«24 апреля 1905 года был чудный майский вечер…»

Дюк Маллоу посадил кляксу. Он почти видел освещенный солнцем берег реки в Берлингтоне, и тень от колыхавшейся воды на физиономии незнакомого длинного парня, слышал запах воды и нагревшихся валунов, и даже видел на своих бриджах пятна от керосина. Он так отчетливо ощущал все это, что казалось, еще немного — и прошлое станет более осязаемым, чем настоящее.

Но ничего подобного, конечно, быть не могло.

Итак, спустя некоторое время после разговора с доктором Бэнкс Маллоу открывал дверь в комнату компаньона.

— Осторожно, доктор, — предупредил он.

Его слова подтвердил вылетевший из комнаты туфель, и оба отскочили, прижавшись к стене.

— Ничего страшного, — сказала доктор своим хладнокровным тоном. — Идемте, мистер Маллоу.

Они вошли без стука и доктор оглядела комнату.

Прямо напротив двери находились два больших окна. Было уже одиннадцать часов утра, но шторы на них были задернуты, а на полу горел ночник. В его слабом свете клубился, заволакивая помещение, табачный дым.

Кровать раполагалась так, что лежащий на ней человек находился лицом к окну и головой к двери. Слева от нее валялся туалетный столик в окружении посудных осколков. Из опрокинувшейся пепельницы рассыпалась на ковер куча окурков и конфетных фантиков. У окна стояли стол и козетка с расшвырянными по ним пиджаком, галстуком и ремнем с кобурой. Слева от кровати, у дубового гардероба, сбросили в кучу стулья. Овальное зеркало в вертящейся раме стояло торчком. Далее находился камин. Перед ним валялось на боку кресло. Словом, в комнате действительно был разгром.

Д.Э. курил, лежа поверх неразобранной постели. На нем были жилет и брюки.

— Что, доктор Бэнкс, — произнес он, даже не потрудившись встать, — пришли сказать: «Сегодня отличная погода»? Или мне нужно дышать воздухом? А может, курение вредит здоровью? Валяйте, что у вас там.

Коммерсант давно не брился, рубашка была несвежей. На груди и рукаве светлую, в голубую и желтую полосу ткань покрывали бурые пятна. «Шваркнул… — вспомнилось доктору Бэнкс, — … когда я дверь закрывал». Доктор перевела взгляд на дверь, где уже подсохли остатки вдребезги разбитого яблока.

— Оставьте нас вдвоем, пожалуйста, — обратилась она к Маллоу. — Я позову вас.

Дюк вернул туалетный стол на место, принес стул для доктора. Затем поднял кобуру, нож, вилку, собрал осколки посуды, нашел под кроватью второй туфель компаньона и унес все это с собой. Доктор села, поставив, как всегда, на колени саквояж.

— Я прошу не относиться ко мне враждебно, — сказала она. — Мистер Маллоу пригласил меня, чтобы помочь вам.

— Тьфу, — скривился коммерсант и стряхнул пепел на пол. — Можно как-нибудь без реверансов?

— Да, конечно. Как вы себя чувствуете?

— Отлично. Лучше и быть не может.

— Вы плохо выглядите, мистер Саммерс. Вас что — то беспокоит.

— Очень. Меня беспокоит, что ко мне приглашают врача без всякой надобности.

— Но ваш партнер волнуется о вас.

— Пусть идет к дьяволу. Обо мне нет нужды волноваться. Доктор, ну? Время — деньги. Что вы хотите со мной делать? Пульс? Горло? Температура? Может, вы хотите сделать мне клизму? Нет?

— Нет, что вы, конечно, нет. Я осмотрю вас, но сначала мне хотелось бы с вами поговорить.

— Вот здорово. Вы меня так обрадовали, вы себе даже не представляете. Давайте тогда к делу, без этих ваших…

Саммерс презрительно пощелкал пальцами.

— Пьете? — спросила доктор Бэнкс.

— Нет. Я никогда не пью, когда мне плохо. Пить надо, когда хорошо. Это вон этот — вот ему бы ваши лекции.

Он сделал паузу, но из-за двери не было слышно ни одного звука.

— Слушайте, сколько вам дал этот тип? — поинтересовался Саммерс. — Я дам больше, только объясните ему: хватит пить! И оставьте меня в покое! Оставьте в покое! Оставьте, черти бы вас драли, меня одного!

Крики утомили его и он умолк.

— Не хотите никого видеть? — спросила доктор Бэнкс.

— Как вы догадались?

— Хорошо. Раздражают громкие звуки?

— Ах, вот что, — коммерсант усмехнулся. — Мило, мило. А скажите, доктор, как вам кажется: имею я право побыть в тишине? Чтобы хоть сколько-нибудь времени рядом со мной никто не вопил, не тявкал, не хихикал, не гоготал, не пел, не визжал, не обсуждал погоду, не пилил своего полоумного мужа, не звал своего кота, не скакал, как последний придурок, с велосипедным звонком, не крякал резиновой уткой, не свистел, не звенел обручем, не мяукал, не дудел клаксоном, не шаркал, не голосил младенцем и не колотил мячом о стены моего дома? Или за такие желания теперь отправляют в психушку?

— Не спешите, мистер Саммерс. Я спросила вас об этом потому, что раздражительность подобного рода обычно предшествует мигрени. У вас болит голова?

Повисла пауза.

— Да, случается. Довольно редко, — нехотя отозвался коммерсант.

— Сейчас тоже?

— Сейчас — нет.

— Бессонница?

— Ну, у кого же ее не бывает.

Маллоу испугался. Доктор спрашивала об этих вещах и его тоже. Он вдруг понял, что то и другое означает, что с у вас головой не все в порядке. А между тем М.Р. Маллоу и сам не мог иногда уснуть, и мучился мигренями… иногда. Именно это он бы ответил, если бы спросили его. Но тут выяснилось, что краткий разговор превратился в прочувствованный монолог компаньона.

— Мешают звуки? — говорил Д.Э. Саммерс. — Шутите. Да я от них завыть готов. Никогда не понимал, почему людям трудно перестать докладывать подробности своей частной жизни всему кварталу. Такое ощущение, что им кажется, что вокруг больше никого нет. Никак не пойму: то ли им даже в голову не приходит, что они могут кому-то мешать, то ли воображают себя на сцене. Сил никаких нет слушать с утра до вечера этот общественный театр!

— Тревожные или кошмарные сновидения? — спросила его доктор.

— Сколько угодно.

— Почему вы бросили гирю в мистера Халло?

— Это единственный способ заставить его заткнуться.

— Но вы понимали, что может произойти несчастье?

Коммерсант фыркнул.

— Несчастье! Да его хоть под поезд бросай. Палкой не убьешь, колесами не задавишь, в уборной топить начнешь — выплывет! Это вообще его родная стихия — плавать в…

— Мистер Саммерс, — тон доктора звучал деликатно, — я хочу спросить у вас одну вещь. Обещаю, что это останется между нами.

Доктор выждала паузу и спросила:

— Не кажется ли вам иногда, что ваши мысли и ваши чувства известны окружающим?

Коммерсант оглядел ее с ног до головы.

— Раз вы здесь — вряд ли. Вряд ли известны, вряд ли интересны и вряд ли когда-нибудь…

— А не кажется ли вам, что эти мысли и чувства не зависят от вашей воли? — вежливо перебила доктор.

— Мне сейчас пришла в голову мысль, что у меня такое чувство, что от моей воли должна зависеть хотя бы возможность побыть в одиночестве.

— Я не займу много времени, — заверила доктор Бэнкс. — Скажите, а нет ли у вас ощущения, что какая-то посторонняя сила заставляет вас совершать различные поступки?

— Есть, доктор. Эта посторонняя сила сидит сейчас у меня над душой и заставляет отвечать на дурацкие вопросы.

— Не слышите ли вы, — спросила доктор по-прежнему ровным тоном, — некий голос, или, может быть, голоса, которые не слышит больше никто? Может быть, с вами кто-то разговаривает? Кто-то, кого мы не видим?

Повисло молчание. Пока оно длилось, доктор проверила пульс пациента, послушала тоны сердца, сняла с лампы колпак и заставила коммерсанта посмотреть на свет. Все это она проделала, не произнося ни слова.

— Сегодня десятое ноября, — сказал Саммерс. — Семью восемь — пятьдесят шесть. Президент нашей страны — Кулидж.

— Очень хорошо.

— До него, — продолжал коммерсант, не затрудняясь застегнуть расстегнутую рубашку, — президентом был Гардинг, а перед ним — Вильсон. Ни мой отец, ни мой дед, а равно и иные родственники мужского пола не страдали ни пляской святого Витта, ни слабоумием, ни иными расстройствами, кроме, разумеется, расстройства желудка.

— Хорошо. Продолжайте, пожалуйста.

— Я могу без особенных затруднений прикоснуться пальцем к своему лбу и носу, если это доставит вам удовольствие. Ведь доставит?

— Пожалуйста.

Движения коммерсанта были вполне уверенными.

— Могу также прикоснуться к вашему носу, — сообщил он.

Доктор отстранилась от его протянутой руки.

— Благодарю. Этого делать не нужно.

— Почему не нужно? Не нужно? Вы действительно так думаете?

— Вы не ответили на мой вопрос, мистер Саммерс.

— Знаете, ответьте лучше на мой. Что еще я должен сделать, чтобы вы оставили меня в покое?

— Ответить на несколько вопросов, — сказала доктор Бэнкс. — Меня пригласил ваш компаньон — я говорю вам это прямо, без экивоков. Будет лучше, если вы так же прямо ответите мне.

Коммерсант поднял глаза, увидел Маллоу, стоявшего в дверях и выразительно усмехнулся.

— Прекрасно, — доктор Бэнкс предпочла принять такой ответ как положительный. — Отвечайте, пожалуйста.

— Что? Ах, слышу ли голоса?

Саммерс смотрел в сторону компаньона.

— Да, — произнес он. — Да, слышу.

Последовала пауза, после чего доктор спросила:

— Это голос мужчины или женщины?

— Мужчины.

— Кто же этот мужчина?

Саммерс прищурился.

— Один знакомый. Я был склонен считать его другом.

— Почему «были»?

Коммерсант подпер голову локтем.

— Наверное, потому, что был тогда молод и не знал, что как бы ни было, все равно ты всегда одинок. Когда тебе плохо — всегда. Все желают тебе только добра, развешивают душеспасительные словеса и думают, какие они хорошие. Вместо того, чтобы честно признать, что помочь не могут, отойти в сторону и позволить хотя бы спокойно сдохнуть.

— Что же именно говорит вам этот человек?

Д.Э. пожал плечами.

— Ну, а все-таки? — настаивала доктор. — Можете вы вспомнить его последние слова?

Коммерсант немного помолчал.

— Сколько угодно. На память не жалуюсь. Он сказал… стоп, как же это было? Значит, он сказал: «Вы с ума сошли! Очнитесь, что вы делаете!»

Мистер Саммерс, произнесший эту фразу издевательским тоном, явно копировал чьи-то интонации. В противном случае он придумал себе довольно правдоподобный двойник. И двойник этот находился в здравом рассудке.

— Что же, — поинтересовалась доктор, — что же вы ответили на это?

— А что тут ответишь? Что я должен делать?

— Ну, а он?

— А он сказал: «Что угодно! Только не лежите, уставясь в потолок!»

Кем бы ни был человек, с которым мысленно беседовал мистер Саммерс, слова он произносил верные. Маллоу, однако, побледнел. Он пристально смотрел на компаньона. Доктор отметила это обстоятельство, взглядом велела Маллоу уйти, и, когда он послушался, продолжила: — Могу предположить, что вы послали этого человека к черту.

— Нет, зачем.

— А как же?

— Просто сказал, да, в общем, и вам повторю: чего вы все от меня хотите? Чтобы я вам прыгал, как козел?

— Ну, хорошо, — мирно сказала доктор Бэнкс. — И часто вы вот так беседуете?

Ответом ей было несколько мерных кивков.

— Хорошо же, — повторила она. — Теперь, будьте добры, расскажите мне, что вы намерены предпринять, после того, как я уйду.

— Выбираете время, в которое мне было бы удобно отправиться в психушку?

— Мистер Саммерс, ответьте, пожалуйста.

Ответа не последовало, и доктор добавила:

— Ну? Я слушаю вас. Что вы намерены делать? Останетесь вот так лежать?

Некоторое время Саммерс молчал.

— Не знаю, — сказал он, когда тишина стала невыносимой. — Какая разница?

Опять пауза. Она затянулась почти на минуту, после чего коммерсант спросил: — Слушайте, доктор, вас не затруднит подать мне ночной горшок?

Доктор Бэнкс встала и достала из — под кровати то, о чем просил пациент.

— Можете не отворачиваться, — добавил он.

Она и не подумала отворачиваться. Коммерсант закурил, сел, сложив ноги на туалетный стол и поставил горшок на колени в качестве пепельницы.

— Вы очень кстати записали меня в сумасшедшие, — произнес он. — Теперь я могу и делать, что хочу, и высказать, наконец, все, что я о вас думаю. Спроса с меня никакого. Здорово, правда?

— Прекрасно, — одобрила доктор. — С интересом вас выслушаю. После того, как вы ответите на мой вопрос.

— Какой вопрос?

— О ваших ближайших планах, мистер Саммерс.

— Они вас не касаются.

— Ваш партнер придерживается иного мнения. Давайте постараемся его разубедить.

Коммерсант стряхнул в горшок пепел.

— Разубедить? — произнес он. — Зачем? Пусть себе думает, что хочет. Какая мне разница, что он думает?

— А вам все равно, что он думает?

— Совершенно все равно. Мне вообще все равно. Какая разница, кто что думает, если ничего не имеет смысла?

— Вы так считаете?

— Это не я. У мира свои законы. От вас ничего не зависит. Вы можете чего-нибудь хотеть, выворачиваться ради этого наизнанку. Можете что-нибудь ненавидеть — и тоже выворачиваться наизнанку. Это совершенно неважно. Ничего не меняется. Что бы вы ни сделали, ничего не меняется.

— Что вы имеете в виду?

— То, что и сказал: жизнь не имеет смысла.

Доктор ничего не ответила.

— Пока об этом не думаешь, — продолжал коммерсант, — еще ничего. Пока занят, вертишься, не бросается в глаза. Но рано или поздно это становится все яснее. И тогда уже никуда не деться. Что вы так смотрите?

— Мистер Саммерс, — медленно произнесла доктор, — помните, когда-то вы говорили о головоломке?

— Нет. Почему я должен это помнить?

— Потому, что раньше вы верили, что жизнь напоминает головоломку и считали, что следует уметь собирать ее части.

— Я всю жизнь притягивал факты за уши. Приукрашивал, подтасовывал, нес всякую чушь — чтобы только убедить себя в своей удаче. Самообман — и больше ничего. Реальность в своем натуральном виде — это такое…

Он изобразил плевок.

— Ну, что? Хотите что-то еще спросить?

Доктор пристально смотрела ему в глаза.

— Боитесь, что я наложу на себя руки? — поинтересовался коммерсант.

— Не боюсь, — ответила она, — но, тем не менее, я обязана спросить вас об этом. Не приходили ли вам мысли о смерти, мистер Саммерс?

Коммерсант издевательски поднял бровь.

— А вы знаете кого-нибудь, кому они не приходили?

И, когда доктор Бэнкс ничего ему не ответила, продолжил:

— Разумеется да.

— Что «да»?

— Приходили. Как приходили вам, Маллоу и всякому другому человеку, если только он не идиот от рождения.

— И что же?

— По-моему, вы надеетесь, доктор Бэнкс, а? Вы же спрашиваете у меня, что должны спрашивать. А про себя потихоньку надеетесь, что я и в самом деле освобожу вас от хлопот. Нет? — коммерсант с интересом смотрел на нее. — Ну, это вы врете. Впрочем, все врут. Так вот что: не надейтесь. Мысли о смерти мне, само собой, приходили, они мне нравятся, но мне не нравится несколько вещей.

— Что же это за вещи? — спросила доктор Бэнкс.

Коммерсант устроился удобнее. Прикурил вторую сигарету от первой, смял окурок в горшке.

— Вот например, — сказал он, — предположим, я это сделал. Только предположим, доктор. Вообразите, что будет с мисс Дэрроу. Она наверняка первая наткнется на то, что от меня останется. Ей придется со всем этим возиться. Объясняться с соседями. Уговаривать нашего безупречного отца Эбендрота, что произошел, мол, несчастный случай. Добиваться, чтобы меня зарыли, как положено, хотя мне на это будет совершенно наплевать. За что ей это? Она-то не виновата. Потом Маллоу. Это просто свинство с моей стороны оставлять его вот так.

— Вы так думаете?

— А вам очень хочется думать, что я только о себе и думаю?

Доктор продолжала смотреть на него своими пронзительными глазами.

— Продолжайте, мистер Саммерс, — обычным вежливым тоном сказала она. — Пожалуйста, продолжайте.

— Так вот, — охотно сообщил коммерсант, — станут ходить сплетни. Знаете, как это бывает? «То ли он украл, то ли у него украли, в общем, грязненькая история». Ну, не могу же я так с ним поступить. Реши он съехать, сдать дом станет невозможно, бизнес он погубит — ну, и так далее.

— Звучит здраво.

— Да, и между прочим! — спохватился Саммерс. — Я не уверен, что там получу такое уж облегчение. Скорее всего, и на той стороне меня поджидает какая-нибудь дрянь. Тем более, что… — он помолчал — …тем более, что надо быть полным… э-э, я хотел сказать, это трусливый выход.

— Ваши слова обнадеживают, — заметила доктор. — Тогда я задам вам последний вопрос. Вы ведь понимаете, что так дальше нельзя?

Коммерсант выпустил длинную струю дыма. Стряхнул пепел.

— Да что вы? — спросил он невинным тоном. — Действительно нельзя?

— Нет, нельзя, — жестко ответила доктор Бэнкс. — Мистер Халло вот уже третью неделю ходит ко мне за успокоительными каплями. Мики вас боится. Мисс Дэрроу подавлена, и я никогда раньше не видела ее в таком угнетенном расположении духа. Кроме того, вы представляете себе состояние вашего партнера, который обратился ко мне за помощью?

Саммерс молчал.

— Значит, нельзя? — поинтересовался он после непродолжительного молчания. — А как можно? Вы сейчас мне расскажете, как можно? У вас есть предложения?

— Предложения, мистер Саммерс, должны бы у вас, — отрезала его собеседница. — Как вы собираетесь жить дальше?

Коммерсант возвел очи потолку.

— Господи, что же вы ко мне прицепились! Я должен сам знать, как мне жить, это мои проблемы — спасибо, знаю. Я ничего у вас не просил. Что вам от меня нужно?

— Я хотела бы услышать ответ на свой вопрос, — повторила доктор Бэнкс. — Что вы собираетесь делать?

Он пожал плечами.

— Что-нибудь буду. Как-нибудь дотяну, что там мне осталось. По-моему, этого вполне достаточно. Все, доктор?

Некоторое время длилось молчание.

— Очень жаль, — произнесла, наконец, доктор Бэнкс. — Правда жаль слышать от вас такие вещи, мистер Саммерс.

— Да ну, все равно. В конце концов, прав был другой мой знакомый: все мы просто песчинки, пылинки, дробинки, или как там было.

— Да? — доктор вздернула бровь. — Ну что же, раз вам все равно, это упрощает дело.

Она встала, взяла саквояж.

— Вы страдаете припадками ярости, во время которых склонны к насилию. Припадки эти усиливаются. Близкие вас боятся. Ваше состояние можно охарактеризовать как подавленное. Ваши слова относительно самоубийства звучат здраво, но, к сожалению, именно самоубийцы чаще всего говорят подобные здравые вещи. Вам необходима помощь. Пожалуйста, собирайтесь.

— С восторгом, — отозвался коммерсант. — Что, думали напугать? Да с такой жизнью только в сумасшедшем доме и можно почувствовать себе в здравом уме!

— Прекрасно, — произнесла доктор. — Мистер Маллоу!

М.Р., появившийся что-то слишком быстро, подошел к кровати.

— Сэр, — сказал он бодро, — ну, только не дергайтесь. Мы с доктором подумали… Короче говоря, есть одно милое местечко. Озеро. Парк. Библиотека. Там хорошо.

Несколько секунд длилось молчание. Затем Саммерс поднял взгляд на компаньона. Дюк посмотрел на доктора Бэнкс. А доктор пожала прямыми плечами.

— Не волнуйтесь. Афишировать этот факт мы не собираемся, а вам будет удобно.

— Да какое «удобно»! — задохнулся коммерсант. — Я здоров! Я…

— Ну-ну, тише, — успокоила доктор Бэнкс. — Вы получите возможность спокойно гулять, читать книги, предаваться размышлениям о смысле бытия. В установленное время, конечно. Скучать вы тоже не будете: несложные, физически утомительные занятия позволят вам оценить простые жизненные радости. Дотянете, сколько вам там осталось.

Она подняла глаза на Дюка и ободряюще улыбнулась.

— У санатория прекрасная репутация. С вашим партнером будут хорошо обращаться.

М.Р. покивал. Вздохнул.

— Часто приезжать у меня не получится, — развел он руками. — Да и не разрешат.

Он немножко помялся и ободряюще, совсем, как доктор Бэнкс, улыбнулся: — Зато никто не будет стоять у тебя над душой. Насчет денег не волнуйся: ты меня знаешь. Доктор, что ему нужно? В лечебницу, я имею в виду.

— Личные вещи, что — нибудь почитать — что — нибудь легкое, конечно, — начала перечислять та. — Какие-нибудь романтические приключения, сказки. Только, пожалуйста, смотрите, чтобы ничего драматического. Ни в коем случае не детективы. Все, пожалуй. Халат и пижаму там дадут. Ах да: бритву ему, пожалуйста, не кладите. Это запрещено.

М.Р. бросил на компаньона беглый взгляд, кивнул и вышел.

В комнате стояла тишина.

— То есть, вы серьезно? — спросил, наконец, Д.Э. — Да? Нет? Доктор Бэнкс, честное слово, вы выбрали плохое время для розыгрышей. Вы себе даже не представляете, насколько плохое.

— Воздержитесь от угроз, мистер Саммерс. Они могут осложнить ваше положение. Я была бы рада извиниться перед вами за неуместные шутки, но, к сожалению, вам придется поехать. Я говорю «придется», потому что если вы не сделаете этого добровольно, я буду вынуждена…

Коммерсант, очевидно, не нуждавшийся в дополнительных пояснениях, решительно, совсем, как в былые времена, произнес: — Послушайте, доктор Бэнкс, не нужно в лечебницу. Это лишнее, правда! Я в самом деле разговариваю с одним человеком. Но я не слышу никаких голосов. Ну, может же человек представлять себе собеседника мысленно!

— Не надо отказываться от своих слов. Для вас лучше говорить правду.

— Но это правда! Я валял дурака. А что мне оставалось? Ваши намерения были шиты белыми нитками! Конечно, я сразу понял, что дорогой компаньон решил, что я свихнулся и притащил вас, хотя в этом не было никакой необходимости.

Некоторое время доктор не отвечала.

— Вы не можете оставаться в таком состоянии, как сейчас, — сказала она негромко. — Слышите вы голоса или нет, ваше поведение дает достаточные основания отправить вас в лечебницу для душевнобольных. Что скажете, мистер Саммерс? Ничего, конечно. В таком случае, я повторю: что вы намерены делать? Я сейчас уйду, а что станете делать вы? Ну, что вы молчите? Отвечайте. Ваше положение достаточно плохо, чтобы постараться не сделать его еще хуже.

Коммерсант явно пришел в бешенство, но, тем не менее, прекрасно взял себя в руки.

— Я не знаю, — спокойно и вежливо сказал он.

— Не знаете? — переспросила доктор Бэнкс. — Это не ответ, мистер Саммерс. Сейчас вернется ваш компаньон, я ему скажу, что вы просите не отправлять вас в больницу, и тогда он спросит у вас то же самое.

— Ну вот ему, — отозвался коммерсант уже сквозь зубы, — я и отвечу.

Доктор Бэнкс выглянула из комнаты:

— Мистер Маллоу!

М.Р. обождал несколько секунд: он прятался за дверью.

— Звали, доктор?

— Да, — кивнула она. — Мистер Саммерс отказался отвечать на мой вопрос о своих планах. Говорит, что намерен обсуждать эту тему только с вами.

— Правда? — с интересом сказал Дюк. — Что ж, великолепно. Я готов, компаньон.

— Слушай, — Д.Э. повернулся на бок и подпер голову рукой, — как у нас с деньгами? Я могу вынуть свою долю?

— Кто же тебе помешает, — М.Р. пожал плечами, — можешь. Что ты делать-то с ними собрался?

— Хочу уехать.

Маллоу молча сделал знак продолжать.

— Куда-нибудь подальше, — непринужденно сказал Д.Э. — Поменьше людей, поменьше шума. Сниму квартиру, дела можно будет вести по телефону. По почте. Так будет лучше для всех.

— Ты хорошо подумал?

— Мне все равно.

Дюк повернулся к доктору Бэнкс — та смотрела в окно.

— Ну, как? — спросил он. — Каков будет диагноз, доктор?

— В здравом уме.

— Вы хотите сказать, что он в порядке? — недоверчиво спросил Маллоу.

— Нет, — сказала доктор, — он не в порядке. Имеется нервное расстройство. Это можно назвать «сдурел», «озверел» — все слова, которыми вы описывали его состояние, подходят. Вы спрашивали о диагнозе? Вот он. Хронический эгоизм. Острое малодушие. Уныние. Но самое опасное: привычка жалеть себя. Принявшую из острой крайне, я бы сказала, запущенную форму.

— Согласен с каждым словом, — отозвался Дюк. — Так что, в больницу не надо?

— Видите ли, это зависит от ваших целей, — сказала ему доктор. — В больницу его, конечно, примут, и сделают это с полным на то основанием.

— Да, но… — Маллоу смутился.

— С другой стороны, я могу вам сказать, что в этом случае мистер Саммерс довольно скоро изменит свое поведение и вы сможете забрать его домой. В санатории вам скажут, что он все равно нуждается в лечении — они не любят терять денег, но вы скажете, что отвезете вашего партнера в Швейцарию, Блейлеру или Юнгу. Думаю, вам удастся его забрать.

Маллоу долго молчал.

— Нельзя, — сказал он, наконец. — Одно дело, когда я привожу своего партнера, потому что меня беспокоит его здоровье и совсем другое — забрать пациента психушки. Отдавать они его не захотят, это вы верно сказали, мне придется стать его опекуном. Это очень быстро станет известно и…

Он повернулся к компаньону.

— Ну, сэр, я смотрю, ты все-таки нашел способ избавиться от Форда. Если он, а не мы, захочет расторгнуть контракт — а теперь он захочет, ты его знаешь! — можешь забыть про неустойку.

— Я в жизни не думал, что ты такая сволочь! — хрипло произнес Саммерс.

— Я тоже кое-чего не думал, — Маллоу пожал плечами. — Нет, правда: сплетни о тебе разбегутся быстрее, чем я переоформлю дела на себя — фиктивно, само собой. Похоже, ты выиграл. Сошлась головоломка, а?

— Надо было тебя тогда этими гирями…

Маллоу отвернулся.

— Доктор, мне бы все-таки не хотелось его в больницу. Честное слово, не понимаю, как это его так развезло.

— Боюсь, что находиться в обществе мистера Саммерса будет затруднительно, — хладнокровно заметила доктор.

— Знаю, — вздохнул Дюк. — Может, вы что-нибудь посоветуете?

— Я не психиатр, что же я могу советовать, — тоже пожала плечами доктор Бэнкс.

— Ну, что-нибудь, — промямлил Дюк. — Какие-нибудь процедуры…

— Я вас не понимаю. Что вы имеете в виду?

Маллоу со вздохом сунул руки в карманы.

— Сам не знаю. Честно сказать, я просто от безнаде… — он оборвал сам себя. — Значит, ничего. Ну ладно. Компаньон, ты говоришь, тебе все равно? Три-четыре раза в год я тебя как-нибудь стерплю. Постарайся меня не подставить. Забирай свою долю и мотай отсюда. Снимешь квартиру где-нибудь подальше. Поменьше людей, поменьше шума. Так будет лучше для всех.

Д.Э. Саммерс лишился дара речи. Такого поворота он не ожидал. Но прежде, чем он успел прийти в себя от потрясения, доктор задумчиво прикоснулась пальцем к губам.

— Подождите, — произнесла она. — Процедуры, вы сказали? Пожалуй, все-таки можно провести кое-какие процедуры.

— Да что вы! — изумился М.Р. и уставился на нее своими бархатными глазами.

Доктор Бэнкс улыбнулась, как улыбаются благотворительницы.

— Прекратите балаган! — потребовал Саммерс.

— Балаган? — изогнула бровь доктор Бэнкс. — Ну что вы, какие могут быть шутки. Все очень серьезно.

Она подошла к окну, раздвинула занавеси и подняла раму.

— Поможете, мистер Маллоу?

Дюк с готовностью подошел.

— Вон ту, пожалуйста, — доктор указала на иву, качавшую за окном своими ветвями. — Потом вот эту, эту и те две.

Дюк влез на подоконник и достал свой старый складной нож.

— Благодарю вас, — сказала доктор.

— Вы что! — тихо и яростно произнес Д.Э. Саммерс. — Это еще зачем?

Доктор обернулась к нему.

— Не догадываетесь? Ничего, сейчас поймете. Немного терпения, мистер Саммерс.

— Хватит, ладно? Я всегда знал, что вы циничны, но должны же быть границы!

— Не без этого, — признала доктор Бэнкс. — Приходится быть и циничной тоже. Что же поделать — профессия.

— Я понял, — кивнул Саммерс, складывая на груди руки. — Это сговор.

— Почти, — отозвался компаньон, спрыгивая на пол. — Ну, мисс Бэнкс, вы или я? Мне, честно сказать, не очень с руки все эти изящества. Больше хотелось набить ему морду.

Доктор приняла из рук Маллоу пучок длинных тонких прутьев и подняла глаза на опешившего коммерсанта.

— Готово, мистер Хайд. Сейчас будем возвращать к жизни ваш положительный двойник. Ложитесь на живот и снимайте штаны.

— Чего? — ахнул тот.

Доктор Бэнкс устало вздохнула.

— Опять театральные эффекты. Только не изображайте, что страдаете нарушениями слуха, хорошо?

— Слушайте, правда, хватит! — возмутился Джейк. — Я, может, и свинья, но вы, ей-богу, хватили через край!

— Вот уж кто бы говорил, — парировала доктор. — Может быть, перестанете заговаривать мне зубы и начнем? Или вы хотите в больницу?

Она несколько раз взмахнула прутьями в воздухе, проверяя их гибкость. Коммерсант погасил сигарету в горшке. Смял окурок.

— Давно ли, — поинтересовался он, — вы практикуете подобные методы?

— Честно говоря, в первый раз, — призналась доктор. — Но я справлюсь, не волнуйтесь.

— Вы что же, — Саммерс встал с нервным смешком, — правда верите, что я позволю это сделать?

— Не особенно, — согласилась доктор Бэнкс. — Думаю, что не позволите. Мистер Маллоу, можно вас попросить?

Дюк спокойно прошел к двери и загородил выход.

— Совсем обалдел? — рявкнул Д.Э.

Теперь они стояли вплотную. Маллоу не доставал компаньону даже до подбородка.

— Что, сэр, — поинтересовался он, — решили дать деру? Ну давай, препятствие из меня так себе. Но представляешь себе сцену? Ей-богу, розги — не больший позор, чем этакий дивертисмент.

— С-с-скотина! — прошипел Джейк, шаря глазами по комнате.

— В окно я бы тоже не советовал, — присовокупил Маллоу. — Ну ты подумай, как это будет выглядеть? Что мы скажем соседям? И потом, некрасиво заставлять доктора Бэнкс ждать, пока ты набегаешься.

В комнате повисла мертвая тишина. Компаньоны смотрели друг на друга.

«Вас же предупреждали! — неожиданно рассмеялся в голове Д.Э. Саммерса голос миссис Фокс. — Смотрите, не станьте черствым, иначе потеряете свое везение! Вот вы его и потеряли.»

— Все, старик, не тяни кота за хвост, — посоветовал Дюк — Устроил, понимаете ли, целую дискуссию. Давай-ка, штаны долой — и к делу! Приступайте, доктор. Я, пожалуй, выйду. Если все же понадоблюсь — только позовите.

— Конечно, мистер Маллоу! — заверила его доктор.

Дверь за компаньоном закрылась. Саммерс ошалело смотрел ему вслед. Хлопнула дверь библиотеки. Послышался испуганный голос мисс Дэрроу, потом он пропал и через минуту послышалась музыка.

«Что-то Моцарта», — машинально подумал коммерсант.

«Турецкий марш», — мысленно отметила доктор Бэнкс.

Маллоу сидел в своем любимом кресле у камина. В руках у него была газета. На столе стояла кофейная машина и две чашки. Увидев через приоткрытую дверь доктора, он поднялся.

— Не вздумайте заходить, — предупредила доктор Бэнкс, усаживаясь.

— Какой там «заходить», — возмутился Дюк. — Пусть в себя придет. Я что, похож на идиота?

— А я даже думать боюсь, на кого похожа теперь, — призналась она.

— На гения, мисс Бэнкс, на гения.

— Или на сумасшедшую. Впрочем, вы, полагаю, слышали обо мне подобные отзывы.

— Ну, что за чепуха. Дуракам ведь надо же о чем — то трепать языками. Им ведь так скучно. Но как вы чертовски изобретательны!

— Знаете, — доктор бросила взгляд на свое отражение в серебряном кувшине, — а ведь я боялась, что вы меня остановите.

— Остановлю?! — возмутился Дюк. — Да я расцеловать вас готов!

И он налил ей кофе.

Кофе остыл, но доктор любила холодный кофе. Она взяла чашку и выпила залпом.

— Сообщите мне, пожалуйста, потом новости, — сказала она, поднимаясь. — Мне необходимо знать.

Маллоу расхохотался.

— Мисс Бэнкс, я вас не узнаю! Потратили весь запас храбрости на моего компаньона, что ли?

Она села обратно.

— Об этом не может быть речи. Я всего лишь подумала, что оставаться здесь будет неловко.

— Будет очень неловко, мисс Бэнкс, да только не вам. Рано или поздно ему придется вылезти, и как он будет смотреть нам, и особенно вам в глаза — его собственная проблема. Вы героиня, доктор.

Чашка доктора опустела во второй раз.

— Что же вы так хлещете кофе, — пробормотал Маллоу. — Сами же говорили, вредно пить такой крепкий.

— В качестве тонизирующего. Мистер Маллоу, перестаньте смеяться, я и так еле держу себя в руках!

Маллоу взъерошил кудри. Провел ладонями по лицу, как если бы вытирал его полотенцем. Хрюкнул.

— Простите, доктор, истерика.

— Я, между прочим, трусила.

— Кто, вы?

— Да. Налейте мне, пожалуйста, еще, если можно. У вас превосходный кофе.

— Ява, — Дюк с готовностью выполнил ее просьбу. — Настоящий, из Пуэрто-Рико.

— Собираетесь куда-то? — поинтересовался он.

Доктор Бэнкс покачала головой и добавила:

— Честно говоря, думала, что он меня просто-напросто убьет.

— И тем самым распишется в собственном окончательном ничтожестве? — Маллоу усмехнулся. — Собственно, теперь или победа за нами, или… А что, неужели ничего не натворил? Так вот и сдался?

— Ну, почему, он хамил, — не скрыла доктор. — Получил за это добавку.

Оба машинально повернулись: кто-то открывал дверь.

— Мистер Маллоу, — в библиотеку заглянула экономка, — накрывать ланч?

— Конечно, дорогая мисс Дэрроу, — широко улыбнулся М.Р., — конечно, накрывайте! Мы будем есть здесь.

Экономка помолчала, оглядела стол, на котором стояла полная пепельница, и с укором покачала головой. Впрочем, сделала она это робко. Движения ее, то, как она выглянула из-за двери, и сам голос, звучавший гораздо тише обычного, и интонации этого голоса, — все говорило о том, что мисс Дэрроу постоянно находится в страхе. Да, старая любительница детективов боялась. Глаза ее за стеклами очков были красными, под ними набрякли мешки, суровое, мужеподобное лицо потемнело и осунулось, полные, сделавшиеся от старости похожими на копченые венские колбаски пальцы судорожно цеплялись за дверь.

— А… мистер Саммерс? — так же робко спросила она. — Он опять… у себя? Может быть, принести ему ланч в комнату?

— А мистер Саммерс, — сказал Маллоу таким тоном, что экономка втянула голову в плечи, — волен объявлять голодовку. Ну, или составить нам компанию. Это его собственное дело. Но я хочу сказать вам, мисс Дэрроу, что если вы опять сделаете по-своему и потащитесь его уговаривать…

— Мистер Саммерс принял лекарство, — перебила доктор Бэнкс. — Первое время он может вести себя странно. Не обращайте внимания.

Экономка полезла за платком и так долго сморкалась, что придала своему крупному носу сходство с переспелой сливой.

— Доктор, что с ним будет?

— Зависит от него самого, — голос доктора звучал хладнокровно. — Лекарство будет действовать какое-то время, но если он сам не захочет излечиться, медицина бессильна.

— А если вы опять поставите в холле вазу с конфетами, я буду уничтожать их, — прибавил Маллоу. — Ликвидировать. Каждый раз.

У экономки затряслись губы.

— Но… но… ведь он же ничего не ест, бедный!

Маллоу встал.

— Мисс Дэрроу, — позвал он вполголоса, — мисс Дэрроу, подойдите сюда.

И когда экономка приблизилась, обнял ее за плечи и, глядя в испуганные глаза, произнес: — Милая мисс Дэрроу, если вы будете его жалеть — испортите все лечение. Мне сейчас доктор как раз говорила: никакого сочувствия.

— Именно так, — подтвердила доктор Бэнкс. — Никакого сочувствия. Более того, я как врач настоятельно рекомендую вам пойти и потребовать от него убрать тот беспорядок, который он устроил у себя. И чем быстрее он это сделает, тем для него лучше.

— А еще доктор сказала, что его надо гонять. Как sidorovu kozu! — добавил М.Р.

— Как sidorovu kozu? — переспросила доктор Бэнкс. — Я не употребляла этого выражения.

— Это коза, доктор, — объяснила мисс Дэрроу. — Русские говорят «гонять, как sidorovu kozu» вместо «как серого козла».

— Правильно, — согласился Маллоу. — Вот я и говорю. Мисс Дэрроу, хотите ему добра — гоняйте, как sidorovu kozu.

Он повернулся к доктору.

— Вот вечно его всем жалко! Я говорил, что до добра это не доведет — пожалуйста. Почему меня никому не жалко?

Но на его последние слова доктор не ответила ничего. Она обратилась к мисс Дэрроу: — Если после того, как мистер Саммерс поставит на место всю мебель, вынесет из своей комнаты мусор и вымоет двери, вы еще и попросите его вычистить ковер и натереть паркет во всем доме — душевное равновесие вернется к нему гораздо быстрее.

— Как? — от изумления мисс Дэрроу уронила очки. — Но это мои обязанности!

— В медицинских целях, — успокоила доктор Бэнкс. — Лечение трудом зарекомендовало себя как эффективное средство в лучших психиатрических клиниках. Доктор Жане и доктор Бабински в Париже, замечательные психиатры Ганнушкин и Геллерштейн в России показывают, что метод дает блестящие результаты.

— Значит, мистер Саммерс будет лечиться дома? — вскричала экономка с непередаваемым облегчением. — Вы не отправите его в больницу?

— Вы забыли про ланч, мисс Дэрроу, — строго напомнила доктор. — После того, как вы передадите мистеру Саммерсу мои предписания, пригласите его на ланч.

Тогда мисс Дэрроу засияла, как превосходно вычищенная сковорода для варенья.

Ланч в «Мигли»

Тушеный ягненок с картофелем

Горячий имбирный пряник

Яблочная шарлотка

Сливочный крем и кофе

Маллоу подкрутил граммофон и перевернул пластинку. Играл рэгтайм. «Деревенский клуб». «Гладиолус». «Хризантема». «Подсолнух». «Действительно медленный рэг». «Маленькая девочка»…

С каждой новой мелодией М.Р. Маллоу и доктор Бэнкс все более мрачнели.

— Неужели бунт? — Дюк сложил руки на груди.

Доктор прокашлялась.

— Он, вполне возможно, не захочет теперь…

Но тут дверь распахнулась.

Дверь распахнулась. На пороге стоял Д.Э. Саммерс. Ни пламени из глаз. Ни дыма из носа. Револьвера в руке — и того не было. С влажными после мытья волосами, в свежей рубашке и чисто выбритый.

Профессор Найтли оказался в Брюсселе. Когда Саммерс добыл номер гостиницы и дождался соединения, Найтли перебил извинения на полуслове. Он говорил, говорил, и, кажется, никак не мог остановиться. Саммерс пододвинул стул, оперся коленом о сиденье. Поморщился, машинально проведя рукой по заду, принял небрежную позу. Маллоу фыркнул. Компаньон состроил ему свирепое лицо, показал сначала кулак, потом чтобы ему дали карандаш и бумагу, и, получив то и другое, стал быстро писать.

