в то утро пришло неожиданное известие из Орды: умер старый император. Следовало поспешить на курултай, чтобы принять власть.

Баты-хан давно мечтал об императорском троне. Для себя он уже решил. Но следовало выслушать мнение верноподданных. Это были те преданные ему люди, с которыми он долгие годы делил горечь неудач и радость побед. У них могли быть иные желания. И хан обязан был учесть волю этих людей, ибо в противном случае мог лишиться главного — основы своего могущества... Князь Александр, как было доподлинно известно, спешно собирал новое войско. Этот непримиримый воин мог затаиться в верховьях Итили и отрезать хану путь домой. Может быть, разумнее было бы пойти в Орду знакомой южной дорогой? А может быть, следовало продолжить поход на запад? Ведь впереди ждала жирная овца Польша, дорога туда должна была по меньшей мере удвоить обозы с золотом... Все это надлежало решить.

Сидя в кресле, повелитель слушал наместников, всматривался в их лица и размышлял... Все вернулось на круги своя. Хан опять находился в центре знакомых забот. Упрямица Эвелина теперь вспоминалась ему лишь как красивая бабочка, перелетавшая с цветка на цветок... Слушая воинов, светлейший не угадывал у них энтузиазма в том, чтобы продолжать поход. На пороге стояла осень с ее распутицей, которая для конного войска хана могла стать врагом похуже Северского князя. «Кажется, Польше на этот раз повезет», — подумал светлейший, угадав, что в нынешней ситуации для него и его людей лучшим будет решение повернуть обратно в Орду.

Тут же, на совете, договорились и по поводу все еще не взятой крепости. На ночь наметили ее штурм...

Все говорило за возвращение. И тем не менее на душе светлейшего не было настоящего покоя. Странно, но Баты-хану не хотелось покидать эти места. Испытав искреннее чувство, он угадывал, что эта земля стала ему ближе, роднее. Все же здесь оставалась его любимая...

В тот день он опять отправился к черному камню и долго стоял на коленях перед ним, выспрашивал совета: «Как быть? Куда двигаться?..» Камень молчал — но какой-то голос в самом Баты-хане пророчил светлейшему.

«Ты уйдешь, — говорил голос, — ибо вынужден это сделать! Но душа твоя вечно будет стремиться в эти места! И даже настойчивее, чем теперь она стремится на родину! И ты вернешься сюда, чтобы навсегда успокоиться! Тебе осталось одно — покорно ждать!..»

Это странное пророчество подарило Баты-хану надежду. Конечно, он не верил в то, что вернется, думал, что это говорит голос самоуспокоения.

А вечером того же дня светлейший объезжал стан... Багадур следовал за ним как тень. В глазах воинов хан читал один и тот же вопрос: «Когда? Когда созреет твое решение, повелитель?» Потом он поднялся на горку к могиле несчастного Швейбана и долго стоял там с поникшей головой, как бы извинялся перед племянником... Неожиданно пошел дождь. Но солнце продолжало светить. Громадная радуга воссияла на востоке! Она казалась близкой: один из ее хвостов, переливаясь, купался прямо в долине, где располагался стан, а другой уходил на восток, туда, где была родина.

— Домой! — наконец решил хан. — Домой!

Это было уже окончательное решение. И хан намерен был завтра же утром оповестить о нем.

Ночью со стороны Новогородка засияли огни. Светлейший не поехал на штурм, передав заботы об этой кампании Кайдану. Первый же гонец утром принес известие, что крепость взята. Осажденные сдали ее без особого сопротивления. Светлейший тут же приказал сжечь ее...

На следующий день его громадное войско двинулось на восток, поползло, подобно насытившейся гигантской гидре. Светлейший вез груды золота и целый караван дорогих мехов. На подводах сидели тысячи пленных — в основном женщин и детей. А замыкали движущийся караван погонщики, гнавшие стада лошадей, овец и быков... И тем не менее Баты-хан не испытывал удовлетворения. Последний поход виделся ему неудачным.

— Эвелина, несравненная моя, звезда моя, — сидя в носилках, иногда шептал он так тихо, что его слышали разве что безмолвные слуги-китайцы. — Всю жизнь искал своего бога. И вот нашел. Ты — моя жизнь и мой бог!

Он мог проехать день и при этом не сказать ни слова. Но всякое мгновение помнил о возлюбленной, вызывал в памяти ее милый образ.

Воины смотрели в его сторону и порой видели, как он чему-то улыбался...

Прибыв в Орду, Баты-хан вскоре стал императором. Но даже это не принесло ему настоящего удовлетворения. Каждое утро, проснувшись и выйдя из своего величественного дворца в сад, он по целому часу вглядывался в сторону запада. Где-то там, за горизонтом, в двух тысячах верст от его государства, радовалась или печалилась, предавалась любовной утехе или плакала его единственная, его чистая, его желанная, — та, которую он с некоторых пор признавал за свое счастье и божество.

