Обширное поместье заминдара Кришноканто Рая находилось недалеко от деревни Хоридра. Кришноканто был очень богат. Его годовой доход составлял почти двести тысяч рупий. Свое огромное состояние Кришноканто нажил вместе с братом Рамканто. Прочная дружба связывала братьев, никогда они друг друга не подозревали в обмане. Поместье было записано на имя старшего брата, Кришноканто. Жили они одной семьей. У Рамканто Рая был сын Гобиндолал. Со дня появления его на свет Рамканто не давала покоя одна мысль: «Состояние нажито нами обоими, а записано на одного. Надо бы, ради благополучия сына, закрепить за ним его часть. Брат, конечно, его не обидит. Он человек справедливый. Но кто знает, как поступят сыновья Кришноканто, если отец их внезапно скончается?» Однако заговорить обо всем этом с братом Рамканто было не так-то легко, и он все откладывал объяснение. Однажды Рамканто отправился осматривать свои поместья, и в дороге неожиданно умер.

Пожелай только Кришноканто — и ничто не помешало бы ему обмануть племянника, а потом завладеть всем состоянием. Но у него и в мыслях не было столь недостойного намерения. Он растил Гобиндолала вместе со своими детьми, и в завещании отказал ему ровно половину всего имущества — все то, что принадлежало покойному Рамканто.

У самого Кришноканто было двое сыновей — Хоролал и Бинодлал, и дочь — Шойлоботи. Кришноканто составил завещание таким образом, что восемь частей должен был получить его племянник Гобиндолал, по три части — каждый из сыновей, и по одной приходилось его жене и дочери.

Хоролал — старший сын Кришноканто — отличался необузданным нравом, и даже с отцом был груб и непочтителен. В Бенгалии завещания обычно не хранят в тайне, и Хоролал узнал его содержание.

— Что же это такое? — возмутился он. — Гобиндолалу ты оставляешь восемь частей, а мне всего три?!

— Так и должно быть, — отвечал Кришноканто. — Я отдаю Гобиндолалу половину — то, что нажито его отцом.

— Подумаешь, много ли нажил его отец! Кто такой этот Гобиндолал, чтобы пользоваться нашим добром?! И зачем ты матери с сестрой выделил долю — ведь содержать их будем мы. Довольно с них небольшой суммы на одежду и пищу.

— Слушай, Хоролал, — рассердился Кришноканто. — Деньги мои. Кому хочу, тому и отдам.

— Вы, видно, потеряли рассудок, отец! Не думайте, что я собираюсь выполнять вашу волю.

Глаза Кришноканто загорелись гневом.

— Если бы ты был мальчишкой, я приказал бы наставнику немедленно высечь тебя, — проговорил он.

— В детстве я подпаливал наставнику усы, а теперь сожгу ваше завещание, — пригрозил Хоролал.

Кришноканто не стал больше спорить. Он просто разорвал свое завещание и составил новое, по которому младшему сыну оставлял пять частей вместо трех, а Хоролалу — всего одну, наравне с женой и дочерью. Взбешенный, Хоролал уехал в Калькутту и прислал оттуда письмо: «Здесь, в Калькутте, пандиты говорят, что женитьба на вдове шастрами не возбраняется. Так вот, если вы не закрепите за мной половину состояния, я немедленно женюсь на вдове».

Хоролал рассчитывал, что такая угроза заставит его отца изменить завещание. Однако ответ Кришноканто лишил его последней надежды.

«Ты посмел ослушаться меня, — писал Кришноканто, — и я не желаю больше знать тебя. Можешь жениться на ком хочешь. Я же волен распорядиться своим имуществом, как пожелаю. Но предупреждаю тебя, если ты действительно женишься на вдове, я изменю свое завещание, только совсем не так, как тебе хотелось бы».

Вскоре после этого Хоролал известил отца о своей женитьбе. Кришноканто Рай снова порвал завещание.

В деревне жил тогда тихий, незаметный человек по имени Брохманондо Гхош. Был он с Кришноканто неизменно почтителен, и за это пользовался особым покровительством заминдара. Брохманондо обладал превосходным почерком и обычно составлял для Кришноканто все необходимые бумаги. Получив письмо от Хоролала, Кришноканто приказал Брохманондо зайти к нему вечерком, чтобы составить новое завещание. Их разговор услыхал Бинодлал.

— Опять меняете завещание? — спросил он.

— Я вынужден лишить твоего брата наследства, — отозвался Кришноканто.

— Не дело это, отец. Конечно, он сам виноват. Но ведь у него растет сын. Почему мальчик должен страдать?

— Внуку я немного оставлю.

— Сколько же?

— Будет получать около трехсот рупий в год. На такие деньги можно прожить безбедно.

Сколько ни убеждал отца Бинодлал, большего добиться не смог.

Брохманондо собрался было вздремнуть после дневного омовения. Но в это время в комнату вошел Хоролал и сел у его изголовья.

— Кто это? Никак, сам молодой господин? — изумленно воскликнул Брохманондо. — Когда же вы вернулись домой?

— Я еще не был дома.

— Значит, прямо сюда? А давно ли из Калькутты?

— Вот уже два дня. Жил тут пока в одном доме. Что, опять будете менять завещание?

— Да, похоже на то.

— На этот раз меня совсем лишат наследства?

— Так говорил господин, но, по-моему, быть этого не может.

— И сегодня вечером ты будешь его составлять?

— А что прикажете делать? Не могу же я отказаться.

— Конечно, ты тут ни при чем… Хочешь немного заработать?

— Тумаков, что ли? Бейте, сделайте одолжение.

— Да нет. Тысячу рупий.

— Правда, что вы женились на вдове?

— Правда.

— Что ж, человек вы взрослый, самостоятельный.

— Послушай, есть одно дело. Начать его нужно сегодня же. А пока вот, держи задаток. — С этими словами Хоролал сунул в руку Брохманондо пятьсот рупий.

Осторожный Брохманондо тщательно пересчитал деньги и только потом спросил:

— А что я буду делать с ними?

— Пусти в оборот. Рупий десять можешь дать молочнице Моти.

— Никаких молочниц я знать не знаю. Что же я должен делать?

— Очини два пера так, чтобы вышли совершенно одинаковыми.

— Хорошо, пожалуйста, — ответил Брохманондо и отточил два пера. Опробовав их, он убедился, что отличить написанное одним пером от того, что написано другим, невозможно.

— Одно положи в свой ящичек, — приказал Хоролал, — им ты воспользуешься при составлении завещания. Другим пером ты сейчас кое-что напишешь. Есть у тебя хорошие чернила?

Брохманондо достал чернильницу.

— Так. Подойдет, — удовлетворенно проговорил Хоролал. — Вот этими самыми чернилами ты будешь писать завещание.

— Будто в вашем доме нет чернил и перьев! Зачем я стану таскать все это с собой?

— У меня свой расчет. А иначе чего ради дал бы я тебе столько денег?

— Это вы верно сказали, я и сам так думаю.

— Чтобы никто не удивился тому, что ты принес свои чернила и перья, ругай вовсю покупные.

— Да я не только чернила там или перья, я все, что угодно, готов ругать…

— Этого не требуется… Потом приступишь к самому главному. — Тут Хоролал положил перед Брохманондо два листа гербовой бумаги.

— Э, да это, никак, казенная бумага?

— Во всяком случае, на такой бумаге адвокаты составляют завещания. Отец тоже ею пользуется. Поэтому я и достал именно такую. А теперь пиши.

Брохманондо повиновался. Хоролал продиктовал ему завещание от имени Кришноканто Рая. Согласно этому варианту, все имущество распределялось следующим образом: Бинодлалу три части, Хоролалу, как старшему сыну, двенадцать. Все остальные, в том числе и Гобиндолал, получали по триста рупий годового дохода.

— Ну вот, завещание готово, — ухмыльнулся Брохманондо. — Только кто его подпишет?

— Я, — проговорил Хоролал и расписался за Кришноканто и четырех свидетелей.

— Так оно ведь фальшивое!

— Ничего, станет настоящим, а фальшивым окажется то, которое ты составишь сегодня вечером.

— Каким образом?

— Когда пойдешь к нам в дом, спрячешь эту бумагу в карман. Будешь писать, что отец захочет, только этими же чернилами. Бумага, перо, почерк, чернила — все будет одинаковое, и отличить одно завещание от другого никто не сможет. После того как документ зачитают, настанет твоя очередь. Ты будешь ставить подпись, повернувшись спиной к остальным. Воспользуйся этим и подмени завещание. Это вручишь отцу, а то, другое, принесешь мне.

Брохманондо Гхош задумался. Потом проговорил:

— Ничего не скажешь, ловко придумано!

— Ну и что? — нетерпеливо воскликнул Хоролал.

— Заманчиво, да только очень уж страшно. Возьмите-ка назад свои деньги. Не хочу я участвовать в подлоге.

— Давай. — Хоролал протянул руку.

Брохманондо молча вернул ему деньги, и Хоролал направился к выходу.

— Постойте, куда же вы? — окликнул его Брохманондо. Хоролал вернулся.

— Вы давали мне пятьсот рупий, — продолжал хозяин дома, — а сколько еще прибавите?

— В случае удачи еще столько же.

— Ох, много денег! Пожалуй, не устоять перед таким искушением, — пробормотал Брохманондо.

— Ну так что же? Ты согласен?

— Да уж, видно, придется согласиться! Только как же подменить завещание? Ведь заметят!

— Что ты! Вот смотри, я у тебя на глазах заменю его.

Неизвестно, имелись ли у Хоролала еще какие-нибудь таланты, но что касается ловкости рук, то тут он достиг истинного совершенства. Завещание Хоролал положил в карман, потом сделал вид, будто что-то пишет на чистом листе. Брохманондо так и не уследил, каким образом эта бумага исчезла, а завещание оказалось у Хоролала в руках. Изумленный, Брохманондо стал восхищаться ловкостью молодого господина.

— Этой хитрости я тебя научу, — заверил его Хоролал.

Брохманондо оказался на редкость способным учеником, и через несколько минут усвоил все приемы Хоролала.

— Ну, я пошел. Как стемнеет, вернусь с остальными деньгами.

Страх с новой силой охватил Брохманондоо Он понимал, что подобные дела сурово караются законом. Чего доброго, придется остаток дней провести за решеткой! Вдруг кто-нибудь заметит подлог? И зачем только он согласился? Но тогда пришлось бы отказаться от тысячи золотых монет! А этого тоже не хочется делать. Ужас, до чего не хочется!

О чревоугодие! Сколь многим несчастным брахманам причиняешь ты жестокие муки! Лихорадка неотступно терзает, желчь вовсю разливается, а тут еще и чревоугодие одолевает! Что делать бедному брахману, когда перед ним вдруг появляется блестящий поднос или пусть даже пальмовый лист, а на нем — аппетитные лучи, шондеш, михидана, шитабхог и другие прелести? Отказаться или съесть? Могу поклясться, что, просидев и тысячу лет в размышлениях над таким соблазнительным блюдом, почтенный брахман все равно будет не в силах разрешить этот деликатный вопрос, а, не найдя средства разрешить его, по рассеянности отправит все сладости к себе в рот. Так случилось и с Брохманондо. Взять деньги страшно — пугает тюрьма, а отказаться духу не хватает. Съесть хочется, а вдруг живот разболится? Брохманондо не знал, на что решиться. А не решившись, он, как тот бедный брахман, обратил все свои помыслы к яствам.