— Да. Да, — говорил он. — Что? Полезные ископаемые? Не совсем понял, причем тут я. Время? Ну, найду, раз надо. Профессор, если я еще раз услышу слово «деньги», я вам все усы желтой ваксой… Ну конечно, согласен. Через десять дней?! Ах, срочно. Ну, хорошо. Сейчас я передам компаньону…

— Доктор, — вполголоса произнес Маллоу, — как вы думаете, что он на этот раз выкинет? Будем надеяться на лучшее?

Но прежде, чем доктор успела ответить, Д.Э. прикрыл трубку рукой.

— В экспедицию. Какие-то раскопки в Африке. Что вы имеете в виду? — перебил он бормотание в трубке.

И умолк.

— Ну? — поторопил его Маллоу.

Саммерс медленно повернулся к нему. Видно было, что он не на шутку растерян.

— Нужен один человек, — тихо произнес он.

— Что за черт, — возмутился Маллоу. — Мы никогда не работали поодиночке!

Саммерс молчал.

— Ну, что за несправедливость, а? — пожаловался его компаньон.

— Секунду, профессор, — попросил Д.Э. и снова прикрыл трубку. — Говорит, у него уже кто-то есть. Какой-то его ученик. Старый предатель!

— Э-э-э… — тоскливо протянул Дюк.

— Езжай, — распорядился Саммерс. — Я тут все улажу.

Воцарилось молчание.

— Ну, вот что, — произнес затем М.Р. Маллоу. — Я рад, что тебе задним числом вбили что-то, здорово напоминающее совесть. Но, э, надолго тебя не хватит.

Саммерс хотел его перебить, но компаньон не дал.

— Заткнись, — сказал он. — Надолго, говорю, не хватит. Если все останется, как есть, вы, сэр, свихнетесь по-настоящему. Что я, тебя не знаю?

Д.Э. опять открыл рот.

— Как ты надоел со своей привычкой перебивать! — разозлился М.Р. — Слушай меня. Ты не просто едешь проветриться. Это оно, я чувствую.

— Что — оно?

— Головоломка, будь я проклят. Твоя головоломка. Наверное. В общем, похоже, это шанс. Постарайся использовать его на всю катушку. Все. Едешь ты. Давай-давай, нечего на меня пялиться! У тебя всегда лучше получались такие вещи.

И, пока компаньон заканчивал беседу по телефону, сообщил доктору: — А я поеду плясать кадриль. Эй, слышишь? Чтобы был назад живой, в своем уме и с чем-нибудь…

Он повертел пальцами. Компаньон торопливо закивал.

— Простите, профессор, — сказал он в аппарат, — несколько отвл… да. Да. Да, да, да!

Трубка легла на рычаг. Саммерс стоял и смотрел на компаньона.

— Нужно подумать, что мы скажем Форду, — сказал тот.

Возникла пауза.

— Так, значит… — медленно произнесла доктор.

— Да, — мрачно согласился Саммерс. — По условиям контракта мы обязаны докладывать Форду, если собираемся куда-либо поехать. Точно так же, как это делают все его мэнеджеры и рабочие.

— Боже мой.

— Вот именно.

— Хорошо, — тон доктора звучал ровно. — Что же вы собираетесь ему сказать?

— Мы скажем, — почти совсем спокойно произнес Джейк, — скажем мы примерно вот что…

— Что вы уехали в санаторий подлечить нервы? — подсказала доктор Бэнкс. — Куда-нибудь во Францию, Швейцарию или…

— Ни за что! — хором воскликнули компаньоны.

— Но почему?

Саммерс усмехнулся.

— Потому что тогда я окажусь в «Центре Здоровья Автомобильного Общества «Форд Мотор», — он оперся кулаками о стол. — И отказаться невозможно. Форд примет это как оскорбление и отомстит.

— Но за что? На каком основании?

— Обвинит меня в изнеженности. Знаете, как он любит искоренять изнеженность? Он станет говорить это на каждом углу, пока не сделает из меня прокаженного. Все знают, что если Форд кого-нибудь критикует, то лучше не иметь с этим человеком никаких дел. А поскольку все деловые люди в Детройте так или иначе связаны с Фордом…

Доктор в недоумении смотрела на него.

— Вы тут упоминали «простые, физически обременительные занятия», которые вернут мне радость жизни? — продолжал коммерсант. — Хотел бы я слышать, что вы скажете, увидев, как я прикручиваю винты к болтам в палате больницы Форда!

— Ах, да. Социальный эксперимент. Я читала о нем в газетах.

— Социальный — социальный. Пациенты «Центра» получают «простую, необременительную работу». Чтобы ни одной секунды не провести без пользы. Более того, вы не сделаете там ни одного лишнего шага, ни одного лишнего движения. Все, что вам нужно — уже посчитано, записано и утверждено. Остальное должно быть уничтожено потому что социологическая комиссия «Форд Мотор» пришла к выводу, что вам это не нужно.

— Подождите, — остановила его доктор. — Не кажется ли вам, что вы горячитесь? В его методе есть здравое зерно. Кроме того, социологическая комиссия знает свое дело. С формальной точки зрения это выглядит ужасно, но фактически — не так уж сильно отличается от обычной жизни.

— Откуда вы знаете?

— Я знаю, что люди боятся всего нового. И также знаю, что вам свойственно демонизировать то, что вам не нравится. Это просто ваши страхи, мистер Саммерс. Страхи — и больше ничего.

Коммерсант отвел глаза. Не догадаться, на что намекает доктор мог только круглый идиот. Если бы она не додумалась в конце концов сообщать предварительно, насколько будет болезненной процедура и сколько займет времени, ей пришлось бы каждую их встречу нанимать санитаров. И не старенького дедушку Христодуло в компании долговязого прыщавого юноши — сына мистера и миссис Х.Х. Харви, помогавших при необходимости с пациентами. Эти бы не справились. Доктору Бэнкс, вероятно, понадобилась бы пара здоровых и сильных молодчиков из тех, кого держат в больницах на случай, если пациент сопротивляется.

Новый метод доктора показал себя с хорошей стороны. Но даже так выходило с переменным успехом, потому что у пациента страдала то скромность, то гордость, то еще какие-нибудь тонкие чувства — в общем, Д.Э. Саммерс страдал.

— Естественно, — усмехнулся он. — Я знал, что вы это скажете. Еще бы. Кто же, как не вы.

— Стоп, сэр, — оборвал его Маллоу. — Стоп. Опять тебя поперло. Ни один бык так не бесится от красной тряпки, как ты от Форда. Мисс Бэнкс, а что бы вы сказали, если бы узнали, что участие в эксперименте совсем не добровольно, как вы это читали в газетах?

— Но вы же не хотите сказать, что рабочие не могут отказаться участвовать в эксперименте?

— Могут, — не стал спорить Маллоу. — И тогда очень скоро какая-нибудь трудовая комиссия выявит в их работе нарушения, за которе их и уволят.

— Неужели вы верите словам Форда? — добавил Саммерс. — Вы? Да это самая большая свол…

Тут он поймал взгляд доктора, осекся и произнес:

— Да поймите же вы: у людей на «Форд Мотор» нет выбора.

— Выбор есть всегда, — заметила доктор.

— Конечно, есть! — воскликнул Саммерс. — У рабочих есть выбор! Единственный выбор: работать или не работать на Форда! Черт возьми, они могут уволиться! Они счастливее нас!

Компаньон сделал ему знак заткнуться.

— Этого не может быть, — твердо сказала доктор. — Я уверена, что подобные слухи — выдумка журналистов. Ваша неприязнь к Форду представляется мне более или менее обоснованной, но все-таки…

— Нет, доктор, это не выдумка, — вздохнул Маллоу. — Он говорит правду. Все, кто работает на Форда и отказывается от социальных экспериментов, быстро оказываются на улице.

— Но ведь из ваших слов получается, — доктор не находила слов, — что это опыты на людях!

— На больных людях, которые находятся от него в полной зависимости, — уточнил Саммерс. — Представляете, как бы он обрадовался, сообщи я ему, что мне нужно поправить здоровье? Какая возможность для эксперимента! Да еще с кем! Какие эвенты из этого можно сотворить! Какое паблисити! Да я бы не просто скручивал шурупы на больничной койке — я бы делал это под прицелом фото— и кинокамер. На каждый мой шаг выскакивал бы идиот с табличкой: «7.30 — 8.10 — первое занятие: сорок шурупов за сорок минут! Отличный результат!» — и пусть бы я попробовал сказать: «Не хочу. Почему я даже больным должен думать только о пользе компании?». «9.00 — 9.30 — посещение близких» — и пусть бы я попросил: «Хочу, чтобы они приходили неожиданно, люблю сюрпризы». Или там: «Дайте нам еще немного времени, я соскучился.» Или: «10.30–10.35 — отправление естественных надобностей»! Да не дай бог, чтобы я чувствовал бы себя действительно не совсем хорошо. Лучше сдохнуть по-человечески, чем оказаться в его «Центре здоровья»!

— Но не может же он всерьез верить, что можно полностью просчитать человеческую жизнь? Ведь это чушь. Механистическая утопия!

— А он верит, — с усмешкой произнес Саммерс. — От всей своей конвейерной души верит. Он гордится своей лечебницей! Возит туда экскурсии. Вы думаете, откуда нам все известно? Он говорит, что это будущее всего человечества. Думает, что нашел средство спасти мир! Маньяк. Фанатик. Буйнопоме…

Маллоу испугался. Последние полгода в таких случаях следовали яростные вопли, а следом летел в стену подвернувшийся под руку предмет.

Доктор мгновенно оказалась перед пациентом.

— Будьте добры, успокойтесь, — велела она. — Держите себя в руках. Поезжайте и придумайте, как с этим покончить. У вас должно получиться.

— А Форду мы скажем, что ты поехал в Вермонт, — как мог, бодро добавил Маллоу. — Навестить наши основы государственности.

— Да, — сказал Саммерс.

— Что? — удивилась доктор Бэнкс.

— Родителей, мисс Бэнкс, родителей! — засмеялся Маллоу.

— А! — догадалась доктор. — Институт семьи!

— Он самый, — подтвердил Саммерс.

— Действительно, как иначе это может называться у Форда!

Все трое расхохотались.

— А ведь это, — заметила доктор, — совершенно не смешно.

— Нет, — согласился Маллоу. — Все, сэр. Езжайте и добудьте нам спасение. Иначе в нашей богадельне будет два чокнутых. Сам не знаю, как до сих пор держусь.

Он посмотрел на компаньона и спросил:

— Ну, что?

— Думаю, — ответил Джейк. — Сэр, не забыли ли мы чего важного?

— Непохоже, сэр.

— Коммерческая тайна.

— Я понял.

— Начнет опять душить — говори, что без меня не можешь принять никаких решений.

— Естественно.

— Если что-нибудь пойдет не так…

— Ты, надеюсь, не успел вычеркнуть меня из завещания? — поинтересовался М.Р. Маллоу.

— Завещания? — переспросила доктор.

— Завещания, — подтвердил Маллоу.

— Я вам удивляюсь, мисс Адлер, — съехидничал Саммерс. — Могли бы догадаться. Это же просто.

— Я попрошу вас не называть меня «мисс Адлер». Что за фамильярность, — холодно ответила доктор Бэнкс. — Вы тоже могли бы догадаться, что я задала этот вопрос из вежливости. Дальняя поездка — совершенно достаточная причина для завещания. Кроме того, вам не сообщили ни цели, ни точного места.

— И вообще, — добавил М.Р. Маллоу. — Бумаги должны быть в порядке. А что ты молчишь, собственно? Ну, вычеркнул? Признавайся.

— Нет, — сказал Саммерс. — Не успел. А ты меня?

— Я перепишу.

— В какой раз?

— Я пошутил.

— Я тоже.

— Звони нотариусу.

— Сам звони.

Маллоу потемнел лицом, но, тем не менее, пошел к телефону.

— Соедините Пьемон-226, — сказал он. — Здравствуйте, мистер Дули. У нас тут опять пертурбации. Мой компаньон на днях… Что значит, как наши дела? Давно не было слышно?…

Повисла пауза.

— Что-нибудь случилось? — с интересом спросил Д.Э. Саммерс.

Маллоу сообщил в трубку, что произошло недоразумение, наскоро извинился перед нотариусом и, цапнув со стола журнал, стал сворачивать его в трубку. То же самое сделал его компаньон.

В следующие несколько минут доктор Бэнкс наблюдала сначала дуэль на журнальных трубках, потом бой диванными подушками и, наконец, бег с препятствиями. Препятствие представлял из себя стул, которым Д.Э. Саммерс пытался спасти свою жалкую жизнь прежде, чем пробрался за диван, из-да дивана — под стол, из-под стола — на книжную стремянку, по которой и забрался на шкаф. Пока все это происходило, в библиотеке содрали со стола скатерть, полетели с каминной полки кубки за победы в ралли, опрокинулось кресло, рассыпались по полу газеты.

— Удивительно, — сказал М.Р. Маллоу, выбираясь из под стола, — просто удивительно, как такой здоровенный конь умудряется проскакать галопом и ничего не сломать! Почему-то все время я!

И он сел тосковать на стремянку.

— Ты освободишь лестницу или прыгать тебе на голову? — поинтересовался сверху Саммерс. — Меня уборка ждет.

Маллоу обменялся взглядами с доктором.

— Вот это я понимаю, профессионализм высокого класса! Патентуйте метод, мисс Бэнкс.

— Обязательно, — пообещала доктор. — И обратите внимание, как выгодно.

— По тройной цене! — сказал Саммерс. — Бутлегер в юбке.

— Монополист, — с уважением отозвался Маллоу. — Может себе позволить.

— Постоянным клиентам — скидка пятнадцать процентов, — сообщила доктор. — В следующий раз будет дешевле, мистер Саммерс.

— Пятнадцать — много, — возразил Дюк. — Хватит и десяти. Зато к Рождеству скинете двадцать пять!

Он поднял голову и нежно улыбнулся молчавшему на шкафу компаньону.

— Какая неприятность, — ответил, подумав, тот, — пропускаю рождественские скидки этого сезона.

— Кстати, — спохватился Дюк уже серьезно, — как долго-то тебя не будет?

Джейк улегся на шкафу.

— Профессор говорит, зависит от результатов.

— В чем же, — поинтересовалась доктор, — будут заключаться ваши обязанности? Вы хоть что-нибудь знаете?

— Не знаю, — ответил ей коммерсант.

— Похоже, Найтли принес что — то интересное, — не без зависти произнес Дюк.

— Похоже, — щурясь, согласился компаньон. — Отдай лестницу, гад!

Тем вечером в доме профессора Найтли раздался еще один звонок.

— Алло? — профессор схватил трубку. — Мой дорогой мальчик, это вы! Какое счастье! Где вы? В Нью-Йорке? Но…

Ученый умолк, не договорив. Трубка, кажется, настаивала.

— Вы просто сорвиголова, больше ничего!

Невидимый собеседник, похоже, не согласился.

— Да, да! — настаивал профессор. — Это безумие, чистое безумие. Я отбываю ровно через три недели. Роквуд, Южный вокзал. И умоляю вас: будьте максимально осторожны.

За сутки до того, как Саммерс должен был отправиться в Нью-Йорк, чтобы сесть там на пароход, М.Р. Маллоу с самого утра умчался по делам.

В обед он позвонил в офис, сообщил, что будет назад только назавтра и пожелал компаньону удачи. Джейк, который ждал его, чтобы вместе пообедать перед отъездом, расстроился, но постарался не подать вида. Он просмотрел бумаги, выпил две чашки кофе и сделал несколько звонков. Больше тянуть было нельзя: предстояло мириться с механиком. Механик разговаривал, правда, мало и чуть ли не сквозь зубы, зато Мики был счастлив.

— Есть, шеф! — молодой Фрейшнер так и рвался принести, унести, подать, забрать, протереть, позвонить, встретить с запиской, сбегать за обедом в китайскую лавочку — все, что угодно, как будто не был управляющим весом в двести фунтов.

В конце концов, ему опять досталось: от механика, который лежал под автомобилем и которому мистер Фрейшнер отдавил пальцы каблуками ботинок. Потом оказалось, что он ползает, как черепаха. Потом — что его не дозовешься. После того, как управляющий указал механику на некоторое различие в положении, Халло сделался похож на злого верблюда. Он плюнул и ушел к себе.

Саммерс взбежал на второй этаж.

— Мистер Халло, — произнес он, стоя на ступеньках, — вы злитесь на меня, вот и выпускайте пар по адресу. Я был груб с вами. Можете высказать все, что обо мне думаете.

Но механик отчего-то не спешил высказываться.

— Тогда так, — продолжил коммерсант. — Во-первых, мне бы хотелось, чтобы вы помнили: возраст мистера Фрейшнера — не ваша забота. Он управляющий, а не вы, и обсуждать тут нечего. А во-вторых, если я еще раз услышу «коммуниcтический террор — микстура от капитала», «жиды», «масонский заговор» или славы и осанны в адрес Форда — вы уволены. Думать что угодно — ваше право, но пока вы работаете на меня, потрудитесь придерживать свой язык.

Терпение механика лопнуло.

— Я все скажу Форду! — и он потряс грязным кулаком.

— Что вы ему скажете? — поинтересовался Саммерс.

— Все! Все, что вы тут наговорили!

Саммерс пожал плечами.

— Идите. Вам же будет хуже.

— Что?! Угроза? Форд и это узнает!

— Не думаю, мистер Халло, — спокойно сказал Саммерс и зевнул.

— А! Вы меня убьете! — механик адски захохотал. — Я давно этого жду! И момент выбрали! Вашего компаньона, единственного порядочного человека во всем заведении, здесь нет. Фрейшнер, этот ж-ж-ж…

Тут Халло поперхнулся и умолк.

— …ж-ж-жестокий управляющий? — предложил коммерсант. — Да, он бы меня не выдал, тут вы правы. Фрейшнер — стоящий парень. Но убивать вас, мистер Халло, никакого интереса.

— Вы не имеете права! Я буду жа… — начал механик по привычке и спохватился. — Как — никакого интереса?

— Да никакого, — улыбнулся коммерсант. — Вы погубите себя сами. Изложить дело: «Саммерс сказал то-то и то-то» и сразу заткнуться вы все равно не сможете.

— Почему?

— Потому что это выше ваших сил. Вы начнете разглагольствовать, вплетете евреев, масонов, Маркса, мировой заговор, собьете всех с толку и вас просто выкинут вон.

Самерс подумал и добавил:

— Ябеда.

— Вы не имеете права меня оскорблять! — закричал механик. — Я уволюсь! Вам придется нанять вместо меня троих! Четверых! Пятерых!

— Да, придется, — коммерсант наклонился к нему так, что их лица едва не соприкасались, и произнес вполголоса: — Зато вас никто не возьмет. Найметесь простым рабочим на консервную фабрику, вылетите через месяц, год проищете другое место, отсидите за бродяжничество и так до глубокой старости, пока вас не выкинут уже отовсюду. Вы станете немощны.

Халло квакнул.

— А профсоюз не поможет, — коммерсант зевнул. — Потому что и там вы мутите воду своими митингами. Придется вам откинуть копыта под забором. Ну, как?

Халло неразборчиво буркнул и отвернулся.

— А? — переспросил коммерсант.

И, подождав, добавил:

— Я вижу, относительно вашего непосредственного начальства вы уже усвоили. Я рад, мистер Халло. Масонов и мировой заговор я вам прощу. Это ваше проклятье. К тому же, оно мне выгодно. Теперь вот что.

Саммерс оперся о деревянные перила.

— Мистер Халло, я уезжаю. Мне хочется верить, что пока меня не будет, вы не выведете мистера Фрейшнера из себя. Я уповаю, что он не займется придумыванием необычных и жестоких наказаний за саботаж, как это делается на «Форд Мотор». Я питаю надежды, что вашими трудами нигде не произойдет революции. И я рассчитываю, что в мое отсутствие вас самого не зашибет какой-нибудь еще борец за мировую справедливость.

С этими словами коммерсант нагнулся, поднял гирю и вручил ее механику.

— Уберите это в свою комнату. Устроили здесь склад.

А потом пошел не то дождь, не то снег. К обеду он превратился в бурю, дорогу замело ко всем чертям. Саммерс взял книгу и устроился в библиотеке. Время от времени он вставал и ходил из угла в угол. Он маялся.

Час проходил за часом. К полуночи сырые хлопья повалили сплошной стеной, застилая все и на лету превращаясь в воду. Ветер хлестал по стеклам ветками деревьев. Было совершенно темно, тихо — только где-то у соседей буксовал мотор, с пола сквозняк шевелил шторы, но пламя камина и зеленая лампа делали комнату уютным убежищем.

Внизу хлопнула дверь. С трубкой в зубах, в халате Саммерс вышел в коридор и съехал по перилам в гостиную.

Но это был не Маллоу.

— Заглохла, — сообщила доктор Бэнкс. — Ужасная чепуха. Забыла про лужу.

Ее твидовый жакет и шляпа потемнели от влаги, с юбки текло, коричневые ботинки — по лодыжки в глиняной каше. Губы доктора были бледными, нос — красным, перчатки — грязными, и тут к гадалке не ходи — в грязь шлепнулась, пока пешком бежала; словом, было ясно, что доктор потеряла черт знает, сколько времени, пытаясь решить проблему сама.

— Совсем свихнулись с этой вашей независимостью, — сказал Саммерс. — Знаете же, что из этой чертовой ямы без буксира не выбраться. Зачем было дурака валять?

Лужа, о которой шла речь, была местной достопримечательностью, известной под именем Блинвилльского каньона. Она появилась в незапамятные времена, когда еще не автомобилисты, но фермеры проклинали чертову яму, погоняя своих кляч на рынок. Мистер Саммерс встречался с ней значительно чаще доктора Бэнкс потому, что она находилась в каких-то двухстах футах от его дома. Он знал, о чем говорил.

— Придержите ваш язык, — отрезала доктор. — Вы, как я вижу, без машины? Нельзя ли попросить вас позвонить мистеру Халло, чтобы отбуксировать мой авто?

Но мистер Халло, которого разбудили телефонным звонком, брюзгливо сообщил, что не видит причин, чтобы дело не могло подождать до утра. Только полоумный мог решиться украсть консервную банку пятнадцатилетней давности, которую глупая баба уделала, как бог черепаху. К тому же, если бы кому сдуру захотелось возиться с жестянкой в луже, так этот благородный человек имел право на вознаграждение. Тем более, что если бы вору удалось ускользнуть незамеченным, Халло готов съесть свои носки.

Утром, клятвенно заверил механик, «Форд» доктора не только будет отбуксирован к ее дому, но и исправлен в лучшем виде.

Затем он прибавил несколько темпераментных эпитетов касательно состояния автомобиля доктора и отключился.

— Ржавый якорь тебе в … — коммерсант, все еще стоявший с трубкой в руке, придержал язык. — Ну, в общем, да. Он прав. Завтра будете развлекать местное общество.

— Это же ваш персонал! — возмутилась доктор Бэнкс.

— Мой. И что?

— Позвоните ему еще раз!

— И что?

— Распорядитесь, чтобы…

Доктор тоже умолкла. Лицо коммерсанта самым недвусмысленным образом свидетельствовало: дело безнадежно.

— Нечего было отказываться менять ваши ржавые потроха, — буркнул он.

Он повесил трубку, прошелся туда-сюда, побарабанил пальцами по подоконнику.

— Дождался удобного момента, старый осьминог. Теперь ваша песенка спета. Попались в его щупальца.

От возмущения доктор лишилась дара речи.

— Послушайте, — выговорила она, наконец, — но так нельзя!

— Можно, — отмахнулся коммерсант. — Халло лучший механик в штате. А может, и в Америке.

— Это не причина позволять ему так себя вести! Вы просто его распустили.

— Почему это распустили? — обиделся коммерсант. — Я бы и сам на его месте сказал то же самое.

— Вот именно. Делаете, что хотите, позволяете себе выходки, и удивляетесь, что ваши служащие ведут себя хамски.

— Я? Удивляюсь? Еще чего. Халло всегда таким был.

— У меня слов нет.

— Вот и слава богу.

— Да сделайте же что-нибудь!

— А что мне с ним сделать? Могу оштрафовать. Будет вам от этого легче? Нет? Больше ничего не могу. Хотя стоп, — Cаммерс уселся в кресло. — Могу натравить на него вас.

— С какой целью?

— Не знаю, — коммерсант любовался потолком. — Вы такая изобретательная — придумаете что-нибудь. Можете выпороть его тоже. Скажете, что я вас вызвал для… м-м-м… вот, знаю: что Форд распорядился ввести новые меры трудовой дисциплины. Можем даже на машинке напечатать бумагу. У нас есть с клеймом «Форд Мотор». Что? Мне перестать паясничать? Ну, и звоните ему сами.

Доктор Бэнкс помолчала.

— Очень жаль, что вы так плохо бросили в него гирей.

— Что делать, все-таки шестнадцать фунтов, — Саммерс со вздохом встал, приблизился к полкам, запустил руку за книги и вынул плоскую бутылку. — Ерунда, разберемся.

В бутылке плескался виски.

— Я не буду пить, — сказала доктор.

— Как знаете, — Саммерс звякнул рюмками, ставя их на стол. — Ладно, ладно. Сейчас вызову вам мотор.

Он просил соединить с «Элькок Такси» шесть раз, но там, похоже, попросту никого не было.

Коммерсант тупо смотрел на телефонный аппарат. Двенадцать лет трижды в год он писал рекламные воззвания для таксомоторов Элькока, но ни разу в жизни не пользовался этими моторами сам.

— Собственно говоря, что вы хотели ночью? — пробормотал он, не глядя на доктора. — Времени — без четверти час. Здесь вам не Детройт.

Он помолчал некоторое время, затем пожал плечами.

— Ну, идемте. Покажу вашу комнату.

Взгляд доктора стал взглядом принцессы, которой оттоптал подол свинопас.

— Благодарю, — отрезала она. — Я здесь не…

И ахнула: коммерсант потащил ее за локоть.

— Что вы себе позволяете! — но Саммерс быстро вел ее по коридору. — Отпустите меня! Куда вы меня тащите!

— В гостевую спальню. Вы, надеюсь, не в библиотеке намерены раздеваться?

И прежде, чем доктор Бэнкс успела достойно ответить, распахнул дверь своей комнаты, втащил туда доктора и спустя пять минут выволок ее в коридор с халатом наперевес. Затем они задержались у бельевого шкафа — Саммерс искал полотенце. Потом прошли (вернее, пробежали) еще немного, пока, наконец, он не отпер дверь в дальнем конце коридора.

Гостевая спальня была когда-то комнатой мистера Мацумаги. Все, что осталось от секретаря страхового общества — ширма с красивыми японками, между которыми цвела сакура и летали ласточки.

— Приводите себя в порядок, я буду в библиотеке, — распорядился коммерсант.

— Мистер Саммерс!

— Что?

— Я не буду с вами пить.

— Могу выйти, раз вам так противно. Пойду к себе. Будете пить одна.

— Да кто вам дал право!

— Доктор, не тяните резину. Мне еще нужно затопить вам камин.

— Нет.

— Что — «нет»?

— Не нужно.

— Я говорю, камин.

— Мне ничего от вас не нужно.

— Слушайте, мне равно вставать! — обозлился коммерсант. — Надевайте халат и бегом в библиотеку. В другой раз будете выделываться.

Доктор загородила ему дорогу.

— Нет, это вы послушайте. Как вы смеете разговаривать со мной в таком тоне?!

— А что, по-вашему, я должен делать? — рявкнул он. — Слушать, как вы несете чепуху? Выкинуть вас топать пешком, ночью, в виде мокрой курицы, когда до вашего дома около часа ходу? Может, вас уговаривать, стоя на коленях? Имейте совесть, через пять часов Халло будет здесь! Я уезжаю первым поездом!

— Хорошо, — сказала, сжав губы, доктор. — Пожалуйста, позовите мисс Дэрроу и…

Но коммерсант уже удрал.

— Мисс Дэрроу уехала кого-то крестить, — сообщил он из коридора. — Надеюсь, что она соврала и ударилась на самом деле в загул.

Доктор мрачно взглянула на стенные часы: без девяти минут час ночи. По полу тянуло сквозняком и она почувствовала, что готова щелкать зубами: затопить здесь и самом деле было необходимо. Она задвинула щеколду на двери. Повернулась в поисках зеркала. Зеркала не было.

Тогда доктор решительно прошла к шкафу и распахнула дверцы.

Откуда ей было знать, что Найтли как-то испытывал здесь свою новую жидкость для мытья зеркал, позволяющую ворсинкам с тряпки остаться на тряпке, а не на зеркале, и по рассеянности схватил распылитель для мгновенной чистки ржавчины? Двое джентльменов сами еще не знали об этом.

Поняв, что придется обойтись без зеркала, доктор Бэнкс потрогала прическу и пришла к неутешительным выводам. Коверкотовое английское полукепи, «специально для дам-автомобилисток», которое она обычно носила, представляло собой нечто среднее между устойчиво модным последние десять лет беретом с узкими, завернутыми на лоб полями, и охотничьим дирстокером-двухкозыркой, какой обычно рисуют художники, изображая знаменитого детектива. Это не препятствовало видимости с одной стороны, и прикрывало шею сзади — с другой. Красиво и практично. Однако, по бокам часть прически оставалась открытой, и три часа непрерывного нахождения под валящим с неба мокрым снегом обратили это достоинство в недостаток.

Ущерб не был слишком велик: прическу доктор тоже предпочитала практичную.

Она вынула и зажала во рту шпильки, как следует вытерла и расчесала сырые волосы, осторожно помяла руками, затем скрутила в жгуты и свернула свой обычный греческий узел.

Потом избавилась от мокрой одежды и облачилась в халат. Рукава пришлось подвернуть, пояс затянуть изо всех сил. С огромными шерстяными носками, которые нашлись в карманах, следовало смириться: риск простудиться действительно был, и подвергаться ему специально было просто глупо. Кроме того, доктор всегда критически относилась к своему размеру обуви. Иллюзия, которая возникла по сравнению с одиннадцатым номером коммерсанта, volens-nolens ей польстила.

В таком виде доктор постояла, прислушиваясь, затем поставила ботинки к камину, развесила свои вещи на ширме, стараясь сделать это так, чтобы некоторые детали остались незаметны снаружи, повесила полотенце на спинку стула и направилась в библиотеку.

В библиотеке никого не было. С камина отсвечивали в отблесках пламени чемпионские кубки. Шторы тихонько шевелил сквозняк. Пахло табаком и кофе.

На журнальном столе между двух кресел горела лампа, стояла пепельница и валялась корреспонденция. Тут же находился серебряный поднос с кофейной машиной. И книги. Открытые, наспех заложенные самыми неожиданными предметами вроде вилки, апельсиновой кожуры, вечернего галстука или резинки для носков, они лежали на диване и на бюро, на столике рядом с граммофоном и поверх вазы, украшавшей часы на полу. На ковре за креслами сомневались в своей надежности два подобия Пизанской башни.

Постояв в нерешительности, доктор Бэнкс подняла книгу, брошенную раскрытой на одно из кресел и села. Посмотрела на обложку: «Тринадцать любовников леди X.»

— Гм, — сказала доктор.

М.Р. Маллоу был верен себе.

Тогда она осторожно подняла другую книгу, лежавшую перевернутой на противоположной стороне стола. Раскрытые страницы были испачканы маслом. «Смит-и-вессон» рядом либо тоже успел послужить в качестве закладки, либо же владелец чистил его и смазывал прямо на книге.

«Зигмунд Фрейд, — значилось на обложке. — Толкование сновидений».

— Читаете, доктор?

Доктор Бэнкс, не ответив, вернула книгу на место.

— Нет, замужем я не была.

Доктор Бэнкс особенно отчетливо проговорила это «замужем».

— Я совсем не такая, как вы думаете. Не обольщайтесь на мой счет.

Тишина длилась долго.

— Послушайте, — медленно начал Саммерс, — могу ли я проявить бестактность?

— Как, опять? — доктор Бэнкс смотрела на цветной абажур лампы.

Потом произнесла:

— Тетя… она очень надеялась, что я буду счастлива в браке. Всячески уговаривала не повторять ее ошибок.

— А сама тетя?

— Две разорванные помолвки и одна расстроившаяся свадьба. Скандал и позор.

— Почему позор-то?

— Бабушка с дедушкой забыли спросить тетиного согласия на брак, ее возражений никто особенно не слушал, и тогда она сказала в церкви «нет».

— Ай да тетя!

— Говорила, не тот характер, — продолжала доктор. — Она не была особенно против того, чтобы выйти замуж, но увлечение медициной сделало ее неудачной партией. К двадцати семи годам она слыла такой эксцентричной особой, что, когда окончила Медицинскую Академию в Энн-Арбор, получила свободу, маленький дом — вот этот, и, наконец, лицензию на практику. Она была первой практикующей женщиной-врачом в округе, да и, кажется, во всем штате. Родные были счастливы от нее избавиться.

— А ваши родители?

Доктор пожала плечами.

— Эпидемия оспы. Мне было восемь лет. Собственно, тетя Энн мне не родная тетя, она — кузина моей матери.

— А вот интересно, ваше имя… «К.В.» — а дальше? Я, оказывается, никогда его не слышал. Только видел на ваших рецептах.

— Кларенс-Вирджиния Бэнкс.

— Кларенс? — изумился коммерсант. — Вы в этом уверены?

— Отец мечтал о сыне.

— Доктор Бэнкс, — коммерсант замялся, — а чье это имя — Кларенс?

— Моего дяди. Отец был очень привязан к брату и твердо решил дать ребенку его имя. Тетя рассказывала, что когда он узнал, что родилась я, заперся у себя и весь день не хотел никого видеть. Потом, правда, его уговорили взять меня на руки и уже никак не могли забрать. Папа всегда занимался мной сам.

— А кем он был, ваш отец?

— Преподавал математику в университете Энн-Арбор.

Тут доктор Бэнкс остановилась.

— Послушайте, а что же ваша семья? Вы всегда говорили, что у вас никого нет.

Коммерсант рассматривал гравюры над камином.

— Не то, чтобы нет, — сказал он без особенной охоты. — Мне там не обрадуются. А так, скорее всего, «Похоронный дом Саммерса» к вашим услугам.

— Что? — не поверила доктор Бэнкс. — Ваш отец гробовщик? Опять шутите? Ну конечно, шутите!

— Это еще не все. Мой папаша — пресвитер баптистов. А похоронная контора у него — что-то вроде хобби. Он называл это «скорбный труд искупающий».

— Господи, вы еще и сын священника!

Доктор смеялась до слез.

— А что, непохож? — поинтересовался коммерсант. — Сам лично строгал гробы, прибирал покойничков и правил катафалком.

— Невероятно. Не могу представить, чтобы такой…

— Кто?

— Хулиган. Думаю, что в детстве вы были хулиганом.

— От примерной девочки слышу.

Доктор поставила рюмку.

— Ха! Вы меня не знаете! Ни один человек в городе до сих пор не имеет даже тени подозрения, что я и есть тот засранец, который двадцать лет назад написал на дверях мистера Сайденберга «Убийца» и прислал ему анонимное письмо с угрозой снять скальп. Я даже скальпель приготовила.

— Ого. За что вы его так?

— Он утопил щенков. У меня не получилось их спасти — слишком поздно. Что, не ждали? Ну, тогда и это не все. С мистером Х.Х. Харви, который всегда так вежливо здоровается, и говорит обо мне за спиной гадости, мы учились в одном классе. Он тоже не знает, что выстрел в его физиономию жеваной газетой из трубочки, когда он отвечал у доски — дело моих рук. А еще у меня была рогатка и секретный штаб на чердаке вашего дома.

— В кого же вы стреляли из своей рогатки, доктор?

Кларенс-Вирджиния Бэнкс молчала.

— Ну? — потребовал коммерсант.

— Дайте слово, что об этом никто не узнает.

— Слово чести самого пропащего парня в Берлингтоне.

Доктор двинула локтем, поймала рюмку на лету и теперь неловко разглядывала остатки содержимого.

— Мистер Саммерс, помните: вы обещали.

— Вы интриганка! — коммерсант долил ей еще. — Мало мне ваших собак, так вы…

— Я еще хуже, чем вы думаете. Я…

Она вдруг умолкла, поправила волосы и ворот халата. Села как следует.

— Доктор Бэнкс!

— Я стреляла мальчишкам в шею сапожными гвоздиками, — голос доктора звучал не очень громко. — Такие, знаете, самые маленькие.

— Да, — медленно произнес коммерсант, — знаю. И что же, вас ни разу не сцапали?

Она гордо покачала головой.

— Ну, доктор, — не без смятения отозвался ее собеседник, — да на вас, оказывается, клейма негде ставить!

— Вы на себя посмотрите. Скажите еще, что не подглядывали за девочками в уборной!

— Ну, как вам сказать…

— А что это вы умолкли?

— Ну, было, — согласился он. — Я бы посмотрел на кого-нибудь, кто этого не делал.

— Не оправдывайтесь.

— Еще чего. И не подумаю даже. Меня… э-э-э… ну, в общем, отдирали от Альфа и Генри Лароз, и так и не добились, из-за чего вышла драка.

— А из-за чего она вышла?

Молчание, повисшее едва ли не на минуту и рубиновые в свете лампы уши коммерсанта были более, чем выразительны.

— А… — решилась все-таки доктор, — …она что же?

Коммерсант покачал головой.

— Ничего. Ей-то на что посмешище? Вы же, я думаю, представляете, что было, когда директор лично вырвал у меня из рук Генри с расквашенной физиономией.

— Получили приглашение на частный разговор в его кабинет? — не без ехидства спросила доктор. — Ну, разумеется.

— Еще и дома досталось, — не удержался пожаловаться коммерсант. — За скандал, за драку и за испорченный костюм.

— Что же мешало вам сказать правду?

— А вот именно то, доктор, чем вы только что интересовались. Я, собственно, сунулся к дверям уборной, а там это поганое рыло…

— Ах так! Это меняет дело.

— Ну, не мог же я ей такое сказать, правда?

— Да, — согласилась доктор Бэнкс. — Правда.

— Ну и вот.

— Но… — доктор подумала. — Вы же могли заговорить с ней о чем-нибудь другом.

— Нет. Не мог.

— Что за глупости, как?

— Дайте слово.

— Слово чести Кларенс Бэнкс.

Коммерсант вздохнул.

— Я… мне… я вообще не мог разговаривать с девчонками.

— Вы — что? — не поняла она.

— О боже! — Саммерс ухватился за голову. — Я стеснялся!

Доктор хотела сказать: «Да ну вас, не выдумывайте!» Но, во-первых, это было невоспитанно. А во-вторых… во-вторых явно было правдой.

— И все? — поинтересовалась она более, чтобы сменить тему. — Больше вы директора не интересовали?

— Почему это, — обиделся коммерсант. — Очень даже интересовал. Даже чрезвычайно. Меня почти никогда не было на уроках.

— Где же вы, в таком случае, были?

Взгляд коммерсанта блуждал по книжным полкам.

— Когда где, — произнес он. — Бывало, что бродил до обеда по городу. А чаще всего торчал или в Публичной библиотеке, или на чьем-нибудь чердаке с выпуском «Черной кошки».

Доктор долго молчала.

— В жизни бы не поверила, скажи это о вас кто-нибудь другой, — наконец, сказала она. — Вы — и стеснялись?

— Я тоже не ждал, что вы окажетесь бандиткой.

— Но потом, как я понимаю, вы отыгрались?

— Да и вы тоже не промах. А сколько вы встречались с тем человеком, доктор?

Доктор перестала смеяться.

— Два года, четыре месяца и двадцать семь дней.

— А потом?

— Потом я бросила Академию и уехала.

Прошло некоторое время.

— Что вы молчите? — поинтересовался коммерсант.

— А вы?

— Жду продолжения.

— Вам действительно интересно?

— Доктор Бэнкс, имейте, наконец, совесть! Заинтриговали и изгаляетесь!

— Обещайте, что никому не расскажете. Ни одной душе. Ни единого слова.

— Я выполню другое свое обещание: закопать вас под яблоней.

— Под ивой, мистер Саммерс.

— Ну, под ивой. Расскажете вы, наконец?

— В обмен на молчание. Обещаете?

— Обещаю.

Доктор все еще молчала. Коммерсант смотрел в камин.

— Забавно, — продолжал он. — Вы так кстати упомянули, что бросили учебу. Признавайтесь уже полностью, что ли.

Она ответила не сразу.

— Мне было тяжело.

— Вам?

— Да.

— Бросьте.

— Это вам кажется.

Коммерсант осторожно повернулся в ее сторону.

— Понимаете, он… профессор Шуман, я хочу сказать, все время находил каверзные вопросы, а тети уже почти два года, как не было в живых, и я так… я так…

В Плимуте дверь вагона-салона открылась и ворвался профессор. В руках у него был саквояж, подмышкой зонт, волосы растрепаны.

— Ага! — радостно произнес он. — Здравствуйте, Джейк!

Они обнялись. Саммерс предложил профессору сигару, но тот отказался.

— Рассказывайте, — коротко сказал коммерсант.

— Итак, мой дорогой, нам предстоит присоединиться к одной экспедиции, которая намерена заняться раскопками в Саккаре.

— Так, значит, ваши полезные ископаемые — … — ахнул Саммерс.

— Верно, мой мальчик. Наши полезные ископаемые — сокровища царей Египта.

— Значит, и вы тоже египтоманьяк? Вот это новости.

— Что значит, и я? — Найтли даже стал сбиваться от возмущения. — Я начал интересоваться Египтом еще, когда вы под стол пешком ходили!

— Професссор, вы собрались сделать из меня археолога?