Во имя Аллаха Милостивого и Милосердного, — сказал Кундуз, начав утреннюю молитву.

В его жилище пробивались первые утренние лучи. Они растянули по каморе длинные светящиеся полосы, которые только прибавляли в своем сиянии. Теперь, когда Кундузу вспомнился тот счастливый месяц его жизни, бедняга желал знать правду.

— О Аллах, это говорю с тобой я, Кундуз, тот, кто ближе других к Тебе, Твой правоверный. О Господин Мой, сколько времени провели мы с Тобой в беседах! Но, как выяснилось, я не все знаю. Мне вспомнилась та женщина, христианка, по имени Эвелина, с которой я жил недолгое время, еще когда не знал Тебя. Вспомнился момент нашего прощания с ней. Бедняжка тогда пожаловалась на боль... Что это было, Всемогущий? Зачатие? Чье семя отяжелило ее?

И он замер, прислушался. И вскоре из чердачного проема явственно донесся голос. Повелитель правоверных ответил:

— Зачем тебе правда, сын мой? Разве то, что случилось тогда, может иметь теперь какое-то значение? Ведь прошло столько времени! Цепочка наследия того семени запутана...

— О Всемогущий, помоги! Хочу знать!.. У меня было много детей. Но то были плоды обычных развлечений. Хочу знать, имелся ли у меня ребенок от любимой?.. Черноволосая христианка пробудила во мне необыкновенную страсть! После нее у меня не было женщин!..

— Знаю, ты любил ее искренне!

— Я боготворил ее. Прости, Владыка!

— И это знаю!

— Она носила тогда дитя в себе! Ведь так?

— Верно!

— Чей это был ребенок?

— Понимаю, вопрос твой вызван желанием наконец успокоить себя! Долгие годы ты жил мыслью о ней! Ради нее упросил Меня вернуться!.. Так вот, открываю тебе истину: это твое дитя шевелилось в ее чреве! Швейбан опоздал!

— О Всемогущий! Ты несказанно обрадовал меня! Я счастлив!

— Ты выстрадал свое счастье!..

— Но какова судьба моего отпрыска? Кто он?

— А ты разве не догадываешься? Разве могла привести тебя десница Моя к кому-то другому?

— Пан Ибрагим, мой нынешний хозяин?..

— Пани Роза, супруга пана Ибрагима!.. Ты должен был об этом догадаться, когда увидел Лину!

— Лина!..

— Твоя возлюбленная родила девочку, похожую на себя!

Услышав сие, Кундуз так и остался сидеть с обескураженным выражением. Казалось, он онемел и оглох... Он так и просидел бы истуканом до ночи, если бы вдруг не услышал шлепки чьих-то босых ног. Догадавшись, что идет панночка, он попытался встать. Но гостья вошла раньше.

— Дядюшка Кундуз, простите, — глядя большими, ясными, чуть выпуклыми глазами на старика, прямо с порога сказала она. — Вы, кажется, молились?

— Ничего, радость моя, не беспокойся, — смущенно ответил пастух, — входи. Я уже свободен.

Кундуз наконец встал. Усаживая прибывшую, он поглядывал на нее так, словно впервые видел. Неожиданно он различил перстень на ее среднем пальце и, узнав большой рубин, возблагодарил Аллаха...

Тонкие черты лица Лины, ее пышные волосы, маленький ротик и курносый, с неповторимой линией, носик — все это несомненно являлось чудесным повторением внешности его возлюбленной. Лина так же косила глазки, была такой же желанной. И фигурка у нее была такая же тонкая и стройная, словно годовалая ветка. И только выражение лица и, конечно, характер ее значительно разнились с выражением и характером ее далекой прародительницы.

Божественная Эвелина источала холодное самолюбие, в то время как Лина была самой сердечностью.

Заметив, что панночка чем-то обеспокоена, старик спросил:

— Что случилось, дочка?

— Ой, дядюшка Кундуз, мне так нужен ваш совет! — тут же призналась гостья. И добавила: — Хочу открыть вам один секрет!..

— Говори, не бойся. Ведь мы друзья, — ответил старик. И осекся, подумав: «Больше, чем друзья...»

Но панночка не заметила его недомолвки. Она вдруг призналась:

— Я пришла пожаловаться на Касима! Смотрит на меня такими глазами!.. — в голосе бедняжки послышалось негодование. — Он не смеет так смотреть! — то было восклицание истинной гордячки. — Ведь он бедняк! Скажу папеньке — живо вышвырнет его из дому!.. А вчера признался Бахе, что любит меня и что никогда не женится! — последняя жалоба была высказана с явной обидой.