Составив завещание, Брохманондо к вечеру вернулся домой. Хоролал уже ждал его.

— Ну как? — нетерпеливо спросил тот.

Брохманондо, который всегда питал слабость к стихам, с принужденной улыбкой продекламировал:

— Что, не удалось?

— Ох, брат, слишком уж много препятствий оказалось!

— Не смог, значит?

— Нет, брат. На вот, держи свое фальшивое завещание, и деньги тоже возьми обратно. — С этими словами Брохманондо вынул из ящика сначала подложный документ, потом деньги и вручил все это Хоролалу.

От гнева и досады у того задрожали губы.

— Дурень, тупица! — накинулся он на Брохманондо. — Такого пустяка не смог сделать. А еще мужчина! Ну, я пошел. Смотри, если хоть словом обмолвишься, можешь проститься с жизнью!

— За это не опасайтесь. Ни звука от меня никто не услышит, — успокоил его Брохманондо.

Расставшись с Брохманондо, Хоролал заглянул к нему на кухню. Как видно, он был своим человеком в этом доме, и все входы и выходы знал наизусть. В кухне хозяйничала племянница Брохманондо, Рохини.

Без этой Рохини мне никак не обойтись. Поэтому я вынужден сказать несколько слов о ее внешности и добродетелях. Правда, нынче описания внешности не в ходу; что же касается добродетелей, то теперь охотнее всего говорят о собственных добродетелях, и, уж конечно, не о достоинствах других. Я позволю себе лишь сказать, что Рохини была в расцвете сил и красоты, — словно полная луна ранней осенью. Она рано овдовела и имела множество привычек, для вдовы весьма предосудительных. Так, например, Рохини носила сари с каймой, браслеты и, как я полагаю, не отказывала себе в бетеле. Однако стряпала она, как сама Драупади. Соусы, подливки, горох — все выходило у нее на редкость вкусным. К тому же она, как никто в деревне, разбиралась в языке цветов, а в умении красить ткани и шить ей не было равных. Прическу ли сделать, невесту ли нарядить — всегда приглашали только Рохини. Родственников со стороны мужа у нее не было, поэтому она и жила в доме Брохманондо.

Красавица Рохини толкла горох. Несколько поодаль от нее растянулся кот. Время от времени Рохини, видимо решив испытать, действуют ли женские чары и на животных, бросала на него жгучие взгляды. Кот же, прочитав в этих взглядах готовность угостить его жареной рыбой, стал потихоньку приближаться к Рохини. В это время, поскрипывая новыми туфлями, в кухню вошел Хоролал. Кот позабыл о жареной рыбе и тотчас обратился в бегство. Рохини перестала толочь горох, поспешно ополоснула руки и накинула на голову край сари. Потом, в смущении рассматривая свои ногти, спросила:

— Давно приехали?

— Вчера, — ответил Хоролал. — Послушай, мне надо поговорить с тобой, — продолжал он.

Рохини вздрогнула и торопливо проговорила:

— Ужинать будете? Хотите, приготовлю рис?

— Ладно, ладно, приготовь. Но я не затем пришел. Скажи, помнишь ли ты об одном случае?

Рохини молчала, низко опустив голову.

— Однажды, возвращаясь с Ганги, ты отстала от паломников, — продолжал настойчиво Хоролал, — помнишь?

— Помню, — отвечала Рохини, в смятении теребя пальцы.

— Помнишь, как тогда ты потеряла дорогу?

— Помню.

— Там тебя застигла ночь, а за тобой увязались какие-то подозрительные люди, припоминаешь?

— Да.

— Кто тебя тогда выручил?

— Вы. Вы ехали верхом куда-то.

— К свояченице.

— Вы увидели меня и в паланкине с охраной отправили домой. Разве такое забывают! Я перед вами в неоплатном долгу.

— Ну так вот. Теперь ты можешь мне этот долг вернуть, и еще заслужить мою вечную благодарность. Хочешь?

— Ну конечно. Я всеми силами постараюсь помочь вам.

— Только уговор: никому ни слова.

— Буду молчать, пока жива.

— Поклянись.

Рохини поклялась.

Тогда Хоролал рассказал ей о двух завещаниях Кришноканто — настоящем и подложном. Затем сказал:

— Нужно выкрасть настоящее завещание и положить на его место фальшивое. Ты часто бываешь у нас в доме. У тебя это ловко выйдет. Ты ведь умница. Сделаешь для меня?

— Украсть? — Рохини вздрогнула. — Хоть режьте меня, не могу.

— Вот уж правда, что с женщиной никогда не сговоришься. Вы только красивые слова говорить умеете. Верно, ты так и останешься моей неоплатной должницей.

— Прикажите что-нибудь другое — все сделаю. Скажите: умри, — умру. Но украсть не могу.

Видя, что Рохини непреклонна, Хоролал попробовал подкупить ее.

— Возьми, тут тысяча рупий. Только устрой это дело.

Но Рохини от денег отказалась.

— Не нужны мне ваши рупии. За все состояние господина Кришноканто я не пошла бы на это. А если решилась бы, то с меня достаточно было бы одной вашей просьбы, — прибавила она.

— А я-то думал, что ты ко мне хорошо относишься, Рохини, — с глубоким вздохом проговорил Хоролал. — Конечно, я для тебя чужой человек. Поверь, была бы жива моя жена, я не стал бы тебя упрашивать. Она сделала бы это для меня.

Рохини едва заметно усмехнулась.

— Ты чему смеешься?

— Да вот, вспомнила вашу затею с женитьбой. Вы и вправду собираетесь взять вдову?

— Хотел бы. Только где ее найти? Не всякая захочет выйти за меня.

— Действительно, вдова или не вдова, то есть я хотела сказать, вдова или незамужняя — не все ли равно? На ком бы вы ни женились, мы все будем за вас рады.

— А знаешь, Рохини, ведь шастры разрешают жениться на вдовах.

— Слыхала.

— Значит, и ты можешь выйти замуж. Почему бы тебе не выйти?

Рохини поправила на голове край сари и отвернулась.

— Кровного родства между нами нет. Мы только из одной деревни.

Но Рохини совсем закуталась в сари и, усевшись перед очагом, снова принялась толочь горох. Обескураженный, Хоролал направился к выходу. Он был уже у двери, когда Рохини вдруг сказала:

— Оставь, на всякий случай, мне эту бумагу. Может, я что-нибудь придумаю. Нет, денег не надо. Только завещание, — проговорила она, когда Хоролал протянул ей деньги.

На этом они и расстались.

В тот же день, часов около восьми вечера, Кришноканто сидел у себя в спальне, откинувшись на подушки, и посасывал трубку в сладкой полудремоте, навеянной лучшим в мире лекарством и приятнейшим из наркотиков — опиумом. Но вдруг ему приснилось, что завещание его продано с аукциона, и что все его имущество за три рупии тринадцать ан, две коры и два кранти купил Хоролал. И слышится ему, будто кто-то говорит, что это не завещание вовсе, а закладная, долговое обязательство, потом он увидел, как бог Вишну, сын Брахмы, явился к Шиве и занял у него под залог целого мира коробочку с опиумом. Всемогущий же бог, одурманенный наркотиком, забыл аннулировать расписку, как просроченную.

В это время в комнату тихо вошла Рохини.

— Вы спите, тхакурдада?

— Это кто, Нанди? — проговорил сквозь сон Кришноканто. — Скажи сейчас же Тхакуру, пусть немедля объявит расписку недействительной.

Рохини догадалась, что Кришноканто целиком находится во власти опиума.

— Кто такой этот Нанди, господин? — спросила она смеясь.

— Гм, ты прав, — продолжал бормотать Кришноканто, даже не обернувшись в ее сторону. — Во Вриндаване молочник масло съел и ему ни монетки не дали.

Рохини не могла удержаться от смеха. Тогда Кришноканто очнулся, поднял голову и проговорил:

— Э, никак, сами Ашвини, Бхарани, Криттика и Рохини к нам пожаловали?

— Почему тогда уж не назвать и Мригаширу, Ардру, Пунарвасу и Пушья!

— А также Ашлешу, Магху и Пунарпхальгуни?

— Дорогой господин мой, я пришла к вам не затем, чтобы астрономии учиться.

— Ну а зачем же тогда? Опиум, что ли, понадобился?

— Зачем мне то, что не поддерживает жизни? Меня к вам дядя послал.

— Ну вот. Значит, все же за опиумом?

— Нет, тхакурдада, честное слово, не за опиумом. Дядя говорит, что на составленном сегодня завещании как будто нет вашей подписи.

— Что такое? Я хорошо помню, как подписывал его.

— А дядя говорит, что нет. Да зачем же понапрасну спорить? Лучше проверьте сейчас же.

— Ну ладно. Посвети-ка мне, — сдался наконец Кришноканто и достал из-под подушки ключ. Рохини с лампой в руках стояла рядом. Кришноканто сначала открыл небольшую шкатулку. Затем, вынув оттуда какой-то особенный ключ, отпер ящик комода и, пошарив там, извлек завещание. Немало времени заняло у него надевание очков — опиум все еще давал о себе знать. Наконец, благополучно водрузив очки на нос, Кришноканто просмотрел завещание и с довольной улыбкой произнес:

— Ты что ж, Рохини, думаешь, я от старости совсем память потерял? Вот посмотри, моя подпись.

— Ну какой же вы старик? Вы только тогда бываете стариком, когда таких, как я, внучками называете. Ну, я пойду, успокою дядю, — проговорила Рохини и покинула спальню Кришноканто.

Глубокой ночью Кришноканто внезапно проснулся и увидел, что в комнате совершенно темно, обычно лампа горела целую ночь. К тому же ему показалось, что кто-то поворачивает ключ в замке. Потом он услыхал чьи-то шаги. Вот к изголовью его постели подошел человек и сунул руку под подушку. От опиума Кришноканто все еще был очень слаб и смутно представлял себе, что происходит.

Полусонный, Кришноканто не мог бы даже сказать, действительно ли в комнате нет света, так как глаза его все время оставались закрытыми. Незадолго до пробуждения Кришноканто как раз снилось, что за ложные показания по делу Хори Гхоша он попал в тюрьму. В тюрьме же, как известно, всегда темно. Потом щелкнул ключ в замке. Но может, это тюремный ключ? Наконец сознание его несколько прояснилось. Он протянул руку за трубкой, не нашел ее и по привычке позвал:

— Эй, Хори!

Ни в задней половине дома, ни на террасе Кришноканто спать не любил и устроил себе спальню в средней комнате. Здесь ночевали только он да его верный телохранитель Хори. Его-то и звал теперь Кришноканто. Однако слуга не откликнулся, и Кришноканто снова погрузился в сон. Тем временем настоящее завещание исчезло из дома Кришноканто, и на его месте оказалось завещание фальшивое.