— Н-не совсем, — застеснялся Найтли.

— Тогда что мы будем делать?

— Видите ли, мой мальчик. Как бы сказать. Скажу прямо. Вы переутомлены, Джейк. Вы страдаете — и это неудивительно.

— Да? — спросил Саммерс, который последние полгода страдал преимущественно от безделья.

— Да, — подтвердил профессор. — Таким людям, как вы необходимо разнообразие. Вам нужно сменить обстановку.

— Я так понимаю, вы собираетесь мне в этом помочь?

— Безусловно, мой дорогой. Что вы скажете о небольшом, э-э-э, скажем, спектакле, который вам придется сыграть для одного, э-э-э, состоятельного человека?

— Сыграть?

— Сыграть. Это должно быть нечто эксцентричное. Невероятное. Что-то наподобие той буффонады, к которой у вас такой талант. Что-то такое, что прикует к себе внимание публики, не давая отвлечься ни на одно мгновение. А?

— И откует это внимание от чего-то другого… — пробормотал коммерсант.

— Что? — переспросил профессор. — Ах, да. Да, Джейк, да. Собственно, у меня уже есть один напарник. Мой ученик. Но, как бы сказать, финансовая сторона делает операцию чрезвычайно рискованной, и он попросил найти третьего. Ему нужен ассистент.

— Ассистент? — коммерсант ехидно поднял бровь.

— Или, если быть точным, нам нужен надежный человек.

Саммерс неторопливо выпустил дым и сделал профессору знак продолжать.

— Мумия, — просто сказал Найтли.

— Понял.

— Его египетское имя неизвестно, — продолжал профессор. — Греки называли этого древнего царя Артемием. Его обычно изображают в виде сидящего бегемота с головой крокодила. Так вот, его мумия находится в Саккаре. Легенда гласит: тот, кто найдет ее, тот будет вечно счастлив.

— Ну, хорошо, — Саммерс откинулся на спинку дивана, положив ногу на ногу. — Предположим. Как вы собираетесь свистнуть мумию?

— Об этом не волнуйтесь.

— Кто заказчик?

— Он, э-э-э, начинающий ученый.

— То есть, какой-то паршивый нувориш? Боже мой, вот развелось, как собак нерезаных. Все, кто ничего не умеет, подались в археологи. Плюнуть некуда.

— Не надо плевать на этого человека, мой мальчик. У него есть средства, чтобы оплатить нашу работу, и мы этим удовольствуемся. Кроме того, он уже дал задаток.

Саммерс поднял бровь.

— Послушайте, а вы уверены, что мумия существует? Ее кто-нибудь видел?

— В том-то и дело, что никто! Это чрезвычайно редкая вещь! Она относится к Среднему царству.

— К какому царству?

— Ах, я и забыл, что вы не знаете! — профессор устроился поудобнее. — После открытия Карнарвоном гробницы Тутанхамона в Египте было обнаружено огромное количество вторичных мумий. В большинстве своем это фараоны Среднего царства. К ним относится, например, Аменхотеп. Полагаю, вы слышали это имя.

— Еще бы. Я не смог бы его не услышать даже, если бы захотел.

— Прекрасно. Теперь вообразите погребальную камеру. Это пещера, в которой стоит саркофаг, окруженный множеством ценных вещей. Читали ли вы статьи Картера в «Нью-Йорк Таймс»?

— Ну, кто же их не читал. Маллоу их собирает.

— Тогда, вероятно, вы знаете, что до открытия гробницы Тутанхамона в ней успели побывать расхитители могил.

— Еще бы им не успеть — за две с лишним тысячи лет!

— Естественно, — кивнул профессор. — Совершенно так же обстоит дело с любой гробницей. Однако, могилы находятся под охраной. Копаться внутри у грабителей не было времени — как нет его и сейчас. Происходило следующее: они приходили, видели, что гробница расчищена, сама мумия выброшена из саркофага, золото с него сорвано — короче говоря, все, что можно быстро унести, обычно унесено, а остальное валяется, как попало. Это все, что осталось на долю нашего времени.

Саммерс задумчиво смотрел в окно поезда. Он почти не спал ночью. Покачивание вагона убаюкивало его, а последние события, и в особенности слова профессора превращали реальность в фантасмагорическую картину. Ему мерещился то голос доктора Бэнкс, то мумия бегемота с головой бульдога, то полка с галстуками, которая рухнула, когда он второпях одевался, чудом не проспав поезд. Забывшись, коммерсант даже протянул руки к шее.

— Что? — переспросил он, очнувшись. — Ушебти? Это такие маленькие статуэтки, которые клали в саркофаг?

— Именно, — подтвердил Найтли. — Так вот, некий, э-э-э, начинающий египтолог приехал в Каир. Там он купил у у одного торговца ушебти. Статуэтки произвели на него неизгладимое впечатление, и он спросил, откуда они. Ему сказали, из Саккары. Он обратился ко мне, я подтвердил их подлинность, и мы оба пришли к выводу, что именно эти ушебти сопровождали мумию этого могущественного правителя. Всего одно упоминание о нем дошло до наших дней, только одно! Это-то и делает мумию совершенно уникальной! О нем так мало известно, что в научном сообществе начался настоящий ажиотаж. Мой молодой коллега, располагая достаточными средствами, решил купить концессию на раскопки этого места. Но тут оказалось, что его обогнал Вандерер. Короче говоря, мой друг, мы опоздали, он уже там роется. Или, вернее, вот-вот прибудет со своей экспедицией.

— Вандерер, Вандерер… — пробормотал Саммерс, и вдруг подскочил. — Что? Вандерер? Тот самый?

— Да, тот самый.

— Профессор, вы понимаете, во что вляпались? Вандерер сотрет вас в порошок! И меня вместе с вами!

— Не прибедняйтесь, Джейк. Я в вас верю. Вспомните то наше маленькое дело в России!

Но коммерсант устало махнул рукой.

— С тех пор, как мы провернули то маленькое дело, прошло двенадцать лет. Двенадцать скучных лет.

— Что вы называете скучным? «Регата Сторика» в Венеции? Карнавалы в Рио? Наши прогулки по Парижу? То, что ваши недоброжелатели готовы прятаться в уборной при одном упоминании вашего имени?

— Да ладно вам, — смутился Саммерс. — Они встретят там же моих доброжелателей. Профессор, я правда не уверен. Дело сомнительное.

— Милый мой, если кто-нибудь и может провернуть такое дело, то только вы! Кстати, не забудьте: коммерческая тайна. Вероятнее всего, за нами будут следить. Так что эта тайна в случае неосторожности может стоить нам жизни.

Саммерс задумчиво курил.

— С тех пор, как экспедиция Картера вернулась на родину, все просто помешались на египетских фокусах, — произнес он. — Шарлатаны всех мастей. Прорицатели и ясновидящие. Торговцы реликвиями. Так вы говорите, бегемот с головой крокодила?

— Да.

— Черт возьми! — воскликнул Саммерс. — Это же подделка! У меня такое чувство, что эту мумию сделал я собственными руками!

— Вероятно, это подделка, — согласился Найтли. — Но этой подделке больше двух тысяч лет! И потом, не забывайте легенду, благодаря которой начальная цена этой мумии на аукционе будет никак не меньше тридцати тысяч долларов! Наш гонорар — треть от этой цены.

Услышав сумму, коммерсант замер.

Три тысячи баксов могли помочь делу. Счет в банке рос слишком медленно — для того, кому нужен миллион. За десять с лишним лет компаньонам еле-еле удалось скопить двадцать тысяч. Больше никак не выкраивалось. Саммерс сто раз давал себе слово экономить, но само слово «миллион» словно ухмылялось над его планами. За эти годы ему много раз казалось, что, может быть, положение его вполне приемлемо. Что, может быть, стоит смириться. Такие мысли каждый раз заканчивались философской беседой с компаньоном, а сама беседа заканчивалась в Риме, Париже или Копакобане. Финал ее был всегда одинаков: коммерсант, испытывая невыносимые душевные муки, возвращался домой и все начиналось сначала. Того, что называется свободными средствами, не было: дом, бизнес, старенькие родители компаньона, учеба младших Маллоу в школе Блерио — какие уж тут свободные средства! Словом, внезапные три тысячи были теми самыми деньгами, которые можно во что-нибудь вложить, не боясь риска, не трогая основного капитала.

— Люди, подобные вам, э-э-э, нам, мой мальчик, существовали во все времена, — продолжал профессор. — Полагаю, что наш древний коллега, чье имя останется для нас тайной, одобрил бы нашу идею. Возможно, его дух будет витать над нами.

— Да что вы? — поразился сын похоронного церемониймейстера.

— Во всяком случае, я бы на его месте витал. Я даже ощущаю нечто вроде незримого присутствия потусторонней силы. Вы ощущаете его, Джейк?

Саммерс подумал.

— Да, — решительно сказал он. — Да, ощущаю.

В вестибюле Центрального вокзала Нью-Йорка дама в очках и шляпе кастрюлей глубоким голосом просила у всех двадцать восемь центов. Эти деньги ей были необходимы на покупку журнала «Оккультные тайны», без которого, по собственному утверждению дамы, ей решительно нельзя было появиться сегодня на неком семинаре Теософического Общества.

— Теперь ясно, где все наши, — сказал Саммерс профессору, когда они проходили мимо.

Но потом вернулся и вручил даме купюру. Пять баксов.

— Смотрите, вон он! — Найтли указал зонтом: у входа на станцию сидел на скамейке человек. Два чемодана и шляпная картонка стояли у его ног. На коленях человек держал саквояж. На вид этому сухощавому мужчине было ближе к пятидесяти. А еще было в нем что-то странно знакомое.

— Саммерс, Джейк Саммерс, — коммерсант пожал протянутую руку.

— Антуан Паркур.

— Рад познакомиться, — медленно произнес Джейк, не сводя взгляда со своего визави.

Тонкое, удлиненное лицо которого казалось все более знакомым.

Но, леди и джентльмены, мсье Паркур был одет в безупречное темно-синее пальто и бежевые перчатки. Ни один призрак не завяжет так дьявольски элегантно галстук с турецким узором. Ни один призрак на свете не держит трость с такой великолепной непринужденностью. И не может похвастаться таким крепким, хотя и немного костлявым, рукопожатием. Наконец, ни один призрак не станет улыбаться так тонко без причины.

— Ну, юноша, — сказал этот господин, — счастливы ли вы?

Коммерсант покачал головой.

— О, неужели? — мсье Паркур рассмеялся. — А мне казалось, сама наша встреча означает, что вы нашли ваше дело по душе.

— Вы знали!

— Да, знал. Это было написано у вас на лбу такими же большими буквами, как те, которыми набран заголовок статьи «Нью-Йорк Таймс» в руках у газетчика.

Саммерс машинально посмотрел в указанном направлении, увидел фамилию «Картер» на первой странице, а когда повернулся назад, наткнулся на пристальный взгляд мсье Паркура.

— Так вы говорите, найти дело по душе оказалось недостаточно для того, чтобы стать счастливым?

— Похоже, что так, — вынужден был признаться коммерсант.

— Может быть, вы сомневаетесь, что это ваше дело?

— Ни за что.

— Но не можете сказать, что счастливы?

— Нет, — Саммерс усмехнулся. — Нет, не могу.

— Отчего?

— От того, например, что необходимость обязывает…

— Обязывает быть несчастным?

— Я не несчастен. Слава богу, можно быть счастливым хотя бы немного. Иногда. Время от времени. Кстати: я рад вас видеть.

Мсье Паркур иронически пожал плечами.

— Ну что же, полагаю, в моем обществе вы в полной мере ощутите то счастье, к которому так стремились.

И Д.Э. Саммерс, внезапно почувствовавший себя моложе почти на двадцать лет, принял небрежный вид, улыбнулся слегка и спросил:

— Скажите, а когда вы в последний раз виделись с миссис Фокс?

Уголки тонкого рта дрогнули, рука в перчатке поднялась было, но тут же спокойно легла на рукоятку трости.

— Но кто эта дама? Вы мне о ней не рассказывали! — изумился профессор Найтли, обращаясь сразу к обоим.

— Нет, учитель, — сказал Паркур.

— Так у вас есть общая знакомая?

— Да, — проговорил Саммерс. — Правда, я был очень молод, когда мы познакомились, да и виделись коротко, но запомнил ее хорошо. Это было в поезде, в Нью-Хавен.

— Ну конечно, в Нью-Хавен! — мсье Паркур согласно склонил седеющую голову. — С сожалением должен сказать, что вы последним видели эту достойную даму.

— Да что вы!

— Говорят, — скорбно проговорил ученик профессора, — бедная женщина умерла.

Коммерсант покачал головой.

— Примите мои соболезнования, господин Паркур.

Тот развел руками.

— Бедняжка, на нее столько всего свалилось!

— Ай-ай, что вы говорите. Что же с ней произошло?

— Чахотка, mon cher ami, чахотка свела бедную даму в могилу.

И мсье Паркур негромко кашлянул в кулак.

— Она так любила кофе! — вздохнул Саммерс.

— Ну что ж, — скромно ответствовал его собеседник, — я тоже его люблю. Люди, как правило, ничего не понимают в кофе.

— Особенно проводники поездов? — улыбнулся Джейк.

— В особенности они.

— Может, тогда выпьем кофе?

С этими словами Саммерс открыл свой саквояж. На свет появились: небольшая кофейная мельница, фарфоровая банка с зернами и — да-да, постаревший почти на двадцать лет, но тем не менее отлично сохранившийся кофейный аппарат Нейпира.

— Вы сохранили его! — воскликнул мсье Паркур. — Вот это мило! Ну-с, дайте мне несколько минут и, ручаюсь, такого кофе вы не пили никогда.

— Скорее, очень давно.

— Молодой человек, если я говорю «никогда», — в голосе Паркура послышалось раздражение, — я имею в виду именно это слово. И ничего больше!

Джейк обернулся к Найтли.

— Не знал, профессор, что вы знакомы.

— Не было случая упомянуть, — развел руками тот. — А, я в свою очередь, не знал, что и вы знакомы!

— Случайное знакомство, — улыбнулся Фокс, — я даже не успел тогда узнать имени молодого человека!

— Между прочим, — заметил Джейк, — помните, вы просили скрестить за вас пальцы?

— Это в Нью-Бедфорде? Ну, конечно, помню. Вы, видимо, очень хорошо скрестили тогда пальцы, несмотря на то, что обиделись.

— Обиделся? Я? Да ничего подобного!

— Ну, полно, полно, — Фокс махнул перчаткой. — А что же ваш друг, ваш второй компонент формулы счастья? Неужели потеряли? Почему вы не отвечаете?

Саммерс, уставившийся было в землю, поднял голову.

— Нет, — ответил он. — Не потерял.

— Однако же в вашем голосе мне слышится неуверенность.

— Это длинная история, — отозвался Джейк. — Ведь прошло столько времени. Может быть, начнем с вас? Признаться, до сих пор не могу прийти в себя от изумления. Мы дружны с профессором уже больше десяти лет и за это время я о вас ни разу не слышал!

— Ну, Джейк вы же знаете, какие у меня широкие знакомства, — виновато пробормотал профессор. — Говоря честно, ему долгое время пришлось скрываться. Алекс, я вас в жизни не прощу.

— Учитель! — вскричал тот. — Когда же вы перестанете терзать меня упреками!

— Семнадцать лет не подавать о себе вестей! — возмущался Найтли. — Если бы не наша случайная встреча в Брюсселе… И вы хотите, чтобы я просто взял и все забыл?

— Не сердитесь, дорогой профессор, — голос авантюриста звучал виновато, — мне нечего сказать в свое оправдание, но, право же, не сердитесь! Я всего лишь не хотел оставить о себе плохие воспоминания.

— Воспоминания, — проворчал профессор. — На что они мне сдались? Знаете, Джейк, что он сделал? Мой лучший ученик, между прочим.

Саммерс рассмеялся.

— Нетрудно предположить, что полученные знания ваш ученик превратил в некоторое количество наличных. Алекс (вы позволите называть вас так? Отлично!) что это было?

— Всего лишь краска, Джейк, всего лишь краска. Формулу этой краски дал мне наш дорогой профессор. Полагаю, вы могли ее видеть.

— Так это она была в вашем блокноте!

— Мой carnet! — вскричал Фокс. — Как я сожалел, что не мог забрать его! Пусть даже в таком виде, как… Куда вы его дели?

— Поздравляю вас, — проговорил Саммерс. — Мой компаньон писал в вашем carnet стихи и рисовал… хм. Ну, от формул мы, естественно, избавились. Сами понимаете.

— Понимаю…

— Но что, действительно, это была она? Та улика, о которой вы говорили, что попади она в руки пинкертонам, с вами было бы кончено?

— Да, она — и еще несколько препаратов, позволяющих предметам выглядеть несколько более старыми, чем они в действительности являются. Кстати, затея благополучно сошла мне с рук. Полученные средства я вложил в искусство, объединив предприятие с одним художником. Блестящий рисовальщик. Благодаря его таланту мы некоторым образом увеличили число счастливых обладателей полотен Веронезе, Караваджо, Эль Греко. Ну, и еще некоторых именитых мастеров. Наша деятельность, вероятно, никогда не была бы раскрыта, когда бы художник, с небрежностью, свойственной богеме, не пренебрег точностью и не поленился лишний раз проверить информацию. Картина, таким образом, оказалась старше художника. Всего на один год, но как неловко!

— О, — посочувствовал коммерсант.

— Мой покупатель был довольно известным человеком по фамилии Морган[3]. Это досадное недоразумение расстроило его так, что он обратился в агентство Пинкертона.

Коммерсант присвистнул.

— Всего одна цифра, Джейк! Мне пришлось скрыться, не успев даже попрощаться со своим компаньоном. Я поселился в Швейцарии. Спустя два года я ненадолго вернулся в Америку по делам, и собирался уже возвращаться в Лозанну, как вдруг оказалось, что люди Пинкертона буквально дышат мне в затылок!

— Какой злопамятный тип. Миллиардер, называется.

— Вообразите, да! Действовать следовало быстро, и я счел за лучшее спрятаться в женском обличье. Тогда мы с вами и встретились.

— У него довольно богатая биография, — похвастался профессор. — Свою карьеру до встречи со мной Алекс начал на арене передвижного цирка. Видели бы вы его в это время! Чем он только не занимался: вольтижировка, жонглирование, глотание огня! А какой он фокусник! Вы настоящий артист, Алекс, что ни говорите. Собственно, так мы и познакомились. Меня заинтересовал способ, которым юноша получает разноцветное пламя. Я проник за кулисы, мы провели за беседой почти три часа и в результате я уговорил его поехать в Лейпцигский Университет — меня как раз пригласили преподавать.

Заметив, что коммерсант не может скрыть ошеломления, Фокс польщенно улыбнулся.

— Ну, а я счел грехом не воспользоваться возможностью изменить свою жизнь в лучшую сторону.

— А как же ваша семья? — осторожно спросил Джейк. — Или ее у вас не было?

— У меня была тетка, — кивнул Фокс, — довольно состоятельная особа. Она забрала меня из приюта после маминой смерти и заботилась, как о собственном сыне. Даже, вероятно, сильнее.

— Но что же ваш отец? Впрочем, я, кажется, догадываюсь.

— Да, обычная история, — небрежно уронил авантюрист. — Бедная мама. Она мечтала стать второй Дузе, а стала всего лишь кафешантанной певичкой. Мне было всего три года, когда она умерла. Не смотрите так сочувственно, это было очень давно, я почти ничего не помню. Мамины подружки баловали меня как могли. Им я и обязан тем, что оказался в приюте, а не улице. Так что вы видите, почему я так неравнодушен к некоторой театральности. Вот и все, мой друг, вот и все.

Джейк разочарованно откинулся на спинку сиденья.

— И это вся история? А как же тетка?

— Боюсь, я проявил некоторую непочтительность к ее заботам. Впрочем, сколько я могу понимать, вы и сами грешны подобным же образом.

— Грешен, — кивнул Саммерс, — но отчего-то не жалею о сделанном. Скорее наоборот.

— И вы ни разу не пожалели о том, что сбежали?

— А вы?

Оба рассмеялись.

— Ну, я рад, что вы находите общество друг друга приятным, молодые люди, — улыбаясь, произнес профессор, — потому что вам придется провести вместе чертовски много времени!

— В таком случае, перестаньте сквернословить, — немедленно заявил Фокс.

— Боже, Алекс, вы ничуть не изменились! — возмутился Найтли. — Ну хорошо, хорошо.

Саммерс рассмеялся снова, от всей души. Он не так давно вновь обрел эту утраченную способность и с удовольствием ею пользовался.

Тем временем Фокс окончательно освоился в купе. Он привел себя в порядок, сварил еще кофе, выложил на столик какие-то книги, журналы и заявил, что готов говорить о деле.

— Полагаю, у вас имеется наготове план? — поинтересовался Джейк.

— Несомненно, — отозвался тот. — Я как раз закончил его обдумывать.

И добавил:

— Вам предстоит открыть в самом себе несколько неожиданные стороны.

— Что вы говорите… — пробормотал заинтригованный коммерсант.

— Допейте ваш кофе и докурите вашу сигару. Мне не нужно, чтобы вы спешили. А вы, профессор, раздерните занавески. Мне понадобится свет.

Глава вторая, в которой читатель начинает знакомиться с биографией одного молодого человека.

— Итак, mon cher ami, снимите ваш пиджак. Превосходно. Повернитесь. Еще. Теперь сядьте, вот так, чтобы было удобно, и скажите: сколько вам лет?

— Тридцать три.

Фокс откинулся на кожаную спинку и смял подбородок пальцами.

— Нет, — произнес он после непродолжительного молчания, — вам не больше двадцати восьми. Я бы даже сказал, двадцать семь. Меньше, вероятно, не получится. Род занятий?

— Бизнес.

— Ничего подобного! — возмутился Фокс. — Книги! Вы обеспеченный молодой человек, располагающий массой времени и больше всего на свете вас интересуют книги.

Коммерсант прищурился.

— Какие-то особенные или книги вообще?

Черные глаза Антуана Паркура приобрели ироническое выражение.

— Вы страстный натуралист, взращенный на романах, — сказал он. — Путешествия, авантюры, погони, драки — вот то, о чем вы мечтали с детства. Правда, с поправкой на то, что драться вы не любите и не умеете. Это следует запомнить.

— Простите, Алекс, но ведь детство кончилось довольно давно. Мечта должна была измениться!

— По-настоящему смелые мечты — удел по-настоящему сильных людей, — отрезал Паркур. — Ваши должны быть скромнее. Итак, ваша мечта — стать звероловом! Поставлять зверей в самые знаменитые зоопарки мира. А это значит, что все свое время вы проводите в библиотеках и музеях. Помните об этом, когда придет время.

— Я?!

— Да.

— Я хочу ловить зверей и торчу в библиотеках? Но зачем? Почему бы просто не поехать ловить зверей?

Фокс кивнул.

— Естественно, друг мой. Вы часами штудировали труды Брэма и Гагенбека, и вот, наконец, представилась возможность поехать в настоящую экспедицию.

Теперь ваша тетка. Очень богатая пожилая особа, заменившая вам мать и пекущаяся, — он сделал рукой в перчатке изящный жест, — о вашем благополучии.

Саммерс проводил этот жест взглядом.

— Вы хотите сказать, я еду с теткой?

— Кто же отпустит вас одного? — возмутился Паркур. — Итак, вы едете с теткой. Каковая состоятельная леди, как нетрудно догадаться, и финансирует наше предприятие. Вы, Джейк, ассистент профессора. Кстати: мальчиком вам очень хотелось иметь собаку. Не говоря уже о говорящем попугае.

— Черт, это правда! — пробормотал коммерсант.

— Конечно, правда. Я в этом нисколько не сомневался. Но ваша тетя…

— …у меня никогда не было даже кошки!

— Не перебивайте. После долгих уговоров ваша тетя позволила вам завести золотых рыбок. Так как ребенком вы были болезненным… не улыбайтесь так, вы не представляете, в какую развалину способна превратить здорового подростка заботливая родня… так вот, так как ребенком вы были болезненным, то часто пропускали школу. Да что там, вы вообще получили домашнее образование! Играть на улице, с этими ужасными мальчишками…

— …было совершенно невозможно.

— Именно! — с жаром подхватил Фокс. — Время от времени вам удавалось ненадолго сбежать из — под надзора и…

— …тогда мне здорово влетало!

— Правильно! Однажды вы выменяли у каких-то мальчишек десяток мышей и держали их в старом чемодане у себя под кроватью.

— Здорово! — восхитился Саммерс. — Что же я дал взамен?

— Бонбоньерку миндальных пралине, полученную на Рождество. Мышей обнаружила горничная.

— Стоп, — перебил Джейк. — Как это она их нашла? Разве уборка не проводилась в одно и то же время?

— Проводилась, — печально кивнул Фокс.

— У меня не хватило ума подумать об этом?

— Не волнуйтесь так за свой ум. Вы были достаточно сообразительны. Иначе как бы вам удалось держать мышей под кроватью целую неделю? Просто как раз к уборке пришел доктор. Он должен был осмотреть ваше горло. Вы всего лишь не успели принять меры.

— Могу себе представить, в каком ужасе была тетка.

Фокс рассмеялся.

— Думаю, да, можете. Словом, суть вы ухватили: вас очень, очень берегли. И, будучи от природы смышленым, вы выросли не слишком практичным. А также — увы, начисто лишенным характера. Правда, время от времени вы бунтуете.

— Ну, хоть за это спасибо.

— Bon[4]. Вы устраиваете тетке сцены.

— Сцены? Я?

— Думаю, это прекрасно у вас получится, когда немного войдете в роль, — успокоил мсье Паркур. — Однажды, примерно год тому назад, вы поссорились с теткой, уехали из ее дома, неделю жили в гостинице.

— И?

— …и потом вернулись. А что оставалось? Тетка не дает вам ни гроша.

— Боже, какой ад! Неужели я ничего не сделаю, чтобы спастись?

— Гм, — задумался Фокс, — думаю, с вашим безвольным характером и с вашей непрактичностью вы выберете самый легкий из путей.

— Буду ждать теткиной смерти, — кивнул Джейк. — Боюсь, правда, старая ведьма меня переживет.

— Не исключаю такой возможности. Теперь дальше.

— Дайте перевести дух. Все это увлекательно, но несколько ошеломляет.

— Как скажете, mon cher ami, как скажете. Нам нужно еще многое обдумать. Впрочем, я и сам не отказался бы еще от одной чашки кофе.

Фокс окинул критическим взглядом высокую фигуру коммерсанта.

— Ваш протеже слишком подвижен, — сказал он профессору. — Придется поработать, иначе он себя выдаст. Возраст, манеры — все. Может, его слегка откормить?

— Не придирайтесь, — поморщился Саммерс, которому вовсе не улыбалось быть откормленным. — Я, знаете, играю в теннис.

Фокс ненадолго задумался.

— Убедили. Однако, вам надо поумерить прыть. Ваши глаза — глаза пирата, а не избалованного молодого человека. Вам необходимо изменить походку, манеру двигаться, мимику — впрочем, все это я вам покажу.

Саммерс вздохнул.

— Ладно. Надо — так надо.

— Bon. Теперь я снова спрошу вас: какой ваш любимый напиток?

— Коньяк? — с надеждой спросил коммерсант.

— Фи, дорогой мой. Тетушкины мальчики вроде вас не пьют таких крепких напитков.

— Прекрасно пьют! — вмешался профессор. — Я знал одно семейство, так там эти ваши тетушкины мальчики пили, как буйволы.

— Ну ладно, — смилостивился Фокс, — пускай будет коньяк. Пара пьяных истерик в запасе лишней не будет. И последний вопрос. Как вас зовут?

— Такого идиота, как я, — задумался Джейк, — наверняка зовут как-нибудь эффектно. Ну что же, быть мне Чарльзом или Ральфом. Что вы молчите, Фокс?

— Думаю. В сущности, все, чего нам не хватает, это фамилия для нас с вами да какое-никакое прикрытие для профессора. В остальном же все просто прекрасно. Как вам мой план, Найджел?

— Должен заметить, Алекс, что один пункт мне все же не нравится. Джейк выглядит не моложе, а старше своих лет.

— Пустяки, две недели безделья и морской воздух сделают из него молодого бездельника.

— Но почему нельзя оставить мой настоящий возраст? — поинтересовался Саммерс.

Фокс обернулся.

— А я думал, вы догадались.

— Не делайте из меня большего дурака, чем надо. Я прекрасно понял, что речь идет о даме.

— О барышне. Вы должны будете покорить ее сердце.

— Э-э-э….

— Этическая сторона вопроса целиком в вашем распоряжении, — Фокс мягко улыбнулся. — Вы сделаете то, что считаете нужным, но юная особа должна ходить за вами по пятам, и, следовательно, увлечь за собой отца.

Саммерс пожал плечами.

— Сколько лет? — поинтересовался он. — Шестнадцать? Семнадцать?

— Четырнадцать, — тон Фокса был мрачен. — Вандерер дьявольски подозрителен, умен и в состоянии предусмотреть любые эксцессы. Но дочь — его сокровище. Она наш единственный шанс, господа.

— Четырнадцать? — ахнул коммерсант. — И она едет в экспедицию? А как же школа?

— Вы забываете, что она дочь миллионера, — усмехнулся мсье Паркур. — Эта барышня может себе позволить ехать туда, куда ей заблагорассудится и тогда, когда ей это заблагорассудится.

— Да, но раскопки… — возразил коммерсант. — Не самое, мягко говоря, подходящее место для девочки.

— Ее отец полагает, что юной барышне следует быть самостоятельной. Я ведь говорил вам: он почти ни в чем не может ей отказать.

— К тому же, скоро рождественские каникулы, — добавил профессор.

Саммерс молчал.

— Для большинства молодых леди этого возраста тридцатилетний мужчина — глубокий старик, — продолжал Фокс. — Я постараюсь сделать вас моложе, насколько это возможно. Впрочем, судя по всему, вы ей понравитесь.

— Почему именно я?

Фокс закинул ногу за ногу.

— Эта отважная особа уговорила своего отца взять ее с собой, несмотря на протест матери, и также несмотря на все тяготы и лишения, которым придется подвергнуться в лагере археологов. Случалось вам бывать в Египте? Нет? Тогда вы узнаете все на собственном опыте. Поверьте, это очень смелый поступок для девушки. Смелый до безрассудства. А знаете, зачем она это сделала? Ей интересно. Она могла бы жить в комфортабельном отеле, посещать вечеринки и играть в теннис, но предпочла своими глазами увидеть раскопки. Теперь, я полагаю, вы понимаете.

Фокс помолчал и добавил:

— Страшно даже предположить, как будем выглядеть мы все в случае раскрытия маскарада.

— У вас по-прежнему нелады с законом? — поинтересовался коммерсант.

— Точно не знаю, — отозвался авантюрист, — но прояснять этот вопрос не рискну. Мсье Морган был человеком злопамятным, так что можете представить, как вы будете прекрасны в качестве моего подельника. Это помимо вашего собственного послужного списка.

Саммерс даже хвастаться не стал.

— Правда, — добавил Фокс, — каким бы тяжким не было ваше наказание, это пустяк в сравнении с тем, что будет угрожать мне.

— Бросьте, Алекс, — поморщился профессор. — Вы просто волнуетесь. Все пройдет прекрасно. Как все, что вы делаете.

— В таком случае, может быть, стоит изменить легенду? — предложил Джейк.

Фокс минутку подумал.

— Нет, — он покачал головой. — Сумасбродная тетка с племянником — блестящее прикрытие. Фарс, водевиль, который отвлечет публику от того, что ей видеть не следует. Так что вы уж постарайтесь не подвести свою тетю… Ральф. Ну, а чтобы роль была сыграна особенно удачно, я намерен сводить вас обоих в кинематограф. «Тетушка Чарли» [5] бессмертна. Эта вещь — как раз то, что нам нужно для вдохновения.

«Шампольон» направлялся в Александрию.

Вечером, когда профессор, по обыкновению, заперся со своими записями в каюте, а коммерсант листал «Древний Египет» какого-то проф. Британской Археологической школы Флайндерса Петри, Фокс сказал:

— Саммерс, у вас в голове страшный беспорядок. Вы книжный мальчик, вы фанатик, вы рветесь в натуралисты. Вы не имеете морального права не знать имен Кювье и Оуэна, Пржевальского и Миклухо-Маклая, Брема и Уоллеса, Марша и Гексли.

— Пржевальского слышал. Брэма знаю. Миклухо-Маклай… тоже, кажется, что-то слышал. А остальные? Кто все эти люди? — поинтересовался коммерсант.

Он взял из вазы апельсины и принялся ими жонглировать. Фокс показал несколько интересных маневров, и они, несмотря на кажущуюся легкость, никак не желали даваться.

— Эти люди, милый мой, натуралисты. Биологи, антропологи, палеонтологи.

Саммерс уронил апельсин и полез под диван.

— Тетя, вы какой-то маньяк. На что нам динозавры?

— На то, мой милый, что маньяк не я — вы, — миссис Кеннел потрясла лорнетом. — Человек, который живет в мире собственных мечтаний, который предпочитает это пристанище миру реальному и скрывается от него, должен, прежде всего, иметь упомянутый мир. Скажите мне, что с момента, как вы научились читать и почти до тридцати лет вы, воспитанник книжных полок, только и делали, что листали путешествие Дарвина — и я скажу, что вы врете. Ральф Кеннел прочел все — и гордится этими знаниями. Он знает историю Древней Греции куда лучше, чем историю собственной родины, мысленно побывал в лаборатории Линнея, в экспедициях с Лайелем, Сент-Илером и Дарвином. И, разумеется, он читал все, связанное с Египтом. Он, если можно так выразиться, имеет уважительную причину не иметь представления об окружающей его жизни. Вот что вы такое. А потом, если вы к нашему прибытию в Каир не будете жонглировать открытиями ваших великих предшественников так же свободно, как сейчас апельсинами, я убью вас. Вы меня понимаете?

Саммерс сел на место и продолжал жонглировать.

— Да, — беспечно ответил он.

— Bon, у вас есть еще время.

Времени, по-хорошему, оставалось на одну книжку. После беглого просмотра всей стопки, Саммерс наткнулся на фразу: «…процесс выживания самых приспособленных», бросил беглый взгляд на обложку — «Гипотеза развития», и решил на этом и остановиться. Книга, автором которой значился некто Г. Спенсер, показалась ему не столько самой интересной, сколько самой тонкой. Коммерсант открыл книгу с начала — прочел содержание. Потом с конца: на последних страницах, где располагались комментарии, занимавшие всего десяток страниц, упоминалась большая часть имен, которые перечислил Фокс.

Саммерс не зря хвастался доктору Бэнкс, что неплохо учился в школе, хотя и не учил уроков. Он был невеждой-профессионалом.

Дымчатые облака закрывали огненные всполохи заката: последние дни ноября выдались на удивление ясными. Сидя в своей каюте, Джейк задумчиво смотрел в иллюминатор.

Пятнадцатилетним мальчиком он мечтал сидеть вот так на палубе парохода. Чтобы пароход этот пересекал океан, впереди ждали захватывающие авантюры, а на самом искателе приключений были белые штаны. Все сбылось в точности. И что же? Подъем в шесть часов, гимнастика, холодная ванна, затем безостановочные занятия французским, штудирование трудов по зоологии, истории и географии, а вечером, ровно в половине одиннадцатого следовало оказаться в постели: стремясь сделать своего напарника как можно моложе, Фокс ввел режим сна и безжалостно настаивал на его соблюдении. Лишние полчаса были победой коммерсанта в яростном споре, не то было бы пришлось бы отправляться спать в десять.

Саммерс уронил на страницу сигарный пепел и вздохнул. Он не привык рано ложиться, до рассвета не мог уснуть и даже ранняя побудка была пока бессильна против привычки.

Из салона доносились звуки вальса.

— Как вам Спенсер? — поинтересовался Фокс.

Он дремал на диване, прикрыв лицо газетой.

Коммерсант неопределенно промычал в ответ.

Фокс усмехнулся.

— Читайте-читайте, не ленитесь. Помните, вы — натуралист. А когда закончите, тетушкин мальчик, я вам дам детективы. Без них образ будет неполным. Прекрасное дополнение, вы не находите? Что это, вы мрачны?

— А? — Саммерс очнулся от мыслей. — Нет, нет.

— Но что-то у вас на душе?

— Нет, ничего.

— Я вижу, что-то вас занимает до такой степени, что вы впадаете в некий транс.

— Пожалуй, вы правы, — Саммерс перевернул страницу. Он и предположить не мог, что книга, которую он начал с таким энтузиазмом, покажется такой нудной уже через пятьдесят страниц. — Именно транс. Я в трансе.

Фокс смотрел в сторону. Лицо его выражало недовольство.

— Послушайте, все ваши дела в Мичигане должны там и остаться, — сказал он. — До возвращения вы должны стать другим человеком. Иначе мы провалимся.

Он решительно встал и сделал знак следовать за собой. Подельники отправились в бар.

— Принесите что-нибудь от мрачных мыслей, — велел Фокс подошедшему стюарду.

— Виски, — лаконично сказал Саммерс. — Нет, стойте. Лучше коньяк.

Стюард склонил голову.

— «Дюпон», «Мюрат», «Дюпуи»?

— Э-э-э… — возникшая пауза выдала душевное смятение американца.

— Отчего бы вам не попробовать что-нибудь более утонченное, чем коньяк или виски? — вмешался Фокс. — Скажем, коктейль?

Его собеседник пожал плечами.

— «Коктейль Роз», — кивнул Фокс.

Через десять минут Саммерс вертел в руках пузатый бокал на низкой ножке.

— Что это, розовое? — он кивнул на мелко исколотый лед.

— Шерри-бренди.

— Чего еще намешано?

— Сухой вермут, джин, — миссис Кеннел деликатно зевнула. — Прекрасно помогает развеяться.

Потом был заказан «Космополитен». За ним — замороженный «Дайкири». Когда принесли «Манхэттен», коммерсант как бы между прочим поинтересовался:

— Тетечка, вы же говорили, никакого спиртного?

— Сегодня сделаем исключение. Полагаю, это нужно сделать.

— Решили меня напоить? Пользуетесь слабостью несчастной жертвы сухого закона?

— Не доверяете?

— Отчего же не доверяю, — лениво улыбнулся Саммерс. — Сейчас я добавлю коньячку и вы сможете как следует меня узнать, оценить мои слабые стороны, прикинуть, что может сыграть для пользы дела, а чего следует избегать… я ничего не забыл?

Он съел вишенку, украшавшую коктейль, и щелчком отправил черенок в открывшуюся дверь. Тетка машинально проводила этот жест взглядом, чуть усмехнулась себе под нос. И неожиданно свистнула.

Разговоры за столиками притихли. Официант звякнул подносом. Проходившая мимо дама с маленькой девочкой за руку возмущенно обернулась.

Подельники спокойно любовались полетом чаек за стеклянной витриной. Саммерс подождал, пока все успокоится и свистнул тоже. По палубе прошел легкий ропот. Кто-то засмеялся и тут же умолк. Напарники снова сделали вид, что они тут решительно ни при чем. Причем на лице Фокса одновременно отражалось вежливое сожаление.

— Стюард, — позвал Саммерс, — принесите коньяк.

Он залпом опрокинул принесенный бокал, вернул его изумленному стюарду и повернулся к Фоксу.

— Ну-с, прекрасно, — Фокс упер зонт в носок туфли, изящным жестом поправив шляпу. — Поговорим о ваших слабых сторонах. Достанет у вас смелости сказать мне о них прямо?

— Моих слабых сторонах?

— Но вы же не станете утверждать, что их у вас нет? Я не имел сейчас в виду ваше умение свистеть. И ваше невежество — тысячи людей являются худшими неучами, не зная десятой доли того, что знаете вы, однако, ловко это скрывают. Я хочу знать более важные вещи.

— …?

— Вам решать, что это за качества.

— Ох, — сказал коммерсант.

Он только что понял, что задачка оказалась куда сложнее, чем казалось сначала.

— Можете взять еще коньяк, если чувствуете себя от него свободнее, — добавил Фокс. — Меня лично он делает ленивым.

— Меня тоже, — задумчиво произнес коммерсант. — Или, вернее, как бы сказать, томным.

Он вспомнил, каких вещей в подпитии наговорила доктор Бэнкс. Кто бы мог подумать. А ведь подумать следовало: настоящее лицо «Ирен Адлер» не могло быть таким, каким она предпочитала его показывать. И в то же время…

«В то же время, — размышлял Саммерс, — ничего в ней не могло быть более настоящим».

— Вы спрашиваете о моих слабых сторонах? — медленно начал он. — Ладно. Я…

«Взбалмошны, — подсказал голос доктора. — Безрассудны. Эгоистичны».

— Взбалмошен, — стараясь не улыбаться, произнес он вслух, — безрассуден, эгоистичен. И еще я, — тут он все-таки не сдержался, фыркнул, — в восторге от своей особы.

— Очень мило, — любезно кивнул Фокс. — Однако, не совсем то, что мне нужно. Все мы эгоисты, особенно ваш покорный слуга, ничего взбалмошного вы не сделаете — пока находитесь в моем обществе, безрассудство имеет свои выгодные стороны, — так же, как и самовлюбленность. Нет, Джейк. Я говорю о другом. О тех подводных камнях, которые могут неожиданно нарушить наши планы.

— А именно?

— Скажем, я не люблю рептилий, — без особенного желания сказал Фокс.