— Кто тебе об этом сказал? Баха?

— Нет, я сама подслушала... Он сказал: «Лучше в рекруты, чем так жить! Люблю ее! И буду любить всегда!»

Угадав, что гостья выговорилась, старик ответил:

— Твое сожаление и твое беспокойство — свидетели чистоты твоей души. Иные, порочные, души, напротив, только радуются тому, что у них появляется очередной поклонник. Они ненасытны, как волчицы. Берут у одних, а заглядываются на других. Таким гореть в геенне огненной... Ты не должна обижаться на Касима. Его страсть искренна. Ну, а за бедность не осуждай. Сегодня — бедный, а завтра — богатый. Милость Аллаха беспредельна! Кто знает, может быть, любовь сотворит чудо — и Касим станет опорой для твоего папеньки. Главное, что у этого юноши есть душа — бесценный дар.

— И тем не менее он не смеет хвалиться своим чувством кому попало! — воскликнула гордячка, кажется, уже готовая простить Касиму бедность.

— Верно, дочка, не смеет, — ответил Кундуз. — Хотя ему и трудно скрывать... Бедняга еще не говорил с тобой о своем чувстве?

— Боже упаси!

— А ничего, если и решится! Не груби ему, дай выговориться! Что сделаешь, коль Всесильный решил наградить его! Не упрекать ты должна — но помочь!

— Помочь?.. Как?

— Постарайся не думать только о себе! Сколько таких, кто в решительные, важные минуты своей жизни проявляет гордыню, расчет!.. Девушке следует доверяться мужской любви! Чтобы окрылить ее!..

Глазки прекрасной Лины округлились. Она не ожидала такого ответа. Впервые бедняжка подумала, что Кундуз когда-то тоже был молодым и тоже любил. Великое любопытство пробудилось в сердце панночки. Ей захотелось узнать о подробностях судьбы пастуха.

— Дядюшка Кундуз, а вы любили? — тут же спросила красавица.

Старик усмехнулся. Потом ответил:

— Ну, конечно, любил, дочка.

— Ой, как интересно!.. Вы такой ласковый, такой мудрый, — стала льстить хитрунья. — Вот если бы вы полюбили меня, я пошла бы не задумываясь!

— Сердце мое, дочка... — голос старика изменился, а глаза налились слезами. Тем не менее бедняга ответил: — Если бы много-много лет тому назад эти слова сказала мне одна молодая панна, столь похожая на тебя, я был бы самым счастливым человеком на свете!..

— А она, эта панна, жива? Кто она? — спросив, Лина тут же потупила глазки — спохватилась, угадав, что есть вещи, о которых не спрашивают. Поэтому она добавила: — Извините меня...

Кундуз смотрел на нее — и ему казалось, что он вернулся в пору своей молодости, когда встретил и полюбил прекрасную Эвелину. Ему хотелось думать, что перед ним возлюбленная его и что оба они наконец-то нашли долгожданное согласие...

— У тебя все будет хорошо, дочка, — наконец уверенно сказал он. — Я буду просить об этом Аллаха. А Он благоволит ко мне.

Лина вдруг спросила:

— Дядюшка Кундуз, вы все можете, все знаете... Скажите, кто мой суженый? Я могу об этом знать уже сейчас?

Старик ответил:

— Зачем заглядывать в будущее? Разве от этого может быть какой-нибудь прок? На то и неизвестность, чтобы человек был собранным, не ждал и не расслаблялся... Говорю тебе: буду просить за тебя!

Лина разочарованно покачала головой, отозвалась с грустью:

— А как хотелось бы знать!..

В эту ночь пастух взывал к Аллаху с особым усердием. И Всемогущий опять откликнулся на зов. Он сказал старику:

— Много лет была неприкаянной душа твоя! Но волею моей пристанищем ей стала наша вера! Много лет ты упрашивал вернуть тебя! Великой болью отзывалась во Мне твоя просьба! И все-таки Я уступил!.. Своим возвращением ты лишил себя ценнейшей из привилегий — вечной жизни в раю, рядом со Мной! Ты пошел на это ради того, чтобы опять соприкоснуться хотя бы с духом твоей любимой! Воистину, земное чувство твое достойно того, чтобы после смерти тебя почитали за святого!

Аллах сделал паузу — и наконец заключил, будто вынес приговор своему посланнику:

— Ты умрешь и будешь похоронен на кладбище того селения, где сейчас живешь! И могила твоя сама станет заботиться о себе! Ибо Я позабочусь о ней! И люди будут совершать к ней паломничества! Ибо Я наделю место твоего последнего пристанища силою беспредельной, такой, что способна будет исцелять и направлять на путь истины!