На следующее утро, когда Рохини собралась стряпать, на кухню явился Хоролал. К счастью, Брохманондо не было дома, а то бы он заподозрил неладное. Хоролал медленно приближался к Рохини, но она притворилась, что не замечает его. Тогда Хоролал проговорил:

— Да подними же ты голову. Не бойся, не разобьется твой горшок.

Рохини улыбнулась.

— Ну как, удалось? — нетерпеливо спросил Хоролал.

Вместо ответа Рохини протянула ему украденное завещание. Хоролал внимательно просмотрел его и не смог сдержать торжествующей улыбки.

— Как ты его достала?

Рохини с готовностью принялась рассказывать. Мало что в ее повествовании соответствовало истине. Она сочинила целую историю о том, как завещание упало в ящичек для перьев и как она доставала его оттуда. Рассказывая, она взяла из рук Хоролала завещание, чтобы показать, как все происходило. Потом неожиданно куда-то вышла, а когда вернулась, завещания у нее уже не было.

— Куда ты его дела? — спросил, заметив это, Хоролал.

— Положила в надежное место.

— Зачем? Я ведь сейчас ухожу.

— Уже сейчас? Так быстро?

— Мне некогда!

— Что ж, идите.

— А завещание?

— Оно останется у меня.

— Как? Разве ты не отдашь его мне?

— А разве не все равно, у кого из нас оно будет?

— Для кого же ты украла его, если не собираешься отдавать мне?

— Для вас. И сохраню его тоже для вас. А когда вы женитесь на вдове, я передам это завещание вашей жене. Можете потом даже разорвать его.

Только теперь Хоролал все понял.

— Но это невозможно, Рохини! — умоляюще проговорил он. — Я тебе заплачу за него сколько хочешь.

— И за сто тысяч не отдам. Мне нужно именно то, что вы обещали.

— Повторяю тебе, это невозможно. Сама подумай: я обманываю, я краду, но все это потому, что со мной поступили несправедливо. А ты? Чего ради ты пошла на воровство?

Рохини изменилась в лице и низко опустила голову.

— Я все же сын Кришноканто Рая, и не могу взять в жены воровку.

Рохини вздрогнула, словно ее ударили, и, открыв лицо, в упор посмотрела на Хоролала.

— Значит, я воровка? А ты? Ты святой, конечно. А кто уговаривал меня? Кто подкупить хотел? Кто обманул меня, честную женщину? Да на такую подлость ни один, даже самый пропащий, человек не решился бы! А ты пошел на это, ты, сын Кришноканто Рая! Какой позор! Я недостойна тебя? Думаю, что теперь даже самая несчастная женщина постыдится выйти замуж за такого подлеца, как ты. Будь ты женщиной, я запустила бы в тебя чем попало. Так что лучше убирайся подобру-поздорову, ты, мужчина!

Но Хоролал ничего не ответил, с достоинством удалился и даже попытался улыбнуться на прощание. Рохини тоже чувствовала, что наговорила лишнего. Она поправила растрепавшиеся волосы и принялась готовить. Слезы неудержимо текли по ее щекам.

Ах ты, кукушка, весенняя птица! Распевай себе на здоровье, я не против, только очень тебя прошу, знай меру. Вот я, например, только что с превеликим трудом разыскал бумагу, перо, чернила; еще больших усилий мне стоило собраться с мыслями, и как раз в тот момент, когда наконец я решил приняться за «Завещание Кришноканто», раздалось твое «ку-ку! ку-ку!». Согласен, голос у тебя очень приятный, но все же это не дает тебе права отвлекать людей от их занятий. Даже резвое перо и почтенные седины не могут спасти от твоего голоса. Когда же он долетает до ушей молодого человека, который томится за полуразвалившейся стеною конторы в надежде на богатство, и ломает себе голову над подсчетом доходов и расходов, то у него перестает сходиться баланс. Опасно тебя слушать и девушкам, тоскующим в разлуке с любимыми. Присядет красавица, чтобы поесть немножко после полного трудов и забот дня, но вдруг слышит твое «ку-ку», да так и застынет с чашкой на коленях, а то еще с отсутствующим видом посолит и съест свою простоквашу. В твоем голосе, милая кукушка, таятся какие-то чары. Ведь когда ты запела на дереве бокул, а вдова Рохини как раз шла за водой… Но сначала скажем, почему Рохини сама отправилась за водой.

Дело вот в чем. Брохманондо жил более чем скромно и не обременял себя слугами. Удобнее ли таким образом вести хозяйство, я судить не берусь. Во всяком случае, в доме, где нет прислуги, нет и сплетен, воровства, скандалов и грязи. Все это создается божеством по имени Слуга. Дом с большим количеством прислуги превращается в настоящее поле Курукшетра, в постоянную арену битв с Раваной. Одни бродят по такому дому, превращенному в поле брани, вооружившись метлой, как Бхима; другие осыпают угрозами своих противников — точно так же, как когда-то поступал легендарный Карна с героями Дурьёдханой, Бхишмой и Дроной; третьи, подобно Кумбхакарне, спят по шесть месяцев подряд, а проснувшись, пожирают все, что можно; четвертые уподобляются Сугриве и носятся с развевающимися космами, всегда готовые сразиться с Кумбхакарной. И далее все в том же духе.

Брохманондо был избавлен от подобных напастей. Стряпня, уборка и все прочие хозяйственные заботы были возложены на Рохини. К вечеру, покончив с домашними делами, она отправлялась за водой. Ходила она обычно к пруду Баруни, который находился в поместье Раев, там была на редкость вкусная и чистая вода. На этот раз, как обычно, Рохини шла туда одна. Уже отвыкла она ходить в стайке беззаботных, весело смеющихся женщин, в чьих легких кувшинах тоже весело плещется вода. У Рохини тяжелый кувшин и неторопливая походка. Как-никак Рохини вдова. Правда, мало что в ее внешности напоминает об этом. Губы в бетеле, на руках браслеты, сари с каймой. Через плечо черной змеей перекинулся тугой жгут блестящих волос. Медный кувшин у бедра плавно колышется, словно танцует в такт шагам — так лебедь скользит с волны на волну. Маленькие ноги касаются земли легко, словно падающие с дерева цветы. Упруго покачиваясь, как лодка под полным парусом, озаряя дорогу своей красотой, шла Рохини по воду, когда с дерева бокул донеслось «ку-ку! ку-ку!». Рохини огляделась. Готов поклясться, если бы кукушка на своей ветке поймала бы этот манящий и горячий взгляд, несчастная вмиг упала бы, пронзенная, как стрелой, взглядом Рохини. Но, видно, не суждено было кукушке так погибнуть, между причиной и следствием не оказалось непосредственной связи. Или, быть может, своим поведением в прошлом рождении птица просто не заслужила такой легкой смерти.

— Ку-ку! Ку-ку! — снова подала голос глупая птица.

— Да ну тебя, противная! — с досадой проговорила Рохини и пошла дольше. Однако о кукушке она не забыла. Не к добру запела птица. Нехорошо куковать, когда совсем юная вдова идет одна за водой. От сладкого пения ей становится грустно. Она начинает думать, что лишилась самого главного, без чего жизнь пуста и бессмысленна и чего уже не вернуть; и становится горько оттого, что этого нет и больше никогда не будет. Будто закатилась куда-то дорогая жемчужина, будто кто-то плачет и зовет тебя. Кажется, что жизнь прожита напрасно, счастье прошло мимо, а всей бесконечной красотой мира так и не удалось насладиться.

Снова раздалось «ку-ку, ку-ку!». Рохини посмотрела вокруг. Она увидела небо — голубое, безмятежное, бесконечное. Молчаливое, оно тем не менее тоже пело вместе с кукушкой. Увидела Рохини манговую рощу в полном цвету: нежно-золотистые, пышные соцветия, прильнув к темно-зеленым листьям, пахли сладко и прохладно. Лишь пчелы и осы тихо гудели. И эта роща вплетала свой голос в весеннюю песню кукушки. Увидела Рохини цветущий сад Гобиндолала: сотни, тысячи, миллиарды цветов — белых, красных, бледно-желтых и голубых, огромных и еле заметных, — они были на каждой ветке, всюду, куда ни кинешь взгляд. И сад этот тоже пел вместе с кукушкой. Ветер доносил до Рохини его аромат и звенел все той же песней. А под сенью цветущих деревьев стоял сам Гобиндолал. Густые иссиня-черные волосы кольцами падали на его плечи, освещенные золотистым, словно чампак, солнечным светом. Цветущая лиана ласково касалась его сильного, молодого тела. Эта картина так гармонировала с песней кукушки!

— Ку-ку! Ку-ку! — снова послышался ее голос с вершины ашокового дерева.

Рохини в это время как раз спускалась по ступенькам к воде. В следующее мгновение она опустила кувшин в воду и разрыдалась.

Почему она вдруг расплакалась, я сказать не сумею. Откуда мне знать сокровенные мысли женщин? Но сдается мне, всему виной была эта негодница кукушка.

У пруда Баруни я оказался в затруднительном положении. Пожалуй, я не смогу как следует его описать. Пруд этот очень велик. Он похож на голубое зеркало в рамке зеленых трав. И еще одна рамка, из цветущих садов, окаймляет пруд со всех сторон — деревья, а за ними садовая ограда уходят вдаль. Эта вторая рамка пестрит цветами, и кажется, что на ней инкрустация кровавых, темных, зеленоватых, розовых и серебристых тонов. В лучах заходящего солнца среди зелени сверкают, как жемчужины, легкие беседки. Вверху, над головой, еще одно голубое зеркало — небо, тоже будто вставленное в зеленую рамку. Голубое небо, сады, цветы, плоды, деревья и дома отражаются в прозрачном зеркале вод, время от времени слышится пение кукушки. Вся эта красота еще как-то поддается объяснению и описанию, но какая связь существовала между этим весенним пейзажем и душевным состоянием Рохини, я объяснить не в силах. Поэтому я и сказал, что попал в затруднительное положение. Да и не я один. Из-за цветущего кустарника Гобиндолал так же, как и я, увидел Рохини, одиноко плакавшую у воды. Он решил было, что это какая-нибудь деревенская девушка, которая поссорилась со своим возлюбленным. Мы, разумеется, не разделяли его предположений. А Рохини между тем продолжала плакать.

О чем она думала тогда, не знаю. Может быть, о своем раннем вдовстве? «Чем я хуже других, — рассуждала, наверное, Рохини, — что лишена счастья? За какую вину обречена я быть сухим деревом в роще жизни? Есть же счастливицы на свете, вот хотя бы жена Гобиндолала. Чем они лучше меня? За какие святые дела им дана радость, а мне горе? Я не завидую чужому счастью, но почему для меня все должно быть уже кончено? Зачем мне эта безрадостная жизнь?»

Мы, конечно, могли бы сказать: «Какая нехорошая женщина, эта Рохини! Сколько в ней зависти! Разве могут ее слезы кого-нибудь тронуть? Конечно, нет!»