— А! Понял. Ну, а я не люблю высоты.

— Не любите или боитесь?

— А вы? Не любите или боитесь рептилий?

— Отвечайте же!

— В обмен на рептилий.

— Джейк, покамест спрашиваю я.

— Как говорила одна моя знакомая: «Не предпочитаю». Так что вы говорили, рептилии?

— Знакомая? — с интересом спросил Фокс.

— Не суйте нос не в свое дело. Да, знакомая.

— Ну-с, мне теперь ясно, что вы скрытны, — не во всем, а в том, что касается ваших личных дел, и от того грубы. Значит, вот ваше уязвимое место. Что вы хвастливы, я понял в первый день нашего знакомства. Однако, вы намеренно попытались избежать прямого ответа.

— Я?!

— Я повторю свой вопрос: Насколько сильно вы боитесь высоты?

— Вы же и так это понимаете, — коммерсанту очень хотелось закурить, но разрешенные Фокс пять сигарет, которые он мог выкурить за день, уже кончились. Рептилии были забыты. — Зачем, Фокс? Зачем вы допытываетесь?

— Вы не можете произнести этого вслух, — резюмировал напарник. — Гм, это действительно опасный вопрос. В противном случае у вас хватило бы пороха облечь мысль в слова.

Коммерсант собрал волю в кулак.

— Я боюсь высоты до потери соображения.

Фокс тихонько рассмеялся.

— В этом у нас с вами имеется сходство. Мне тоже нелегко признаваться в своих страхах, как вы только что заметили. Надеюсь, что маневры, связанные с покорением вершин нам не понадобятся. Однако, я это учту — на всякий случай. Это все?

«Да», — хотел сказать Саммерс.

«Нет», — возразил голос доктора Бэнкс.

«Что? — возмутился коммерсант. — Ладно. Если думаете, что я струшу — ошибаетесь!»

И он сказал:

— Вы знаете, Алекс, я, как бы сказать, нервно отношусь к медицинским процедурам.

— Это может быть важно, — задумчиво проговорил Фокс. — Как это выглядит?

— Э-э-э… — замялся коммерсант.

— Исповедуйтесь, друг мой.

— О боже. Ну, просто боюсь.

— Саммерс, прекратите. Речь о деле.

— Вероятность того, что нам это понадобится, еще меньше, чем маневры на высоте, — заметил коммерсант.

Фокс продемонстрировал скрещенные пальцы. Саммерс рассмеялся.

— Суеверны, — произнес он с улыбкой.

— Mon cher ami, — тоже со сдержанно улыбаясь произнес Фокс, — расскажите. С вами ничего не случится от того, что мне представится возможность немного посмеяться. Кроме того, я предполагаю, что это ваше качество можно обратить нам на пользу.

— На пользу? Интересно, как?

— Кто его знает, — Фокс пожал плечами. — Мы ведь никогда не можем знать, что ожидает нас завтра. Не имеем возможности представить, что может нам пригодиться. Следует учитывать все возможное. Импровизация — вот мой метод.

Саммерс медленно произнес:

— Да, импровизация. Сделать что угодно из чего угодно в любой момент, обратить любые обстоятельства себе на пользу — это и мой метод.

— Так рассказывайте, господин Шахерезада.

— Ох.

— Ваша тетушка вся внимание.

— Ну, может тетушке хватит того, что я обычно хлопаю, как идиот, глазами и уговариваю себя, что я же знаю, что это совсем не страшно, а она с христианским терпением стоит у меня над душой, пока…

— Она? — с интересом переспросил Фокс.

— Тетя!

— Однако, как выбивает вас из душевного равновесия даже безобидное упоминание об этой особе.

— Нет. Она ни при чем. Просто это такой вопрос — вы же сами все понимаете.

— О, если речь идет о прелестной женщине, то вполне. Это и в самом деле не особенно удобно. Она прелестна?

— Э-э-э…

— Я спрашиваю, вы только вы при этой даме выглядите таким дураком или дело обстоит как-нибудь по-иному?

— По-иному, — с облегчением выговорил коммерсант.

— Charmant. Дальше.

Коммерсант помялся и начал. Он рассказал и про случай на «Матильде», когда кок, Маллоу и матрос Коуэн втроем не могли поймать его, хотя и дела-то было — просто ссадина на животе; и про меткий выстрел графини Оленин д’Алхейм, от души политой тогда йодом; и про те шесть недель, которые провел когда-то в амбулатории доктора Бэнкс; и про вакцинацию, и про разные другие случаи, которые произошли с тех пор. И…

— Но почему? — рассмеялся Фокс. — Неужели вы так боитесь боли?

Я никогда не считал себя неженкой. Я вообще довольно вынослив. Но дома… дома считали, что я, как бы сказать, с придурью. Визит врача становился чем-то средним между комическим представлением и извержением вулкана. Я помню, как после одного из таких представлений — мне было, вероятно, лет шесть, или, может, восемь, — стал приходить другой доктор. Тот, прошлый, заявил, что «мальчик — сумасшедший», что ноги его не будет в этом доме, залил йодом укушенный палец, приложил к подбородку смоченный холодной водой платок, а потом вырвал из рук горничной дверь, чтобы как следует ею хлопнуть.

Отец с трясущей от злости головой стоял у меня в комнате. Я опозорил семью.

Я помню, как ревел, когда меня — это, кстати, было довольно поздно, мне было лет десять, или, может, немного меньше, — оставили в больнице. Я всю жизнь помню запах компресса, как будто это было вчера — у меня болело ухо. Все время, пока я там был, меня ругали и пилили за то, что я реву. Я правда ревел. Хотел домой и совершенно не понимал, почему должен там оставаться — мне, кажется, даже не сказали, куда и зачем мы отправляемся. Никто не объяснил, что мне придется остаться. Каждую минуту я ждал, что сейчас придет мама или отец и мы поедем домой. Но их не было. Меня отвели в палату, где было полно взрослых больных, и велели ложиться в койку. Забрали одежду и заставили надеть больничную рубаху. Меня дергали за руку так, что чуть не выдрали ее из плеча, и говорили, что мне должно быть стыдно. Потом — вот это я помню довольно смутно, но все-таки помню — толпа людей. Медсестры, санитары, доктор со шприцем, посетители пытаются заглянуть в дверь… Все они смотрели, как какой-нибудь спектакль, как меня пытаются разложить, чтобы сделать укол, я сопротивляюсь, меня не могут удержать, стоит гвалт, кто-то предлагает послать за отцом, и я реву в десять раз громче. Потом у них все-таки получилось. Правда, меня держали двое санитаров и одному я подбил ногой глаз, но, правда, нечаянно.

Мать всегда говорила, что маленьким я вечно был болен, и что она вечно не смыкала глаз у моей постели. Но я этого не помню. Мне всегда казалось, что я рос здоровым. Но вот потом, после больницы, я стал симулянтом. Я знал, что мой страх известен всем в доме, и в школе, и уж тем более доктору. Тем лучше, решил я, значит, мне поверят. Более или менее я запомнил, при каких болезнях что меня ждет, и старался соблюдать известную осторожность. Чтобы не вызвать подозрений одной и той же простудой, я придумывал неизвестные науке болезни. Я делал это, чтобы не ходить на службу в их идиотскую общину, на школьные праздники и чтобы не выходить к этим мракобесам — гостям моего отца, когда они бывали в доме. Боялся я по-прежнему. Но теперь этот страх стал для меня чем-то нужным. Чем-то, что нужно принять по собственной воле. Я умел выигрывать, но должен был все как следует обдумать, чтобы не влипнуть в неприятности.

Я стал лжецом. В мои недуги никто больше не верил. Я ощущал, как раздражаю их, случись мне действительно захворать. Никто ведь не мог разобраться, когда я вру, а когда говорю правду. А правда состояла в том, что стоит мне достаточно сильно пожелать куда-то не идти, кого — то не видеть, от чего-нибудь отвертеться — и я заболеваю по-настоящему. Температура — в меру высокая, лихорадка и упадок сил, и все это проходит без следа в считанные часы — любой врач свихнется, если поверит. Но они бы не поверили. Меня просто сочли бы сумасшедшим. Маллоу знает, что это правда — но у него достаточно мозгов, чтобы понять, что когда его тошнит от «нервов» и вот эти мои фокусы — одной природы. Лет в двадцать я научился управлять этим. Почти. Однажды — это было, когда Форд прислал на наши головы директора, я впал в такое отчаяние, что свалился в тот же вечер. Утром едва не грохнулся в обморок прямо на лестнице. Доктор Бэнкс решила тогда, что я симулянт. Я счел за лучшее не оправдываться. Тем более, что я знал, что она сочтет меня симулянтом — и очень боялся, что это окажется не так. Но произошло это, как бы сказать, без спроса. Скорее по привычке, чем по желанию. Я не собирался бросать компаньона одного в пиковой ситуации. Мне было стыдно. Ужасно стыдно. Тогда я решил: использую сложившиеся обстоятельства так, чтобы они принесли пользу, и больше такого не допущу. Не хочу.

С тех пор таких вещей не было.

Страх перед докторским халатом, и инструментами, и этим жутким саквояжем — остался. Над этим я не властен.

— Но ведь все, что вы рассказали, — задумчиво произнес Фокс, — означает, что вы в силах избавиться от этого страха. Более того, если вы не сделали этого до сих пор, то лишь потому, что не хотите. Вы не хотите этого, Джейк.

Коммерсант долго молчал.

— Саммерс, ей-Богу, — серьезно сказал его собеседник. — Вам тридцать три. Если вы вечно будете убегать от самого себя, вся ваша жизнь гроша ломаного не стоит. Будьте честны с собой, друг мой.

— Но я и так…

— Нет, юноша. Есть вещи, которые вы не хотите признавать. Они от этого никуда не исчезнут, более того, это они ввергают вас в ваши… назовем это «маленькие приключения».

— Вы хотите сказать…

Коммерсант вспыхнул.

— Можете метать искры и извергать пламя. — его собеседник пожал плечами. — Я сказал то, что сказал. Вы играете сами с собой и вам это нравится.

Саммерс хотел возразить. Он ехидно поднял бровь. Он всем существом чувствовал, что решительно не согласен, но неожиданно произнес:

— Я как загипнотизирован: боюсь этого и в то же время все это имеет какую-то непостижимую притягательность.

Фокс ничего не ответил. Минута проходила за минутой, но он молчал.

Саммерсу стало не по себе. Он чувствовал себя так, словно снял штаны в публичном месте.

— Ну что же, — резюмировал Фокс, — вы продемонстрировали свои возможности. Вы не только владеете собой, но и улавливаете, что от вас требуется.

— Еще бы мне не уметь. Всю жизнь работаю с партнером.

— А вот я работаю один. И я боялся, что мне будет с вами трудно. В особенности учитывая ваше…

— Что?

— Назовем это «некоторое самомнение».

— А, вот вы о чем. Маллоу обычно зовет это «мания величия».

От выпитого стало жарко, и Саммерс скинул пиджак, ослабил галстук, расстегнул почти до половины рубашку.

— Оденьтесь, — потребовал Фокс. — На вас смотрят.

— На нас смотрят, — ехидно поправил Саммерс.

— В таком случае, не окажете ли мне личную любезность и не пройдете ли в каюту, дабы привести себя в порядок?

Джейк рассмеялся и отправился к себе.

— Уже отличились? — полюбопытствовал Найтли, когда коммерсант вошел в нему каюту. — Я выходил выкурить сигару и слышал свист. Кроме Алекса некому. Теперь являетесь вы, расхристанный и тепленький.

— Пойдемте к нам, профессор. Вообще, что вы здесь сидите? Жизнь коротка!

Найтли отложил перо.

— Вы оба маетесь с безделья, мой милый, вот что. Потерпите еще только несколько дней.

— … и вы ручаетесь, что скучать не придется? Минуту назад то же самое сказал этот дракон в халате, которого вы зовете своим учеником.

— И он совершенно прав, — глубокомысленно заметил Найтли.

Спустя четверть часа Саммерс заглянул снова.

— Может быть, хотите написать письмо Маллоу? — попробовал выкрутиться профессор.

— Нет, — покачал головой Джейк. — Покамест мне нечего ему сказать интересного. Еще ничего не началось.

— Очень жаль, — пробормотал Найтли. — Ну, в таком случае, садитесь опять за свои книги.

— Сжальтесь, профессор, я провожу за ними по десять часов в день! Этот изверг вынул из меня всю душу!

Найтли рассмеялся.

— Да, в этом весь Алекс. Не давайте ему себя мучить.

— Ну, вы же меня знаете. Кто кого скорее замучает — еще надо посмотреть.

— М-м? — профессор сделался ехиден. — Тогда не ябедничайте. Слушайте, я страшно занят. Почему бы вам не прогуляться?

Саммерс пожал плечами и вышел.

Через несколько часов профессор нашел обоих своих спутников в салоне на верхней палубе. Его даже не заметили. Найтли занял свободное место, жестом велел стюарду принести то же, что им, и прислушался к разговору.

— И не подумаю хвалить, — говорил Фокс. — Ничего, не умрете. Акцент необходимо довести до совершенства. Произносите эту фразу чуть мягче и, как бы лучше сказать, свободней, словно вы поете. Если мне не изменяет память, подобным образом звучит речь вашего друга. Итак, попробуем снова:

«Рад познакомиться, мисс Вандерер!»

— Мы не знаем, когда в точности прибудет экспедиция Вандерера, — говорил профессор. — Наша задача — прибыть как можно раньше их и устроиться, чтобы не вызвать подозрений.

Они сошли с парохода в Александрии и теперь медленно брели вдоль морского берега. Был полдень, поезд до Каира отбывал только в половине пятого, багаж остался в камере хранения, а сами путешественники отправились на пляж Стенли Бей.

Всю дорогу миссис Кеннел брюзжала и ворчала — обритая ее голова под париком как нельзя более способствовала раздражительности. Ей не нравилась жара, ослиный рев, человеческий гам и звон трамваев. Автомобили слишком громко гудели клаксонами и поднимали пыль. Но особенно злил тетку пляж — гигантский, в три яруса, амфитеатр пляжных кабинок простирался на несколько миль, от него битых полчаса нужно было шагать до моря, кишащее людьми побережье вызывало жесточайшую мизантропию и даже пляжных зонтов было слишком много.

Наконец, тетка уселась в шезлонг под свободным зонтом у самой воды, достала из сумки выпуск «Черной маски» и злобно отвернулась, пробормотав что-то о том, что в ее время не было таких бесстыжих пляжных костюмов. Обложка журнала изображала даму в саркофаге, над рыжей стриженой головой которой заносила нож рука злодея.

Профессор не обращал на это никакого внимания. Он разделся догола и с ревом «а-га-га!» полез купаться, охая от счастья и отфыркиваясь. Коммерсант тоже избавился от одежды и кинулся в море.

Спугнув юрких маленьких рыбок, он нырнул, проплыл под водой, сколько хватало дыхания и, вынырнув, улегся на поверхность. Пахло солью и мокрым песком. Казалось, что даже зрение, слух и обоняние обострились, как никогда раньше. Он нырнул снова — на этот раз с открытыми глазами, смутно увидел разноцветные раковины на серебристом песке, оранжевые и голубые шевелящиеся штуки, похожие на орхидеи. Воздушные щупальца актиний дергались между водорослями. Стайка прозрачных, словно стеклянных, креветок проплыла прямо у него под носом.

Саммерс опустился ниже, решив добыть пару моллюсков.

Накупавшись, коммерсант потряс мокрой головой и пошел из воды. Он ощущал некоторое смущение. Ему вдруг стало казаться, что его провожают взглядами. Но с чего? Не принято, черт побери, глазеть на мужчин, большинство из которых, как и он сам, по старинке купались в костюме Адама, но что-то… а, впрочем, черт с ними.

Саммерс сел на песок и тут, бросив мимолетный взгляд, увидел, как поспешно отворачивается, закрываясь зонтом, тетка. Профессор тоже выглядел сконфуженным. Молчание длилось и длилось — до тех пока путешественники не оделись и не направились к выходу. Пора было отправляться на вокзал.

— Может, скажете, в чем дело? — поинтересовался Джейк.

Найтли прочистил горло и бросил беспомощный взгляд на Фокса.

— Нет-нет, — поспешно ответил тот, — ничего.

— Врете, — обличил Саммерс.

Фокс видимо смутился.

— Всего лишь не хочу быть неделикатным, — произнес он.

— Да что происходит?

— Успокойтесь, ради бога.

— Абсолютно спокоен.

— Ну, полно, полно, — возразил авантюрист каким-то странным мягким тоном. — Не сочтите за бестактность, но хочу, тем не менее, сказать: вам не о чем волноваться. И наш дорогой профессор, и я — люди широких взглядов.

Коммерсант оглядел обоих.

— Широких взглядов? — уточнил он. — Тогда не мог бы кто-нибудь из вас заодно объяснить, о чем именно мне не следует волноваться?

Профессор снова посмотрел на своего ученика, откашлялся в кулак и произнес:

— Право, Джейк, ваши, гм, увлечения, какими бы они ни были, останутся между нами. Давайте-ка поедем на станцию и закончим этот щекотливый разговор.

— Мои увлечения? — продолжал недоумевать Саммерс. — А почему щекотливый?

Он попробовал вспомнить, с чего началось недоразумение. Довольно быстро это удалось. Коммерсант сперва вспыхнул, потом побледнел и вцепился в узел галстука.

— У меня, — тщательно подбирая слова, произнес он, — нет никакого, как вы говорите, «хобби».

— Оставьте, — успокаивающе сказал Фокс. — Не стоит оправдываться. Право, Джейк, это ваше частное дело.

— Но это недоразумение!

— Cher ami, — Фокс махнул свободной рукой, останавливая таксомотор, — видите ли, сознательно вы можете отказываться от этой потребности, но такие вещи обыкновенно сильнее нас. Через некоторое, может быть, даже значительное время вам захочется попробовать снова. В этом нет ничего страшного. Нужно только соблюдать меру и заботиться о конфиденциальности. И, умоляю, не начинайте бегать по всем этим психиатрам и читать разную чепуху вроде Фрейда. От своих желаний вы не убежите, зато заработаете нервное расстройство, а то и что-нибудь похуже. Пороку, подобному вашему, подвержено куда большее количество людей, чем вы можете себе представить. Мораль нашего общества — довольно противоречивая вещь. Не принимайте ее слишком всерьез. Подумайте лучше о собственной безопасности. А то, похоже, вы немного… переусердствовали.

Саммерс садился в такси. Ему казалось, что он бредит.

Он вспомнил, как боком сползал с кровати, как, вытирая локтем лицо, ломал розги, засовывая их в камин; как пришлось опять вытаскивать их, чтобы извлечь оставшиеся в камине пару полен и ножом искромсать их на щепки. Он до последней мурашки помнил, как, пока возился, согрелся, как исчез озноб, сотрясавший вспотевшую спину; как скинул взмокшую рубашку, и как пришлось поломать розги еще, прежде, чем удалось, наконец, их поджечь.

«Чтоб тебя разорвало, чертова баба!» — подумал коммерсант.

Солнце, кажется, светило сквозь печень и легкие. Влажный воздух весь состоял из мельчайших капелек воды. Пот стекал по спине, груди, шее, струился с висков. Одежда прилипала к телу. Пересадка из поезда в раскаленный мотор представлялась чудовищной, несмотря на отсутствие в такси стекол.

На площади Оперы, у белоснежного здания, три этажа которого украшали великолепные барельефы, таксомотор остановился. Это был отель «Шепердс».

С площади доносился звон трамвая — здесь находился разворот. Старые деревья свешивали свои ветви через каменную стену знаменитого парка — садов Эзбекийе. Немного дальше располагался «Континенталь», сама Опера и несколько прекрасных старинных домов — напоминание о наполеоновской эпохе.

Отель окружал великолепный сад, обнесенный узорчатой чугунной решеткой. Как раз на ней, у самого парадного входа, швейцар в феске и в европейском костюме вывешивал на просушку ковер. Делал он это не торопясь, шевеля в задумчивости усами.

Увидев гостей, выходивших из мотора, швейцар и не подумал оторваться от своего занятия. И впрямь, открывать было нечего: вместо двери парадный вход закрывали ковры, гостеприимно раздвинутые на манер занавесок.

Путешественники прошли под большим фонарем, свисавшим над входом. К ним мгновенно подскочили какие-то — тоже в фесках и в европейских костюмах. Оказались здешней прислугой и крича, как будто собирались зарезать друг друга, мгновенно отнесли вещи на третий этаж. Затем мгновенно испарились.

Номер состоял из трех спален, гостиной и круглого небольшого балкона. Балкон находился прямо над террасой ресторана.

Саммерс обозрел эту картину, слегка поморщился, вышел на балкон. Прислонившись к балясинам — пузатым колоннам a la empereur, он с удовольствием ощутил прохладу.

— Любите тишину? — поинтересовался Фокс, входя следом.

— Люблю.

— Я тоже. Устроим скандал?

— Нет, не надо, — коммерсант смотрел вниз. — Ресторан может нам пригодиться. К тому же, там никого нет.

— Ночью, когда начнутся танцы, вы будете другого мнения.

— Танцы тоже могут нам пригодиться. На террасу будут выходить выкурить сигару. Где еще мы сможем более выгодную позицию, чтобы услышать что-нибудь интересное.

— Или сделать так, чтобы услышали нас. Ну что же, вы правы. Не станем жертвовать стратегическим местом. Идемте, Ральф. У нас много дел.

«Эдна Вандерер, — думал Саммерс. — Вся ваша жизнь — ритуал. Шофер возит вас на автомобиле. Вы играете в теннис. Вы пьете чай у Гроппи. Если ваше сердце раздирают сомнения, то это жестокий выбор между вон тем шоколадным медведем, посыпанным сахарной пудрой, или этой малиновой корзиночкой с ромом. Этот медведь — и брошка, которую вы выбрали сегодня — или вчера утром, с камешками ценой в месяц жизни в недорогой квартире, — примерно одинаковые приятные пустячки. Просто, чтобы немного поднять настроение.

Все у вас так стильно, так вкусно, так ароматно, что остается только удивляться, как вы вообще обнаружили, что жизнь — нечто большее, чем время до чая, поездка в авто или ложа в театре.

А правда, как? О чем вы думаете, отправляясь в эту поездку? Что за мысли будут в вашей голове, когда вы пройдете по этим улицам? Здесь без умолку сигналят автомобильные клаксоны и бегают с истошными воплями оборванцы ваших лет. Здесь над уличной толпой нависают ободранные дома с вечным бельем на террасах, на дорогах пожирают объедки бродячие кошки, по дорогам бредут нагруженные ослики, и через стены уличных кафе подвывает осточертевший фокстрот».

Саммерс закончил одеваться. Он прихлопнул пару москитов на лбу и шее, швырнул, отдернув кисейный полог, на кровать халат, вышел в гостиную и уселся в кресло.

— Профессор! — окликнул он. — А куда же мы направимся?

— Секунду, — пробормотал Найтли, не отрываясь от своего блокнота, — сейчас-сейчас.

Профессору Кейну с ассистентом предстояла вылазка в деревню.

Коммерсант успел посетить парикмахерскую и принять душ. Его коротко, по-спортивному остриженные светлые волосы еще блестели от воды. Он был одет в белые льняные брюки, распущенная шнуровка тенниски едва прикрывала грудь под распахнутым воротом.

Жалюзи кое-как защищали от солнца, но не спасали от жары. Электрический вентилятор на потолке еле шевелил лопастями. На них садились мухи. Шкаф со льдом без намека на электричество истекал слезами. Дикий, нечеловеческий шум и гам доносился с улицы.

— Надо же, а город — вылитый Париж, — произнес коммерсант, откупоривая бутылку лимонада, хитро закрытую стеклянным шариком.

— Это первое впечатление, — сказал профессор. — Вам кажется так потому, что мы расположились в Исмаилии — европейском квартале города.

Проклятый шарик не поддавался, и Саммерс вступил в борьбу.

— В течение тридцати лет французы постепенно уступали Египет англичанам, — продолжал профессор. — Город еще не раз покажется вам то английским, то французским.

И впрямь, тот Каир, что успел увидеть Саммерс, был вполне европейским. В этом отношении он вполне европейским: магазины, посольства, контора Кука, универмаг Хьюза и кондитерская Брайана — все это было знакомым и привычным.

— Нечто подобное я наблюдал в Индии, — продолжал Найтли. — Вообразите, и здесь открылись кофейни Гроппи! Не желаете?

Он с иронией посмотрел на коммерсанта.

— К черту, — отмахнулся Саммерс. — Чего я там не видел.

Но Найтли смотрел в пространство.

— Скоро от местного колорита ничего не останется, — горько пробормотал он. — Все эти прекрасные женщины в нарядах а-ля Голливуд, великолепно одетые мужчины, грохочущие круизы по Нилу, танцы, скачки, поло, гольф и теннис, крикет, прогулки в автомобилях… — профессор вздохнул. — Опера, концерты — все, как в Европе. Были бы только деньги. Деньги, всегда все решают деньги.

Коммерсант, наконец, победил: шарик выскочил из бутылки и покатился по ковру.

— Ну, а где же мы добудем животных? — поинтересовался он.

— Я пожилой человек, — быстро сказал профессор. — Очень жарко. Поэтому я предложил бы, мой мальчик, ограничиться посещением местных магазинов. Здесь есть множество рынков, лавочек, торгующих животными. Для первого времени это будет достаточно.

Коммерсант пожал плечами. Ему самому представлялось, что какое-нибудь занятие, требующее достаточно сил и внимания, могло бы как раз отвлечь и от жары, и от заевших москитов, и от тревожных мыслей.

— Я бы только просил вас, — прибавил Найтли, — чтобы ваша добыча не доставляла нам особенных хлопот.

— Племянник, — нервно проговорила миссис Кеннел, появляясь из своей комнаты в черном шелковом халате, обмахиваясь бумажным веером, — вы уж будьте поосторожнее. Я, в частности, хотела сразу оговорить, что не желала бы жить в одном номере со змеями.

— Ах, тетя, вы ничего не понимаете! — воскликнул Кеннел. — Они такие милые… к тому же, их шкуры стоят кучу денег.

— Собственная кожа представляется мне дороже, — сухо отозвалась тетка.

— Вот еще. Натуралист я или нет?

— Вы нарочно, — усаживаясь на диван, обличила миссис Кеннел.

— Я смотрю, вы уже начинаете вживаться в роль, — заметил профессор с улыбкой.

Он боялся очередного спора. За две недели споры этих двоих едва не сделали его неврастеником.

— Ральф, дорогой, — продолжала тетушка Элизабет, — мы ведь договорились, что мелкие животные как нельзя лучше подойдут как с точки зрения багажа, так и со всех остальных точек зрения?

— Да, тетя.

— Ты ведь это понимаешь?

— Да, тетя.

— И только попробуй опять выкинуть одну из своих штук. Не злоупотребляй, Ральф.

— Нет, — отрезал коммерсант. — Мне, тетечка, надо вживаться в образ. Какой же я фанатик, если моя комната не кишит трофеями? На что мы будем похожи?

— Ах так, надо мной опять издеваются. Ну-с, хорошо. Я с вами посчитаюсь!

— Попробуйте. Я начну ловить пауков.

— Вы не хуже меня знаете, что это невозможно! — вспыхнул Фокс. — Как с точки зрения снаряжения, так и со всех остальных точек зрения! Энтомология — сложная вещь. Вы просто не справитесь. И потом, вам нужно понравится барышне!

— Может быть, остановимся на скорпионах? — ввернул профессор.

Миссис Кеннел перестала обмахиваться. Она смотрела в окно. Окно закрывали жалюзи.

— Ох, Алекс, — сконфуженно пробормотал профессор. — Вы ничуть не изменились. Я пошутил, мой мальчик.

— Вы не представляете себе, как я изменилась, — произнесла миссис Кеннел. — Я стала такая нервная, такая раздражительная, иной раз достаточно мелочи, чтобы вывести меня из себя и привести прямо в ярость!

— Что вы, тетушка! — быстро сказал Саммерс. — Разве я с вами спорю?

— Я немолодая одинокая женщина. Я буду закатывать вам истерики!

— А я буду возмущаться! — радостно подхватил профессор. — Что скажет Гамбургское зоологическое общество, членом которого я являюсь!

— Парижское было бы красивее, — заметил Фокс.

— Я не говорю по-французски, — грустно сообщил Найтли. — И Джейк тоже. Того, чему его научили вы, для этого не хватит.

— Это потому, — живо откликнулся Фокс, — что бедному мальчику было всего три года, когда он осиротел. Я забрала его в Соединенные Штаты, где жила после того, как мой муж покинул меня. Поэтому бедняжка Ральф почти не говорит по-французски. Но кое-какие слова и фразы он все же помнит. N’est ce pas, Ralph?[6]

— Qui, ma tante. Ne vous inquietez pas, c’est ne pas bon pour votre santé![7]

Профессор засмеялся.

— Великолепно!

— Не так плохо, — кивнул Фокс. — Ну, теперь, дорогой профессор Кейн, возьмите с собой нашего записного сердцееда и отправляйтесь исследовать окрестности. Мне необходимо заняться кое-какими делами уважаемой мадам Кеннел. Ральф! Возьмите фотографический аппарат.

— Смотрите, тетушка, если вы будете слишком ворчать, я поселю в вашей спальне устриц! — предупредил Джейк.

— Не забудьте поселить вместе с ними соус винегрет, — пробормотал Фокс. — Профессор!

Найтли уже тянулся, чтобы взять треногу фотографического аппарата.

— Что? — растерянно спросил он.

Фокс сурово покачал головой и кивком указал на молодого человека.

— А, — сообразил профессор. — Что вы стоите, Ральф? Берите аппарат!

И Ральф Кеннел, бездельник и мечтатель, послушно поплелся за своим шефом.

Через открытое окно с балкона доносился влажный запах цветов: к вечеру тротуары полили, наконец, водой.

На следующий день Саммерс сидел в комнате своей Фокса. Тетушка Элизабет, одетая в одни панталоны, сидела в перед трюмо. Лицо ее выражало сосредоточенность. Сжав тонкие губы так, что они превратились в нитку, она взбила пену в фарфоровой чашке и начала бриться.

Прошла неделя, а Вандерера не было. Гостиная в «Шепердс» преобразилась. Прямо посреди нее, перед диваном, чтобы удобнее было смотреть, стояло эмалированное корыто. В корыте плавали черепахи. Точнее, одна черепаха: пять остальных шлепали по всему номеру, без стеснения протискиваясь в приоткрытые двери, а если эти двери запирались — стукали в них панцирями до тех пор, пока выведенные из себя натуралисты не объявляли капитуляцию. Черепахи эти считались водяными, пока кое-кому не пришло в голову интереса ради выпустить их прогуляться и не обнаружилось, что после водворения рептилий на место начинается бунт: громкое шлепанье по воде, скрежетание когтей по эмалированным стенам и умоляющий писк, означающий, что черепахи не желают находиться в корыте.

До того, как черепахи стали попадаться под ноги на каждом шагу, как нарочно, примериваясь так, чтобы вы при этом споткнулись, не обнаружили удивительную изобретательность, цепляясь когтями за обивку дивана, чтобы затем оставить на сиденье несколько личных сувениров, и не начали с этого дивана карабкаться по жалюзи, срываясь вниз с душераздирающим стуком — до того все сходились во мнении, что они — наилучшее решение для тех, кто желает сойти за натуралиста, но хочет хоть сколько-нибудь спокойной жизни.

В углу стояли клетки, ящики и аквариумы, часть из которых уже заселили ящерицы, рыбы и птицы. Серый жако сидел на перекладине у пальмы, прикованный длинной цепочкой за ногу, и чистил лапой клюв.

— Мя-а-а-ау… мяу! — разносилось в номере, с легкостью перекрывая истерические вскрики и посвистывания попугая. — Мя-а-ау! Мя-а-а-а-а-а-а…

— Мяу! Мяу! — астматически просипел попугай, и попробовал вывести роскошное глубокое «а-а-а», которое вот уже почти семь секунд увлеченно держал на нижней ноте коммерсант, но поперхнулся и ограничился подхалимским посвистыванием.

Фокс сидел в своем шелковом халате и в сетке на голове. Одной рукой он держал газету, а второй придерживал на колене парик.

— Вот что, милый племянник, — проскрежетал он, — вы нас измучили. Не думал я, что буду ненавидеть Россини[8], но всему, право, есть предел. Если вы не прекратите свое мяуканье, которым терзаете нас с профессором с самого парохода, мы начнем вас бить.

И прежде, чем Саммерс успел ответить что-либо, воскликнул:

— О-ля-ля! Уж не об этом ли свидетельствуют следы на вашей задней части? Получили по заслугам за свою неумеренную страсть к пению?

— Нет, — беспечным тоном ответил коммерсант, мысленно макая напарника головой в клозетную чашку. — Людям обычно нравится, когда я пою.

— Вероятно, они лишены удовольствия слушать вас круглые сутки, — ядовито заметил Фокс. — Послушайте, можете вы хотя бы сменить репертуар?

Саммерс держал наклоненный кувшин над плошкой для попугая.

— Не могу, само выходит, — сказал он. — Прицепились кошки.

— Кошки? — Фокс неожиданно смял подбородок пальцами, что означало у него крайнюю задумчивость. — Гм, кошки. Это может быть интересно.

Он посмотрел на толстую ящерицу в только что сколоченной клетке и содрогнулся. Ящерица своим цветом и формами удивительно напоминала ливерную колбасу, ее пустой взгляд наводил на нехорошие мысли, а тетя Элизабет и без того впадала в истерику, обнаруживая в своей спальне то пауков, то маленьких зеленых гекконов, которые и без всяких звероловов населяли комнаты.

— Отлично. Могу себе представить, что будет, когда вы в качестве пожилой леди окажетесь в лагере звероловов! — усмехнулся Джейк.

Газета полетела на пол.

— Какой, вы сказали, леди? Пожилой?!

— Тетя, — попробовал защититься коммерсант, — у вас племянник почти старик! Ему скоро тридцать!

— Еще не скоро, только через два года — это раз, — потрясая париком, отрезала миссис Кеннел. — Я еще довольно молода — это два. А вы, дерзкий мальчишка, попридержите язык! Доживете до моего возраста — поймете, что только теперь все и начинается!

— Кстати, а сколько вам лет? — Саммерс сел. — Если не секрет, конечно.

— Нашли, о чем спросить даму!

— Вы — моя тетка, мне можно. Правда, Алекс, сколько?

— Сорок семь, — буркнул Фокс.

Саммерс подумал, подумал и пожал плечами. Ему нечего было сказать.

Жалюзи были опущены, но солнце палило неумолимо. Попугай щурил морщинистые веки, дыша через раскрытый клюв. От жары даже халаты из прохладного шелка мгновенно превращались в пропотевшие тряпки. Возвратившись в очередной раз после холодного душа, который не был в действительности холодным, но все-таки приносил временное облегчение, Фокс читал журнал. Он обмахивался пышной шляпой тетушки Элизабет. Рядом лежал парик.

— Меня тревожит одно обстоятельство, — сказал он. — Джейк, вы не ощущаете класс человека, с которым нам предстоит иметь дело. Вы привыкли иронизировать. Вам плевать на условности. Вы, наконец, не желаете понимать субординации демократического общества.

Коммерсант, тоже в халате, только отмахнулся. Он взял корыто, вода в котором начала попахивать, и ушел с ним в ванную. Вернувшись, он бросил в воду черепаху, которая устроилась у него под ногами, сел в кресло напротив и налил из сифона газировки.

— Мяу, мяу! — запел попугай.

Фокс вздрогнул — в своих раздумьях он совсем забыл о проклятой птице.

— Вам будет трудно даже поговорить с нашей барышней, — продолжал он. — Она поехала в Египет — тут и обычному человеку не мешало бы ходить с охраной. Словом, при юной особе целый штат персонала. Меня это беспокоит.

— Ерунда.

— Вы уверены?

— Конечно.

В номере воцарилось молчание. Оно длилось до тех пор, пока задумавшийся Саммерс не понял, что Фокс настойчиво о чем-то спрашивает.

— А? — очнулся он.

— Есть у вас план?

— Зачем?

Джейк взял со стола две резиновые фигурки носорогов, которые купил в Марселе и стал ими жонглировать.

— Импровизация, тетечка. Всегда только импровизация.

Фокс наблюдал, как черные силуэты сменяют друг друга в воздухе.

— Гм-гм, — пробормотал он. — Я предпочел бы иметь подготовленные позиции.

— Ой, ну хорошо. Давайте ваши позиции.

Алекс откинулся на спинку кресла и закрыл глаза.

— Понимаете ли вы, что охрана должна иметь абсолютно четкие инструкции? Что именно да, а что именно нет. Что именно пресекается немедленно двумя-тремя пулями, а что является желанием хозяйки, которому никак нельзя препятствовать. И что абсолютно можно, поскольку это мисс Вандерер дозволяется?

— Прорвусь, — отмахнулся коммерсант. — Если только меня не убьют, как только я к ней подойду.

— Я полагаю, — не открывая глаз, произнес Фокс, — инструкции должны быть приблизительно такого рода: «Если в поле зрения моей дочери попадает молодой человек, все должно происходить в соответствии с общепринятым порядком. Что делать, если он всего лишь с ней разговаривает? Нельзя же убивать его сразу. По крайней мере, это не вполне корректно». Потом, вероятно, если вопрос становится достаточно назойливым, имеет место распоряжение доложить хозяину.

— Да ему тем же вечером все будет доложено, — легкомысленно отозвался коммерсант.

— Несомненно, — подтвердил Фокс.

— Ему вообще все будет докладываться, — Саммерс улыбнулся. — Важно другое. Вандерер не идиот, чтобы тащить малолетнюю дочь на раскопки. Он явно не хотел этого. Этого хотела она. Понимаете?

— Понимаю. Я хочу, чтобы вы обдумали следующее. Главное действующее лицо отнюдь не наша мадемуазель, а ее отец. Все, что произойдет, произойдет по его распоряжению и в соответствии с его желаниями. По сей причине нам нужно исходить из его точки зрения, а не из нашей.

— Разберемся, — сказал коммерсант.

Теперь он был занят другим важным делом: достал из плачущего ледяного шкафа рубленую говядину, чтобы порезать ее на мелкие кусочки. Швырнул мясо в ведро, полюбовался, как расправляются с ним черепахи, затем насадил кусок на зубочистку и присел перед клеткой с ящерицей.

В номер постучали — горничная принесла свежую газету.

Фокс надел пенсне. На некоторое время воцарилась тишина.

— Прилетел, — сказала своим скрипучим голосом миссис Кеннел. — «Вчера утром Джон Вандерер, прибывший в страну, чтобы провести несколько недель на раскопках, нанес, как обычно, дружеский визит королю Фуаду».

Газету швырнули на стол.

— Нужно все устроить как можно скорее, пока Вандерер не отбыл в Саккару, — произнес Фокс. — Ну, как вам человек, который начинает каникулы с дружеского визита к королю? Не боитесь?

И он взглянул на часы, висевшие на цепочке на его шее.

— Время ланча. Что ж, друг мой, наш выход. Вы готовы?

Джейк Саммерс, то есть, конечно, Ральф Кеннел, спускался по лестнице отеля. За его локоть держалась тетка. Они чинно подошли к ресторану — причем, тетка умудрилась с царственной рассеянностью пробормотать «спасибо, голубчик» лакею, распахнувшему дверь, и пройти в зал перед самым носом у размалеванной флапперши в абрикосовом муслине, стрижке а-ля Джозефин Бейкер и бусах до колена. Флапперша фыркнула. «Старая лошадь!» — процедила она сквозь зубы.

Коммерсант сделал вид, что не услышал этого замечания. За флаппершей со смехом проследовала стайка подруг. Он пропустил девиц и в этот момент увидел, что за столиком у окна сидит юная особа, подвернув одну ногу под себя, вертит головой и, поправляя очки, лопает мороженое.

Саммерс удивился.

Он ожидал увидеть белую кожу и глянцевые пружинки локонов, вздрагивающие на спине — как у Мэри Пикфорд, ямочки на щеках, открытый взгляд, вздернутый носик и яркий рот сердечком. Он представлял нежную девичью шею в вырезе матроски и ноги теннисистки. Словом, он ожидал увидеть кого-то вроде юной Джейн в фильме о Тарзане. А увидел особу, слишком маленькую и слишком худенькую для своих лет. Прямые белокурые волосы, рассыпанные по плечам, были схвачены простым синим бантиком за ушами — несколько оттопыренными. Особа была в чем-то белом, спортивном, без рукавов. Руки и ноги ее были непропорционально длинны, умные глаза близоруки, нос великоват, а рот готов к усмешке.

— И все-таки в девчонке чувствуется стиль, — заметил коммерсант, усаживаясь с тетушкой за соседний столик.

Миссис Кеннел благосклонно кивнула, усаживаясь на подставленный стул.

— Долгие годы презрения к окружающим великолепно оттачивают подобные вещи, — вполголоса произнесла она. — Это, впрочем, не наше дело. Смотрите: охрана.

Оба обозрели охрану, скучавшую за соседним столом — двух мрачных неразговорчивых типов лет по сорок в одинаковых лаковых туфлях, одинаковых белых турецких рубахах, поверх которых были надеты их собственные жилеты и брюки. И хотя вместо одинаковых белых шляп на охранниках Эдны Вандерер красовались фески, «Чикаго» было написано у них на лбу большими буквами.

Один — невысокий, толстенький, с круглым, щекастым и очень серьезным лицом. Его так и хотелось назвать забавным — до тех пор, пока вы не натыкались на взгляд под сросшимися бровями. Плечи и грудь под жилетом тоже переставали казаться пухлыми, как только вы присматривались к ним поближе.

Второй — длинный, худой брюнет с волнистыми прилизанными волосами здорово смахивал на Буффало Билла, каким его изображают в журналах: хищный хрящеватый нос, нахальные зеленые глаза с выражением раскаявшегося хулигана и замечательными черными усами. Эти усы он все время подправлял и подкручивал, но вместо щеголеватости этот жест наводил на другие мысли.

«Не хотел бы я оказаться в этих длинных руках», — подумал коммерсант.

— Что угодно? — спросил официант, вежливо кладя перед Ральфом и его тетушкой меню.

— Кусок торта и кофе со льдом, — молодой человек со вздохом закрыл меню. — Ужасная жара, тетушка, совершенно не хочется есть.

— Я все-таки не понимаю, Ральф, — противным голосом произнесла тетка, нагибаясь к нему через стол, — ну, скажи мне, ну, объясни мне, зачем тебе понадобилось покупать этих носорогов?

— Тетя! — с досадой воскликнул племянник, тоже наклоняясь над столом и стыдливо косясь сначала на посетителей, а затем на юную особу.

Особа грызла дужку очков. Тонкие ноги в белых носках и белых теннисных туфлях поменялись под столом местами.

— Мне иногда кажется, что ты болен, — трагически сообщила тетя.

— Я не болен, — ответил молодой человек. — Я, тетя, не понимаю, почему мои носороги никак не дадут вам покоя. Прошло уже две недели с тех пор, как мы были в Марселе!

— Бога ради! Если бы ты купил одного, — тетка ткнула ложкой в консоме. — Но купить двух носорогов, Ральф! Двух идиотских резиновых носорогов! Нет, положительно ты болен!

Ноги в белых носках опять поменялись местами.

— Носорогов? — Эдна Вандерер задала этот вопрос как будто самой себе.

Ральф Кеннел ссутулил плечи и ближе наклонился к тетке.

— Не резиновых, тетя Элизабет. Каучуковых. Это каучуковые носороги.

— Какая разница! — отмахнулась тетка.

— Ах, тетя, вы ничего не понимаете! — воскликнул он.

— Ясное дело, — пробормотала мисс Вандерер у себя за столиком и отправила в рот ложку мороженого.

Мороженое в ее вазочке, сколько мог судить коммерсант, было апельсиновым.

— Ральф, — миссис Кеннел, в свою очередь, тоже наклонилась поближе, — тебе в самом деле важно, что они каучуковые? Это правда имеет значение?

— Вообразите, имеет! — рявкнул молодой человек.

Тетка откинулась на спинку стула.

— Господи, — простонала она, — у меня племянник — идиот!

— Тетя!

— Что? — уже никого не стесняясь, закричала старая дама. — Ну, что? Тебе скоро тридцать, а у тебя до сих пор ветер в голове! Вообразите только, — она обвела взглядом зал, — только представьте: зверолов! А? Он зверолов! Нет, вы только подумайте!

В зале воцарилась напряженная тишина. Кое-кто из посетителей стал оборачиваться. С дальнего конца ресторана, где устроились флапперши, послышался хохот.

Ральф Кеннел вскочил.

— Натуралист! — сквозь стиснутые зубы прорычал он. Салфетка, лежавшая у него на коленях, собралась упасть на пол, но почему-то передумала. Он отшвырнул салфетку и собрался выскочить из зала, совершенно случайно споткнулся и налетел бы на столик мисс миллионерши, если бы его не подхватила охрана. Натуралиста грубо отпихнули.

— Минуточку-минуточку, — мисс Вандерер встала, стянула свою салфетку с колен и предстала перед ним.

— Зверолов? — уточнила она.

— Натуралист, — поправил Кеннел, обозревая короткую плиссированную юбку и длинную блузу с карманами на животе.

— Так это ваш попугай поет оперные арии? — девчонка сунула руки в карманы.

— Только так удалось отучить его ругаться. Когда я его купил, он говорил чудовищные вещи. А что, мисс? Надеюсь, без меня он не ляпнул ничего неподходящего?

— А еще кто у вас есть? — не обращая внимания на этот вопрос, поинтересовалась Эдна.

Кеннел нерешительно посмотрел на охрану. Тот, что был пониже, не вставая, поманил его пальцем.

— Кто такой? — говорил он тихо, почти шепотом, так, что волей-неволей пришлось наклониться к самому его лицу.

— Ральф Кеннел.

— Мистер Кеннел, — улыбка парня сошла бы за дружескую, — я просто хотел спросить: вы не знаете, где в Каире находится цементный завод?

— Неужели нельзя купить цемент в лавке? — тоже вполголоса поинтересовался Ральф.

— Очень трудно, — с сожалением покачал головой охранник. — Очень. Я тоже думал — нет, не получается.

— Да вы что? — искренне удивился коммерсант.

— Здесь вам не Чикаго, — щеки выразили натуральное сожаление. — Короче, мистер Кеннел, мне нужен мешок цемента. Вы мне не поможете?

Кеннел развел руками и хотел уйти, но охранник жестом велел ему наклониться. Шепот его звучал совсем интимно.

— Мистер Кеннел, если мы с вами сядем в машину и поищем это место, я буду вам очень признателен.

Ральф Кеннел приподнял бровь.

— Что, так сразу?

Широкий махнул напарнику. Билл размял пальцы и оба встали.

— Пошли, — ласково полупрошептал круглолицый. — Ребенок хочет посмотреть зверей.

* * *

Три дня спустя Ральф Кеннел играл с девчонкой в теннис.

— Не может быть! — мисс Вандерер подскакивала от волнения, когда они уходили с корта. — Зубы у улиток?

— Честное слово!

— А вы их видели?

— Да! Привез из Александрии две штуки! Поймал в море!

— А мне? Я тоже хочу! Дадите посмотреть ее зубы?

Саммерс понятия не имел, как заставить улитку открыть пасть, чтобы продемонстрировать мисс миллионерше наличие зубов.

— Они ядовитые! — спасся он. — Это Conus magus — самая опасная улитка в мире! У нее еще и жало, как у осы. Или, вернее, что-то вроде гарпуна. Она им выстреливает в свои жертвы.

— Хм, — Эдна остановилась, чтобы почесать нос. — Что, можно умереть?

— Запросто.

— Ну, покажете?

— Ну, покажу. Они довольно красивые. Руками не трогать, договорились?

— Договорились.

Conus magus доставляла множество хлопот экспедиции. Во-первых, ей требовалась морская вода и приходилось возиться с солевым раствором. Во-вторых, Фокс не уставал корить и пилить напарника за такой опасный экземпляр. В-третьих, кормить Conus magus приходилось живыми мальками, запас подошел к концу еще неделю назад, но профессор умолял придумать что-нибудь — он надеялся исследовать парализующие свойства яда этой хищной улитки, и коммерсант весь измучился. Не было проблемы в том, чтобы два раза в неделю выпросить на кухне кусочек сырого мяса, но сидеть над банкой по четверти часа, таская мясо за нитку, чтобы выдать «жертву» за живую и дожидаясь, пока Conus magus расправится с ней на свой лад, было утомительно.

— По крайней мере, — ворчал Фокс, — это научит вас терпению.

Вся эта история была изложена мисс миллионерше, пока — под бдительным присмотром охраны — рассматривали большую белую раковину с оранжевым узором. Моллюск медленно подвигал свою разноцветную пятку, шевеля миниатюрным, похожим на слоновий, хоботком.

— Красивая раковина, — заметил ребенок, глядя в банку.

— Да, их очень ценят коллекционеры, — рассеянно проговорил коммерсант (он надеялся украсить панцирем улитки собственную библиотеку).

— А скоро она выстрелит?

— Ох, не знаю.

— А можно я пока возьму ту ящерицу?

— Нельзя.

— Почему?

— У нее неважный характер. Если она вас укусит, ваш отец сделает со мной примерно то же, что…

Conus magus, наконец, выстрелила.

* * *

Лицо мистера Вандерера было широким, породистым, с усами. Фигура — крепкой, хоть над ремнем и свисало брюшко.

— Американцы? — спросил он.

— Недавно переселились в Лондон.

— Занимаетесь животными? — Вандерер рассматривал своего гостя.

Эдна метнула любопытный взгляд на Ральфа и получила в ответ смущенную улыбку.

Повисла тишина: миллионер как будто забыл, что задал вопрос. Он просматривал длинную телеграфную ленту. «Сводки биржевых новостей, — догадался коммерсант. — Значит вот что привозит ему тот парень на мотоциклетке!»

Молодой француз в пробковом шлеме, в обмотках и коричневых кожаных ботинках, с полевой сумкой на боку то и дело с пылью и грохотом подъезжал к отелю и взбегал к лифту.

— Господин Засс, мой адвокат, — продолжал Вандерер, кивая на сидевшего в кресле полного немца. — Господа Хеттфилд, — он показал на маленького, — и Лоу, — Лоу был Билл, — э-э, египтологи.

— Так вы — археолог? — в восторге воскликнул Ральф.

— Да, я занимаюсь археологией, — произнес Вандерер. — Вас привезли из джунглей? С необитаемого острова? Вы что, не читаете газет?

Ральф перевел на девочку вопросительный взгляд.

— Папина коллекция — самая большая в музее Нью-Йорка, — рассмеялась мисс Вандерер.

«Балбес!» — послышался шепот миссис Кеннел. Ее племянник стоял и моргал.

Но миллионер как будто вообще забыл о его существовании. Он не отрывал глаз от ленты.

— Профессор… Кейн, кажется? По каким именно местам пролегает ваш маршрут?

— Я собирался посетить окрестности Красной Пирамиды, — молвил профессор.

— А какие животные вам нужны? — полюбопытствовала Эдна.

Профессор заметно оживился.

— Caprimulgus nubicus. Нубийский козодой, юная леди. Я пишу о нем интереснейшую работу! Она перевернет мир!

Эдна поморщилась.

— Что такое нубийский козодой?

— Родственник своего европейского собрата. Мы могли слышать нечто вроде…

Найтли очень похоже изобразил вопль козодоя.

— А выглядит он так…

Профессор сделал лицо, которое, как он полагал, вполне отражало сходство.

— В общих чертах, разумеется, — прибавил он, заметив, какие выражения приняли лица миллионера и его свиты.

— Какая прекрасная рожа! — воскликнула Эдна.

— Вам тоже нравится? — обрадовался Ральф.

Остальные промолчали. Однако профессор Кейн, оседлавший, как тоже было понятно, любимого конька, и не думал смущаться.

— Видите ли, — заговорил он торопливо, — типично покровительственная окраска этой феноменальной птицы, а главное, древность этого вида, дает немалые основания предполагать, что именно особенности ее поведения обеспечили такую блестящую способность к выживанию! При приближении опасности она сливается с окружающим ландшафтом!

— Не является ли уваш-шаемый профессор сторонником социал-дарвинизма? — подал голос адвокат.

Голос этот звучал глуховато. За столом мгновенно воцарилась тишина: Засс, очевидно, никогда не повышал голоса и расслышать его требовало некоторых усилий. Саммерс знал эту породу людей. Он испытывал тревогу. Особенно сейчас, глядя в близорукие глаза адвоката и его мягкое лицо. Сообразив, что отвлекся, он вновь прислушался к разговору.

— …хотя идеи Дарвина представляются весьма интересными, — говорил тем временм профессор. — Эволюция, социальные навыки, торжество гуманизма — прекрасно! Но, к сожалению, мысль о так называемой сверхрасе, возникновению которой будто бы служит эволюция, выглядит довольно наивной. Вледствие чего я и склонен считать себя скорее дарвинистом, нежели социал-дарвинистом. С этой точки зрения мне больше нравятся взгляды Спенсера.

— Мне тоже, — вставил Ральф.

Он заметил вопросительное выражение на лице девочки и пояснил:

— Если коротко, «выживает сильнейший». Мисс Вандерер, это не так просто, как кажется. Спенсер добавляет еще вот это: «Существо, недостаточно энергичное, чтобы бороться за свое существование, должно погибнуть.»

— Ну да, — Эдна пожала плечами. — Так и есть.

— Похоже на правду, — согласился Кеннел.

— Если бы это было правдой, милый, ты бы давно уже протянул ноги! — заявила тетя Элизабет.

Но Ральф не остался в долгу.

— Тетечка, благодаря непрестанной борьбе с вашим ворчанием, моя энергичность просто не знает границ!

Все засмеялись. Кроме тетки, которая обозвала его паяцем.

— Вот что, Кейн, — миллионер опустил телеграфную ленту и видно было, что ему стоит усилий смотреть куда-либо еще. — Дело в том, что мы едем в Саккару. Я очень занят. Правду сказать, это Эдна уговорила меня взять ее с собой. Понимаете ли, ее мать не хотела, и я не думал… Словом, мне абсолютно некогда заниматься ребенком. Мои люди нужны мне самому. К тому же, у вас есть дама — моя дочь категорически отказалась ехать с няней…

— Папа! — завопила Эдна.

— Подожди, дорогая, подожди, — жест Вандерера выдавал усталость. — Я имею в виду, девочке скучно. Я не могу пустить ее в раскоп, это исключено.

Тут зазвонил телефонный аппарат, Вандерер — а он явно ждал этого звонка, схватил трубку.

— Да! — отрывисто произнес он. — Да, Кори! Немедленно!

И снова воцарилась тишина.

— А я, в свою очередь, хотел бы поймать синюю агаму, леопарда, несколько аллигаторов и пару кобр, — сообщил Ральф.

— Только попробуй! — немедленно взвилась тетушка Элизабет.

— Ну, тетя! — вскричал ее племянник. — Мне же нужна репутация! И, кстати, деньги тоже.

Миссис Кеннел резко повернулась к нему.

— Вот что, дорогой мой. Репутация твоя приобретет гораздо больше веса, если ты просто будешь как следует выполнять то, что скажет тебе уважаемый профессор. В деньгах же ты не нуждаешься. Я даю столько, сколько надо. После моей смерти все и так отойдет тебе. Правда, я надеюсь пожить еще немного до тех пор, пока ты укокошишь меня своими выходками.

— Тетя Элизабет, вы опять!

— Да, опять! Ты в гроб меня загнать хочешь, и мне это, между прочим, известно!

Миссис Кеннел вынула платок.

— Боже мой, втянул меня в эту историю, а сам даже стрелять не умеет!

— А это вы напрасно, — обиделся Ральф. — Я тренировался. И очень долго. Вы, тетя, вообще никогда не замечаете, если я что-то делаю хорошо. Сейчас покажу.

Увидев револьвер, миссис Кеннел замахала руками.

— Спрячь, умоляю тебя, эту штуку! У меня мигрень от твоих фокусов. Не хватало только, чтобы что-нибудь случилось!

Она повернулась к гостям.

— Вы знаете, с моим племянником может случиться все, что угодно!

— Тетя! — возмутился молодой человек. — Вы, как всегда, преувеличиваете!

— А ты, как всегда, неосторожен!

Ральф покачал головой.

— Ну, раз так…

Не договорив, он поднялся из-за стола.

— Ральф, нет!

— Тетушка, ничего не случится!

— Не смей палить с балкона, я кому сказала!

Миссис Кеннел вскочила со стула, но было поздно. Дверь на балкон была распахнута. Ральф, увернувшись от тетки, кинулся туда, подбрасывая на ходу пятицентовик.

— Не смей палить, остолоп! — закричала старая дама.

Грянул выстрел.

Миссис Кеннел, вскрикнув, схватилась за сердце. Монета звякнула о цветочный горшок. Остальная компания замерла в предвкушении.

Ральф вернулся через короткое время и молча положил монету на стол. С краю ее находилась свежая отметина от пули.

— Ну-ка, ну-ка, — произнес Вандерер и тоже извлек револьвер, собираясь идти на балкон.

Все засобирались за ним.

— Мазила! — прошипела тетя Элизабет и, придерживая юбки, прошествовала мимо племянника.

С террасы ресторана звякнуло. Ральф Кеннел поправил галстук. В кармане Вандерера не лежало заранее приготовленной монеты.

— Так вот, собственно, — Вандерер принял от запыленного курьера очередную телеграфную ленту, даже не взглянув на Билла, бросившегося из номера, чтобы подобрать монету, — я хотел сказать вам следующее. Что, если вам начать ваши поиски с Саккары? Моя дочь… — он опять вцепился в ленту и опять едва не забыл, что начал говорить. — Что бишь я собирался сделать… Так вот, Кейн, если бы мы тем или иным образом объединили… хм-м… объединили наши экспедиции, это было бы… черт возьми… да, я был бы рад.

Воцарилась тишина. Профессор Кейн замялся.

— Мы тоже, — с нажимом сказала миссис Кеннел.

Билл принес монету. В самом ее центре белела отметина от пули.

— Так вы поедете с нами в Саккару? — спросил Вандерер.

— Мяу, — напевал Саммерс себе под нос, входя в номер с ведром воды для черепах и наливая ее в корыто. — Мяу, мяу.

Тут он выдал такое «мя-а-а-а-а-а-а-ау-мя-а-а-а-а-мя-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а», что сам порадовался.

Фокс, то, есть, конечно, тетушка Элизабет, которая сидела в пенсне на диване и читала, бормоча что-то, журнал, подскочила.

— Ральф! Ты опять?

— А знаете, тетушка, вы правы, — коммерсант выпрямился. — Кошки все-таки будут нам полезны.

— Какой еще… — пробормотал себе под нос Маллоу, но тут же увидел:

На этих словах у М.Р. отвисла челюсть.

— Нейпир? — спросила доктор Бэнкс, которая заглянула к мисс Дэрроу и осталась пить кофе.

— Нейпир, — медленно проговорил Дюк и жадно впился в письмо:

На этом месте Маллоу показалось, что повисла странная тишина. Он бросил взгляд на доктора, решил, что показалось и стал читать дальше.

Доктор Бэнкс ничего не сказала по этому поводу, и М.Р. продолжил:

Доктор Бэнкс встала.

— Мне пора, мистер Маллоу.

Оказавшись в палатке, Засс зажег лампу, велел молодому человеку снять рубашку и долго рассматривал ее в лупу. Пока Кеннел озирался по сторонам, вошел Вандерер, а следом — Лоу и Хэтфильд. Они не произносили ни слова, но их позы, лица — все выдавало напряженное ожидание.

— Там копают, — сказал Засс. — Я так и знал! Das ist Blut! Это кровь!

Он повернулся к молодому человеку.

— Что вы делали на том месте?

— А… а что? — осторожно спросил Ральф.

— За вами следили, молодой человек, — сообщил Вандерер. — Мои люди видели, как вы спустились в раскоп и видели, как вы выбрались. С кем вы подрались внутри пирамиды?

— Но красный песчаник… Вы же сами сказали!

— Не валяйте дурака, — прошипел миллионер. — Только ваша тетка или полный невежда поверит в эту сказку! Почему ваша рубашка испачкана кровью? Что вы делали у Красной пирамиды? Вы же не скажете нам сейчас, что залезли в раскоп случайно?!

— Э, нет, — сказал молодой человек. — В смысле, я не то имел в виду! Я всего лишь…

— Вы всего лишь оказались именно там, где вас не должно быть! — тяжело проговорил Вандерер. — Ну?

— Послушайте, кровь от солнца! Это у меня бывает: идет носом. Тетя всегда говорила…

— Начхать на вашу тетю! Ваш нос похож на переспелую фигу! Только болван вроде вас может придумать такое неуклюжее вранье! Что вам было нужно внутри Красной пирамиды?

— Ох, — сказал Ральф. — Ну, только не выдавайте. Мне нужно было пройтись там, но так, чтобы тетушка… вы меня понимаете? Она же так боится, чтобы я не влип в историю!

— Кто дал вам по носу и за что?

Ральфу, вообще говоря, съездила по носу сама тетя Элизабет. В качестве меры безопасности, когда оказалось, что ближайшее место, которое подходит для профессорской лаборатории — Красная Пирамида.

— Да я понятия не имею, кто они! — защищался натуралист. — Я…

— Вы же не хотите нам сказать, что обнаружили в камерах пирамиды особенно интересные виды особенно интересных животных?

— Ну, да. А что?

Лоу и Хэтфильд переглянулись.

— А что? — повторил Ральф, недоуменно разглядывая компанию. — Ну, я там был, да. Но мне-то ничего не угрожает! Я просто увидел животное.

— Теперь знают, — произнес Вандерер. — Вам следует быть осторожнее. Не ходите так далеко один. Это может быть опасно.

— Чепуха! — молодой человек даже рассмеялся. — Вы же видели, как я умею стрелять!

И снова охранники обменялись между собой взглядами.

— Что у там у вас произошло, Кеннел? — потребовал Вандерер.

— Да ничего, — Ральф пожал плечами. — Так, нашел кое-что, а какой-то парень из их компании нашел меня.

— Как он выглядел?

— По-моему, студент.

— А вы? Что вы делали?

— Ловил кошку.

Молодой человек сидел с невинными видом и смотрел на Вандерера. Тот едко улыбнулся.

— В пирамиде?

— Да.

— Вы хотите сказать, кошки водятся в пирамидах?

— Э, нет, — растерялся Ральф. — В смысле, не хочу. Она туда, э, заскочила и живет. Видите ли, профессор просил меня пока никому ничего не говорить. Он должен убедиться. Он считает, что там есть что-то, что может оказаться интересно вам.

Вандерер молчал.

— Допустим. Это еще надо доказать. Сколько там людей, Кеннел?

— Трое белых и один местный. Понимаете, кошки издавна считались…

— К черту кошек. Из-за чего вы подрались?

— Я?

Ральф с любопытством наклонился над планом раскопа, но Вандерер вырвал план у него из-под носа. План покрывала сеть квадратов. Флажки, отмечавшие эти квадраты, посыпались на песчаный пол.

— По-моему, они там решили, что я шпион, — смутился Ральф. — По-моему, и вы тоже.

— Поэтому вам разбили лицо? Отвечайте! — взревел Вандерер.

— А что? — пробормотал Ральф.

— У меня руки чешутся добавить ему за это «а что?», — негромко произнес Лоу.

— Нет, правда, а что? — с большим любопытством произнес Кеннел. — Разве они чем-то нам угрожают? Понимаете, кошки… Ох.

Но тут снаружи послышалось вежливое покашливание. Профессор Кейн пришел позвать всех, чтобы сообщить некие новости.

— Господа, — объявил он, когда все собрались в палатке зоологов, — я хотел бы похвастаться. Животное, которое вы сейчас увидите, считали полностью вымершими. Мало того: экземпляры, подобные этому, являются чрезвычайно редким случаем. Невероятная удача! Сейчас, мадам Кеннел, вы убедитесь, что были несправедливы к своему племяннику.

Он продемонстрировал ящик, забранный спереди проволочной сеткой. Но не успел открыть клетку, как оттуда на койку выскочило ужасное существо. Острая морда была злой, как у сатаны. Желтые глаза горели ненавистью. Черная кожа была начисто лишена шерсти, гибкое тело несли жилистые тонкие лапы, голый хрящеватый хвост хлестал по бокам. Прыжок — и существо оказалось на столе.

— Ой, — удивилась Эдна. — Лысая кошка! Ну и дела!

— А? — сиял профессор. — Полагаю, вам это должно быть интересно.

Тишина, воцарившая в палатке, как-то не походила на всеобщий восторг. Профессор немного смутился, но не потерял бодрости.

— Да, мой мальчик, мы совершили открытие! Господа! Господа, взгляните! Перед вами египетская мау! Это крайне редкий экземпляр mau naturalis. До сегодняшнего дня они считались полностью вымершими! Три тысячи лет назад именно такие сидели у фараонова трона! Посмотрите, как ее мордочка напоминает богиню Бастет!

Но и тут странным образом никто не впечатлился. Профессор прокашлялся.

— Известно, — он вежливо наклонил голову, как бы обращаясь к Эдне, — что богиня Баст, или как ее еще называли, Бастет — символизировала радость, плодородие и домашний очаг, и традиционно изображалась с головой кошки.

— Ну да, — лениво произнес Ральф. — Это же все знают!

— Древние египтяне, — продолжал профессор, — считали мау воплощением земным богини. Ей посвящали храмы.

С этими словами он повернулся к Вандереру.

— Понимаете ли вы, коллега, что это значит? Храмы! Я могу поклясться, что окрестности Красной пирамиды заключают в себе множество могил мау. Целые гектары кошачьих захоронений, содержащих ценные находки!

Дальше можно было не слушать. Все шло, как по маслу, за исключением одного: Красная пирамида оказалась самым удобным местом для лаборатории, но и самым опасным. Почтенный возраст профессора не позволял выбрать пирамиду, расположенную достаточно далеко, чтобы ни у Вандерера, ни у Засса не возникло желания идти туда пешком, не говоря уже о Лоу и Хэттфильде, которые, кажется, предпочитали ездить на автомобиле даже в уборную. Идеальным временем был бы час пешей ходьбы. Саммерс вот уже десять лет играл в теннис, Фокс с его цирковым прошлым ничуть не растерял формы, увлекаясь всякими новомодными гимнастиками, — короче говоря, это время их устраивало. Но профессор, отметивший прошлым летом шестидесятипятилетний юбилей, пожаловался, что в самом лучшем случае по прибытии в свой рабочий «кабинет» сможет только лежать неподвижно. Пришлось обойтись Красной пирамидой, до которой было не более трех миль.

Теперь следовало не только отвлечь Вандерера от его собственного раскопа, но и не допустить, чтобы его люди шастали по убежищу натуралистов.

Это и стало причиной не совсем гуманной меры предосторожности, предпринятой Фоксом.

— Милый, — сказала тетя Элизабет на следующий день после завтрака, — разве у тебя нет никаких дел?

— Есть, тетя.

— Так иди. Что ты около меня вертишься?

— Идите, разрази вас гром, — прибавил Фокс шепотом, когда напарник наклонился, чтобы поставить возле него стакан с лимонадом.

— Вам хорошо говорить. А меня уже поджидают!

— Так и будете от них прятаться?

— Иди, Ральф, — сказала тетя вслух. — Можешь передо мной не выслуживаться. Я, слава богу, еще в состоянии подать себе стакан воды!

Кеннел мрачно посмотрел на горизонт, где высилась Красная пирамида, вздохнул и ушел, сказав, что попытается поймать несколько ящериц.

Помочь себе он не мог: трюк с письмами следовало проверить. И очень скоро в том, что о египетских богах Диоксогене и Фэттен-Ю читали оба адресата, а не один, не осталось никаких сомнений.

Лоу и Хэтфильд старались, как следует. Роль Ральфа не позволяла сколько-нибудь действенного сопротивления. Все, что можно было сделать — это прикрываться от особенно страшных ударов.

— Превосходно, — бормотал вполголоса Фокс, меняя напарнику примочку (они были в палатке одни). — Признаться, мускулы под вашей рубашкой, а еще более — ваш характер, вселяли тревожные мысли. Голову выше, вот так. Вы замечали, mon cher ami, что в случае каких-либо повреждений страдает преимущественно одна сторона тела? У вас она — правая.

— Почему правая? — поинтересовался Саммерс.

— Помимо вашего страшного фонаря под правым глазом у вас имеется небольшой шрам на правой скуле, старая отметина с правой стороны рта и несколько мелких на правом запястье. Послушайте, уберите руку. Вы мне мешаете.

Саммерс убрал руку. Он только сейчас обнаружил, что машинально держал ее поднятой, как бы готовясь к сопротивлению.

Спустя пять минут Фокс сказал:

— Вам, дорогой племянник, действительно стоит играть в открытую. Вы невежественны, ленитесь ликвидировать огрехи своего образования, несмотря на то, что знаете, как опасны последствия. Вы так и норовите побежать впереди паровоза. Вам не хватает подготовки. К тому же, вы по-прежнему невнимательны. Почти двадцать лет ничему вас не научили. Боюсь, рассчитывать на то, что вы исправитесь теперь, не приходится.

Саммерс вспыхнул, но Фокс сделал ему знак молчать и продолжил:

— Тем не менее, я рад, что вы так хорошо научились обращать собственные недостатки на пользу дела. Вынужден окончательно признать ваш метод. Гм, гм. Действительно неплохо. Возможно, даже…

Тут Фокс оборвал сам себя.

— Ну, мой друг, игра продолжается, — он закрыл походную аптечку. — Пойду теперь и я возложу себя на жертвенный алтарь.

Во вторник, в канун Рождества, М.Р. Маллоу сидел в библиотеке и писал:

Он писал и писал, подгоняемый запахом жареной утки, разносившимся по всему дому, как вдруг раздался телефонный звонок.

Саммерс спустил ноги с кровати. Выспался он отлично, настроение было бодрым. Он вышел на балкон. Было рано, часов шесть, улицы только что облили водой. Солнце, жарившее с утра до поздней ночи, обладало здесь странным свойством: даже пекло было очень приятно. Солнечные лучи, пронизывавшие тело, наполняли душу чувством безмятежной радости. Коммерсант вдохнул аромат цветов, и собрался набросить халат, но утро было таким упоительным, что он отказался от этого намерения. В конце концов на улицах только начали собираться первые торговцы. Решив, что любоваться на его особу некому, он посмотрел, как ведут ослика с бурдюками воды, как толстый торговец прохладительным неторопливо идет с своим подносом, и подумал, что неплохо бы купить лимонаду.

То, что на нем нет одежды, Джейк сообразил, только оказавшись на улице — проклятая жара совсем одурманила.

Отступать было поздно: он вышел уже на середину Площади Оперы. Дело следовало замять как можно быстрее, но все же без унизительной спешки, и он направился назад, к гостинице. Этому плану несколько помешала девушка с корзиной на голове. Отдышавшись, коммерсант выглянул из-под арки, ведшей в какой-то двор: закутанная фигура девушка грациозно покачиваясь, как раз завернула за угол. Тогда он двинулся вперед. Но не успел сделать и десяти шагов, как пришлось скрыться за ослами. Ослы двигались мимо отеля и был шанс с относительно небольшим позором добежать все-таки до гостиницы. Толпа туристов, вывалившаяся из вереницы таксомоторов перед самым входом, заставила его изменить свое мнение и запаниковавший коммерсант, во весь дух перебежав улицу, вскочил в отходивший трамвай и плюхнулся на сиденье. Хуже этого нельзя было придумать ничего, но что сделано — то сделано, и он, высоко держа голову и делая вид, что не видит в своем положении ничего особенного, стал ждать остановки. Никто из пассажиров не сказал ему ни слова. Дамы и господа, леди и джентльмены, тети и дяди косились на него с осуждающим видом, а одна маленькая девочка пялилась во все глаза.

— Ne regardez pas! — громко шептала ее мать, дергая девчонку за руку. — Ne t’avise pas de regarder![12]

От этого «не регард па» коммерсанта охватил такой ужас, что он так и не решился выйти. Прижимаясь боком в холодной стене вагона, стараясь не поворачиваться к пассажирам, входившим и выходившим, он удалялся теперь все дальше и дальше от цели. Трамвай бежал по рельсам, издавая резкие звонки, чтобы спугнуть торговца, оказавшегося на них со своим ослом, автомобиль или пешехода. Каждый раз коммерсант вздрагивал. С каждой минутой ему становилось страшнее, от стыда он совсем перестал соображать, и, трусливо вывалившись на конечной остановке, стараясь слиться с чугунными воротами трамвайной станции, пытался найти такое место, где его не будет видно. Ничего большего ему уже не хотелось.

На него смотрели. И господин в канотье, ждавший, опершись на трость, кого-то на площади. И пассажиры на остановке — этих было человек пять, не меньше. Все они были закутаны в превосходные черные и белые покрывала. И двое феллахов, тащивших свернутые ковры на плечах. И уж тем более нищий мальчишка. Он сидел на тротуаре и ковырял в носу. Юный египтянин был облачен в дырявые штаны и белую рубаху. Голову закутывала чалма. «Можно размотать, — думал коммерсант. — Хоть будет, чем прикрыться». Кража, конечно. Ничего иного придумать было нельзя. «Да, но если меня возьмут? Я же окажусь в участке. А если погоня? О, боже мой, боже мой!»

И с этими ужасными мыслями он проснулся.

— Ральф! — тетушка Элизабет бесцеремонно вошла в палатку. — Ты что, еще спишь? Поднимайся, лентяй. Мы едем в Каир. Господин Вандерер любезно предоставляет нам машину. Я хочу, наконец, побыть в приличной обстановке, посетить парикмахерскую и зайти в ресторан.

Она высунула голову наружу и закричала:

— Профессор! Где вы, господин профессор! Вы с нами?

«Итак, сэр, все идет отлично. Лучше не придумаешь. Пью кофе в ресторане и чуть не плачу от счастья: вот-вот домой. Черт возьми, соскучился по цивилизации. Снов я больше не вижу, что, конечно, обидно. Но ты же сам придумаешь подходящий финал для своей повести? У тебя всегда был порядок с воображением, так что я думаю, догадаться о том, чем все кончилось, намекнуть на дальнейшую судьбу героев, приплести к этому какую-никакую мораль у тебя и без меня получится. В конце концов, из нас двоих ты писатель, а не я.

Ну, а теперь немного о событиях последних двух дней, которые произошли, пока я прогуливался по деревням в поисках интересных животных.

Известно ли тебе, mon cher ami, что на здешних кладбищах живут люди? Это бедняки, которые не могут позволить себе жилье. И надо сказать, они не так уж плохо устроились. Холодов здесь не бывает, о дожде в последний раз слышали лет десять назад, так что каирские бездомные — не чета американским. Спят прямо посреди могил, заводят свои маленькие хозяйства — и вообрази, полиции нет до них никакого дела. Прямо на кладбище прогуливаются ослы, пасутся козы и шастают кошки. Женщины нянчат детей, старики играют в кости и курят кальян — удивительно, но, похоже, никто не боится быть обокраденным. Мне пришлось бы сделать здоровенный крюк, чтобы их обойти, и я пошел сквозь это удивительное поселение. Вообрази, на меня не обращали внимания! Люди преспокойно занимались своими делами. Мало того, по пути я заметил нескольких местных — шастают туда-сюда прямо через эту кладбищенскую деревню. Тут мне страшно повезло: почти случайно. Если ты помнишь, профессор мечтал поймать нубийского козодоя. Но его поймал я! Я услышал тот самый трещащий звук, который он мне так долго показывал (и который сам могу показать тебе, как только мы увидимся!). Сунулся за один памятник — сидит! Тут я схватил его и помчался поскорее назад.

Тут стоит рассказать о прошедшей ночи. Она была потрясающей. Я привез третью дюжину мау, профессор сказал, что теперь кошек достаточно, и поначалу все было тихо-мирно. По крайней мере, твой покорный очень рассчитывал, что все будет тихо, и что не вылезут на свет божий некие обстоятельства. Но не тут-то было. Тайное, прах меня побери, стало явным.

Ты, конечно, скажешь: да говори же, чтоб тебя разорвало!

Ну, сэр, вот вам.

Обычно Эдна чуть не до полуночи пасется в нашей палатке, Вандерер пасется вокруг Эдны, а Лоу и Хэтфильд пасутся снаружи. Это чертовски неудобно. Но с вечера в лагере боялись даже высунуть нос наружу: у меня, видишь ли, сбежала особенно редкая габонская гремучая гадюка. (Удачно забрел в одну лавку на базаре). Мне пришлось сказать об этом всем потому, что в последний раз гадина крутилась около палатки охраны, и профессор поклялся снять мне голову, если я ее потеряю. Гадюка в конце концов все равно удрала, но козодой меня спас. Тем более, что профессор вернулся только около часа. Он едва не расцеловал несчастную птицу, всем ее показывал, кричал, что его работа перевернет мир, и, в общем, недурно потренировался в миропереворачивании: козодой наотрез отказался издавать какие бы то ни было звуки, и мой работодатель пытался его взбодрить. Он так здорово кричал по-козодойски, что даже сам козодой, должно быть, позавидовал. Во всяком случае, до утра не пикнул. Зато заволновалась здоровенная сова — я и не думал, что они могут издавать такие звуки! Утром оказалось, что из-за воплей обоих в лагере Вандерера всю ночь никто не решался выйти: думали, что трещит наша гадина, выбравшись на охоту, а потом душераздирающе кричит тетушка. Тетушку чуть не хватил удар, Вандерер долго орал и в конце концов пришлось пообещать, что пока у нас общий лагерь, мы не будем иметь дела со змеями.»

— Подумать только, шампанское 1868 года! — возмущалась миссис Кеннел, когда вся компания вернулась вечером. — Единственное шампанское, какое можно найти в этом городе, оказывается жалкой газированной кислятиной! Ральф! Мне хочется плакать от такого шампанского!

— По такой жаре, тетушка, надо быть самоубийцей, чтобы пить спиртное, — осторожно заметил Ральф.

— Милый, — произнесла миссис Кеннел противным голосом, — ты попрекаешь свою тетю бокалом шампанского? Единственным, что могло бы принести мне толику радости и так жестоко разочаровало? Единственным бокалом?

— Ну, тетушка, в Европе для вас найдется много шампанского.

— В Европе? — тетка всплеснула руками. — Ну конечно, в Европе! Здесь даже куска мяса не найдешь! Ральф, я не понимаю, как ты можешь смотреть на меня так спокойно после того, как мы объехали весь город, чтобы купить на улице — вы слышите? — на улице! — тех мерзких сосисок!

— Но тетя Элизабет, здесь не едят свинины.

— И после того, как я терплю весь этот ад, меня попрекают бокалом шампанского? — продолжала миссис Кеннел. — Меня?

С этими словами она властным жестом протянула свой бокал Зассу.

— Будет ли сегодня, наконец, доктор Филипс? — поинтересовалась она, пригубив новую порцию шампанского. — Мне хочется гостей.

— Нет, тетушка, — смутился Ральф, — это мы должны были поехать к доктору Филипсу, но…

Вид у него сделался несчастный.

— Да? — дружелюбно отозвалась миссис Кеннел. — Тогда тетя хочет к нему в гости. Если гора не идет к Магомету… и вообще, сколько можно ждать? Почему мне нельзя в гости? Ральф, ты что, думаешь, я пьяна? Мне просто весело, зануда ты! Ах, эти книжные черви, просто никаких слов нет! Милый, что это за пятнышко у тебя на груди?

Ральф наклонил голову, пытаясь рассмотреть пятно и тут же был схвачен за нос: — Ха-ха-ха! — засмеялась тетушка Элизабет. — Это плесень, милый! Ты от своего занудства уже покрылся плесенью! Ты думаешь, за тебя кто-нибудь пойдет? Нет, правда? Ха-ха-ха!

Оказавшись в палатке, куда ее водворил племянник, миссис Кеннел преобразилась.

— Итак, — сухим, деловым тоном произнес Фокс, — будьте готовы. Нам предстоит последний акт.

За последнее время Засс не только воспылал нежными чувствами к тетке, но и стал проявлять отеческий интерес к племяннику. Однако, как он ни старался, как ни подглядывал, ни подслушивал и не устраивал обысков, никаких следов каких-либо планов или намерений не обнаружил.

То же самое можно было сказать и о Лоу с Хэтфильдом. Они, правда, не демонстрировали дружелюбия, а даже и наоборот — вернее сказать, они вели себя как всегда: оказывались именно там, куда их не звали и где меньше всего желали видеть. Но как они ни старались, никаких следов приготовлений к чему бы то ни было не находилось.

Причина этому была до смешного простой: никто ни к чему и не готовился.

Когда последняя партия мау благополучно оказалась в лагере натуралистов, Фокс сказал:

— Полагаю, мы успели узнать друг о друге достаточно. Любые наши реакции будут естественны, а вы с достаточным успехом сумеете использовать обстоятельства. Действуйте. Вы больше не нуждаетесь в моих указаниях.

— Милейший! — позвал Ральф, обращаясь к феллаху, караулившему палатку с животными. — Да-да, я вам. Милейший, что это вы курите? Если я не ошибаюсь, гашиш?

Феллах, посмотревший на молодого человека так, словно с ним заговорила лысая египетская мау, усмехнулся и молча протянул свою трубку.

— Ральф! — вскричала тетя Элизабет. — Немедленно объясни, откуда ты знаешь, как пахнет гашиш!

— Но тетя, — Кеннел с улыбкой дал понять, что отказывается от угощения, — но тетя, могу же я знать это теоретически?

— Ах, значит, теоретически? В таком случае, как только мы вернемся домой, ты выйдешь из своего идиотского клуба!

— Да причем тут клуб!

— Ты знаешь, причем!

— Ох, тетя, подождите! — с досадой остановил ее Ральф, и вновь обратился к феллаху. — Значит, милейший, я вот о чем хотел бы вас попросить. Вы не могли бы курить гашиш внутри?

И, обнаружив, что феллах его не понимает, показал:

— Внутри палатки. Там кошки, да?

— Ральф! — ужаснулась миссис Кеннел. — Я запрещаю тебе мучить животных!

— В самом деле, Ральф, — вмешался профессор, — я не считаю вашу остроумную идею пригодной к практическому применению.

— Но профессор, — смущенно сказал молодой человек, — ведь это же только немного дыма! Они просто станут более миролюбивыми. Ведь вы же знаете, как тяжело с этими мау.

И он продемонстрировал свои руки со множеством горящих следов.

— Почему вы не пользовались перчатками? — профессор поразился до глубины души. — Ведь я говорил вам!

Это было правдой.