Но не всегда следует судить так строго. Над чужою бедой не грех и поплакать, ведь и туча, этот глаз божий, не жалеет влаги для заросшего бурьяном пустыря.

Так пожалейте, хоть чуточку, Рохини. Смотрите, она все еще плачет, закрыв лицо руками, а пустой кувшин ее пляшет на легкой волне.

Солнце село. На синюю гладь пруда легли темные тени, сгустились сумерки. Птицы стихали, устраиваясь на ночлег, стадо возвращалось домой. Вышла лука, и в темноту полился мягкий свет. А Рохини все плакала, сидя на ступеньках, и по-прежнему качался на воде кувшин.

Гобиндолал возвращался домой, когда увидел, что Рохини все еще сидит на ступеньках. Жалость шевельнулась в его сердце при виде этой одинокой женщины. И тогда подумалось ему, что, хорошая или дурная, она ему сестра: ведь оба они живые существа, посланные в этот мир всевышним. Почему бы не помочь ее горю, если это возможно?

Он тихо спустился по ступенькам и, подойдя к Рохини, остановился рядом с ней, прекрасный, словно золотистый цветок чампака в лунном свете. Рохини вздрогнула.

— Почему ты плачешь, Рохини? — спросил он.

Рохини выпрямилась, но ничего не ответила.

— Скажи, что у тебя за горе, может, я помогу?

Но Рохини, та самая Рохини, которая совсем недавно так смело отчитывала Хоролала, теперь не могла произнести ни слова. Она молчала и только машинальным движением водила рукой по мрамору ступенек. В ясной воде пруда отражалась вся Рохини. Скульптор, создавший ее, был вправе гордиться своим творением; Гобиндолал видел это отражение, видел контур полной луны и силуэты освещенных деревьев в зеркале вод. Все так красиво вокруг, лишь жестокость безобразна. Природа так милосердна, только люди безжалостны. И Гобиндолал внял письменам природы.

— Если когда-нибудь тебе будет трудно, позови меня. А постесняешься, расскажи женщинам нашего дома, они мне передадут.

Тут Рохини наконец заговорила.

— Когда-нибудь я расскажу тебе все, — произнесла она. — Не сейчас. Но когда-нибудь тебе придется выслушать меня.

Гобиндолал кивнул в знак согласия и направился к дому. Рохини вошла в воду и погрузила в нее кувшин. «Буль-буль-бокк», — зажурчал кувшин, протестуя. Мне хорошо известно, что, когда наполняют пустой сосуд, будь этот сосуд глиняным кувшином или человеком, он всегда шумно сопротивляется.

Между тем Рохини вышла из воды, привычным движением завернулась в намокшее сари и медленно пошла к дому. И тут вдруг послышалось: «Чхоль-чхоль-чхоль! Дзинь-дзинь-дон!» — это вода в кувшине и браслеты Рохини повели между собой разговор. Приняло в нем участие и сердце Рохини.

«Ведь завещание уже украдено!» — заговорило сердце Рохини.

«Чхоль-чхоль», — согласно плеснула вода.

«Черное это дело», — продолжало сердце.

«Дзинь-дзинь, да-да», — звякнули браслеты.

«Где же выход?» — спросило сердце.

И кувшин ответил:

— Тхок-тхок, выход — это я. Я и веревка.

В тот день Рохини раньше обычного закончила стряпню, накормила Брохманондо, а сама, не прикоснувшись к пище, ушла в спальню. Но не затем, чтобы лечь спать. Рохини хотелось подумать. Читатель, постарайся на время забыть о теориях всех философов и ученых и послушай, что скажу тебе я.

Издавна в сердце человеческом живут: милосердная Сумати — Совесть, дочь богини, и злая Кумати — Зависть, порождение демонов. Как сражаются две тигрицы из-за убитой коровы, как грызутся шакалы из-за мертвого тела, так дерутся Кумати и Сумати за человека. Вот и теперь в пустой спальне они вступили в жестокую борьбу за Рохини.

«Такую хорошую женщину собираются погубить!» — говорила Сумати.

«Но я ведь не отдала завещания Хоролалу. Значит, ничего плохого не сделала», — оправдывалась Кумати.

«Верни Кришноканто его завещание», — настаивала Сумати.

«А вдруг Кришноканто спросит, откуда я его взяла и как попало в ящик фальшивое завещание, что я отвечу? Какая глупость! Уж не хочешь ли ты, чтобы я и дядя из-за этого дела сели в тюрьму?»

«Тогда почему бы не признаться во всем самому Гобиндолалу и слезами вымолить у него прощение? Он ведь такой добрый!»

«Это было бы неплохо. Но Гобиндолалу непременно придется рассказать обо всем Кришноканто, иначе не заменишь фальшивое завещание настоящим. А если Кришноканто посадит меня в тюрьму, что тогда сможет сделать Гобиндолал? Лучше всего молчать, пока Кришноканто жив, а после его смерти все рассказать Гобиндолалу и отдать ему завещание».

«Тогда будет поздно. Признают действительным тот документ, который найдут у Кришноканто. И если Гобиндолал попытается изъять завещание, то попадет под арест за подлог».

«В таком случае молчи — будь что будет».

Совесть смолкла и сдалась. Потом обе спорщицы заключили союз и вместе взялись за еще одно дело: лицо бога, озаренное лунным светом, прекрасное, словно чампак, явили они взору Рохини. А она смотрела, смотрела, и не могла насмотреться. Потом расплакалась. За всю ночь Рохини так и не сомкнула глаз.

С тех пор еще много раз ходила Рохини за водой на пруд Баруни, много раз куковала кукушка, много раз видела Рохини Гобиндолала в цветущем саду и много раз мирились и ссорились между собой Совесть и Зависть. Когда они в ссоре, это еще терпимо; опаснее, когда соперницы вступают в союз. В таких случаях Совесть прикидывается Завистью, и наоборот. Тут уж не разобраться, которая из них Совесть, которая Зависть. Человек запутывается окончательно, и темное начало берет верх. Как бы там ни было, образ Гобиндолала с каждым днем все сильнее овладевал сердцем Рохини. На мрачном фоне ее жизни этот образ казался особенно ярким. И чем ярче становился образ, тем более мрачным казалось Рохини все, что ее окружало. Мир в ее глазах… А впрочем, я думаю, не стоит долго ходить вокруг да около, как это полагалось в прежние времена. Скажу прямо: Рохини воспылала тайной любовью к Гобиндолалу. Дурное и на этот раз одержало победу.

Почему вдруг с ней случилось такое несчастье, я не берусь объяснять. Рохини и прежде довольно часто встречалась с Гобиндолалом, но никогда он не занимал ее мыслей. Что же случилось с ней теперь? Не знаю. Могу лишь рассказать, как все это произошло. Пение глупой кукушки, слезы и настроение Рохини в тот памятный вечер, ну и, конечно, сочувствие Гобиндолала — все это привело к тому, что в короткое время Гобиндолал занял такое место в сердце Рохини. Кроме того, Рохини чувствовала себя виноватой перед Гобиндолалом. К чему приведет увлечение Рохини, я пока не знаю, просто описываю, как все это случилось.

Рохини была достаточно умна для того, чтобы сразу понять всю безнадежность своей любви. Узнай о ее чувстве Гобиндолал, он с презрением стал бы избегать даже ее тени. А может, и вовсе уехал бы из деревни. И Рохини тщательно прятала ото всех свою любовь.

Но, как пламя, которое в конце концов всегда вырывается наружу, сжигая все вокруг, чувство Рохини стало губительно сказываться на ней. Жизнь сделалась для нее невыносимым бременем, днем и ночью Рохини призывала смерть.

Разве сочтешь, сколько людей в этом мире жаждет смерти? Мне кажется, таких много и среди несчастных, и среди счастливых. Ведь в этом мире счастье никогда не бывает безоблачным и полным — оно чаще бывает мучительным. Поэтому многие счастливцы призывают смерть, точно так же, как и те бедняги, которые не в силах нести на себе бремя своего горя.

Но разве смерть приходит к тем, кто ее ждет? Нет. Смерть приходит к тем, кто счастлив, кто не хочет умирать, к тем, кто молод, красив и полон надежд, кому жизнь кажется раем. Таких, как Рохини, она не навещает. Человек не властен над смертью. Легкого укола иглы, капли яда достаточно для того, чтобы прервать нашу бренную жизнь, слить ее легкий мыльный пузырь с океаном вечности. Но из тех, кто жаждет смерти, лишь очень немногие соглашаются уколоть себя иглой или выпить каплю яда. Рохини не принадлежала к их числу, она не могла на это решиться.

Одно Рохини знала твердо: фальшивое завещание должно исчезнуть. Прежде всего, сказать Кришноканто, будто ходят слухи, что его завещание похищено. Пусть проверит. Незачем ему знать, что это сделала Рохини. Достаточно лишь намекнуть, что завещание подменили, Кришноканто отопрет ящик, найдет подложное завещание, сожжет его и составит новое. Состояние Гобиндолала будет спасено, и никто не догадается, что это дело рук самой Рохини. Правда, здесь таится одна опасность: при первом же взгляде на подложный документ Кришноканто узнает руку Брохманондо, и ее дядя непременно попадет в беду. Значит, подложное завещание должно быть извлечено без свидетелей.

Так вышло, что из-за алчного Хоролала Рохини причинила зло его брату. Она раскаивалась в этом, но сделать ничего не могла. Если кто-нибудь узнает — Брохманондо погиб. Наконец Рохини решилась выкрасть фальшивое завещание, так же как она выкрала когда-то настоящее.

Захватив с собой завещание, Рохини собрала все свое мужество и глубокой ночью отправилась к дому Кришноканто Рая. Задняя дверь оказалась запертой. Тогда Рохини пошла к парадному входу. Здесь, сидя на своих постелях, слуги распевали поминальные песни.

— Кто там? — спросил один из них.

— Шокхи, — ответила Рохини. Так звали одну из служанок в доме Рая.

Рохини сразу же пропустили. Знакомым путем пробралась она к спальне Кришноканто. Дом хорошо охранялся, поэтому комната не была заперта. Рохини прислушалась: из спальни доносился храп. Крадучись, женщина вошла в комнату и сразу же погасила лампу. Потом, как и в прошлый раз, достала ключ и в полной темноте открыла ящик. Движения Рохини были осторожны и легки, однако, когда она поворачивала ключ в замке, раздался легкий скрип. Этого шума оказалось достаточно, чтобы Кришноканто проснулся. Он не мог понять, что его разбудило, и лежал тихо, прислушиваясь. Догадавшись, что Кришноканто не спит, замерла и Рохини.

— Кто здесь? — наконец спросил Кришноканто.

Никакого ответа. Рохини вдруг утратила все свое мужество и превратилась в обыкновенную слабую и беспомощную женщину. Ей стало страшно, и она, по-видимому, слишком громко вздохнула. Этот вздох услышал Кришноканто и стал звать Хори. Рохини могла бы воспользоваться моментом и скрыться, но она знала, что тогда Гобиндолалу уже ничем нельзя будет помочь.