— Но это неудобно! — возмутился молодой человек. — Я скорее успею вынуть руки из клетки, когда на них нет этих громоздких брезентовых рукавиц! Эти зверюги набрасываются!

Профессор принес аптечку. Миссис Кеннел немедленно ее схватила.

— И потом, — продолжал Ральф, наблюдая, как она достает склянку с йодом, — некоторые мау все еще в прострации. У них нежная психика. Тетя, что это вы делаете?

— Ну вот что, милый, — сказала тетя Элизабет, — пойдем-ка.

— Э, нет, — пробормотал Ральф.

— Э, да! — передразнила тетя. — Я сказала, пойдем!

— Не надо, я сам.

— Не начинай, пожалуйста. Я знаю, что значит твое: «сам!» Ральф, ей-богу! Ты же не маленький мальчик!

Она попробовала схватить племянника за рукав, но Кеннел увернулся. Тетушка попыталась снова. Ральф отступил за раскладной стол, обошел его кругом, потом развернулся и побежал. Миссис Кеннел пробормотала неприличное слово и кинулась за ним.

— Es wird Brand! У него будет гангрена! — возмутился Засс и тоже бросился в погоню. Эдна Вандерер выскочила из своей палатки.

— Дайте мне! — крикнула она. — Я его уговорю!

— Возьми, если хочешь! — огрызнулась тетка. — Он бегает, как конь!

— Ай, шайтан, — с уважением сказали феллахи, наблюдая, как бегает Ральф.

Миссис Кеннел остановилась.

— Милейший, вы! Эй! Как вас там!

Она показала феллахам на своего племянника.

— Вы что, не видите, любезный? Поймайте его!

То ли никто из феллахов ее не понял, то ли ее не хотели понимать, но все они остались равнодушно наблюдать за происходящим. Зато кинулась за Ральфом Эдна.

— Мистер Кеннел! Стойте! Дайте мне! Вам не будет больно, мистер Кеннел!

— Ты с ума сошла! — заорал дочери Вандерер. — Кеннел, стоять! Стоять, говорю вам!

Но молодой человек и не подумал откликнуться. Эдна бежала за ним. Следом устремились остальные.

— Ловите его! — кричала на бегу миссисс Кеннел. — Тюфяки! Бестолочи! Лентяи!

Началось светопреставление. Ральф Кеннел петлял, как заяц. Он метался из стороны в сторону, прятался за лесами, приседал за горами песка и щебня. Следом бежала тетушка Элизабет. За ней Эдна — причем, было не совсем ясно, догоняет ли она Кеннела или сама убегает от отца. За Вандерерами бежал Засс с аптечкой. Позади топала охрана.

Адвокат развивал неплохую скорость, и Кеннелу пришлось применить некоторые усилия, чтобы оторваться. Он спрыгнул в квадратную дыру раскопа, когда Засс уже протянул руку. В душной темноте подземного хода Ральф как ни в чем ни бывало спустился по ступеням и был, наконец, настигнут. Снаружи доносились возгласы: тетя Элизабет, не стесняясь в выражениях, крыла Лоу и Хэтфильда.

В ночь на 26 декабря 1925 года профессор Кейн уволил своего ассистента.

— Это переходит все границы мыслимого! — восклицал он, тряся своей седой головой с безумным креном на левую сторону.

Когда ваш ассистент угоняет грузовик находясь под действием египетского гашиша, и тем ставит всех в неудобное положение, потому что сегодня экспедиция в полном составе собиралась в гости по приглашению доктора Филипса, который, между прочим, уезжает завтра утром, в этом еще нет ничего фатального. Когда этот бестолковый молодой человек забывает поставить грузовик на тормоз и тот съезжает в лагерь, устраивая там панику, это все еще можно простить. Но когда этот ассистент не в состоянии вовремя вскочить в кабину, чтобы грузовик не успел смять палатку с плодами вашего уникального открытия — это находится за гранью человеческого. Да-да, за гранью человеческого!

Миссис Кеннел хохотала, как гиена: когда в праведном негодовании швырнула в костер отобранный у племянника гашиш; когда Вандерер в бешенстве бежал за грузовиком, который вел Ральф, и особенно, когда лагерь осадили лысые египетские мау. Куда ни ступи, везде по песку валялись голые кошки. Они издавали неприличные вопли, набрасывались на любые встречные ноги, не давали прохода, сладострастно выгибая спину и вытираясь о ваши лодыжки, а затем начинали вести себя так непристойно, что просто никаких слов не находилось.

Тетушку также очень насмешило, когда нанюхавшийся дыма Засс полез целовать ей ручки. Она только хихикала, сидя на складном стуле, и грозила пальцем своему племяннику. Но затем оказалось, что лысые кошки уделяют миссис Кеннел повышенное внимание. Никто в лагере не пользовался таким их расположением, как тетушка Ральфа. Мало того, к ней намертво пристали мужчины — Засс с любезностями и злой, как собака, Вандерер. Завидев старую даму со следующими по пятам кавалерами, мау оставляли свои оргии. Они собирались перед любезничающей тетушкой, искательно заглядывали в глаза, трогали лапкой край ее юбки и старались дотянуться до сумочки. Сначала тетушка шутила, затем мило отмахивалась, затем была вынуждена отмахиваться несколько активнее, а под конец бросила мужчин и попыталась спастись от назойливого благорасположения в своей палатке. К несчастью, пытаясь обойти банду лысых разбойниц, которые так и лезли под ноги, миссис Кеннел споткнулась. Маленькая дамская сумочка шлепнулась на песок и вмгновение ока была растерзана: вещи рассыпались, шелковая подкладка вывернулась и явила миру фурор.

Смеялись феллахи.

Ржали Лоу с Хэтфильдом.

Вытирал детские слезы Засс.

Смеялась горничная тетушки Элизабет, которую Ральф тут же отправил в палатку к мисс Вандерер — Эдна проснулась и проявляла недоумение.

Даже Вандерер, уже охрипший от воплей, зашелся хохотом, хлопая себя по ляжкам.

— Banger! Dies ist ein banger! — говорил Засс, показывая пальцем. — Это сосиска, фрау?

Миссис Кеннел дала ему пощечину.

— Старый дурак!

Потом развернулась на сто восемьдесят градусов и дала вторую пощечину — хохочущему племяннику.

— Меня-то за что! — возмутился тот.

— Болван! Молчать! — и миссис Кеннел, шумя юбками, исчезла в своей палатке.

И тут из палатки профессора раздался ужасающий вопль.

— Погибли! Погибли! Их больше нет! Кончено!

Профессор Кейн кричал, плакал и таскал себя за волосы.

Мау пожрали мышей: Неферт, за ней Лейлу, Кати и Мукарамму — его любимиц. Все достояние профессора, которое не было сожрано мау, разбежалось. Лысые чудовища бродили вокруг разбитых клеток, ходили по столу, катались по раскладным койкам. Они разодрали москитную сетку, выразили свое презрение к профессорской обуви и опрокинули чернильницу прямо на последние записи — единственное уцелевшее доказательство его открытий. Кейн был совершенно прав: его карьера погибла.

Наутро обстановка была еще та. Эдна за завтраком бросала вопросительные взгляды на отца. Вандерер с ней не разговаривал. Он косился на тетушку Элизабет. Тетушка притворялась, что она ничего не замечает, но чем больше она старалась, тем хуже у нее выходило. Зассу всерьез угрожало косоглазие: он одновременно умильно смотрел на миссис Кеннел и сверлил взглядом Ральфа.

Короче говоря, настроение было удручающим.

Подул слабый ветер. Насыпало песка в тарелки и кувшин с прохладительным.

— Надеюсь, господа, — произнес, наконец, Вандерер, — вы понимаете, что мы больше не можем находиться в вашем обществе?

Профессор крякнул. Эдна ахнула.

— Ты идиот, Ральф, — констатировала тетушка Элизабет. — Я сейчас лишний раз убедилась, что ты законченный идиот. Ты просто не в состоянии взяться за какое-нибудь дело, чтобы не превратить его в комедию.

— Ну, тетечка, я вовсе не идиот. Во всяком случае, я не страдаю манией преследования и не ищу доказательств злого умысла там, где их нет.

— Да ты даже приличного человека сведешь с ума.

Она повернулась к немцу:

— Логика, Засс, никогда не была вашей сильной стороной. Вы слишком серьезно к себе относитесь. Кроме того, я бы на вашем месте пересмотрела свои взгляда на этот, как вы его называете, социал-дарвинизм. Иначе вы еще не раз окажетесь в унизительном положении.

Герр Засс, наконец, осмыслил, что именно ему сказали и потерял последнее соображение. Полное лицо его налилось кровью, он выскочил из-за стола и бросился на Ральфа. Под его весом тот грохнулся со стула. Засс был сильным и крепким человеком, к тому же, каждое утро делал гимнастику.

— Послушай, — недовольно сказала тетка, не обращая внимания на то, что племянника возят по песку, пытаясь задушить, — нельзя же быть такой свиньей!

— Почему это я свинья? — сдавленно отвечал тот. — Это вы, тетушка, испорчены. Сочувствуете кому угодно, только не мне. А ведь вы не хуже моего знаете, что наши друзья, Лоу и Хэтфильд, каждый день потрошили наши вещи. Бог знает, что они там искали, но согласитесь: выставить человека идиотом ничего не стоит. Не стоит, тетя?

— Не стоит, — согласилась та. — Однако, Ральф, я кое-чего не понимаю. С чего это ты вызвал у них такую ненависть?

— Ой, тетушка, — отозвался ее племянник, — вы же знаете, как сброд относится к приличным людям. И потом, согласитесь: я-то не стану бить морду другому за то, что у меня самого не хватило мозгов.

За столом повисла зловещая тишина. Адвокат, не оставлявший попыток задушить Ральфа, замер.

— Герр Засс, вы позволите? — произнес тот.

Засс выпустил его воротник. Противники встали.

— Может быть, привлечь внимание к моей особе? — поинтересовался Ральф.

— Ты и сам прекрасно с этим справляешься, — фыркнула тетка. — Зачем бы им привлекать внимание к твоей особе?

— Понятия не имею, — Кеннел отряхивал брюки. — Чтобы отвлечь его от того, что они воруют из раскопок золотые побрякушки?

— Ах ты, урод! — заорал Хэтфильд.

— Я в суд на него подам! — неожиданно тонким голосом взвизгнул Лоу. — Тебя вздернут за клевету, ублюдок!

Ральф не обратил на это никакого внимания.

— А может, из удовольствия лишний раз унизить? — поинтересовался он. — Как вы думаете, тетечка?

Тетушка Элизабет доела ростбиф, допила чай, кивком поблагодарила прислугу и встала.

— Не знаю, — сказала она. — Никогда не понимала, почему люди с такой готовностью позволяют делать из себя дураков. Не деньги делают человека, но достоинство. Пойдем, дружок. Мы уезжаем.

Отъезд прошел с помпой. Обыск, который немедля приказал устроить Вандерер в палатках Лоу и Хэтфильда, обнаружил много интересного. У Засса, который тоже был подвергнут унизительной процедуре, не нашли ничего компрометирующего, если не коллекции порнографических открыток. Экспедиция профессора Кейна с достоинством перенесла оскорбление и отбыла с гордо поднятыми головами. Положение портили только крики: «Ральф!» «Ральф!» и бегущая за грузовиком Эдна.

Скоро машина вывернула на дорогу, оставив позади и рыдающую девочку, и Вандерера, который даже не подозревал, что пассажиров в грузовике не трое, а четверо.

Четвертым была громоздкая мумия сидящего на корточках Артемия с головой крокодила и невероятно толстым туловищем. Мухаммед, Мухаммед и Мухаммед обернули ее мешками, сунули сверток в брезентовый чехол от палатки и у всех на глазах погрузили вместе с прочим добром.

Теперь следовало дождаться дахаби.

Дахаби — небольшие крытые лодки, использовались для доставки по Нилу всевозможных грузов. Артемий остался в гараже «Шепердс», ожидая путешествия до Александрии вместе с партией табака, а Кейн с Ральфом и его теткой вернулись в прежний свой номер.

— Приходило ли вам в голову, коллеги, — поинтересовался профессор — он пил сельтерскую, — почему Вандерер с таким энтузиазмом хотел познакомиться с доктором Филипсом?

Ответом ему был дружный хохот. Подельники уселись на диван.

— Вы правы, — профессор отсалютовал стаканом. — Если бы доктор Филипс на самом деле копал в Красной Пирамиде, немедленно состоялись бы торги! Несчастный потерял бы концессию. Заметьте — никакой кражи. Все было бы совершенно законно.

— Законный налет, — засмеялся Джейк.

— Скорее, абордаж, — поправил его Фокс.

— Вот будет смешно, если после того, как мы украли мумию, кто-то уведет ее у нас, — заметил Саммерс.

— Полагаю, вы можете пойти дальше в своих размышлениях, — улыбнулся профессор. — Однако, уповаю, что следующее звено цепи появится несколько позже того дня, когда я передам мумию клиенту.

Фокс содрал парик.

— Дело сделано, — произнес он, — и теперь нас интересуют вопросы морали. Хочется быть хорошим, не так ли? И вот что интересно: для кого? Для людей? Но ведь они ничего не узнают? А если бы узнали, это все равно ничего бы не изменило. Одни сказали бы: «таков бизнес» и больше не прибавили бы ничего. Другие: «такова жизнь». И стали бы рассуждать, кто в этой истории вел себя более грязно. Ответ на этот вопрос зависел бы в большой мере от того, с какой стороны судьи — со стороны Вандерера или с нашей. Третьи отвернулись бы с презрением, но мы с вами понимаем, что это за люди. Они очень любят рассуждать о высоких материях, но никогда ничего не предпринимают сами. Вряд ли их мнение будет иметь вес для кого бы то ни было, кроме них самих. Тогда для кого мы ищем оправданий?

Саммерс пожал плечами.

— Какое нам дело, кто что скажет? Я не работаю на публику. Я работаю на себя.

— Хорошо, — улыбнулся Фокс. — Перед собой я не чувствую вины. А вы? Тоже нет? Но тогда для кого? Для бога? Насколько мне известно, ни один из присутствующих не является верующим. Ну, вы, Джейк — безбожник. Найджел, может быть, с момента нашего последнего разговора что-нибудь изменилось?

Профессор покачал головой.

— Не верю. Точнее, верю в существование неких сил. Силы эти носят разное название в разных уголках света, но человек, думается, изрядно преувеличивает их власть над собой. Страх перед неизвестностью — вот истинная власть над человеком.

— Великолепно расплывчатый ответ, — съехидничал Фокс.

— Ну, Алекс, вы же знаете. Увольте меня от подобных дискуссий.

— А вы, Джейк? Вы, полагаю, не раз думали над словами, которые сказали бы своему отцу.

— Я сказал бы ему только одно: Поступки. Только они имеют значение.

— Но ведь есть вещи, которые вы считаете правильными, как есть и противоположные вещи? Значит, существует некая величина, которая эту правильность определяет.

— Пусть существует. Я не сторонник теорий. Слушайте, вы меня утомили своими рассуждениями. Напоминаете моего папеньку.

— Ах, вот какого вы обо мне мнения? Между прочим, то обстоятельство, что ваш отец — священник, проясняет для меня многие вещи.

— Какие именно?

Фокс обмахивался бумажным веером.

— Прежде всего, ваш дух протеста. Жизнелюбивые натуры вроде вас сопротивляются тем сильнее, чем строже существующий порядок, но одновременно и нуждаются в нем. Как иначе вы стали бы авантюристом? Вас с мсье Кеннелом, Джейк, роднит одно качество: всю свою жизнь вы чувствуете себя шкодливым мальчишкой.

— Это вы обо мне или о себе? — прищурился коммерсант.

— Пока что о вас. Хотя вы правы: мы похожи. Но я говорю о том, что ваша нравственная чистота, которая так не дает вам покоя, и которую вы так или иначе пытаетесь сохранить, все же восходит к религиозному воспитанию.

Коммерсант расхохотался.

— Какая еще чистота, Фокс? Что вы несете?

— Вы как-то упомянули, что нуждаетесь в огромной сумме. Вы могли бы смириться с существующим положением — ради, как вы это сказали когда-то, больших денег. Вы этого не сделали.

— Алекс, вы меня все время романтизируете. Мне действительно нужны огромные деньги. Но они нужны мне, чтобы получить свободу. От Форда, от Вандерера, от любого другого, кто пожелает распоряжаться, что мне делать и чего не делать.

— А если бы вы были сейчас бедны? Вы бы подумали о том, что если изловчиться и сыграть на привязанности мадемуазель Вандерер достаточно продолжительное время, в конце концов можно было бы жениться на ней?

— Я был беден, когда подписывал контракт с Фордом.

— Это означает: «да»? Будь вы бедны сегодня, подумали бы о женитьбе на богатой наследнице?

— Будь я беден сегодня, я бы счел, что гонорар за наше дело сделает меня более счастливым, чем женитьба на приданом и переход в собственность корпорации. Как раз думал: подвернись мне такое дело пятнадцать лет назад — это было бы…

Коммерсант запнулся, не в силах даже облечь в слова охватившие его чувства, но Фокс оборвал: — Пятнадцать лет назад вам не могло подвернуться такого дела, потому что вы бы с ним не справились. Видите, вы противоречите самому себе. Даже при вашем… назовем это «не вполне законным» хобби вам, тем не менее, дороже нечто более ценное, чем деньги. И лишнее тому доказательство — то, что вы, имея возможность, все-таки не прикоснулись к золотым украшениям, в отличие от неразборчивого господина Лоу!

— А вы? Вы что, тоже их не тронули?

— Бог мой, нет, конечно! В нашей ситуации было бы безумием прикасаться к золоту, а я не настолько глуп, чтобы позволить любви к деньгам возобладать над здравым смыслом.

— Так, значит, и не вы подбросили побрякушки в палатку этим бабуинам, Лоу и Хеттфильду?

— Неужели вы думаете, что в этом была необходимость?

Саммерс усмехнулся.

— Вы ловкий человек, Фокс. Ваша ловкость позволила бы вам спрятать украденное достаточно надежно, чтобы его не нашел никакой Вандерер. Вы не тронули золота по другим причинам.

Фокс засмеялся.

— Вспомните, Джейк, наш разговор о феллахах. Можно обчистить иностранца, но нельзя — соотечественника. Нельзя красть у человека, который живет в отеле, но совершенно необходимо сделать это у путешественника, поставившего палатку в пустыне. Можно…

— …свистнуть сокровище, провернув аферу, но некрасиво брать то, что просто плохо лежит?

— Да. Теперь вы понимаете?

— Но… — Саммерс не мог избавиться от недоумения, — вы ведь все-таки были карманником.

— Видите ли, друг мой, я действительно был вором. Этот талант проявился у меня еще в приюте, и было бы грешно им не воспользоваться. Однако, как бы вам сказать, — Фокс, глядя в потолок, рассмеялся. — И у воров имеются свои понятия о чести, о дозволенном и недозволенном. Я ни в коей мере себя не оправдываю, но… то было тяжелое время. Теперь, когда в этом нет никакой необходимости — вы ведь понимаете, что я хочу сказать?

Саммерс расхохотался. Профессор улыбнулся. А Фокс продолжал:

— Моя тетушка была набожной женщиной. Так что и здесь у нас с вами имеется сходство. Другое дело, что детство, проведенное за кулисами в обществе кордебалета, наложило на меня свой отпечаток. Который беспечная жизнь с тетей, не имевшей других объектов для излияния своей привязанности, а также избыток времени, который я тратил на чтение, лишь усилили. Единство противоположностей. Суровые правила — и свобода от всяких правил. Эгоизм и человеколюбие. Добро и зло, si vous comprenez[13]. Джейк, вы могли стать блестящим проповедником. Я — недурным ученым. Но некая невидимая рука подмешала в состав любовь к шуткам — и процесс кристаллизации завершился.

— И я очень этому рад! — с заметным раздражением проговорил профессор. — Жаль только, что эта рука сделала вас таким занудой. Давайте же приведем себя в приличный вид и пойдем, наконец, обедать!

— Надо же, — медленно произнес Саммерс, когда официант, накрыв на стол, удалился, — а ведь мы гораздо более похожи, чем я думал…

— Скажите, Джейк, вы думали о проклятье фараона? — поинтересовался Фокс.

Оба сидели в креслах на балконе гостиничного номера.

— «Думал» было бы преувеличением, — коммерсант лениво перевернул страницу «Нью-Йорк Таймс». — Вон, даже ваш Картер пишет: «Нет на земле места более безопасного места, чем гробница».

— Но вы допускаете такую возможность?

— Я ее не исключаю.

— Но все-таки? Почти все, кто соприкасается с тайнами пирамид, заболевают потом страшной болезнью или умирают. Как вам это нравится?

— Оно или не оно? А какая разница?

— Не хотите же вы сказать, что вам все равно?

Саммерс помолчал.

— Алекс, давайте так: проклятье или там не проклятье — в самом деле неважно. Кому нужны слова? Сейчас я выведу нас на чистую воду. Предположим, вам предлагают провернуть еще одно такое дело. Согласитесь?

— Однако! — задохнулся Фокс. — Но я нуждаюсь в отдыхе!

— Вот и я в нем нуждаюсь.

Опять воцарилась тишина.

— Думаете, вывернулись? — спросил Фокс. — Давайте же будем последовательны: мы оба нуждаемся в передышке. Но затем? Что вы станете думать затем?

Красные, желтые и белые цветы в горшках одуряюще пахли. Саммерс вдохнул их аромат и улыбнулся.

— Затем? Надо мной тяготеет другое проклятие. Три тысячи гонорара — капля в море. Они меня не спасут — во всяком случае, сразу. Я надеялся, что наше дело поможет мне как-то еще. Может быть, это будет идея. Может быть, нужный человек. Что-то такое, что поможет избавиться от Форда.

— О чем вы?

Коммерсант вытянул ноги.

— Помните, вы беседовали с Вандерером о карьере Ральфа? Вандерер тогда сказал вам, что если открывать дело, то это должно быть что-то, на что всегда есть спрос?

— Ах, вот что. Деньги?

— Да.

— Определенная сумма?

— Да.

— Ну, сколько?

— Миллион.

Брови Фокса поползли вверх.

— Дело жизни и смерти, — добавил Джейк.

— Что вы говорите. Неужели смерти?

— Да, смерти. Потому что если я не… если я не добуду идею или миллион, а еще лучше, и то, и другое, жизнь моя мало, чем будет от нее отличаться.

Фокс сделал знак продолжать.

— Миллион, — сказал Саммерс, — это сумма неустойки в случае расторжения контракта.

И он вкратце объяснил, как обстоят дела. И что три тысячи Вандерера будут, конечно, каплей в море, о которой и говорить смешно. И что велика вероятность, что после того, как контракт с Фордом будет расторгнут, придется искать другой источник средств. И что, более того, эта вероятность — практически факт.

— Ergo[17]? — спросил Фокс.

— Я не отказался бы влезть на какой-нибудь крупный рынок. Туда, куда он не дотянется.

— На какой же? Алмазы, нефть, железные дороги — не советую. Зерно, сахар, не говоря уже про спиртное — не годится. Все это не годится, Саммерс. Вас убьют раньше, чем вы куда-либо влезете. А если не убьют — это возможно, если заручитесь поддержкой сильного человека, вы, скорее всего, опять попадете в кабалу, подобную вашей теперешней. Берите что-нибудь более подходящее вашей беспокойной природе. Скажем, рубиновые копи в Ратна-Пуре?

Саммерс попытался придать себе хладнокровный вид, но только сделал множество лишних движений руками.

— Пока не знаю. То, что сказали сейчас вы — да я двенадцать лет об этом думал. Я… Черт. Э. Простите, Алекс. Понимаете, в чем дело, тут нужно выбрать что-то такое, что могло бы оградить меня — нас! — нас с компаньоном от мести. Форд должен разорвать с нами отношения добровольно. Желательно, испытывая при этом чувство неловкости и так, чтобы никакое возобновление контракта было невозможно. Одним словом, нам нужно чудо.

— Хорошо, — сказал Фокс. — Ну-с, нам все равно здесь торчать. Давайте подумаем о том, что подошло бы к вашим желаниям и вашим возможностям. Между прочим, мой дорогой охотник за миллионом, вы разрешите поинтересоваться?

— Ради бога.

— Сколько у вас уже есть?

— Вместе с гонораром за мумию — тысяч тридцать.

— Помилуйте, вы какой-то джентльмен в поисках десятки.

— Пятерки, раз уж на то пошло, — поправил Саммерс. — Помните свои слова о том важном, что дается даром? Я часто о них думаю.

— Не совсем понимаю, — вежливая улыбка Фокса дала понять, что не понимает он ровным счетом ничего. — Вы хотите сказать, что все-таки оценили своего друга по достоинству? Я в этом не сомневался.

— Я хотел сказать нечто большее. Однажды я был уверен, что потеряю его. У нас не было денег отправить его в больницу. В больницах для бедных сами знаете, что. К тому же это было в 1906 году — в Сан-Франциско тогда были забиты жертвами землетрясения все больницы, все госпитали и даже холл Оперы — все, где только можно было разместить людей. Маллоу был при смерти. Я не мог представить, что кто-то станет с ним возиться. Более того, понимал, что в самом лучшем случае его приютят какие-нибудь добрые люди и он просто промучается несколько лишних дней. Словом, я тогда думал о ваших словах. Даром! Даром, Алекс! Кому он был нужен, нищий мальчишка? Кого волновало, что я останусь один? Терять мне было нечего. Я пошел ва-банк. Я потащил Маллоу к одному доктору. Денег у нас не было, и я подумал, что буду просить, плакать, умолять, вцеплюсь в него и не выпущу, пока он нам не поможет. Отработаю. Украду. Я думал, что если только он согласится, я найду эти деньги — где угодно, как угодно — найду. Но доктор Браун помог нам даром. Визит стоил пять баксов.

Саммерс помолчал.

— Эти пять баксов я часто порывался отправить ему потом.

— Не отправили?

— Нет.

— Правильно сделали. Эти, как вы выразились, пять баксов для доктора Брауна следует возвращать по-другому. Тем, кто в них нуждается так, как вы нуждались тогда. Впрочем, что я говорю. Судя по той картине, которую я видел на вокзале в Нью-Йорке, урок вы усвоили. Скажу вам больше: в в первый раз вы получили свои пять баксов не от доктора Брауна. Вы получили их…

— От вас.

— Да. Мой саквояж, который достался вам в отчаянную минуту. Не могу передать, как я жалел о нем! — но вам он был нужнее. И пять баксов вернулись ко мне. Когда я вынужден был расстаться со своим имуществом — всем, что могло бы мне помочь, мне самому помогли. Джейк, все было совсем не так эффектно, как я рассказал. Да, после того, как мне удалось уйти от пинкертонов, я нанялся в цирк. Я сочинил историю о богатой тетке, преследующей меня своей опекой, о бегстве — и…

— Подождите, так тети Элизабет не было? — изумился коммерсант. — Вы все выдумали?!

Фокс рассмеялся.

— Нет-нет, моя тетушка — персонаж совершенно реальный. Я всего лишь немного приукрасил настоящую историю своего побега из дома, сделав ее более занимательной. В своем роде я сыграл роль Ральфа — великовозрастного ребенка, отважившегося на отчаянный шаг. Думаю, mon cher ami, история вашего персонажа, будь он настоящим, закончилась бы именно так. Но дело не в этом. История, рассказанная мной в цирке, имела успех, меня приняли, дали мне костюм и ботинки — и когда три месяца спустя я вежливо напомнил, что нуждаюсь в деньгах, меня просто выкинули вон. Друзья — впрочем, какие друзья — просто товарищи — дали мне адрес своих друзей.

Эти люди были настолько добры ко мне, что прокормили меня восемь недель. Положение мое было не просто отчаянным — оно было безнадежным. Я не имел возможности найти даже простую работу без риска попасться в руки сыщиков. У меня не было денег. Все, чем я располагал — это пара брюк, пиджак, белье, которое они мне подарили, и рождественская хлопушка. Они оказали мне неоценимую услугу, Джейк. В Сан-Франциско остановился цирк Келлера. Я узнал об этом. Но у меня не было ни одного шанса, Джейк! Ни единого! Меня искали — все железные дороги были оцеплены сыщиками. Я даже не мог ни о чем просить — приютившие меня люди были небогаты. Я не знал, смогу ли отдать им деньги — а не отдать их было бы последним делом, после которого я никогда бы не смог относиться к себе с уважением. К тому же, у них было трое детей. И вот — это было за неделю до Нового Года, — они сделали мне подарок. Они переправили меня во Фриско, Джейк!

— Во Фриско! — вскричал Саммерс. — Вы были во Фриско!

— Да, во Фриско. Я прибыл туда за три дня до Нового Года.

— А я в апреле… — ошеломленно пробормотал Саммерс. — Я же знал, я чувствовал!

— Одетый евреем, — продолжал Фокс, — я прибыл к Келлеру, продемонстрировал несколько фокусов с банкнотами — меня взяли. А вы, где, вы говорите, вы были?

— Фокс! Я был в цирке, в «Орфеум»! Я смотрел Гудини!

— «Орфеум»? Святые небеса, Джейк! Вы смотрели Гудини спустя всего три месяца после того, как я сидел у Эрика в уборной!

— Эрик?

— Эрик Вайсс, мой старый друг. Вы знаете его под именем Гарри Гудини.

— Так, значит, это Гудини переправил вас через Атлантику?

— Милый мой, он только иллюзионист. Он может выбраться из любых оков, убежать из тюремной камеры и спрятать в комнате слона, но продлись любой из его номеров дольше всего на четверть часа — и его ждет скандальное разоблачение. Нет, он тоже был бессилен. Но факт нашего знакомства, кажется, неизвестен пинкертонам. Я старался проводить у него как можно больше времени. За неделю у Келлера я заработал достаточно, чтобы позволить себе наняться в один нищий цирк, и прямо в гриме, под видом спившегося фокусника, отбыл по фальшивым документам в Марсель.

— Почему же вы не остались у Келлера?

— Они нашли меня почти сразу. Бедный неудачливый Спаниель! Я опять ушел у него из-под носа! Ему понадобилось несколько недель, чтобы понять ход моих мыслей! Тем не менее, человек он неглупый. Соображай он быстрее, меня ждал бы провал. Но…

Фокс хотел продолжать, но внезапно хлопнул себя по лбу.

— Ах! Вы, между прочим, заметили? Вы встретили меня, будучи примерно в возрасте мисс Вандерер! Вам было пятнадцать. Мне — тридцать один. Пять баксов для доктора Брауна, Джейк!

Саммерс долго молчал.

— Я должен что-то сделать для Эдны? Но я ничего не сделал. Хуже того, я поступил наоборот!

— Увидим, — наклонил голову Фокс. — Такие вещи всегда непредсказуемы. Ну-с, вот что я хочу вам сказать. Я рад, что вы начинаете понимать простые вещи. Тем не менее, есть еще одна вещь — не менее простая.

Несколько секунд напряженного молчания. Казалось, что от этого молчания сгустился воздух. Наконец, Фокс произнес:

— Вам тридцать три. Вы понимаете, что в самом лучшем случае когда вы еще только подступитесь к миллиону, вам будет пятьдесят?

— Да. Я знаю, о чем вы. У меня нет времени. Ни времени, ни денег — столько, сколько нужно, ни свободы действий.

— Двадцать лет назад, когда мы с вами познакомились, у вас вовсе ничего не было. Вас тогда это не смущало. Вы зубами вырвали свою свободу. Ergo?

— Восемнадцать, — поправил коммерсант. — С тех пор прошло восемнадцать лет. Я понял, Алекс.

— Почему вас вечно нужно учить? Это же очевидно, юноша.

— Юношей было бы легче, — вздохнул Саммерс, — но… еще посмотрим.

Он старался оставаться спокойным, хотя его трясло от волнения: недостающие части головоломки, в которую он то верил, то не верил — это могли быть только они.

Фокс поднял палец, обтянутый фиолетовой перчаткой.

— Доверяйте себе, друг мой. Всегда и во всем доверяйте себе. Страх не должен парализовать мысль того, чей метод — импровизация.

— Старый зануда, — сказал коммерсант и позвал официанта. — Прогуляемся, тетушка? Мне надо подумать.

Подумать толком не получилось: к обеду карета «Скорой помощи» увезла профессора. Найтли метался на носилках. У него началась желтая лихорадка.

Мрачные, полные дурных предчувствий, Саммерс с Фоксом только ночью покинули госпиталь Каср-Эль-Айни и вернулись в отель.

Коммерсант думал, что следует взять себя в руки и заняться бумагами. Профессор написал на его имя доверенность, по которой, в случае неудачного исхода, следовало получить его долю гонорара, чтобы передать вдове. Значит, нужен нотариус. Записи, приготовленные для Маллоу — отправить вечерней почтой. Хотя стоп.

«Стоп, — решил Джейк. — Подожду покамест ясности».

Тут ему стало дурно. Коммерсант успел ворваться в уборную, но, еще не выпрямившись, уже чувствовал, как продирает ноющей болью поясницу, как охватывает все тело мерзостное, невнятное — озноб? жар? головокружение? — от которого всего трясет мелкой дрожью, взрывается череп и дьявольски крутит суставы.

Трясущейся рукой он отодрал кусок пипифакса и вытер лицо. Не нужно было теряться в догадках. С профессором было то же самое.

Febris flava — желтая лихорадка!

С трудом, прогоняя мелькающие темные точки перед глазами, прошел Саммерс к себе в комнату, отшвырнул, не глядя, пиджак и упал на кровать. Он слышал, как шелестит в гостиной газета и скрипит кресло. Шаги становились все ближе — и все звуки, и эти шаги, и вечерний гвалт с улицы, и крики ослов, стали теперь одуряюще громкими. До тошноты.

— Вам придется написать еще одну бумагу, — раздался голос Фокса, в руку коммерсанта вложили перо, а затем перед ним положили бювар с чистым листом бумаги. — Доверенность на имя Паркура. Я так понимаю, что именно Маллоу должен буду послать ваш гонорар?

Саммерс кивнул, и вдруг вспомнил.

— Алекс, там у меня в кармане, — он показал трясущейся рукой в ту сторону, куда бросил пиджак, — записка.

Записка из Музея Естественной Истории предназначалась нью-йоркской таможенной службе и заверяла, что некто Н. А. Найтли выполняет заказ Музея на поставку египетских древностей. Подпись была: «Дж. П. Морган».

Фокс грустно усмехнулся.

— Стало быть, нам все же предстоит встретиться, мистер Морган, — произнес он. — Что же, значит, это неизбежно.

— Вы что-нибудь придумаете, — прошептал Саммерс. — У вас получится. Я знаю.

Спустя час коммерсанта увезли в госпиталь.

Прошло больше, чем несколько дней, но, видимо, меньше недели. Саммерс лежал на больничной койке. Он не мог даже думать. Единственной мыслью был пакет для Маллоу. Фокс обещал отправить письма и кстати привел в палату нотариуса, всячески заверявшего обоих больных, что это не более, чем разумная предосторожность.

Коммерсант провел трясущимися пальцами по обритой голове и повернулся на бок. Обессиленная рука что-то задела, раздался грохот. Открыв глаза, Джейк увидел худое, страшное лицо Найтли. Профессора лишили его гордой растительности. Щеки его ввалились, глаза сделались красными, как у старого кролика. К груди профессор прижимал жестяное ведро.

— Простите, мой мальчик, — пробормотал он. — Я возьму… если вы не возражаете.

Коммерсант опустил веки, выражая согласие, а сам с досадой подумал, что теперь опять придется тащиться через всю палату, чтобы взять ведро, когда у самого начнется рвота. Рвоту следовало сдерживать как можно дольше, потому что, начавшись, она делалась неостановимой, взрывала болью голову и выворачивала душу наизнанку.

Пациенты, среди которых не было ни одного европейца и которые занимали остальные шесть коек, большей частью лежали молча, устремив коричневые лица в потолок. Двоих таких уже вынесли ногами вперед, и на их место сейчас же положили новых. Один из этих, новеньких часто и заунывно молился. Громче всего в палате было ночью: молчаливые днем, спящие стонали и плакали.

— Ваше лекарство, мсье, — сказал по-французски голос медицинской сестры.

Он с облегчением протянул руку и разобрал:

— Теперь вы будете спать, мсье, и вам станет легче.

В углу корчился Найтли в обнимку с ведром. Самого коммерсанта бросало то в жар, то в озноб, он чувствовал, что весь в поту, но колотило так, что скрежетали стиснутые зубы. В голову словно налили расплавленного чугуна. В желудке давно не осталось даже капли воды, но он рвался наружу. Стоило уснуть, как Джейк оказывался в Уинчендоне, в игрушечной лавке. Сначала в ней был дядюшка Фалвиус. Дядюшка Фалвиус сидел за прилавком, пил чай и со страшным треском грыз сахар. Саммерс проснулся, убедился в том, что просто увидел кошмар и задремал. Опять оказался в лавке: превратился в собственного отца, похоронного церемониймейстера. Он попробовал обдумать этот унылый факт, но мысли неслись вскачь, не успевая оформиться в что-нибудь связное, и коммерсант делался последовательно то Фордом, то Клеем, и, наконец, преобразился в философа с «Матильды». Философ был мертв. Он помер, должно быть, давно, был очень несвеж. Саммерс не боялся покойников, но когда увидел в качестве своей эту рожу с просветленной улыбкой, взвыл не своим голосом. Он уже не спал, глаза его были открыты, он чувствовал компресс на своем лбу — мокрый и холодный, слышал, как успокоительно щебечет медицинская сестра, но все-таки продолжал оставаться там, в этой проклятой лавке.

Во что бы то ни стало нужно было хотя бы выйти на улицу.

— Профессор? — позвал Джейк сквозь сон, но ответа не получил.

Теперь ему снилось, что он садится руль «Слепой Лошади». Авто рванул с места, быстро набрав ход. Что-то с ним было не так. Он ехал гораздо быстрее, чем должен бы. Саммерс решил сбросить скорость, но почему-то не смог этого сделать. Попробовал снова — и увидел вместо рычагов подпрыгивающие от быстрой езды очки русского репортера в помятой золотой оправе. «Без паники!» — подумал он и покрепче ухватился за руль — все, что у него осталось. Автомобиль продолжал нестись. Коммерсант не бросал руль, хотя давно понял, что от него нет никакого толку. Вот впереди показался обрыв. Он становился все ближе и ближе. Ни повернуть в сторону, ни остановиться, ни даже немного сбавить ход было нельзя. У самого края «Слепая Лошадь» встретила камень, перевернулась и полетела в пропасть.

Джейк вдохнул — отчаянно, изо всей силы, ощутил привычное уже саднение в измученном рвотой горле, почувствовал под рукой собственную обритую голову и увидел в темноте потолок госпиталя.

— Боже мой! — прошептал он.

Белье было хоть выжми. Пот — или это были слезы? — струился по вискам, попадая в уши. Коммерсант поднял руку, чтобы его вытереть, и вдруг понял, что койка в углу пуста. Профессора не было.

Профессора не было. Саммерс встал, цепляясь за стул, за столик у койки, за стену. Он не верил своим глазам. С трудом подняв трясущуюся руку, кусая себя за пальцы, чтобы удержать слезы, он потащился к дверям. Ему необходимо было посетить одно прозаическое место, и он подумал вдруг, что по возвращении непременно выяснится, что пустая койка Найтли была только бредом, ночным кошмаром больного.

— Où êtes-vous? Vous ne pouvez pas! — налетела на него сестра в коридоре. — Maintenant, retournez au lit! Je ne permets pas, pouvez-vous m’entendre?[18]

— Laissez[19], — остановил этот поток красноречия коммерсант, и, развернувшись, что, надо сказать, стоило немалых усилий, ткнул пальцем в сторону палаты. — Где мой товарищ? Où est?

Сестра продолжала щебетать, подталкивая его назад, борьба с ней отняла много сил, и когда Саммерс притащился опять в палату, он рухнул в койку и погрузился в тяжелый сон.

— Бульдог, — неожиданно для себя произнес Джейк и открыл глаза. Было еще очень рано и в палате стояла тишина. Солнечный свет пробивался сквозь завешанные белой тканью окна. На стуле рядом с его койкой сидела миссис Кеннел.

— Как вас пустили? — прошептал коммерсант. — Сюда же нельзя!

— Что значит, нельзя, Ральф? — возмутилась тетка. — Эти люди не могут отказать мне в просьбе повидать моего мальчика — может быть, в последний раз! Я проделала долгий путь в ужасающих условиях! Я не сплю с тех пор, как тебя забрали! У меня слабое сердце!

— Профессор? — Саммерс с трудом приподнялся. Койка в углу так и стояла пустой.

— Профессор спит в отеле. Я позволила себе оставить его на попечении горничной, — сообщила миссис Кеннел. — Он, правда, все еще очень слаб, но должен вскоре поправиться.

Саммерс с облегчением закрыл глаза. Вчера днем он почувствовал было улучшение, но оно оказалось коротким: ему становилось хуже с каждой минутой.

— Мне нужно спросить у вас одну вещь, — все-таки сказал он.

— Я тебя слушаю, дорогой.

— Тетушка, вам никогда не казалось, что я похож на овчарку?

— О, господи, — прошептал Фокс, отворачиваясь.

И крикнул:

— Сестра!

Коммерсант схватил его руку в дамской перчатке. Он хотел говорить, но только утомленно пошевелил губами.

Фокс наклонился ближе.

— Алекс, — прошептал Джейк, — не надо ничего. Мы оба знаем, что я умираю.

— Вы боитесь? — участливым шепотом спросил Фокс.

Саммерс слабо улыбнулся.

— Да, — сказал он.

— Тогда, мой друг, я делаю заключение, что вы сказали мне неправду.

Изможденный, измученный, коммерсант только моргал.

— О том, что несчастливы, — напомнил Фокс. — Люди, прожившие свою жизнь в несчастье, обычно не испытывают особых сожалений по поводу ее утраты. Они чувствуют облегчение. Вы, как я понимаю, облегчения не испытываете?

Саммерс прикрыл глаза и помотал головой. Он не понимал, зачем Алекс затеял этот утомительный разговор, на который у него так очевидно не было сил.

— Это ужасно, — отозвался голос Фокса и коммерсант услышал, как отодвинули стул. — Ну что же, мой мальчик, прощай. Спи спокойно.

И, наклонившись к его уху, прошептал:

— Приятно было познакомиться.

— Что-что?! — обрел дар речи умирающий. — Да идите вы ко всем чертям!

— Я прощу вам это безобразие, Джейк. Тем более, что вы, я думаю, верно определили место нашей встречи. Она состоится через непродолжительное время. Я имею в виду, относительно непродолжительное.

— Что за… что вы несете? — Саммерс с трудом сел.

— Ну, mon ami, вам ли спрашивать, — кротко ответил Фокс. Он осенил коммерсанта крестом. — Вы сын похоронного церемониймейстера. Полагаю, вас превосходно проинструктировали по подобным вопросам. Так что примите свой жребий с надлежащим смирением и… готовьтесь.

— Вы идиот какой-то, — фыркнул коммерсант. — Вот уж не ждал. Смирение? Я?

И он выпростал из-под простыней еще недавно здоровую и сильную, а теперь исхудалую, дрожащую руку.

— Гм, — сказал Фокс, глядя на его непристойный жест. — Ну-ка, хватит. Я не ваш батюшка, чтобы устраивать передо мной подобные представления. Ведите себя прилично.

Он отвернулся, крикнул опять «Сестра! Сестра!» и, когда прибежала сестра, принялся бранить ее по-французски.

Саммерс внезапно рассмеялся — воспоминания о «тетушке Элизабет» было забавно уносить с собой в могилу. Он проглотил порошок, что дала сестра, и погрузился во тьму.

— Ральф! Ральф, просыпайся!

Но коммерсант спал тяжелым сном и, хотя все прекрасно слышал, не мог найти в себе силы даже открыть глаза.

— Не хочешь? — сказал голос Фокса. — Ну, конечно. Проклятый племянник. Оставил свою бедную тетушку в одиночестве! Как, как, спрашиваю я, мне управиться без вас теперь?

Коммерсант что-то пробормотал.

— Что? — Фокс в наряде тетки наклонился так, чтобы подставить ухо еле слышному шепоту.

— Не мучьте, — сухие, искусанные губы саднило. — Дайте хоть умереть спокойно.

— Умереть? — возмутилась тетка. — Он, видите ли, собрался умирать! Когда у нас творится неизвестно что! Провал! Катастрофа!

Она наклонилась к самому его уху и шепотом закричала:

— Мумию украли!

Коммерсант сел.

— Как украли? Кто?

— Вандерер, мой бедный друг.

И Фокс выпрямился, утирая лоб и виски.

Несколько секунду Саммерс смотрел на него, потом подтянул подушку повыше.

— Не может быть, — прошептал он.

— Это было бы слишком удачной шуткой, — скорбно ответил Фокс. — Впрочем, как я понимаю, умирать вы раздумали?

— Умрешь тут с вами. Говорите.

— Боюсь утомить вас долгим рассказом. Вот что, племянник. Раз вы передумали отправляться к праотцам, устроим маленький спектакль. Сейчас я, ваша тетушка, начну требовать, чтобы вам сделали рентген.

— Х-лучи?

— Именно. На все, что произойдет сейчас вам нужно только хлопать глазами и немного протестовать. Вы меня понимаете?

Фокс посмотрел на своего подельника. Тот лежал и хлопал глазами.

— Может, не надо? — робко спросил он.

— Превосходно, — сказал Фокс. — Я буду сопровождать вас. Если паче чаяния это окажется невозможно, то когда вы окажетесь в нужном нам кабинете, вам нужно будет всего лишь запомнить, какой в двери замок.

— Алекс, вы…?

— Да, да! Я хочу украсть рентгеновский аппарат!

— Но… а это возможно?

— Возможно. Не перебивайте меня, у нас нет времени! Вы подвергались когда-нибудь рентгену? Нет? Я так и думал. Сама процедура не должна вас пугать, она вполне безболезненна. Но, mon cher amis, нам будет очень на руку, если перед ней вы покажете чуточку больше волнения, чем будете испытывать в действительности. Пусть персонал проведет немного времени, улещивая вас и уговаривая — там, в кабинете. Ну, вы все поняли?

— Сейчас? — выдавил коммерсант.

— Да, да, сейчас!

— Но я болен.

— Промедление смерти подобно! — шепотом вскричал Фокс. — Завтра, ровно в шесть часов утра Вандерера ждет аэроплан. Сейчас начало восьмого, мне понадобится много труда, чтобы устроить вам исследование немедленно.

Коммерсант подумал, что устал. Разговор был слишком долгим.

— После того, как все будет устроено, — продолжал Фокс, — я заберу вас отсюда. Собирайтесь с силами, вы будете нужны мне в аэропорту. Совершите чудо, Джейк, прошу вас, — Саммерс почувствовал, как его пальцы пожали. — Обещаю, что как только все закончится, я стану ходить за вами, как родная мать.

Саммерс вздрогнул и пробормотал: «Честное слово, не притворяюсь!».

— Нет, не то? — Фокс опять наклонился к самому его лицу. — Что такое?

— Простите, — коммерсант смутился, — задремал.

— Ах, понятно. Ну, тогда я буду ухаживать за вами, как за собственным сыном.

Его оглядели с ног до головы — снисходительно.

— Тоже не устраивает? — с некоторым уже раздражением произнес Фокс. — Ах, вы, считаете, что я для этого молод. Благодарю за комплимент. Ну, как за братом. Такое родство вас устроит?

— Устроит, — согласился, наконец, Джейк.

Через три минуты в коридоре госпиталя Каср-эль-Айни тетя Элизабет кричала на медицинскую сестру. Она утверждала, что бедный мальчик при смерти. Что у него — коммерсант с трудом продирался через теткину нервную скороговорку, — какое-то «малинитэ»[20]. Что он еще что-то и еще что-то. Потом они вошли. Судя по прочно приклеенной улыбке сестры, тетка нарисовала ужасающую картину. Девушка принесла термометр, при помощи которого, сколько он мог судить, пыталась убедить старую даму, что выздоровление происходит медленно, но верно. Что, хотя сегодня у больного только двадцать семь и семь[21], он с каждым днем поправляется. Но тетка продолжала истерику. Присутствие пациентов, которые тоже были очень больны и которым, вообще говоря, полагалось спать, нисколько ее не смущало.

«Через неделю, — разобрал Ральф, — вы сможете…» О, так его дела не так плохи! Но тетку это не устроило. «Через неделю? — передразнила она. — Через неделю я смогу его…». Что такое «антеррэ»? А, очевидно, похоронить.

Пока тетка скандалила, перебудив пациентов, пришла еще одна сестра — постарше. Она знаком велела велела девушке уйти.

«Посмотрите на него!» — тетушка так трясла руками, что у нее отлетела брошка. — Он… «Интересно, что такое «муати гош»»? Что-то слева? Это еще куда — налево? А! Это же «от него половина осталась»!

Коммерсант ощупал себя, заглянул под одеяло.

— Assez vous exagérez, ma tante![22] — робко вставил он.

— Assez exagérez?! — подскочила тетка, и затарахтела с новой силой.

Теперь уже Ральф ничего не пытался разобрать — бесполезно. Он лежал и ждал, когда дойдет до главного. Он уже ухитрился задремать под все эти «Палябр!»[23] и «Шарлатанс»[24], когда выяснилось, что уже довольно долго в палате стоит тишина, и что тишину эту только что нарушил металлический скрип и дребезжание.

Через мгновение в палату вошла сестра с каталкой. Та, вторая, что занимала, по-видимому, более ответственную должность.

— Не волнуйтесь, мсье, — сказала она. — Это будет только небольшое исследование. Рентген.

— Передайте тете, что я спать хочу, — отрезал Ральф.

Он повернулся к соседям по палате и пожал плечами. Ему покивали.

— Не надо, — Ральф трусливо заглянул сестре в глаза. — Не надо, пожалуйста!

— Простите, мсье. Мадам очень настаивала. Это недолго.

Его уложили на каталку и повезли по коридору. Перед глазами проплывали тусклые лампы темных больничных коридоров, слышались стоны, кашель и плач. В полумраке проковыляла одинокая фигура на костылях — должно быть, в уборную, затем каталка наклонилась изголовьем назад, проехала вниз — наклонный коридор вел в подвал. Потом вернулась в нормальное положение. Распахнулись створки между коридорами. Каталка остановилась. Племянник взбалмошной тетки увидел, что за овальной решеткой из толстой проволоки горит красная лампочка.

«Удивительная вещь война, — думал Саммерс, пока его с уговорами укладывали на длинный деревянный стол, обтянутый кожей, — приносит столько разрушений, и в то же время столько всяких полезных штук!»

Голова его дернулась — подняли на шарнирах изголовье.

«Сказал бы кто раньше, что бывает переносной рентген — это в лучшем случае сошло бы за научную фантастику. А алюминий? Все эти рамы и штативы теперь делают только из алюминия. Все, чем что-нибудь крепится к чему-нибудь — из него. Алюминиевые трубки складных стульев и походных кроватей, алюминиевые миски, кружки и кастрюли. Раньше только походные котелки были из алюминия, а теперь даже ножки мебели — да что там, она даже целиком бывает алюминиевая! Алюминиевые столовые приборы — кажется, скоро столовое серебро вообще выйдет из моды. Алюминиевые зажигалки «Зиппо», которые не гаснут на ветру. Всякие части автомобиля теперь вообще из алюминия все. А разве можно было представить, что сами автомобили из модной игрушки станут вещью, без которой невозможно жить? А фанера? Господи, ведь почти все, без чего теперь нельзя обойтись, пришло в обычную жизнь с войны, из авиации! Странно, что на аэропланах по улицам не летают. А электрические чайники, кипятильники и грелки? А радио? Каких-нибудь десять лет назад им пользовались только военные, а теперь в каждом доме свой радиоприемник. Если так пойдет дальше, дойдет до того, что в каждом доме заведется своя радиостанция!»

Несмотря на свою портативность, рентгеновская установка была все же довольно громоздкая. Обшарпанная кожа, казалось, пахнет порохом. Все сооружение выглядело красивым, прочным и сообщало ту неуловимую респектабельность, которой отличались вещи, сделанные в Англии.

Врач зашел за деревянную перегородку, в которой было выпилено квадратное окошко, чем-то защелкал. Аппарат, стоявший на металлическом штативе над столом, засипел. Запрыгали у круглого отверстия пылинки в зеленоватом свете.

Саммерс потянул носом — запах был, скорее, приятным. Сестра успокоительно защебетала и отбросила прикрывавшую пациента простыню. Голый коммерсант трусливо подхватил простыню у самых бедер, но, к счастью, на этом все кончилось.

Из-за стены послышался голос врача. Он велел не двигаться и не дышать.

— Боже мой, он умрет! — вскричала миссис Кеннел. Она сидела у стены на стуле, теребя сумочку.

И тоже затарахтела по-французски. Говорили слишком быстро, чтобы можно было что-нибудь разобрать. Потом повисло молчание. Наконец, заговорил врач. «Э бьен», — разобрал коммерсант. Потом «иси» и «же дире»[25], после чего тетушка кавалерийским шагом проследовала за перегородку. Опять затарахтели. Голос доктора не выказывал никакого раздражения, хотя тетка то и дело прерывала его вопросами. Снова щелкнуло и отверстие аппарата погасло.

— Я могу увозить его, доктор? — спросила сестра, показывая на пациента.

Миссис Кеннел выглянула из-за перегородки, как кукушка из часов.

— Увозите, — она махнула рукой.

«Опять ждать, — уныло подумал Ральф. — Что за черт. И, кстати, который час? Что, если мы опоздаем? Ведь я даже не знаю, сколько у нас есть времени. Я ничего не смогу сделать!»

Но тетка потрепала племянника по бритому черепу и его повезли обратно. Оказавшись в палате, коммерсант кое-как натянул ночную рубаху, мысленно прикинул полтора часа — с поправкой для надежности, и уснул.

Разбудил его голос старшей сестры. На этот раз говорили по-английски.

— …а завтра мы переведем его в палату для выздоравливающих.

— Гм. Это лучше, чем я думала, — произнесла задумчиво миссис Кеннел.

— Да, мадам, но ему следует еще некоторое время оставаться под наблюдением.

— Но если он выздоравливает, я забираю его домой!

— Но вы не сможете ухаживать за ним так, как в больнице.

— Дома он выздоровеет быстрее, — возразила тетка. — Эти ваши стены только угнетают. Один запах чего стоит, фу.

— Да, но … — в голове сестры звучало недоумение, — ему потребуется соблюдать режим…

— Я обеспечу этот режим, — отрезала миссис Кеннел.

— И диету. Обычную пищу он сможет принимать не раньше, чем через пять дней после полного выздоровления. Если он не будет ее соблюдать, нарушения работы печени приведут к смерти.

— Хорошо, — легко согласилась миссис Кеннел. — Запишите там, что нужно.

— Как будет угодно мадам. Вы также можете пригласить одну из наших сестер, чтобы…

— Сама справлюсь, — махнула рукой тетка. — Я ухаживала за своей покойной матерью. Давайте скорее, нас ждет такси!

— Не волнуйтесь, друг мой, у меня все готово, — несколько самодовольно прошептал Фокс, когда принесли одежду. — Я предусмотрел, что вас следует беречь. Впрочем, постойте, надо поправить вам воротник.

И он сам поправил коммерсанту воротник тенниски и завязал на груди шнуровку.

— Ну вот, Ральф, наконец-то у тебя приличный вид. Идем.

Они вышли из палаты.

— Садись, милый, — сказала миссис Кеннел.

— Инвалидная коляска? — ахнул Саммерс.

— Ральф, я тебя умоляю! — глаза тетушки Элизабет при этом сделались таким, словно она собралась врезать племяннику в челюсть.

— Не надо этого! Я сам пойду!

— Прошу тебя, только не начинай!

Сестра улыбнулась тетушке, потом едва стоящему на ногах пациенту и обе дамы заставили его сесть, буквально затолкав в кресло.

— Будьте здоровы, мсье!

— Спасибо, дорогуша, — тетя Элизабет милостиво кивнула и покатила коляску к выходу.

— Тетушка, а как вы узнали, что эта штука — переносная? — поинтересовался Саммерс.

Они сидели в грузовике, ожидая, пока вернутся феллахи.

Грузовик был, разумеется, тем самым, купленным в качестве гонорара, компании «Форд Мотор». Борт его пересекала надпись белой краской: «Служба древностей». Надпись была сделана по-турецки и по-английски. Таксомотор, который и правда дожидался во дворе, был отпущен, как только выехал за ворота.

— Война, мой друг, — отозвался Алекс. — Я был здесь пять лет назад, во время восстания. В Каср-эль-Айни располагался тогда военный госпиталь.

— Так вы…

— Да, да, я знал, и где именно находится кабинет, и какой там аппарат.

— Значит, вы были в госпитале?

— Был, mon ami, — Алекс отодвинул брезентовую шторку, чтобы посмотреть, что делается на улице. — Мне однажды пришлось подвергнуться этой процедуре.

Саммерс хотел спросить, что же с ним тогда произошло, но тут Фокс сделал ему знак молчать. Некоторое время он наблюдал, пригнувшись, в щель между брезентовыми занавесками, затем повернулся к коммерсанту.

— Я попросил бы вас помочь — дорога каждая минута, а вы вполне в состоянии перенести какие-нибудь небольшие предметы, но не могу. Это слишком большой риск — подумают на нас.

— На нас и так подумают, — отмахнулся Саммерс. — Больше не на кого.

— Но должен же я был провести рекогносцировку! — возмутился Фокс. — Вы думаете, я знал, как эта вещь работает? Наша настойчивая миссис Кеннел была так нетерпелива, что доктору пришлось пригласить ее в свою святая святых. Теперь мы более или менее готовы.

Послышался грохот, пыхтение, поминания шайтана, стукнула дверца, в шофферской кабине плюхнулись на сиденье. Невидимая рука раздвинула снаружи брезент и в кузов грузовика въехал сначала уже знакомый обтянутый кожей стол, за ним три или четыре штатива. Затем последовало нечто, похожее на буфет. Этот предмет был оборудован спереди эбонитовым табло, на котором располагались медные ручки, четыре разных циферблата, круглые предметы, напоминающие дверные звонки и некое сооружение на шарнирах, больше всего похожее на медное бра. Буфет, прижимая к груди, как упитанную любовницу, внес Мухаммед-Второй. За его спиной Мухаммед-Третий поддерживал волочившиеся провода.

Источая запах дешевого табака, они уселись на пол и закричали шофферу.

— Не кричите! — каркнула миссис Кеннел. — Я не выношу шума!

— Тетя Элизабет, — Ральф не спускал глаз с рук тетки, — а что это?

— Дигиталин, дорогой, — тетка прыснула из шприца тонкую струйку. — Это придаст тебе силы. Протяни-ка тете левую руку и полюбуйся на эти забавные медные штуки. Неправда ли, в них есть нечто эротическое?

— Вам тоже это кажется? — пробормотал Джейк, рассматривая застекленную витрину «буфета» и стараясь не видеть, что происходит с его рукой.

— Всю мою жизнь, — заверила тетя Элизабет. — Удивительно, как можно показывать широкой публике предметы, так удивительно напоминающие женскую грудь. Это же неприлично!

С этими словами она сунул шприц в несессер и устроилась удобнее на складном табурете.

— Теперь, дорогой племянник, слушай внимательно.

Грузовик зарычал, зафыркал и сорвался с места.

Сердце колотилось, в голове звенело, предметы расплывались перед глазами, но дигиталин помогал не свалиться без сил, так что Саммерс вполне уверенно держался на ногах. Некоторая робость в движениях выглядела совершенно естественной — Ральф очень волновался. Д.Э. Саммерс был спокоен.

Скоро он увидел поле — ветер непрерывно вздувал песок. На поле стояли несколько «Юнкерсов», удерживаемых тросами, чтобы их не подняло в воздух. Грузовик подпрыгивал на ухабах, спускаясь, и с высоты все еще можно было рассмотреть надпись на крыше дощатой хибары: CAIRO.

Аэропорт становился ближе. Вот в тени самолетных крыльев стало видно нечто, прикрытое брезентом — скорее всего, емкости с топливом, и переминающийся с ноги на ногу неразгруженный верблюд с бидонами вместо вьюков вдалеке, и два-три таксомотора возле аэропорта. Шофферы в них явно спали.

— Скорее! — закричала миссис Кеннел в кабину, отодвигая брезентовую занавеску и указывая Мухаммеду зонтиком. — Они уходят!

По взлетной полосе ехал, готовясь подняться в воздух, аэроплан.

— Туда! Туда, а не сюда, тебе говорят! Поворачивай, болван, поворачивай!

Грузовик с грохотом несся вперед. Он пересек взлетную полосу, оказался на пути у аэроплана и, завизжав шинами, остановился. Пилот, не успевший еще разогнаться достаточно и не имевший пространства для того, чтобы свернуть, выключил двигатель.

Прошло не меньше трех минут.

Дверь пассажирской кабины открылась.

— Какого черта! — заорал Вандерер.

— Прошу прощения, мистер Вандерер! — нетвердым голосом крикнул Ральф — его трясло с головы до ног. — Служба древностей! Выносите багаж!

— Что! Что вы несете, Кеннел!

— Какой сюрприз, мистер Вандерер! — тетушка Элизабет приветственно помахала зонтиком. — Что, не ждали? Да, я и мой племянник — сотрудники каирской Службы древностей! Разве вам неизвестно, что нельзя вывозить древности из страны? Ай-яй-яй, а еще друг короля. Что только скажет его величество?

Миллионер скрылся из вида, а вместо него вылез трап. По этому трапу спустился человек респектабельного вида.

— Сидней Кори, личный адвокат мистера Вандерера, — представился он. — В чем дело, господа?

— Кеннел, Служба древностей Каира, — Ральф постарался принять небрежный вид. — Нам стало известно, что у вас на борту мумия и другие предметы — собственность страны. Прошу прощения, но нам придется произвести осмотр багажа.

— Какой там багаж! — послышался голос Вандерера. — Этот засранец такой же сотрудник Службы, как я!

И миллионер тоже спустился с трапа. Он держал руку за пазухой белого пиджака. За ним спустился Хэтфильд. Лоу не было. Куда он подевался, так никто никогда и не узнал. Вместо него появился чернявый мужик с румянцем во всю щеку, в таких же, как у Лоу, лаковых туфлях и такой же походкой вразвалку.

Кеннел с теткой молча наблюдали появление этой делегации.

— В чем дело? — грозно крикнула миссис Кеннел в сторону грузовика. — Ну?

Из грузовика вылез Мухаммед-Первый.

— Наш начальник, — заговорил он, — такой сильный начальник, без его разрешения никакой мумий не воруй, ни статуй, ничего нельзя трогай с места. Это каирская древность и музей очень сильный начальник! Он такой большой! Ты зайди в каирский музей, все там пилитка абиделано. Пол там, метлахский плитка, пилитка испанский, все сделано сейчас! Стеклы, кондишн там, воздух такой — пфррр, холодный! Такой вонь электрический, резиновый вонь там. Это очень сильный и очень уважаемый начальник!

Не обращая внимания на охрану, он подошел к миллионеру вплотную и только, что не пихнул его плечом.

— Я не знаю, какой ты там Ван Дерер или кто, кароч говоря, отойди.

— Валяйте, ребята! — крикнул Кеннел.

— Мистер Вандерер, — тихо сказал, склонившись к уху шефа, Кори, — мы, разумеется, можем организовать из американского посольства двух-трех детективов, но вообще говоря, я бы советовал решить этот вопрос.

Вандерер прошипел что-то сквозь зубы.

— Ну, потому, — мягко настаивал адвокат. — Послушайте меня, так будет лучше всего. Ну, потому что это ***** действительно из музея. Зачем нам неприятности?

— Иди сюда, Мухамед, и ты, Мухаммед, и ты, Мухаммед, — распоряжалась миссис Кеннел. — Выносите багаж! Vite, vite!

Чемоданы, кофры, мешки, ковры и ящики, один за другим, перекочевали на землю.

— Вы собираетесь потрошить личное имущество моей дочери? — воздух со свистом вырывался сквозь зубы миллионера.

— Нет, зачем? — улыбнулся Кеннел. — Мы воспользуемся современным методом — рентгеновским аппаратом. Эй, Мухаммед! Скажи там — заносите!

Феллахи, волнуясь, заговорили между собой. Непривычному к арабской речи уху европейца можно было разобрать только часто повторявшееся: «…мумиа?» и «рентген?»

— Да-да, — кивнул Кеннел. — Все, как всегда. Быстрее, парни.

И, повернувшись, проследовал к грузовику сам.

Там, в темноте, тетушка Элизабет повернула эбонитовую ручку рентгеновского аппарата, нажала одну за другой две кнопки.

Аппарат засипел. В воздухе запахло озоном.

— Ну-с, — сказала с иронической улыбкой миссис Кеннел, — сейчас мы увидим, что у мистера Вандерера в этом ящике.

Огромный заколоченный ящик подвинули к аппарату.

На экране высветились стружки, окружавшие нечто обширное, мутное, — Саммерс догадался, что это бинты, — между которыми неясно белел скелет.

— Что? — тетка и племянник наклонились к экрану. — Что такое?

На том месте, где полагалось находиться черепу, сиял ослепительной белизной еще один предмет. Только слепой не узнал бы в нем шуруп — хороший такой, здоровый шуруп. Предмет этот соединял мумию с…

— Это же чучело крокодила! — пробормотал, не веря своим глазам, коммерсант.

Вдвоем они повернули ящик перед экраном.

И впрямь, чучело — точнее, половина чучела, во всю длину — так, чтобы снаружи оставалась одна голова, было привинчено к туловищу мумии. Что касается шурупов, удерживавшими эти два предмета вместе, то вероятнее всего, они в самом недалеком прошлом соединяли шпалы с рельсами железнодорожной линии Каир-Исмаилия.

— А что вот это? — Ральф наклонился ближе. — Смотрите, в бинтах. Между тем маленьким сосудом и ушебти в виде совы… Какая-то овальная плоская штука. Явно железная. Тетя, видите надпись?

— Боже, — бормотала себе под нос тетка. — «Президент-Отель»? Милый, это же номерок от брелока… а, где же, интересно, сам ключ?

— Подделка! — хрипло произнес Саммерс.

— Мало того, — тетушка Элизабет выпрямилась, — это довольно недурная подделка! Мерзавцы. Мухаммед!

— Почему дурной подделка? — обиделся Мухаммед. — Зачем так говоришь? Эта настоящий мумиа, Средний Царство. И киракодил настоящ!

— Я тебя спрашиваю, что все это значит! — прошипела миссис Кеннел.

— Эта бог Собек, — просто и честно ответил Мухаммед. — Киракодил. Э, смотри.

Потрясенные до глубины души, тетка и племянник наблюдали за пантомимой, разворачивающейся на их глазах.

— Допустим, мумиа, да? — говорил Мухаммед Первый. — Средний Царство, да? Ты, мадам, — он ткнул пальцем в Фокса, — начинаешь читать, что тут написано, непонятный такой, эта перегоревший смола на эта деревянный саркофаг, да? В эта время тебе мачете вот так отрубает ей башку: хрясь!

Подельники вздрогнули.

— Теперь киракадил, — продолжал Мухаммед. — Чучело киракадила. Чучело киракадила — такой длинный непонятно что замотанный, эта кладут на стул и тоже этот мачете — хрясь!

Никакого мачете в руках феллаха не было, но не оставалось никаких сомнений в том, что обращается он с этим предметом мастерски.

— Теперь пиределаем голова.

Темные узловатые пальцы сделали несколько завинчивающих движений, из чего тетя с племянником смогли сделать вывод, что процесс шел довольно туго.

— Потом, — показывал Мухаммед, — бери обычный бинты английский. Любой аптека, да? Они так свернут цилиндрик — да?

Феллах показал, как будто берет ножницы и обрезает волнообразно бинт. — Так, да? Чтобы не был ровный края. Потом бери эта бинты, окунай хорошо в слабый раствор серный кислота. Они у тебя немного обуглилась, да?

— Подождите, милейший, — остановил Фокс. — Вы хотите сказать, что работали без перчаток?!

— Руки мой быстро-быстро, — отмахнулся Мухаммед. — Потом начинай — он изобразил процесс пеленания, — делать этими бинты новый мумиа. Под нее клади всякие говенный сосудик, ушебти, фигурк, амулет и всякое ****, которое глиняное, терракотовое, не стоит ничего. Быстро пихай, оборачивай, оборачивай, оборачивай, потом это посыпай все сверху сода, чтобы эта процесс почернения пирекратить. Потом поливай какой-нибудь патока сахарный, да? — сахарный тростник патока. У тебя получайся такой густой масса. Потом все это замазывай, на земля бросай и….

Пока Мухаммеды, уже втроем, демонстрировали, как долго нужно пинать мумию ногами и катать по песку, чтобы она как следует испачкалась, тетка и племянник смотрели друг на друга.

— Это убьет Найджела, — пробормотал Фокс. — Он не переживет.

Саммерс чувствовал, что даже дигиталин не спасет его сейчас от обморока.

— Нехорошо? — не глядя на него, спросил Фокс. — Не вздумай лишаться чувств, болван! Думай!

— Что тут думать-то? — Саммерс облизал пересохшие губы: мысли появлялись в голове, расплывались и исчезали мгновенно, как мыльные пузыри. — Идемте, тетушка. Играем в открытую. Другого выхода у нас нет.

— Подделка, — усмехнулся Ральф Кеннел, глядя в безумные глаза миллионера. — Сочувствую, мистер Вандерер. Чертовски жаль отправиться в тюрьму из-за двадцатидолларового чучела, которое я вам сторгую за семь в любой лавке. Правда, мумия все-таки действительно Среднего Царства, но она так изуродована, что…

— Ничего, милый, обвинения в вандализме сделают эту жертву более весомой, — добавила миссис Кеннел. — Полагаю, мумия, которую мы видели, принадлежала кому-нибудь из приближенных царя. Гм, Среднее Царство… Не бог весть что, прямо скажем, мелочь для уважающего себя египтолога, но закон есть закон. Мистер Вандерер, его величество, полагаю, вы в курс дела вводить не стали? Молчите? Так я и думала. А ведь вы с ним друзья. Ах, мистер Вандерер, как это не по — дружески! Как не по-дружески. Гм. Мухаммед, и ты, Мухаммед, и ты, Мухаммед, я попрошу вас привести полицию.

С этими словами тетушка Элизабет раскрыла свой зонтик и приняла такой вид, как будто собиралась прямо здесь, на аэродроме, дождаться окончания истории.

— Прощайте, Вандерер, — сказала она. — Утешайтесь тем, что в тюрьме вам будет, что вспомнить.

— Ну, что вы, тетя, — заметил Ральф. — Мистер Вандерер не какой-нибудь мелкий жулик. У него адвокаты. Он быстро покончит с этим делом.

— Я попросила уважаемого профессора позвонить министру, если мы не вернемся к завтраку. Ужасный скандал, Ральф.

— Ужасный, тетушка.

В этот момент грузовик зарычал и зафыркал: Мухаммед уже сидел за рулем.

Все молчали.

— Мистер Вандерер, — произнес, наконец, Кори своим корректным тоном, — я полагаю, для нас будет лучше уладить этот вопрос.

Спустя сорок минут аэроплан поднялся в воздух — Джон Вандерер возвращался домой.

— Не нравится мне эта история, — произнес Саммерс, глядя в небо. — Он постарается отомстить.

— Это было бы не слишком разумно с его стороны, — заметила тетка, засовывая в сумку портмоне с чеком на десять тысяч долларов. — Любая огласка, любой намек на эту историю закончится для него плохо.

Он усмехнулся.

— Однако, если произойдет какой-нибудь несчастный случай, мне будет уже все равно. У ребят из Чикаго довольно, э-э, довольно однообразное чувство юмора.

— Гм, — сказала тетушка. — Гм. Идем, Ральф. Нужно как можно скорее попасть в банк, а затем сообщить нашему заказчику, что операция провалилась. Аванс придется вернуть.

— Многие пытались найти эту мумию, потому что она приносит счастье, — пробормотал Ральф себе под нос, укладываясь в постель у себя в номере. Действия дигиталина хватило еще, чтобы самостоятельно посетить ванную, и обессиленный, но гордый своим подвигом коммерсант залез под простыню.

Фокс сидел на краю кровати.

— Что же, счастье рукотворное, каковым оно оказалось, должно вселять в вас надежду, — сказал он. — Теперь, mon cher ami, посмотрим на ваши медицинские показания.

Алекс достал из своего ридикюля бумажку, которую дала медицинская сестра.

— Молоко с содой, — он нацепил на нос пенсне, — толокно…

— Опять толокно! — с досадой воскликнул коммерсант. — Тетушка, дорогая, я уже две недели не видел никакой еды, кроме толокна! Избавьте меня от него! Не могу я больше!

— Простите, племянник, — пробормотала тетка, — тут написано, что это основные компоненты диеты. Я не возьму на себя смелость нарушать указания врача. Ну-с, далее.

— Неужели нельзя заменить эту жижу хотя бы тарелкой овсянки? — возмущался Саммерс. — Какая разница, а?

— Перестаньте стенать, — оборвал его напарник. — Кажется, несложно понять, что речь идет об облегчении процесса пищеварения. Подумайте о том, что через некоторое время будете есть кашу.

— Ну да, питаться мечтами!

— Мечтать полезно, mon cher ami. Это придает нашей жизни прелесть. Значит, у вас появился аппетит? Превосходно.

Миссис Кеннел поправила пенсне, разбирая почерк медицинской сестры.

— Что это, мороженое? — в смятении бормотала она. — Да, смотрите-ка. Вино… Гм. Придется звонить в госпиталь, чтобы выяснить, белое или красное. Лимонное желе? Однако, это…

— Как — мороженое? Это диета такая? — изумился коммерсант, разом забыв про толокно. — Быть не может. Дайте посмотреть!

Фокс замялся. Ему явно не хотелось выполнять эту просьбу.

— Дайте! — потребовал Саммерс.

Фокс пожал плечами и отдал листок.

— «Внимательно! — прочел Саммерс. — След., чтобы ваш племянник ежедневно принимал 2–4 кварт «Виши» или «Польской воды». Можно доб. 30 гранов соды или свежий сок лайма. Стрихнин, дигиталин или камфара — 2 р. в день, …»

Тут голос его дрогнул.

— Инъекции? — он поднял глаза на подельника.

— Подумать только, как вы боитесь такой мелочи! — рассмеялся Фокс.

— Ни разу не видел никого, кому бы это нравилось, — коммерсант ткнул пальцем в бумажку. — А вам досадно. Вы хотели от меня это скрыть!

— Я был бы рад утаить это маленькое обстоятельство, — признался Фокс. — До вечера еще много времени, вы будете нервны. Ну что же, время завтракать. Пойду, распоряжусь, чтобы вам принесли вам толокно и желе.

— А кофе?! — спохватился коммерсант, только сейчас осознав весь ужас своего положения. — Тетечка, не будьте сволочью! Нельзя же так маниакально выполнять все, что вам скажут!

Но Фокс вышел из комнаты.

— Ох, — сказал коммерсант.

Спустя приблизительно полчаса он съел желе, кое-как выглотал толокно в высоком стакане, выпил бутылку «Виши» и уснул. Он проспал двенадцать часов, проснулся, когда уже стемнело, побрел в уборную, столкнулся там у дверей с высохшим, изможденным, но совершенно живым профессором, вернулся и уже лениво повернулся на другой бок, ощущая непередаваемое, безмятежное облегчение, как вдруг спохватился. Надежды на то, что Фокс забыл, не было. Почти месяц в компании этого человека исключал даже тень такой мысли.

Никто, однако, не входил. Саммерс мучился. Он дошел уже до того, что готов был сам пойти и напомнить об одной неприятной вещи, как вдруг дверь его комнаты распахнулась и вошла миссис Кеннел — в халате и с пенсне на носу. В руке у нее было блюдце со шприцем, подмышкой — пачка газет.

— Саммерс, — сказала она, садясь, — мне нужно сообщить вам одну вещь.

Ватка на краю блюдца источала острый запах спирта. «Одна минута, — напомнил себе коммерсант. — Одна. Правда ничего страшного. Ерунда. Чепуха. Химера».

Фокс сделал неопределенный жест, выдающий не то крайнюю досаду, не то какие-то сомнения, и бросил раскрытые газеты на подушку.

— Поворачивайтесь, — раздраженно велел он — напарник не спускал глаз с его лица. — У нас есть более весомые причины для волнения, чем ваши excès[26].

Саммерс трусливо выполнил это распоряжение. Нетвердой рукой он положил газету удобнее, и тут же страх улетучился из его головы.

Самих статей можно было и не читать — заголовки, как это часто бывает в современной прессе, говорили больше и по существу.

Некоторое время в комнате стояла тишина.

— Ну, что скажете? — поинтересовался Фокс.

Коммерсант повернулся на спину и долго смотрел в потолок.

— Эдна в Луксоре, — сказал, наконец, он. — Или по дороге в Луксор.

Фокс кивнул.

— Не сесть в аэроплан барышня не могла. Стало быть…

Джейк сел. Потянулся за брюками.

— Я еду туда. Сейчас. Нельзя терять ни минуты. Вы останетесь с профессором.

— Лягте, — приказал Фокс. — Никуда вы ехать не можете. Я уже и так злоупотребил вашим состоянием. То, что Вандерер до сих пор не явился к нам, означает, может быть, что ее уже нашли.

— Черта с два, — усмехнулся Джейк. — Вандерер наверняка сейчас в посольстве. Сидит на телефоне детективной службы или в кабинете посла. В службе древностей они, скорее всего, уже были. Значит…

Мысли, одна за другой, проносились у него в голове.

— Значит, мой друг, они всего-навсего скоро будут здесь, — Фокс был собран, спокоен и чуть ли не холоден. — Советую вам держать себя в прохладном и сухом состоянии.

Он встал.

— Спите, Джейк. Вам сейчас необходимо пользоваться каждой минутой. Спите.

С этими словами Алекс вышел.

— На всякий случай не расставайтесь с оружием! — донесся его голос из гостиной.

Коммерсант открыл ящик туалетного стола.

— Заснешь теперь, как же, — сказал он.

Наутро миссис Кеннел без всяких церемоний ворвалась к племяннику.

— Ну, что? — она уткнула руки в бока. — Доигрался в детектива? Я тебя спрашиваю, доигрался?

— Ох, тетушка, — Кеннел приподнялся в кровати, — я все объясню!

В приоткрытую дверь было видно, что за спиной у нее стоит Вандерер, а в креслах гостиной расположилась охрана.

— Я уже им все объяснила, — тетка схватилась за голову. — Боже мой, и я, старая дура, пошла у него на поводу! Что ты собираешься делать, я тебя спрашиваю? По твоей вине пропал ребенок! Как мы покажемся дома?!

— Если мы там когда-нибудь окажемся, — пробормотал Ральф.

Вандерер вошел в комнату. Выглядел он на удивление не страшно. Но лучше бы он метал громы и молнии, палил из своего парабеллума и ломал мебель.

— Кеннел, — голос промышленника звучал слишком тихо, от него пахло каплями тетушки Элизабет, — просто скажите мне: какие есть версии? Что вы думаете? Что могло произойти?

Саммерс встал, отмахиваясь от тетушкиных протестов, надел халат.

— Так, — он сел на край кровати и подпер лоб кулаками — сбежала она, конечно, к нам. То, что вы не заметили ее, когда это случилось, а мы — когда осматривали ваши вещи, означает, что она покинула аэроплан в багаже, а затем из него выбралась.

— Мешки, — вставила тетка. — Это мешки! Больше прятаться некуда.

Последовало молчание. Все ящики были заколочены. Чемоданы заперты. Завернуться в ковер подобно Клеопатре не представлялось возможным без посторонней помощи. Единственным убежищем мог стать один из шести брезентовых мешков.

— Вы не заметили мою дочь у себя в машине, — хрипло произнес Вандерер. — Как можно не заметить ребенка!

Ральф махнул рукой — в глазах и так темнело и расплывалось.

— Единственное место, где она могла спрятаться — брезент в грузовике. Помните, тетя? Это было все, что оставалось в кузове после того, как…

Тут нервы миллионера сдали и он заорал:

— Куда они поехали? Где моя дочь, Кеннел?

— Спокойнее, мистер Вандерер, — тетя Элизабет налила воды из графина и протянула ему. — Никому из нас сейчас нельзя поддаваться эмоциям. Полагаю, девочку увезли в Луксор.

Лицо ее помрачнело. Она дернула подбородком.

— Вернись в постель, Ральф. От того, что ты умрешь, никому лучше не станет. Ты только спутаешь ребенку планы.

Затем тетка уселась на пуф.

— Вот что, Вандерер. Ваша дочь в любой момент могла попытаться вернуться. Любая остановка по дороге может оказаться тем местом, где она вышла и…

— Карта! — тяжело дыша, проговорил Вандерер. — Дайте мне карту!

— Ральф, скорее. Где у тебя карта?

— Господи, что я скажу ее матери? — бормотал промышленник, пока Кеннел рылся в багаже. — Я не смогу вернуться домой. Я, может быть, должен буду наложить на себя руки!

— Дай сюда! — тетка выдрала из рук молодого человека карту. — Марш в постель! Мистер Вандерер, вот карта. Теперь, умоляю, выслушайте. Дети обладают огромной способностью к преодолению неприятностей. Они гораздо более смышлены и изобретательны, чем мы думаем. Есть у девочки с собой деньги?

— Я не знаю. Может быть. Вернее всего, есть. Или нет. Я не знаю!

— Гм, — тетя Элизабет прошлась взад и вперед по комнате, встала перед раскрытой дверью балкона. — Я посоветовала бы вам послать людей на железную дорогу и на пароход. Пусть прочешут каждый фут в районе госпиталя.

— Зачем? — убито спросил миллионер.

— Перед тем, как вернуться в гостиницу, я велела нашим людям заехать в госпиталь и вернуть аппарат. Возможно, это напугало ее. Сбило с толку.

Это была правда: рентгеновский аппарат по настоянию Фокса вернулся в госпиталь Каср-эль-Айни — за еще четырнадцать пузырьков йода, резиновую грелку и пилюли от онанизма в качестве добавочного вознаграждения.

Тетушка Элизабет вышла на балкон, внимательно осмотрела террасу ресторана. Некоторое время она всматривалась в кроны деревьев, как будто ожидала, что там сидит Эдна, затем вернулась в комнату и села на кровать Ральфа.

— И еще, мистер Вандерер. Будет лучше, если вы сами останетесь в гостинице. Очень возможно, что девочка все-таки здесь.