«У меня хватило смелости на подлость, так неужели не хватит сил на доброе дело? Как-нибудь оправдаюсь!» — И Рохини осталась.

Кришноканто так и не дозвался Хори. Тот в это время отправился попытать счастья за пределами хозяйского дома. Кришноканто достал из-под подушки спички, зажег огонь и при слабом свете разглядел у сундука женскую фигуру. После этого он зажег лампу и спросил:

— Ты кто такая?

— Рохини, — последовал ответ.

— Что ты делала здесь, в темноте? — изумленно проговорил Кришноканто.

— Собираюсь украсть.

— Ладно, нечего выдумывать. Отвечай, зачем ты здесь. Просто не верится, что ты пришла воровать, а впрочем, может, ты действительно воровка?

— Смотрите, я при вас сделаю то, за чем пришла, — проговорила Рохини. — А потом поступайте так, как найдете нужным. Я попалась, бежать не могу и не хочу.

С этими словами Рохини открыла ящик, достала оттуда подложное завещание и положила на его место настоящее. Вслед за этим она тщательно изорвала фальшивый документ на мелкие кусочки.

— Эй, что ты делаешь? — закричал Кришноканто.

Но Рохини, не обращая внимания на крик, поднесла изорванное завещание к огню, и через минуту оно превратилось в пепел.

— Что ты сожгла? — продолжал кричать Кришноканто. Глаза его от ярости налились кровью.

— Подложное завещание.

Кришноканто вздрогнул.

— Завещание? А где мое завещание?

— В ящике. Посмотрите сами.

Спокойствие и решительность этой женщины все больше и больше приводили Кришноканто в изумление.

«Уж не морочит ли меня какой-нибудь злой дух?» — подумал он и заглянул в ящик. Завещание лежало на прежнем месте. Кришноканто надел очки, прочитал документ и убедился, что это действительно его завещание. Не переставая удивляться, он спросил:

— Что же ты сожгла?

— Фальшивое завещание.

— Так, фальшивое, значит. А кто его составил? И откуда ты его взяла?

— Кто составил — этого я сказать не могу. А взяла я его вот из этого ящика.

— Откуда ты узнала, что там подложный документ?

— Этого я тоже не могу вам сказать.

Кришноканто на мгновение задумался. Потом сказал:

— Я бы не был достоин владеть всем этим богатством, если бы не мог раскусить такую девчонку, как ты. Подложное завещание — дело рук Хоролала. Я думаю, он тебе хорошенько заплатил, и сейчас ты собиралась подсунуть фальшивое завещание вместо настоящего. А когда попалась, разорвала его. Что, неправда?

— Нет.

— Нет? Тогда рассказывай, в чем дело.

— Я ничего не скажу. Вы поймали меня, и поступайте, как считаете нужным.

— Ты собиралась совершить злое дело, иначе не прокралась бы сюда, как вор. Разумеется, ты будешь наказана. Полиции я тебя не сдам, но завтра тебя обреют, вымажут кислым молоком и выгонят из деревни. А пока посидишь взаперти.

На рассвете того же дня Гобиндолал стоял у окна своей спальни. Солнце еще не взошло, но до рассвета оставалось совсем немного. В доме и во внутреннем дворике все было объято сном, не подавала еще голоса и кукушка. Одна малиновка завела свою песенку. Дул прохладный предрассветный ветер. Гобиндолал распахнул ему навстречу окно и стоял, полной грудью вдыхая свежий, напоенный ароматом цветов утренний воздух. Вскоре рядом с Гобиндолалом оказалась маленькая, тоненькая женщина.

— Ты почему здесь? — проговорил Гобиндолал.

— А ты почему? — в свою очередь спросила маленькая женщина. Можно не говорить, что это была жена Гобиндолала.

— Хочу подышать свежим воздухом, — ответил Гобиндолал, — разве нельзя?

— Конечно, нельзя. Опять тебе свежий воздух понадобился. Будто этого воздуха дома мало, так и рвешься то в поле, то на речку.

— Да чем же дома дышать?

— Как чем? Хотя бы моей болтовней.

— Ну знаешь, если бы бенгальцы питались болтовней своих жен, они мерли бы от несварения желудка, как мухи. Такие вещи действуют на наш организм, словно яд. Вот так. Ну-ка, еще раз поверти свое колечко в носу, интересно это у тебя получается!

Каким именем нарекли жену Гобиндолала при ее рождении, неизвестно. Может, ее звали Кришномохини, может, Кришнокамини, а может, и Ононгомонджори, — во всяком случае, история не сохранила ее имени. Домашние называли ее Бхромор или Бхомра, что значит «пчелка». Это имя очень шло к ней, поэтому так за ней и осталось: Бхомра.

Желая показать, что она и не думает потакать его прихотям, Бхомра вынула кольцо совсем и потянула Гобиндолала за нос. Потом заглянула мужу в глаза и лукаво улыбнулась. «Вот, мол, какая я храбрая!» — казалось, говорила эта улыбка. Гобиндолал тоже не сводил с нее влюбленного взгляда. В это мгновение на востоке показался первый зубец короны восходящего светила, и его нежный отблеск упал на землю. Этот первый луч внезапно осветил лицо Бхомры. Ясное утреннее солнце наполнило живой игрой ее широко раскрытые глаза, зажгло теплым румянцем смуглые щеки. Улыбкой, казалось, было пронизано все: и глаза, и солнечный свет, и любовь Гобиндолала, и утренний ветер.

Проснулись слуги, началась обычная утренняя суета: всюду мыли, скребли, мели, чистили. Но затем весь этот шум неожиданно прервался и сменился гулом человеческих голосов. Слышны были отдельные возгласы: «Ой, что ж теперь будет?», «Вот беда!», «Какая неблагодарность!», «Ну и наглость!».

Бхомра вышла узнать, в чем дело.

Слуги не очень-то слушались Бхомру. Тому было несколько причин. Во-первых, Бхомра была совсем еще ребенком и заправляла всем в доме ее свекровь; во-вторых, Бхомра смеяться умела куда лучше, чем отдавать приказания. При виде молодой хозяйки шум усилился:

— Вы слышали, что случилось, госпожа?

— Виданное ли дело?

— Какое нахальство! Выгоним метлой эту ведьму!

— Мало ее выгнать! Я бы ей нос отрезала!

— Да, трудно узнать, что у человека на уме…

Бхомра наконец не выдержала.

— Да вы сначала объясните, что случилось, а потом уж говорите, только по одному, — смеясь воскликнула она. Но тут раздался целый хор голосов:

— Вы не слышали? Да вся деревня уже знает…

— Ишь, забралась гиена в логово тигра!

— Давайте выколотим из нее весь яд!

— Дрянь такая, на луну посягнула!

— Не надо было приручать эту кошку мокрохвостую! Повесить ее! Повесить!

— Это вас всех повесить мало! — вырвалось у Бхомры.

Тогда слуги загалдели еще громче:

— А мы чем виноваты? Мы что плохого сделали? Да уж известно, мы всегда виноватыми оказываемся! И все терпим, ведь только наши руки нас и кормят, больше некому.

Женщины уже начали всхлипывать, кто-то вспомнил умершего сына… Бхомре стало жаль их, и все же она не смогла удержаться от смеха.

— Я говорю, повесить вас надо за то, что вы так и не можете объяснить, что случилось.

Опять раздалось сразу несколько голосов. Наконец, путем бесконечных расспросов, Бхомра выяснила, что ночью в хозяйской спальне была совершена кража. Одни говорили, что затевалось убийство, другие твердили про кражу со взломом, третьи рассказывали, будто несколько человек ворвались в комнату и ушли, унеся с собой на сто тысяч ценных бумаг.

— Ну а потом что было? Кому это вы собирались отрезать нос? — продолжала расспросы Бхомра.

— Рохини. Кому же еще?

— Эта злодейка виновата во всех несчастьях.

— Она и привела с собой бандитов!

— Так ей и надо!

— Просидит в тюрьме до конца своих дней!

— Откуда вы узнали, что Рохини участвовала в краже? — спросила Бхомра.

— Да ведь ее поймали и заперли в конторе. Она и сейчас там сидит.

Вернувшись в спальню, Бхомра рассказала обо всем Гобиндолалу. Гобиндолал только покачал головой.

— Ты что головой качаешь?

— Не верю я, что Рохини могла пойти на кражу. А ты?

— И я тоже не верю.

— Почему? Ведь люди говорят, что ее поймали.

— Сначала ты скажи, почему считаешь ее невиновной.

— Придет время, узнаешь. Но мне хотелось бы услышать твое мнение.

— А почему я первая должна говорить?

— Ну я прошу тебя, Бхомра.

— Сказать?

— Сделай милость, скажи.

Но Бхомра молчала, смущенно опустив голову. И Гобиндолал понял, в чем дело. Он заранее знал, что получится именно так, поэтому и настаивал, чтобы Бхомра заговорила первая. Его жена горячо верила в невиновность Рохини. Она была убеждена в честности Рохини так же непоколебимо, как в собственном существовании. И единственным основанием для этого служили слова Гобиндолала: «Не верю, чтобы Рохини могла пойти на кражу». Бхомра всегда была согласна с Гобиндолалом. Гобиндолал понял все; он знал свою Бхомру, свою чернушку, и за это так сильно любил ее.

— Хочешь, я скажу, почему ты защищаешь Рохини? — проговорил он смеясь.

— Ну?

— Потому, что она называет тебя не чернушкой, а смугляночкой.

Бхомра кинула на мужа притворно сердитый взгляд и проговорила:

— Уходи!

— Хорошо, уйду.

— Нет, постой, куда же ты?

— Угадай!

— Хочешь, и вправду угадаю?

— Посмотрим!

— Ну так вот: ты идешь выручать Рохини.

— Верно, — произнес Гобиндолал, целуя Бхомру.

Одно доброе сердце без слов поняло другое, поэтому и поцеловал Бхомру Гобиндолал.

Гобиндолал нашел Кришноканто Рая в конторе. Кришноканто с утра пришел в контору — дело неслыханное! Он восседал на груде подушек, потягивая душистый табак из золотого кальяна, будто наместник небес на земле! По одну сторону его трона высились груды счетных книг, расписок, реестры сумм, полученных от арендаторов и оставшихся за ними, пачки долговых обязательств, наличные деньги, по другую сторону толпились управляющие поместьями, сборщики налогов, писцы, агенты по продаже земли, арендаторы, простые крестьяне. А прямо перед Кришноканто, низко опустив голову, стояла Рохини.

Гобиндолал был любимцем Кришноканто.

— Что случилось, дядюшка? — спросил юноша прямо с порога.

Услыхав его голос, Рохини слегка приоткрыла лицо и украдкой посмотрела на Гобиндолала. Гобиндолал не слыхал, что ответил ему дядюшка. Он задумался над смыслом обращенного на него жалобного взгляда, и пришел к заключению, что взгляд этот взывал о помощи. Рохини молила выручить ее из беды. Гобиндолалу вспомнился их разговор на ступеньках у пруда. Тогда он сказал: «Если когда-нибудь тебе будет трудно позови меня». И вот сейчас это время настало.

«Мне так хочется, чтобы ты была счастлива, — продолжал размышлять Гобиндолал, — ведь в целом свете у тебя никого нет. Однако нелегко будет вырвать тебя из рук этого человека».

— Так что же случилось, дядюшка? — повторил свой вопрос Гобиндолал.

Старый Кришноканто уже успел обо всем рассказать, но, взволнованный взглядом Рохини, Гобиндолал пропустил его слова мимо ушей. Когда племянник снова спросил: «Что случилось, дядя?» — хитрый старик подумал: «И вправду, что-то случилось: увидел юнец разбойницу Рохини и совсем голову потерял». И Кришноканто снова рассказал Гобиндолалу обо всех событиях минувшей ночи. В заключение он проговорил:

— Это все происки мошенника Хоролала. Наверное, он хорошо заплатил этой ведьме, и она явилась, чтобы выкрасть мое завещание, а на его место положить фальшивое. Но злодейка попалась и поспешила уничтожить подложный документ.

— А что говорит сама Рохини?

— Что она может сказать? Говорит, будто это неправда.

— Если это неправда, то что же правда, Рохини? — проговорил Гобиндолал, оборачиваясь к молодой женщине.

Голос Рохини дрожал, когда, не поднимая головы, она произнесла:

— Я в ваших руках, поступайте со мной, как знаете. Больше я ничего не скажу.

— Видел, каков народ? — воскликнул Кришноканто.

«Не все же плохие, — подумал Гобиндолал, — должны быть на свете и хорошие люди».

— Как вы распорядились относительно нее? Отправите в тюрьму?

— К чему мне тюрьма? Я сам судья и полиция. Много ли мне чести отсылать это жалкое существо в тюрьму?

— Как же вы поступите?

— Обреем ее, вымажем кислым молоком и выгоним из деревни. Пускай убирается на все четыре стороны, и чтобы не смела больше показываться на моей земле.

— Что скажешь, Рохини? — проговорил Гобиндолал, снова поворачиваясь к виновной.

— Ну и пусть!

Гобиндолал был поражен. Немного подумав, он обратился к дяде:

— У меня к вам просьба.

— Какая?

— Отпустите ее до десяти часов. Я за нее ручаюсь.

«Значит, верно я подметил, — подумал Кришноканто. — Уж очень ты, братец, горячо за нее вступаешься».

— Куда отпустить? Зачем?

— Необходимо выяснить правду, — ответил Гобиндолал. — В присутствии стольких людей это невозможно сделать. Я пройду с ней на женскую половину дома и расспрошу обо всем.

«Обведет она моего племянника вокруг пальца, — подумал Кришноканто. — Какая нынче беззастенчивая молодежь пошла! Ну погоди же! Я еще над тобой посмеюсь!»

— Хорошо, — проговорил он громко, — я согласен. Эй, кто там! Отправьте ее с одной служанкой на половину средней невестки да смотрите, чтоб не сбежала дорогой!

Рохини увели. Следом за ней вышел и Гобиндолал.

— Ох, Дурга, Дурга! Что сталось с моими детьми? — сокрушенно пробормотал Кришноканто.

Когда Гобиндолал вошел в комнату жены, Бхомра и Рохини молча сидели рядом. Бхомра понимала, что надо сказать Рохини что-нибудь ласковое, однако молчала из боязни, что Рохини может расплакаться. Наконец вошел Гобиндолал, и Бхомра почувствовала облегчение. Проворно отбежав в сторонку, она поманила к себе мужа и тихонько спросила:

— Зачем ее сюда привели?

— Я хочу поговорить с Рохини с глазу на глаз, а потом предоставлю ее собственной судьбе. Если боишься оставлять нас вдвоем, спрячься и послушай.

Пристыженная, Бхомра выскочила из комнаты и помчалась прямо на кухню. Она подкралась сзади к поварихе и, потянув ее за косу, попросила:

— Тхакурани, расскажи мне какую-нибудь сказку, а?

Тем временем Гобиндолал начал разговор с Рохини.

— Ну, скажешь ты мне правду? — спросил он.

Рохини горела желанием признаться во всем. Но недаром была она дочерью доблестных воинов-ариев — тех, кто добровольно шел на пылающие костры.

— Вы все уже знаете от господина Кришноканто, — с трудом выговорила Рохини.

— Он сказал, что ты пришла подложить фальшивое завещание вместо настоящего. Это правда?

— Нет.

— Тогда в чем же дело?

— Зачем говорить?

— Это может облегчить твою участь.

— Разве вы поверите мне?

— Если твои слова будут искренни, то почему бы и не поверить?

— Но то, что я скажу, не похоже на правду.

— Об этом позволь судить мне. Иногда можно верить и неправдоподобным вещам.

Рохини подумала: «Если бы ты был другим, разве стала бы я жертвовать для тебя всем в жизни? И все же мне хочется испытать тебя».

— Вы великодушны. Но изменится ли что-нибудь, если я расскажу вам эту печальную историю?

— Может быть, я смогу тебе помочь? Но как?

«Нет, она не такая, как все, — подумал Гобиндолал. — Несчастная, надо сделать все, чтобы ей помочь», — и сказал:

— Может, мне удастся уговорить дядю тебя отпустить.

— А если не удастся, что он со мной сделает?

— Ты же слышала.

— Мне обреют голову, вымажут грязью и выгонят из деревни. Но это не так уж плохо. Все равно я уйду отсюда, даже если меня не выгонят. Разве могу я остаться после того, что произошло? Вымажут — это не так уж страшно, отмоюсь. Вот только волосы… — И Рохини взглянула на свои волнистые, словно темные воды пруда, косы. — Да, волосы. Велите принести ножницы, я их оставлю вашей жене для прически.

Гобиндолал смутился.

— Я понимаю, Рохини, — проговорил он со вздохом, — для тебя достаточное наказание твой позор. Тебе все равно, что тебя ждет, если ты не будешь от него избавлена.

Тут Рохини не выдержала и разрыдалась. Она испытывала бесконечную признательность Гобиндолалу.

— Если вы все понимаете, — наконец проговорила она, — то скажите, сможете ли вы избавить меня от позора?

— Пока не знаю, — проговорил в задумчивости Гобиндолал, — когда узнаю правду, тогда и скажу.

— Спрашивайте, я постараюсь вам ответить.

— Что ты сожгла?

— Фальшивое завещание.

— Откуда ты взяла его?

— Из ящика господина Кришноканто.

— Как оно туда попало?

— Я сама его положила. В ту ночь, когда было составлено настоящее завещание, я подменила настоящий документ фальшивым.

— Зачем ты это сделала?

— Хоролал-бабу попросил.

— Для чего же ты приходила сегодня ночью?

— Положить на место настоящее завещание и унести фальшивое.

— Зачем? Что было написано в этом фальшивом завещании?

— Старшему сыну завещалось двенадцать частей всего имущества, а вам — около трехсот рупий годового дохода.

— Но зачем тебе понадобилось снова менять завещания? Я-то тебя ни о чем не просил!

Рохини снова принялась плакать. Наконец она проговорила сквозь слезы:

— Да, вы меня ни о чем не просили. Но вы подарили мне то, чего у меня никогда не было, и в этом рождении больше не будет.

— О чем ты, Рохини?

— Вспомните нашу встречу, там, у пруда Баруни.

— Ну и что же?

— Что? Я никогда не решусь сказать вам об этом. Не спрашивайте. От моего недуга нельзя избавиться. Лучше бы мне принять яд. Только не хочу этого делать в вашем доме. Сейчас вы можете помочь мне только одним — уйдите, дайте мне выплакаться. А потом пускай меня позорят, выгоняют, мне все равно.

Гобиндолал понял, о чем говорила Рохини. Как в зеркале, увидел он все, что происходило в ее сердце. Так же, как и Бхомра, эта женщина любила его. Гобиндолал не испытывал ни торжества, ни гнева. Лишь жалость волной поднялась в его сердце.

— Легче было бы тебе умереть, чем так мучиться, Рохини, — наконец сказал он, — но умирать нельзя. Каждый из нас призван исполнить свой долг в этом мире… — Гобиндолал умолк, не решаясь говорить дальше.

— Продолжайте, — попросила Рохини.

— Тебе придется уехать из этих мест.

— Почему?

— Ты же сама сказала, что хочешь уехать.

— Я хочу бежать от позора, но вам зачем понадобилось, чтобы я уехала?

— Мы не должны больше видеться, Рохини.

Молодая женщина поняла, что Гобиндолал догадался о ее чувстве. Рохини и растерялась, и обрадовалась. Вмиг позабыла она о своем горе. Ей снова захотелось жить, захотелось остаться в родной деревне. Как переменчиво сердце человеческое!

— Я готова уехать хоть сейчас. Но куда? — заговорила наконец Рохини.

— В Калькутту. Я дам тебе письмо к одному приятелю. Он снимет для тебя дом, в деньгах ты нуждаться не будешь.

— Но что станет с моим дядей?

— Разумеется, он поедет с тобой, одну я бы не стал отсылать тебя в Калькутту.

— На что же мы будем там жить?

— Мой друг найдет для Брохманондо работу.

— Как заставить дядю уехать из деревни?

— Ты думаешь, после случившегося его будет трудно уговорить?

— Это правда. Но кто уговорит Кришноканто Рая? Разве он отпустит меня?

— Я упрошу его.

— Тогда я вдвойне буду опозорена. Да и на вас ляжет тень.

— Хорошо. Тогда за тебя будет просить Бхомра. Разыщи ее сейчас же. Попроси пойти к дяде Кришноканто, а сама оставайся здесь. Мы тебя позовем, когда надо будет.

Взглянув затуманенными от слез глазами на Гобиндолала, Рохини пошла разыскивать Бхомру.

Так, в позоре и бесчестье, довелось Рохини впервые открыть свою любовь.

Бхомра никогда ни о чем не просила свекра, она стеснялась его. И Гобиндолалу ничего не оставалось, как пойти самому. Полулежа на тахте, Кришноканто предавался послеобеденному сну. Рука его сжимала трубку кальяна, а нос выводил мелодичные трели, которые то замирали, то становились громкими, как трубные звуки, между тем как его разум, благодаря доброй порции опиума, без помех странствовал верхом на коне по всем трем мирам. Прекрасное, как луна, лицо Рохини, наверное, преследовало воображение Кришноканто в этих странствиях — ведь луна светит повсюду! Иначе почему бы старик вдруг приставил голову Рохини к плечам богини Индрани? Кришноканто привиделось, будто Рохини, став супругой Индры, задумала украсть быка из хлева Махадевы. Однако Нанди, слуга величайшего из богов, придя задать корм священному быку, поймал Рохини. Далее Кришноканто увидел, как Нанди стал таскать Рохини за распущенные волосы, а павлин Шоранона, приняв их длинные волнистые пряди за змей, стал глотать их. Это увидел Шоранон и обратился к владыке мира с жалобой на жестокость павлина: «Дядюшка!»

«С какой стати Картикея называет Шиву дядюшкой?» — мелькнуло в затуманенном мозгу Кришноканто.