Однако, ни на следующий день, ни через день, ни через неделю дня Эдны Вандерер не было. Ральфа надолго оставляли одного, выходили из номера и из гостиницы, обшарили сады Эзбекийя и окрестности, заглянули в каждый двор и в каждую кофейню, опросили всех хозяев и всех посетителей лавок и магазинов — Эдны не было.

Коммерсант стоял, ошеломленный. Поцелуй, конечно, вышел детским — Эдна успела чмокнуть, пока он отдирал ее от себя, чтобы передать отцу. На фото наверняка вышло сущее безобразие. Саммерс не мог бы описать охвативших его чувств, но ощущал, себя как если бы надрался вдрызг. Однако, голова была удивительно ясной. Он знал это чувство.

Кураж.

Миссис Кеннел протолкалась через толпу и щелкнула застежкой сумочки — достала лорнет.

— Что это? — с неудовольствием сказала она, оглядев сначала двоих полицейских в фесках, потом адвоката, потом по очереди каждого в собравшейся толпе. — Ах, это вы, герр Засс. Magnifique[28]!

— Я узнал все! — кричал немец. — Я подам на вас в суд! Я устрою вам очную ставку с дирекцией Службы Древностей!

Пока он скандалил, тетка крутила лорнет на пальце.

— Очень мило, дорогой господин Засс, — произнесла она. — Прекрасно. Я тоже хочу видеть дирекцию.

— И я бы не отказался, — сказал ее племянник.

— Мы бы имели дивную беседу. Да, дорогой?

Тетя поправила ему галстук, заботливо пригладила торчащую щетину над его лбом, потрепала по щеке.

— Бедный мой мальчик! Оклеветали, оплевали, ограбили! Ну ничего, герр Засс, вам это так не пройдет.

— Was es bedeuted? Что это значит?

— Это значит, — охотно пояснил Кеннел, — что полиции будет интересно послушать, как мистер Вандерер хотел похитить мумию, хотя закон запрещает вывозить древности из страны, а вы ему в этом помогали. Как вы ненавидели меня и всячески старались подставить. Как вы рылись в наших вещах и оскорбили тетю. Тетя, мы же позвоним министру, правда?

— Правда, милый, правда. Мы сделаем это из ближайшего почтового офиса. Вот только закончим с этим грязным скандалом и я выпью чашечку кофе. А вы, мистер Вандерер, я просто удивляюсь, как вы можете иметь дела с человеком, который позволяет себе такие фокусы! Я уверена, что он связан с анархистами!

Вандерера, впрочем, эта беседа не интересовала. Он кивнул Зассу и сделал небрежный жест шоферу. Тот распахнул дверцу и тут началось светопреставление.

Эдна билась в истерике. Она хватала отца за руки, умоляла поговорить с Ральфом и кричала, что ей теперь незачем жить. Засс грозил тетке судом за клевету. Тетка Зассу — министром. Кругом толклись репортеры. Хлопал магний.

Вандерер отвел коммерсанта в сторону.

— Женат? — спросил он.

— Вам-то что?

— Да или нет? — рявкнул промышленник.

— Нет, — огрызнулся коммерсант.

— Ну, так бы сразу и сказал, — Вандерер судорожным движением достал портсигар, закурил трясущимися пальцами и спросил: — Невеста?

— Да вам-то что! — взвился коммерсант.

— Я мог бы избавиться от тебя, засранец. Это было бы проще всего. Но, дьявол меня раздери, Эдна, — Вандерер сделал короткое движение головой. — Пойдем куда-нибудь, выпьем.

Пара репортеров нахально подошла совсем близко, и он заорал:

— Убирайтесь! Без комментариев! Уберите их, Хэтфильд!

Последнее, что слышал Саммерс, удаляясь с Вандерером в сторону бара, слова Кори:

— Господа, в чем дело? Ничего не случилось, господа. Девочка поцеловала дядю на прощание. Расходитесь.

За обедом диспозиция была такая:

Стол у окна — лучший в ресторане отеля — Вандерер со своей дочерью;

Стол за ними, ближе к двери — мистер Маллоу и миссис Кеннел;

Стол перед ними, ближе всего к оркестру — мистер Кеннел и мисс Бэнкс.

— Ну что же, мистер Саммерс, вот вы и добились, чего хотели, — сказала доктор. — Форд разорвал контракт.

— Как? — поразился коммерсант. — Уже? Я ждал этого, но… так скоро?

— В тот же день, когда вышла газета, насколько я поняла. Прислал письмо с нарочным.

— Очень мило, очень мило.

— Мистер Маллоу читал мне это письмо. Форд ссылается на пункт «форс-мажорные обстоятельства».

Форс-мажорные обстоятельства! Этот пункт он знал наизусть. Эти слова снились коммерсанту, и разбуди его ночью — в любое время и в любом состоянии, он без запинки бы процитировал: «Контракт расторгается при возникновении обстоятельств, которые делают, полностью или частично, невозможным выполнение договора одной из сторон по обстоятельствам, не зависящим от ее вины и намерений».

— И «от себя лично» прислал отступные — пятьдесят долларов, — прибавила доктор Бэнкс.

Коммерсант прищурился.

— О! Он все-таки почувствовал себя виноватым. Видите, у меня получилось!

Доктору Бэнкс оставалось только смеяться.

— А кто был этим источником, на который ссылаются газеты? — спросила она. — Вы?

— Нет. Вы разрешите? — Саммерс, тоже смеясь, прикурил. — Это все тетушка.

И он передразнил скрипучим голосом:

— «Что это вы тут понаписали? «Некий Кеннел»? Милейший, я вам удивляюсь. Нет, вы просто болван! А может быть, мой племянник — тоже известный человек? Этого вы не допускаете? А еще репортер! Вы даже не удосужились поинтересоваться его личностью!»

— Значит, это и самом деле был поцелуй на миллион долларов? — доктор ахнула и прикрыла рот ладонью. — Боже! Да это же вы! Вы подсказали этот заголовок репортерам, чтобы сообщить Маллоу!

— Мисс Адлер! — развел руками коммерсант. — Вот не думал, что вам понадобится столько времени догадаться! Ну, конечно, я. Я знал, что Форд будет действовать быстро. Не думал, правда, что настолько, но все равно: Маллоу должен был успеть принять кое-какие меры, чтобы мы не остались совсем уж с голой… э, простите.

— Ничего-ничего. Мне кажется, сегодня можно. Кроме того, это правда. Вы избавились от Форда, но остались при этом — вот именно то, что вы сказали.

Саммерс задумчиво размешал лед в стакане с водой.

— Когда мы познакомились с Фоксом, он произнес удивительную вещь: «Делать деньги — искусство. Искусством это становится тогда, когда вы, во-первых, любите свое дело, и, во-вторых, любите деньги, которые оно приносит. В равной пропорции».

Так вот, доктор, почти двадцать лет я пытался найти ее, эту пропорцию. Но, наверное, равновесия между любовью к деньгам и любовью к своему делу не бывает. Наверное, так. Рано или поздно приходится делать выбор.

— В таких вещах не бывает равновесия, мистер Саммерс.

— В каких вещах?

Она, смеясь, покачала головой.

— Это что, — поразился коммерсант, — вы что… вы заговорили о любви?

— Ну, раз я беседую с «каирским возлюбленным дочери миллионера», — доктор любовалась лепниной на потолке, — отчего бы и мне не вставить два слова.

— Ах, так.

— Да, так. А вы думали, я буду молча любоваться на ваши подвиги?

— Ну, я… надеялся как-нибудь отбрехаться.

— Интересно, как вы собирались это сделать. Я верно понимаю, семья мисс Вандерер взяла вас в оборот?

— А вам смешно, да?

— Так вам и надо. Нечего было использовать девочку в своих целях.

— Помилуйте, Эдна — ребенок! Нельзя же относиться к этому всерьез!

— Мистер Саммерс, мне было одиннадцать лет, когда я испытала нечто подобное, и это было очень серьезно.

— Да? — коммерсант помялся. — А… а кто он был, доктор?

— Мистер Жиллет[29], — сухо ответила доктор.

Коммерсант уставился на нее.

— В чем дело? — раздраженно спросила Кларенс-Вирджиния Бэнкс.

— Ни… ни в чем, просто полюбопытствовал. Но доктор! Он же был старикан еще, когда мы с вами родились!

— Мне не хотелось бы обсуждать такие вещи.

— Ах, я понял! — коммерсант откинулся на спинку стула и сложил руки на груди. — Вы втрескались в карточку. У девчонок это бывает.

Доктор вонзила ложку в мороженое.

— У мальчишек, полагаю, тоже.

— М-может быть, — не стал спорить коммерсант. — Правда, я никого такого не знал…

А что, да? — он наклонился ближе. — Так и было? Влюбились в карточку?

— Мистер Саммерс, давайте сменим тему.

— Надо же, а меня никогда не водили в театр.

— Тетя тоже нечасто ходила в театр. Мы не могли себе этого позволить. Это был особый случай. Мы смотрели спектакль на Бродвее.

— А что, — коммерсант еще больше понизил голос, — держали его карточку под подушкой, да? И на ночь целовали?

— Мистер Саммерс, я прошу вас!

— Ну, ладно… Знаете, я же и представить не мог, что Маллоу возьмет, и привезет вас.

Доктор удивленно приподняла бровь.

— Как? — она выпустила ложку и отодвинула вазочку с мороженым. — Вы же сами дали телеграмму!

Саммерс запнулся.

— Э-э… — протянул он. — Простите меня, доктор, отвлекся. Так что вы сказали?

— Но разве это не вы дали телеграмму?

— Естественно, я! Я имел в виду, я не думал, что вы согласитесь.

— А я, в свою очередь, не думала, что вы решитесь впутать меня в свои сомнительные дела. Мне показалось, что только крайняя необходимость могла заставить вас просить…

— Знаете, я очень волновался. Так долго придумывал, как бы вам все объяснить… я, вообразите, не помню, что сам написал!

— Вы написали: «любой ценой уговори ее приехать».

— Ах, да! — воскликнул Саммерс. — Да, конечно! И что, вы немедленно согласились?

— Вы написали, что положение отчаянное, — доктор внимательно смотрела на него. — И вы упомянули желтую лихорадку. Это правда?

Тем временем за соседним столом тетушка Ральфа кушала пирожное.

— Скажи, дорогой, — спрашивала она Маллоу, — давно это у них?

Маллоу заметил, что девчонка, глядя в его сторону, поправила очки, и улыбнулся ей. Спина Вандерера, который нарочно уселся так, чтобы дочь не видела Д.Э. Саммерса с невестой, напряглась.

— Да лет пятнадцать уже, — сказал Дюк. — С тех пор, как он встретил ее под Фриско.

Миссис Кеннел без всякой совести рассматривала обоих в лорнет.

— Гм, гм, — бормотала она. — Я ничего не знала. Что же так долго… Это все мисс Бэнкс, правда?

— Кто же еще? — весело поинтересовался Маллоу. — Больше некому. Он, понимаете ли, для нее — сомнительная личность.

По спине Вандерера было понятно только то, что он все слышит.

— Ах, так? — воскликнула тетушка Элизабет. — Мой Ральф — сомнительная личность? Да порядочнее болвана не найти на всем свете! Он воспитан лучше, чем все эти денежные мешки, вместе взятые! Он из уважаемой семьи, наконец!

— Нет, нет, миссис Кеннел. Все это ей прекрасно известно. Она, понимаете, не одобряет его род занятий.

— Гм, — пробормотала тетка. — Что ж, я ее понимаю. Но… милый, а ведь он ей очень нравится?

— И не говорите. Пятнадцать лет спокойно смотреть на него не может.

— Не была замужем?

— Еще чего.

— Гм. Гм. А ты что же?

Маллоу подскочил.

— А что сразу я?

— Что ты бабник — у тебя на лбу написано, — махнула рукой тетка. — Я спрашиваю, ты что, наблюдаешь за ними столько времени — и никому ни слова?

— Да какие уж тут слова… Он убил бы меня на месте. А она тем более. Знаете, как они ругались!

— Гм, — тетушка продолжала лорнировать двоих за столиком, — ругались?

— Как ненормальные! — подтвердил Маллоу. — Все эти пятнадцать лет. Или, вернее, она ругала его.

— Ругала его? — возмутилась тетка. — Впрочем, конечно. Это вполне естественно. Ах, как я ее понимаю!

— Пятнадцать лет, представляете? — Маллоу воскликнул это так, словно дьявольски гордился компаньоном, выкинувшим такой номер. — Они еще перед самой вашей поездкой… э-э-э… поскандалили, — он осторожно покосился в сторону Д.Э., но тот как будто его не видел, всецело занятый разговором с доктором, — а потом я приезжаю, представляете, ночью…

— Ночью?! — еще больше поразилась тетушка Ральфа. — Как — ночью?

— Миссис Кеннел, — М.Р. наклонился к ней за столом и мягко взял за руку, — вашему племяннику давно стукнуло тридцать. Она тоже уже не девочка. И я плюну в глаз тому, кто назовет вас ханжой!

— Я? — возмутилась тетка. — Я — ханжа? Никогда! Ну-ну, дорогой? Дальше что было? Той ночью?

— Миссис Кеннел, миленькая, этого-то я и не знаю! — Маллоу приложил руки к груди и почти перешел на шепот. — Я приехал, а у нее сломалась машина, и они в библиотеке, и у них такие рожи, то есть я хотел сказать, лица… Видели бы вы его глаза!

— Боже милостивый! — опять вскричала миссис Кеннел. — В нашей библиотеке?

— Ну да!

— И ты притащился к нам ночью?

— Я был пьян.

— А… я где была в это время?

Маллоу подумал.

— Это было накануне его отъезда. В Нью-Йорке?

— Ну, конечно, я была в Нью-Йорке! — тетка всплеснула руками. — Я должна была купить билеты. Ты же знаешь, ему ничего нельзя поручить. Боже! И… и что?

Маллоу откинулся на спинку стула.

— Да ничего, — сказал он. — Утром он уехал в Каир. А она осталась.

— Ах, боже мой, — бормотала тетка. — Ах, боже мой! Теперь он просто обязан на ней жениться, как порядочный человек! Пусть только попробует этого не сделать! Я заставлю его, слышите? — она взмахнула лорнетом, так, что у того подпрыгнула цепочка. — Силой приведу к алтарю!

Неизвестно, что бы еще добавила тетушка Ральфа, потому что за соседним столом повысили голос, произошло какое-то движение, отодвинули стулья, и затем, чуть не сбив с ног официанта, ее племянник выскочил в холл.

— Мерзавец! — доктор шла за коммерсантом неотвратимо, как архангел в день Страшного Суда. — Шаромыжник! Пройдоха! Авантюры — твоя натура. Твое призвание. Твоя душа, твоя плоть и кровь. Ты просто…

— Дорогая, ты всегда так хорошо меня понимала! Ай! — зажмурившись, Ральф принял пощечину.

— Негодяй! Как у тебя только хватает совести смотреть мне в глаза! — доктор Бэнкс оттолкнула его и бросилась к лифту.

Мальчишка-лифтер едва не был сбит с ног. «Бах! Бах!» — сказали двери лифта.

— И сразу по морде, — пробормотал себе под нос коммерсант, обернулся — и столкнулся с остальной компанией.

— Хм, — сказала Эдна, наблюдая, как стрелка лифта медленно ползет по циферблату, останавливаясь у цифры «три».

— Вот я и говорю, — подтвердил Маллоу.

— Ну, — мисс Вандерер философски пожала плечами, — это он заслужил.

— Вы так и будете здесь стоять? — поинтересовался коммерсант у присутствующих. — Представление окончено.

— Ну да, — Маллоу прокашлялся.

— Не дерзи мне, засранец! — рявкнул Вандерер.

— Ах, Ральф! — вскричала тетушка Элизабет. — Когда за мной ухаживал твой дядя, я тоже делала ему сцены! Так романтично!

Спустя полчаса миссис Кеннел швырнула на вазу парик, вымыла руки и сообщила в раскрытую дверь комнаты племянника: — Ну-с, mon cher ami, ак бы там ни было, нас ждут наши процедуры. Приступим.

Саммерс тяжело вздохнул, собрал волю в кулак и приготовился спустить штаны, но, к счастью, не успел этого сделать, потому что в номер вломились репортеры.

— Мой племянник еще нездоров! — заявила тетя Элизабет (парик сидел на ней чуточку криво), с неженской силой выпихивая их за дверь. — Он ничего не будет комментировать!

После этого Фокс вернулся, отломил кончик ампулы и вытянул шприцем содержимое. Закрепил иглу своими нервными пальцами.

— Готовы? Разоблачайтесь.

С трудом преодолевая нерешительность, коммерсант коснулся брюк, как вдруг в окно просунулась стриженая женская голова: — Я — Дороти Томпсон! Женщины Европы потрясены вашим поступком! Как вы…

Окно захлопнули. Жалюзи опустили. Балкон заперли.

— Миссис Кеннел, правда ли, что эта дама — невеста вашего племянника? — доносились голоса через балконную дверь.

— Когда свадьба?

В дверях показалась опять показалась голова: усатая мужская голова в шляпе, лихо сдвинутой на затылок.

— Как вы прокомментируете пощечину, которую мисс Бэнкс дала вашему племяннику? Связано ли это с инцидентом с доч…

— Без комментариев! — рявкнули оба. — Вон!

Саммерс не без удовольствия впечатал ладонь в эту радостную рожу, выпихнув обладателя рожи в гостиную и оторопел: гостиная была полна репортеров. Причем, среди них настойчиво высовывалась та стриженая, которая настаивала, что она Дороти Томпсон. По-видимому, это должно давало ей некие преимущества.

— Ральф, оставайся у себя! — приказала тетка, протиснулась мимо и просто-напросто заперла его снаружи.

Коммерсант покосился на блюдце со шприцем. Встал, прошелся по комнате. Сел, открыл книгу. Снова встал, открыл шкаф. Бессмысленно перебрал галстуки, закрыл дверцы, опять сел на кровать и закусил палец. Хлопнул себя по карманам — но сигареты остались на балконе.

Тем временем в гостиной стоял невыносимый гвалт. Хлопала дверь. Репортеры бесцеремонно сновали по номеру, задавали вопросы и пытались прорваться в запертые комнаты. Послышался слабый голос профессора. Задергалась дверная ручка.

Коммерсант тихо выругался и на всякий случай достал из ящика туалетного стола револьвер. Положил рядом.

Где-то отозвалась сонетка, за стеной, похоже открыли дверь в холл — сквозь шум прорывалось визгливое требование тетки сейчас же удалить прессу, голоса с арабским акцентом и возмущенный гам. Наконец, все стихло.

Несколько раз повернулся в замке ключ. Щелкнул замок комнаты коммерсанта. Потекла вода в ванной — Фокс мыл руки.

— Идиоты, — бормотал он, входя опять к подельнику и не обращая внимания на то, что коммерсант не сводит с его рук взгляда. — Ну, друг мой, у меня все готово.

И едва не выронил шприц. Саммерс сидел на кровати. В руках у него был револьвер.

— Вы с ума сошли, — изумленно сказал мсье Паркур. — Какая муха вас укусила? Что еще за фокусы?

Коммерсант сглотнул. Он молчал. Взгляд его был тем самым взглядом, за который дядюшка Фалвиус когда — то назвал Д.Э. «молодым головорезом».

— Положите оружие, Джейк. Это дурная шутка.

Никакого результата.

— Дайте мне ваш револьвер, — Фокс протянул руку. — Не дадите? Ну что же, — он с улыбкой положил шприц на туалетный столик, — тогда стреляйте. Раз взяли в руки оружие — стреляйте. Стреляйте, mon cher ami, и пусть вам будет стыдно за мою нелепую смерть. Или… может быть, вы намерены меня только ранить? На вашем месте я не стал бы оставлять свидетелей. Ведь я с интересом выслушаю ваши объяснения вашему компаньону. А также Вандереру. И мисс Эдне. И репортерам, которых, несомненно, заинтересует эта история. И вашей невесте, доктору Бэнкс.

— Боже мой, — непослушными губами выговорил Саммерс, не выпуская оружия. — Не… не говорите ей.

— Положите ваш револьвер.

Коммерсант перевел взгляд на свои руки, опять на Фокса, потом на шприц — и покачал головой.

Фокс закатил глаза. Прокашлялся. Сел на край кровати.

— Mon cher ami, — произнес он, — вы даже не представляете, как вы меня измучили. Четыре недели я ловлю подходящий момент и заговариваю вам зубы. Отвлекаю вас, как только позволяет моя скромная фантазия, и только что не играю с вами в ладоши. Но пусть бы это произошло два раза. Три раза. Четыре, наконец. Un peu trop, mais rien[30]. Я был снисходителен к вашей слабости. Но вот уже почти месяц вы вынимаете из меня душу. Вы меня утомили. Считаю до трех и предупреждаю: возиться с вами я не намерен. Ну, раз! — еще не передумали? — … два… три.

Фокс подождал еще секунду-две, потом повернулся и вышел из комнаты.

Хлопнула дверь номера. Коммерсант рухнул лицом в подушку.

— Ну, почему я такой идиот! — простонал он.

— Хотите совет? — не отрываясь от газеты, произнес Фокс, когда подельник, как ни в чем ни бывало, вошел к нему в комнату.

— Не хочу.

— Обиделись?

— Нет. Что касается укола, я сам дурак, а что касается нее… — Саммерс сел в кресло. — Знаете, тетечка, меня всегда шокировали люди, которые бегают спрашивать совета, что им делать, к другу, подруге, маменьке, тетушке или дамскому Меркурию, и потом удивляются, что у них все рухнуло. Дело двоих должно остаться делом двоих.

— Я, кажется, вторгся в некие ваши планы?

Коммерсант пожал плечами.

— Что, думали, я позвал Маллоу от собственной беспомощности? Решили подстраховаться?

— Да, ведь я не видел вашего компаньона с того самого момента, как мы встретились в поезде, — немного растерянно отозвался из-за газеты Фокс. — Я и представить не мог, что из этого застенчивого юноши вырастет такая продувная бестия! Кстати, где он?

— Осматривается, — Саммерс помялся. — Как вы догадались про нее?

Фокс опустил газету.

— Друг мой, это было слишком очевидно. С самого первого дня вы слишком часто впадали в задумчивость — хотя горели искренним интересом к делу. Вы ни разу не отправили ни одного письма сверх того, что писали компаньону, а между тем, в вашей корзине для бумаг весьма часто попадались разорванные на мелкие клочки послания — хотя в них только и было, что одна-две строки, да и те тщательно замараны. Стало быть, даже обратиться к адресату представляло для вас проблему — это с вашим-то родом занятий! Вы слишком болезненно реагировали на безобидные вопросы, которые охотно поддержал бы всякий мужчина — будь он свободен и не испытывай поистине священного трепета перед своей дамой. И даже душевный мир юной барышни интересовал вас немного слишком. Un peu trop. Вот почему девочка привязалась к вам больше, чем вы того хотели — вы слушали ее искренне. Эдна Вандерер даже не подозревала, что на ее месте вы представляете другую юную особу.

Словом, то, что она существует, я понял быстро. Дальнейшее было делом одной телеграммы. Я действительно полагал, что приезд этой дамы решит многое. И, как видите, не ошибся.

— Не ошиблись? — расхохотался коммерсант. — Старая ведьма, да вы наломали дров так, как я и сам бы не смог! Но, к счастью, я знаю, что все всегда идет наперекосяк, так что мне остается только извлечь все, что можно из этого вашего парада в посудной лавке.

Фокс посмотрел на него с иронией.

— В посудной лавке? — уточнил он.

— Да, — коммерсант в задумчивости терзал зубами заусенец. — Кстати, вы неправы насчет Эдны — мне было с ней интересно. Дети вообще интересные ребята, а Эдна еще и необычный ребенок. Вернее, она в необычных обстоятельствах.

— И тем не менее, предметом вашего любопытства была, скорее, другая маленькая девочка. Уж не ее ли мир вы хотели сравнить с миром Эдны? Поэтому постеснялись написать?

— Фокс! Вам знакома русская поговорка: «Любопытной Барбаре на базаре нос оторвали»?

— Вы сами виноваты — не захотели быть со мной откровенным! Так, значит, в моих советах вы не нуждаетесь?

— Я нуждаюсь в том, чтобы меня избавили от советов. Есть вещи, где они не нужны.

— Однако, пятнадцать лет…

— Тетечка, — оборвал Саммерс, — ваше любопытство ублаготворено достаточно, чтобы больше не совать свой длинный нос туда, куда вас не приглашали. Не вздумайте дуться.

— И не подумаю, — пробормотал уязвленный Фокс. — Теперь я могу смотреть представление из партера.

За ужином, который на сей раз был накрыт на семерых, царила странная скованность. Размышляя о ее причинах, доктор Бэнкс поймала на себе взгляд коммерсанта. Взгляд этот, одновременно ласковый и страшный, был направлен куда-то ниже ее лица.

Миссис Кеннел прокашлялась.

— Ральф, — она потихоньку пихнула племянника в бок, — будь любезен, передай мне соль.

— Да, тетя.

Ее просьба была выполнена, не глядя.

— Слушай, старик, — легкомысленным тоном позвал Маллоу, — помнишь, ты обещал показать мне крик пуэрториканского козодоя?

— Нубийского, — машинально поправил Кеннел.

— А? — напомнил о себе Маллоу, не дождавшись иного ответа.

— Что? — спросил Ральф.

— Convenances[31]! — прошипела тетка. — Convenances, Ральф!

— Кеннел! — взревел Вандерер. — Ведите себя прилично, черт бы вас побрал!

— Мистер Кеннел, — позвала Эдна, — о чем вы думаете?

Прежде, чем он ответил, прошло почти полминуты.

— Да? Вы что-то говорили, мисс Вандерер?

— Я говорю, интересно, о чем можно думать с таким лицом, как у вас! — гаркнула девочка.

Воцарилось общее молчание. Коммерсант, кажется, опять забыл, что его о чем-то спрашивали. Он не сводил глаз с доктора.

— Прошу прощения, — сказала, в конце концов там, и вышла из-за стола.

Саммерс провожал ее взглядом до тех пор, пока доктор не скрылась за дверью. Дверь закрылась. Коммерсант вскочил.

— Я… — он оглядел присутствующих, как будто только что с изумлением обнаружил, что здесь есть кто-то еще, — прошу прощения.

— Вы полагаете, можно вести себя подобным образом? — поинтересовалась доктор, когда он догнал ее у самых дверей номера. — Стоило мне согласиться помочь вам в ваших сомнительных делах, как вы распустились?

— А чего теперь-то суетиться? — отозвался коммерсант. — Я позвал, вы приехали. Можно сказать, дело в шляпе.

— Да, правда, — сказала доктор Бэнкс. — Ну, тогда счастливо оставаться, мистер Саммерс.

И она захлопнула за собой дверь номера.

Он постучал.

— Доктор? Ну, не сердитесь. Это я не нарочно, правда! Я в несколько возбужденном состоянии!

— Я это заметила, — сказала она из-за двери.

— Но ведь не мог же я вас обидеть? Вы же так хорошо меня знаете!

— Да, слишком хорошо.

— Доктор Бэнкс! Ну, простите меня! Пожалуйста, не сердитесь и дайте какой-нибудь знак, что вы не сердитесь.

— Ничего подобного, я сержусь, дело не в шляпе и вы меня оскорбили.

— Кто сегодня сказал «ляпайте что хотите, только не выдавливайте из себя слова, как индюк надутый?»

— Вы.

— Доктор Бэнкс, я же не мог вас обидеть, честное слово.

— Это вы так думаете.

— Доктор Бэнкс! Ну, неужели вы поняли мою глупость про шляпу всерьез? Или это выглядит еще ужаснее, чем мне кажется?

— И даже еще ужаснее.

— Но это все равно только слова! Слова ничего не значат! Я разошелся! Простите!

— Вы черствый, жестокий, бессердечный человек.

— Я просто глупо пошутил. Только это. Ну, простите меня!

— Вы жулик, — холодно отозвалась доктор. — И эгоист. Между нами ничего не может быть. Идите спать, мистер Саммерс.

— Что это вас так разобрало? — неприятным тоном поинтересовался Фокс, когда коммерсант вернулся к себе в номер. — Неужели одна только мысль о… гм… о том, что возможно, довела вас до такого состояния?

— А? — Джейк очнулся от размышлений. — Что такое, тетенька? Вам что-то не нравится? А где ваше пылкое желание устроить мою семейную жизнь? Вы ничего не хотите мне посоветовать? Может, вы с ней хотите поговорить? Что-нибудь ей там посоветовать. Или, может быть, мне?

Алекс что-то неразборчиво пробормотал и спрятался за газетой.

— Что, страшно даже подойти к ней? — коммерсант ехидно поднял бровь. — Не ожидал, что вас в состоянии испугать какая-то там дамочка.

— Нет, я к ней не пойду. Простите, друг мой, но я не сумасшедший. Она дракон. Сатана в юбке.

— Ирен Адлер? — с улыбкой поинтересовался Саммерс.

— Да, да. Очень точное сравнение.

Джейк рассмеялся.

— Это она сама себя так назвала. Утверждает, что это первое имя, которое пришло ей в голову.

— Ничего удивительного, что ей вспомнилась именно эта особа. С чего ей вздумалось брать себе псевдоним?

— Ну, может быть, с того, что в школе она стреляла мальчишкам в шею сапожными гвоздиками? — коммерсант закурил и теперь невозмутимо пускал дым в потолок.

Некоторое время длилось молчание.

— Это она вам рассказала? — поинтересовался Фокс.

— Да.

— Вероятно, я зря волновался, — в голове Алекса отчетливо слышалась неловкость. — Вам не нужна моя помощь. Но вы мне расскажете, при каких обстоятельствах эта особа решилась выдать себя за Ирен Адлер?

— Позже, — Саммерс барабанил пальцами по подлокотнику кресла. — Слушайте, мне все-таки нужен ваш совет. Это касается дела. Как по-вашему, чем бы я еще мог заниматься?

— Что же вы собираетесь делать?

— Просто хотел узнать ваше мнение.

— Ну, если бы вы сказали, что собираетесь, подобно Вандереру, заняться нефтью или играть на бирже, я бы сказал — не делайте этого. Если бы вы решили податься в артисты — я сказал бы, вы слишком капризны для этого. Капризны и своевольны, тогда как театральная карьера требует послушания прежде всего — и отнюдь не музам и не вдохновению, а вашему режиссеру, антрепренеру, директору, словом, разным людям. Покориться им вам не позволит характер. Так, как в свое время не позволил мне. Если бы вы решили бросить все и жить, как живут все — каким-нибудь служащим, я пожалел бы вас. Из вас вышел бы недурной репортер — но вы слишком не терпите над собой начальства. Открыть собственную газету или журнал? Стать издателем? Эта идея все еще не достигла головы вашего друга?

— Если эта идея достигнет его головы, нам понадобятся деньги. Они все равно нам понадобятся. Сейчас мы оплатим учебу его братьев, положим, сколько получится, на счет его родителей, остальное уйдет на дом. Второго Форда не будет, слово «кредит» отныне под запретом, так что…

Фокс пожал плечами.

— Подпольный бизнес также не ваша чашка чая — это довольно скучная вещь, и неизбежно заканчивается плохо. Вы хотите чего-нибудь определенного?

— Может быть.

— Je comprends[32]. Ну, что ж, это именно та материя, в которой бессильны теории. Дерзайте, юноша.

Cаммерс кивнул и вышел. Его ждал компаньон, чтобы обсудить дальнейший план действий.

На следующее утро поехали смотреть катакомбы Ком-Эль-Шукафа. Отстояли ужасающую очередь, чтобы спуститься в душную глубину по гулкой винтовой лестнице. Оценили глубину тоннеля и изображения усатых змеев на стенах. Потом были в зверинце. Потом решили играть в теннис.

Синела небесная вышина, растворяя городской гомон.

— Четыре унции колючек опунции! — кричал через весь корт Маллоу. — Удаляет трудновыводимые пятна с одежды и коров! Треска без единого волоска!

Он играл с Эдной — под мрачными прищурами Хэтфильда с напарником. Саммерс и доктор Бэнкс остались у Помпейской колонны, и Эдна с тоской бросала взгляды в ту сторону. Вандерер сидел в плетеном кресле: изучал, как обычно, биржевые сводки. Время от времени его взгляд хмуро блуждал поверх газеты. Миссис Кеннел, шевеля губами, вязала в кресле напротив — нечто воздушное и удивительно безобразное.

— Перед тем, как кануть в Лету, я желаю съесть котлету!

— Плоские шутки. Думаете, это сделает вас выше? — Эдна Вандерер подошла, снисходительно осмотрела невысокую фигуру своего соперника.

— Куда мне до этой оглобли — пожаловался Дюк. — Не ругайте меня, мисс. Меня нельзя ругать, я уже старенький. Голова стала не та — все забываю в стакане вставную челюсть.

Он сделал такое лицо, как будто и в самом деле во рту у него не осталось зубов и сказал:

— Шям-шям-шямпанского!

Все засмеялись.

— Фигляр! — Эдна ушла на свою половину и подала мяч.

Маллоу ответил. С каждой подачей девчонка злилась все больше, пока не опустила ракетку и не отвернулась, показывая, что игра окончена.

— Пойдемте лучше, погуляем, — сказала она, когда М.Р. подошел.

— Вот вы говорите, я жулик, — послышался голос Джейка.

Вандерер отступил назад и сделал вид, что внимательно рассматривает барельеф наверху колонны. Эдна присела на корточки, посвятив все внимание порхавшей бабочке. М.Р. Маллоу держал наготове сачок, а миссис Кеннел трусливо укрылась за углом стилобата[33] Помпейской колонны.

— …жулик, — сказал Джейк. — Пусть так. Я люблю шарлатанов. Я испытываю безграничную признательность ко всяким энди таккерам. Они единственные возвращают в этот ожиревший, свихнувшийся мир крупицу здравого смысла. И я с удовольствием помогаю им в этом. Вы же читали мою рекламу — я даю гражданам полную возможность раскрыть глаза. Разве это я виноват, что они видят то, что хотят видеть? Ах, это не меняет дела? А зачем его менять? Я и не собираюсь выставлять себя в каком-то там виде или свете. Да, я жулик — и это дело моей жизни. Но только попробуйте сказать, что я получаю свои деньги нечестно. Вы-то ведь никогда…? Как это не имеет значения! Что же тогда его имеет, хотел бы я знать!

Голоса вдруг зазвучали ближе — и компания была вынуждена сбиться в кучку, укрывшись за колонной.

— Рыцарь без стыда и совести, — в голосе доктора отчетливо слышалась усмешка. — Так, кажется, называет вас компаньон? Ваша опасность как раз в этом. Вы все умеете преподнести таким образом, как будто фарс, который вы устраиваете — самый естественный и даже необходимый ход вещей.

— А вы думаете, фарс не может им быть? — послышался его смех. — Да вся жизнь — фарс!

— Я думаю, что у вас хорошо подвешен язык, и вы ловкий, хитрый человек. Поэтому…

Их опять стало слышно слишком отчетливо, и компания проследовала дальше за колонну. «Все ясно, — подумал М.Р. Маллоу. — Гуляют по часовой стрелке».

— Значит, вы просто-напросто меня боитесь? — ехидно спросил голос Джейка.

— Нет, мистер Саммерс, не боюсь.

— Тогда брезгуете?

— Вероятно, это ближе к истине.

— Не пара, да? — М.Р. Маллоу просто-таки увидел, как компаньон прищурился.

— Не пара, мистер Саммерс.

— Ах, так? — раздалось чирканье зажигалки. — Ладно.

Молчание. Потом:

— Наверное, вы позвали меня сюда потому, что хотели некоего объяснения? Позвольте, я сделаю его сама. Так будет лучше.

Вандерер, следовавший впереди всех, обернулся и сделал знак вести себя тихо. Эдна замахала на него сачком, чуть не попала в глаз Маллоу, и компания, едва не повалившись друг на друга, застыла в нелепых позах.

— Полагаю, — доктор Бэнкс не могла быть еще более хладнокровной, — во всем виноват наш последний разговор. Так вот, вы заблуждаетесь. Вероятно, я показалась вам авантюристкой, подобной вам самому. Но я не то, что вы думаете. Я приехала только потому, что решила, будто вы нуждаетесь в моей помощи — это единственная причина.

— Да какая разница…

— Мистер Саммерс, вы не поняли. Я не играю в игры, принятые между мужчинами и женщинами. Я глубоко убеждена, что никакие хитрости и приемы, вся эта пресловутая «женская мудрость», не исправят дела, если нет того единственного, что должно быть между людьми и чего в действительности никогда не встречается. Я не собираюсь интриговать вас, кокетничать с вами и играть в кошки-мышки. Более того. Вы не имеете никакого представления ни обо мне, ни о моей жизни.

Саммерс поперхнулся от возмущения, но возразить ему не дали.

— Мне искренне жаль разочаровывать вас, мистер Саммерс, но я не хочу, чтобы мы оба стали жертвой вашей иллюзии.

— Иллюзии? — переспросил он.

Компания затаила дыхание. Вандерер свистел носом. Эдна сопела. Тетка шуршала своими проклятыми юбками.

— Да, иллюзии, — подтвердила доктор и голос ее звучал очень холодно. — Тот портрет, который рисует вам ваше воображение, не имеет ничего общего с реальностью. Я совсем другая. Моя повседневная жизнь подчинена определенному распорядку, который устраивает меня как нельзя лучше. Я соблюдаю диету. Я имею жесткие представления о том, как и что должно быть приготовлено, которые многим покажутся странными — и вам в первую очередь. Я ежедневно занимаюсь гимнастикой. Я принимаю холодный душ дважды в сутки. Я прихожу в ярость от любого неряшества. Меня приводит в бешенство непунктуальность, необязательность и безответственность любого рода.

Опять воцарилось молчание, затем на Вандерера неожиданно упала тень коммерсанта. Запахло табаком. В компании начался переполох, который чуть не привел к разоблачению.

— Ну и что? — спросил Джейк.

Тогда доктор сказала:

— Меня, в отличие от вас, живо интересуют цены на оливковое масло, на уксус или сосиски. Нет-нет, дело тут не в деньгах. Вас все это не интересовало даже тогда, когда вы были бедны — я ведь не ошибаюсь? У вас артистичная натура, вам скучны такие мелочи. А меня они будут интересовать даже, если завтра я стану самой богатой женщиной в мире. Я способна подолгу с интересом изучать счета за воду и электричество. Кроме того, вас шокирует, если вы увидите, как я скандалю с соседями. Вы будете неприятно изумлены, когда услышите, как я умею ругаться — хотя не переношу, когда это делают другие.

— Нашли тоже, чем удивить.

— Вам это кажется забавным? Это забавно только как абстрактный факт. Когда вы увидите это в реальности, вы измените свое мнение. Раздражительность — одно из основных моих качеств. Я также довольно злопамятна — и мстительна. Я не стану жертвовать собственными интересами ради того, чтобы выглядеть приятно в глазах кого бы то ни было. Приятно или эффектно, или драматически, как угодно — нет. Любое реноме, диктующее правила игры, для меня одинаково неприемлемо.

— Ну, это вы врете! — возмутился Д.Э.

Но почему-то никакого взрыва, извержения вулкана или иного выражения негодования, свойственного доктору в таких случаях, не последовало. Ну, разве что легкие заморозки.

— Да, — согласилась она, — я веду себя определенным образом. Но только для того, чтобы оберечься от излишних эмоций и пресечь манипуляции. Моя сдержанность — простой результат воспитания. За этим не скрывается никакая интересная особа. Более того.

Голос ее стал тише, как если бы она подошла совсем близко к собеседнику.

— Вам будет хотеться, чтобы я выкинула что-нибудь эксцентричное, скандальное, а ничего подобного я делать не собираюсь. Я — обычная женщина, мистер Саммерс. Я не Ирен Адлер.

За время этого разговора компания успела обойти колонну четырежды. Все устали. Маллоу показывал Эдне театр теней. Эдна со скептической гримасой приделала зайцу вторую пару ушей, но тут заяц превратился в муравья с такой идиотской рожей, что девчонка едва не захихикала. Маллоу погрозил ей пальцем и она вцепилась зубами в прядь волос. Этот спасительный маневр, безусловно, удался бы, если бы парочка внезапно не повернула в обратную сторону.

— Ах! — быстро воскликнула тетушка Элизабет. — Вот где вы, дорогой! Я хочу обедать.

— Э… — запнулся Джейк. — Вот, тетечка, опять. Упирается.

— Стерпится-слюбится, — отрезала тетка.

— Вы так думаете? — неуверенно спросил коммерсант.

— Ах, дорогой, я прожила жизнь, — тетушка успокоительно помахала рукой в перчатке.

— Вы ошибаетесь, — отрезала доктор Бэнкс и ушла одна.

— Какая женщина! — глядя ей вслед, сказала миссис Кеннел. — Характер! В нашем роду все женщины были с достоинством. Что ты стоишь, идиот? Ты что, вот так позволишь ей уйти?

Но коммерсант только отмахнулся и тоже хотел уйти — в другую сторону. Маллоу поймал его за рукав.

— Сэр, — сказал он, — вы все равно пойдете болтаться по улицам или торчать в номере. Почему бы вам не пойти с нами обедать? А потом можно в кинематограф. В мюзик-холл. Там как раз «Багдадский вор». А? А вечером купаться! Не все ли вам равно, где киснуть?

Саммерс пожал плечами, предложил тетке локоть и все направились в отель.