В это время Картикея снова позвал: «Дядя!» Возмущенный Кришноканто потянулся, чтобы надрать уши непочтительному юнцу. Но трубка, зажатая в руке старика, со звоном упала на коробочку с бетелем, та опрокинула плевательницу, и все с грохотом полетело на пол. Шум разбудил Кришноканто. Он раскрыл глаза, и в самом деле видел перед собой Картика. Красотой подобный молодому богу, перед ним стоял Гобиндолал.

— Что случилось, сынок? — растерянно спросил Кришноканто. Старик был очень привязан к своему племяннику.

Гобиндолал смутился.

— Спите, дядюшка, — проговорил он, — я ведь просто так к вам зашел. — И он принялся расставлять по местам кальян, бетель и плевательницу.

Но Кришноканто был не из тех, кого легко провести, память у старика была хорошая. «Ну, ну, — подумал он, — не иначе как хитрец опять явился просить за луноликую ведьму».

— Нет, — сказал он вслух, — я выспался.

Гобиндолал не знал, с чего начать. Утром ему казалось совсем нетрудным объяснить все Кришноканто, но сейчас Гобиндолал чувствовал себя неловко. Неужели из-за этого разговора с молодой женщиной у пруда Баруни? А старый Кришноканто тем временем забавлялся смущением племянника. Видя, что тот в нерешительности молчит, Кришноканто заговорил о делах поместья, потом перешел на дела домашние, затем заговорил о тяжбах. О Рохини — ни слова, Гобиндолал тоже ничего не сказал; Кришноканто только посмеивался про себя. Несносный старик, этот Кришноканто! Наконец, все темы были исчерпаны, и Гобиндолал уже повернулся, чтобы уйти, но Кришноканто окликнул своего любимца:

— Послушай, эта ведьма, за которую ты поручился утром, в чем-нибудь призналась?

И Гобиндолал вкратце передал дяде все, что рассказала ему Рохини. Только о встрече у пруда умолчал.

— Как по-твоему, что теперь с ней делать, а?

— Воля ваша.

Продолжая потешаться, Кришноканто, однако, с важностью произнес:

— Я не верю ни одному ее слову. Думаю, ее нужно обрить и выгнать из деревни.

Гобиндолал ничего не ответил. Тогда хитрый старик добавил:

— Но если ты думаешь, что она не виновата, можешь отпустить ее, пожалуй.

Гобиндолал вздохнул с облегчением.

Рохини отправилась домой, решившись, по совету Гобиндолала, уехать с дядей в Калькутту. Но, войдя в комнату, она без сил опустилась на пол и разрыдалась.

— Не могу я оставить эту деревню, — говорила себе Рохини. — Умру, если не буду видеть его. А уеду в Калькутту, то, конечно, не смогу его видеть. Останусь здесь. Эта деревня для меня теперь и рай, потому что здесь жилище моего Гобиндолала, и кладбище, потому что я здесь умру от тоски. Ведь случается, что и на кладбище люди умирают не сразу. Что мне могут сделать, если я останусь? Кришноканто выгонит? Я вернусь снова. Гобиндолал рассердится? Пускай, зато я буду его видеть. Глаз у меня отнять никто не может. Не поеду я в Калькутту, никуда отсюда не поеду. Только в царство Ямы. Но больше никуда.

Придя к такому решению, эта негодница Рохини встала и снова, как бабочка на огонь, устремилась к Гобиндолалу. «О владыка мира, о ты, защитник бедных и покинутых, — мысленно взывала она, — я так несчастна, так одинока, спаси меня, погаси жгучее пламя моей любви, не мучай бедную женщину. Видеть его для меня и невыносимая мука, и бесконечное счастье. Я вдова, я потеряла все: касту, счастье, цель в жизни. Что же у меня осталось и что мне беречь, господин мой? О Дурга, о Кали, о ты, всемогущий Вишну, помогите мне, укрепите мой разум! Нет у меня больше сил жить в такой муке!»

Но ее горячее от любви сердце не желало останавливаться, оно билось по-прежнему. Наум ей приходили всякие мысли. То она думала отравиться. То ей хотелось кинуться к ногам Гобиндолала и во всем открыться ему, то она решалась уйти куда глаза глядят или утопиться в пруду Баруни. Минутами она была готова навлечь вечный позор на свою голову и бежать вместе с Гобиндолалом.

В таком состоянии, вся в слезах, Рохини снова предстала перед Гобиндолалом.

— Что случилось? — спросил он. — Ведь уже решено, что ты едешь в Калькутту?

— Нет.

— Почему? Ты ведь только что была согласна.

— Не могу я уехать.

— Конечно, я не вправе приказывать, но лучше бы тебе уехать.

— Для кого лучше? — вырвалось у Рохини.

Гобиндолал опустил голову. Он не посмел сказать то, что думал.

Сдерживая рыдания, Рохини повернулась и пошла к дому. Гобиндолал задумался. Он был взволнован до глубины души. В это время к нему подбежала Бхомра.

— О чем ты думаешь?

— Отгадай.

— О том, какая я у тебя черная.

Гобиндолал досадливо отмахнулся.

— Что такое? — воскликнула Бхомра, притворяясь рассерженной. — Ты думаешь не обо мне? О ком же еще ты смеешь думать?

— Будто ты одна на свете! Я о другом человеке думаю.

Тогда Бхомра обвила руками его шею и, целуя, шепнула нежно и лукаво:

— Ну-ка, скажи, кто этот другой человек?

— Зачем тебе знать?

— Ну скажи, пожалуйста!

— Ты рассердишься.

— Ну и пусть рассержусь, а ты все равно скажи.

— Ступай посмотри, все ли поужинали.

— Сейчас, только скажи, кто этот человек.

— Вот пристала! Ну хорошо, я думаю о Рохини.

— Почему?

— Откуда я знаю!

— Знаешь. Говори почему!

— Разве нельзя просто так думать о человеке?

— Нет. Думают только о тех, кого любят. Я, например, думаю о тебе, а ты должен думать обо мне.

— Значит, я люблю Рохини.

— Глупости. Ты должен любить только меня, меня одну. Почему ты любишь Рохини?

— Скажи, вдовам можно есть рыбу? — вместо ответа спросил Гобиндолал.

— Нет.

— Вот видишь! Почему же мать Тарини ест рыбу?

— Ну, она бессовестная, поэтому и делает то, чего нельзя.

— Вот и я тоже бессовестный, делаю то, чего нельзя: люблю Рохини.

Бхомра легонько ударила его по щеке. Потом с важностью произнесла:

— Я — Сримоти Бхомра Даши, как ты смеешь говорить мне неправду?

Гобиндолалу пришлось сдаться. Он положил ей на плечо руку и, ласково приподняв ее нежное, как голубой лотос, лицо, с тихой грустью произнес:

— Конечно, я сказал неправду. Я не люблю Рохини, это она меня любит.

Бхомра резким движением высвободилась из рук Гобиндолала и отбежала в сторону.

— Злодейка, обезьяна! Пусть она сгинет, пропадет, пусть подохнет, негодная! — крикнула она, задыхаясь от гнева.

— Зачем же так браниться, — улыбаясь проговорил Гобиндолал. — Из твоей сокровищницы никто еще не похитил ни одной жемчужины.

Пристыженная, Бхомра заговорила спокойнее:

— Постой. Как же так? Зачем она тебе в этом призналась?

— Да, ты права, Бхомра. Я тоже думаю, что говорить об этом ей не следовало. Я посоветовал ей переехать в Калькутту, даже пообещал высылать деньги.

— Ну и что?

— Она не согласилась.

— Хочешь, я дам ей хороший совет?

— Скажи какой?

— Изволь. — И Бхомра позвала: — Кхири, Кхири!

Вошла Кхирода, иначе Кхиродомони, или Кхирабдхитоноя, она же Кхири, — толстая, кругленькая служанка, с веселыми искорками в глазах и грязными босыми ногами.

— Кхири, — обратилась к ней Бхомра, — ты можешь сейчас сходить к этой негодяйке Рохини?

— Могу, отчего не пойти? Что передать?

— Передай от моего имени, чтобы умирала поскорей.

— Больше ничего? Ладно, скажу. — И Кхирода, она же Кхири, шлепая по грязи, удалилась.

Вскоре она вернулась и объявила:

— Я все передала.

— А она что? — спросила Бхомра.

— Говорит, пусть мне укажут средство.

— Ну, так ступай к ней опять. Скажи: кувшин на шею, и в пруд Баруни. Поняла?

— Ага, — произнесла Кхири и ушла.

Когда она снова вернулась, Бхомра обратилась к ней:

— Ты сказала ей насчет пруда Баруни?

— Сказала.

— Ну?

— Она говорит: хорошо.

— Постыдилась бы так шутить, Бхомра, — упрекнул жену Гобиндолал.

— Не беспокойся, жива останется! — откликнулась Бхомра. — Для нее ведь такое счастье видеть тебя! Разве она решится умереть?

Покончив с делами, Гобиндолал, по давно укоренившейся привычке, вечером отправился в сад к пруду Баруни. Эти ежедневные прогулки доставляли ему огромное удовольствие. Много раз, бывало, проходил он под одними и теми же деревьями, по одним и тем же тропинкам. Но сейчас речь пойдет не о деревьях. У самого пруда находился небольшой каменный постамент. На нем возвышалась высеченная из белого мрамора статуя женщины. Полуобнаженная, она стояла, потупившись. И вода бежала из опрокинутого у ее ног кувшина. Вокруг статуи были расставлены ярко раскрашенные глиняные вазы с цветами. Были там и вербена, и розы, и хризантемы. Чуть пониже пышно цвели жасмин и гардении. Воздух был напоен их пряным ароматом. Далее росли декоративные деревья — местные и иноземные породы с голубоватой, желтой и красноватой листвой. Гобиндолал очень любил это место. Иногда, в лунные ночи, он приводил сюда и жену. Бхомра называла полуобнаженную мраморную женщину бесстыдницей и старалась прикрыть ее краем своего сари. Случалось даже так, что она приносила с собой из дома какую-нибудь одежду и наряжала статую. Забавляясь, Бхомра не раз пыталась вырвать кувшин из мраморных рук красавицы.

В этот день Гобиндолал тоже сидел здесь в сумерках, любуясь зеркальной гладью пруда. Внезапно он заметил Рохини. Она медленно спускалась к воде по широким ступеням. Да, без всего можно обойтись, только не без воды. Даже в этот ужасный для нее день Рохини пришла за водой.

«Может, она захочет выкупаться?» — подумал Гобиндолал и, чтобы не мешать ей, отошел от берега.

Долго еще бродил он по саду. Наконец, решив, что Рохини, должно быть, уже ушла, Гобиндолал вернулся на прежнее место, сел у подножия статуи и снова устремил взгляд на воду. Странно, кругом ни души, а на воде качается кувшин. Интересно, чей он?

«Уж не утонул ли кто-нибудь?» — мелькнула мысль. — Но ведь здесь была только Рохини». И тут Гобиндолалу вспомнился разговор между Бхомрой и Кхири: «Кувшин на шею — и в пруд Баруни!» — прозвучал в его ушах голос Бхомры. А Рохини ответила: «Хорошо!» Гобиндолал поспешно спустился к воде. С последней ступеньки он мог видеть весь пруд. В прозрачной, как стекло, воде дно у самого берега было отчетливо видно. Там, под водой, похожая на белое, холодное изваяние, лежала Рохини и, казалось, освещала собой темную глубину.

Не теряя времени, Гобиндолал кинулся в воду, вытащил Рохини и бережно опустил ее на ступени. Нельзя было определить, жива она еще или нет. Во всяком случае, признаков жизни она не подавала. Гобиндолал позвал садовника. Вдвоем они перенесли Рохини в беседку. Кроме Бхомры, в этой беседке не бывала еще ни одна женщина. В бледном свете зажженной лампы безжизненное тело Рохини казалось прекрасным, как цветок, смятый ураганом. Ее густые, длинные волосы, отяжелевшие от влаги, расплелись, и вода струилась с них, как дождь из черных туч. Глаза были закрыты, а дуги бровей над смеженными веками казались совсем темными. На высоком, спокойном лбу словно застыл отпечаток невысказанной мысли; щеки еще хранили легкий румянец, и губы по-прежнему были нежны, как чашечка цветка. Глаза Гобиндолала наполнились слезами. «Несчастная! — подумал он. — Зачем дана тебе такая красота, когда не дано счастье? Зачем ты сделала это?»

Мысль о том, что он сам виновник самоубийства красавицы Рохини, причиняла невыносимую боль Гобиндолалу.

«Надо попробовать вернуть ее к жизни», — подумал Гобиндолал. Он знал, как следует поступать в подобных случаях. Освободить легкие от воды оказалось сравнительно легко, стоило лишь несколько раз согнуть и разогнуть тело Рохини. Гораздо труднее было восстановить дыхание. Следовало поднять кверху руки, чтобы объем грудной клетки увеличился, и в этот момент вдохнуть в рот пострадавшему воздух; потом надо было медленно опустить руки — грудная клетка сократится, и воздух выйдет обратно. Так делают искусственное дыхание. Вдувать воздух продолжают до тех пор, пока дыхание не станет нормальным. Чтобы вернуть Рохини к жизни, нужно было проделать то же самое, то есть взять ее за руки и вдохнуть ей в рот воздух. Коснуться этих пунцовых нежных губ! Да это все равно что отведать из кубка Маданы смертельного и пьянящего напитка любви! Кто решится на это? Рядом с Гобиндолалом находился только садовник. Все остальные давно разошлись по домам.

Волей-неволей Гобиндолалу пришлось обратиться к нему. Этих нежных губ должно было коснуться дыхание садовника!

— Нет, господин, не смею! — проговорил садовник. Если бы Гобиндолал приказал ему жевать камни, садовник сделал бы и это в угоду своему господину, но коснуться этих нежных, манящих губ! Садовник даже вспотел. — Нет, не могу, господин! — повторил он. Садовник сказал правду. Если бы Рохини после этого ожила и, как прежде, надменно надув губки, стала ходить за водой мимо садовника, ему пришлось бы навсегда покинуть сад. Свой заступ, лопату, ножницы и грабли — все побросал бы бедняга в пруд и кинулся бы следом за ней, а может, и утопился бы в синих водах Баруни. Не знаю, об этом ли подумал садовник, во всяком случае, он отказался наотрез.

Пришлось Гобиндолалу самому решиться. Он приказал садовнику поднимать и опускать руки Рохини, а сам, приложив свои губы к мягким пунцовым губам Рохини, стал вдувать воздух ей в легкие.

В это время Бхомра с палкой в руках гонялась за кошкой. Однако получить удар предстояло не кошке, а самой Бхомре!

Почти целых два часа садовник поднимал и опускал руки Рохини, а Гобиндолал усердно вдувал воздух ей в рот. Дыхание становилось все ровнее и ровнее. Рохини вернулась к жизни.

Как только Рохини ожила, Гобиндолал заставил ее выпить несколько капель лекарства. Оно прекрасно подкрепляло силы, и через несколько минут Рохини окончательно пришла в себя. Она увидела, что находится в красивой комнате. Ощутила на лице своем дуновение свежего ветерка, проникавшего через открытое окно. В стеклянной лампе слабо мерцал огонек, и в сердце ее так же слабо разгорался свет жизни. Она оживала от напитка, поднесенного Гобиндолалом, она возвращалась к жизни, упиваясь звуком его голоса. Сначала дыхание и сознание, затем зрение, наконец, память и речь постепенно вернулись к Рохини, и она проговорила:

— Я умирала, кто спас меня?

— Не все ли равно? Ты жива — это главное, — ответил Гобиндолал.

— Зачем вы спасли меня? Неужели вы настолько меня ненавидите, что противитесь даже моей смерти?

— Зачем тебе умирать?

— Неужели и на это я не имею права?

— Никто не имеет права на грех. А самоубийство — это великий грех.

— Я не знаю, что грешно, что нет. Некому было меня учить этому, — горячо заговорила Рохини. — Я не признаю ни греха, ни добродетели. За что мне такое наказание? Я не сделала ничего плохого, а так несчастна! Грех меня не пугает. Я все равно покончу с собой. Жаль, что вы заметили меня. Но в следующий раз я постараюсь не попадаться вам на глаза.

— Зачем тебе умирать? — с отчаянием в голосе повторил Гобиндолал.

— Лучше погибнуть сразу, чем умирать медленной смертью, умирать каждую минуту, каждый час, ночь за ночью, день за днем.

— Зачем так мучить себя?

— Как же не мучиться, когда день и ночь испытываешь жажду? Когда горит сердце, а перед тобой прохладная вода, и в этом рождении ты не можешь коснуться ее? Не смеешь даже надеяться!

— Ну довольно, — остановил ее Гобиндолал, — пойдем я провожу тебя.

— Я и одна дойду, — ответила Рохини.

Гобиндолал понял, почему Рохини не разрешила ему идти, и не настаивал.

Оставшись один, Гобиндолал бессильно опустился на землю и зарыдал.

— О владыка, о господин мой, — взывал он ко всевышнему, — спаси меня! Только ты можешь избавить меня от несчастья! Я погибну. Погибнет Бхомра. Дай мне силы превозмочь себя!

— Почему ты так поздно сегодня? — спросила Бхомра, когда Гобиндолал вернулся домой.

— Зачем ты спрашиваешь? Разве так не бывало раньше?

— Да, но сегодня у тебя такое лицо, будто что-то случилось.

— Что же именно?

— Откуда мне знать? Меня ведь с тобой не было!

— А по лицу моему ты не можешь догадаться?

— Перестань шутить. Я только вижу, что-то случилось. Расскажи скорей, мне страшно. — Глаза Бхомры были полны слез.

— Хорошо, когда-нибудь я расскажу тебе все. Но не теперь, — проговорил Гобиндолал, ласково вытирая ей глаза.

— Почему не теперь?

— Ты совсем еще девочка, а такие истории не для детей.

— А что, завтра я стану старше?

— Я и завтра тебе ничего не скажу. Года через два, может быть. А сейчас не спрашивай меня больше ни о чем, Бхомра.

— Ну хорошо, пусть через два года, — проговорила Бхомра со вздохом. — А мне так хотелось услышать все сегодня! Но раз ты не хочешь говорить, значит, не скажешь. Знаешь, мне отчего-то очень грустно сегодня.

Какая-то неизъяснимая тоска сжимала сердце Бхомры. Так бывает иногда весной: на чистое, светлое, безоблачное небо вдруг набегут тучи, и вокруг сразу станет темно. Бхомре тоже казалось, будто темное облако внезапно скрыло от нее солнце. Из глаз брызнули слезы.

«Ну вот, расплакалась без причины, — думала она, — муж решит, что я капризничаю, и рассердится». Все еще всхлипывая, она отправилась к себе в комнату и, усевшись в уголке, принялась читать «Оннодамонгол». Не знаю, что тревожило Бхомру, но темные тучи на небе ее сердца так и не разошлись.

Гобиндолал зашел к Кришноканто Раю, чтобы обсудить с ним некоторые хозяйственные вопросы, и завел разговор о том, как идут дела в других поместьях. Обрадованный интересом племянника к хозяйству, Кришноканто отвечал:

— Было бы очень хорошо, если б ты хоть немного помогал мне. Долго ли я еще протяну? А если ты теперь же не начнешь вникать в каждую мелочь, то после моей смерти совсем запутаешься. Стар уж я стал, и ездить по поместьям мне не под силу. А без присмотра какое хозяйство?

Если хотите, я могу поехать вместо вас. Мне давно хочется посмотреть все поместья.

— Ты меня порадовал, — проговорил довольный Кришноканто. — Я как раз получил известие из Бондоркхали, что там не все ладно. Управляющий жалуется, что крестьяне бунтуют, не хотят платить, а крестьяне обвиняют управляющего в том, что он присваивает их деньги. Поезжай туда, если хочешь.

Гобиндолал сразу же согласился. Ведь только ради этого и пришел он к Кришноканто.

Гобиндолал вступил в ту пору, когда жажда красоты становится особенно мучительной, а душевные силы подобны волнам разбушевавшегося моря. Бхомра не смогла утолить этой жажды. Красота Рохини явилась для него такой желанной, как первые грозовые тучи на знойном небе для птицы чатоки. При взгляде на Рохини сердце его встрепенулось, словно павлин при виде дождевых туч. Едва осознав это, Гобиндолал поклялся, что скорее умрет, чем обманет Бхомру, и решил, что в заботах о хозяйстве ему легче будет забыть Рохини, тем более если удастся куда-нибудь уехать на время. С этой мыслью он зашел к Кришноканто и с готовностью согласился ехать в Бондоркхали.

Когда Бхомра узнала об отъезде мужа, она заявила, что хочет отправиться вместе с ним. Но ни слезы, ни упреки не помогли: свекровь не отпустила ее. Снарядили лодку, Гобиндолал в присутствии всех домашних простился с Бхомрой и отправился в десятидневное путешествие до Бондоркхали.

Сначала Бхомра горько плакала. Потом разорвала свою любимую книжку, выпустила из клетки всех птиц, побросала в воду кукол, повыдергивала из кадок все цветы, швырнула ужин в лицо стряпухе и оттрепала служанку за косы; наконец, поссорилась с золовкой и заперлась у себя в спальне. Здесь, завернувшись в чадор, она снова принялась плакать. Между тем, подгоняемая попутным ветром, лодка Гобиндолала, легко рассекая волны, уплывала все дальше.

Оставшись одна, Бхомра не находила себе места от тоски. Она выкинула постель, которая вдруг показалась ей слишком мягкой, запретила служанкам приносить в дом цветы — в них много всякой мошкары; перестала играть в карты, а когда ее спрашивали, почему она так делает, отвечала, что свекровь не любит, когда играют в карты. Иголки, пряжу, рисунки для вышивок — все раздарила соседкам, сославшись на болезнь глаз. Если спрашивали, почему она в грязном сари, говорила, что из-за прачки, хотя в доме было полно чистого белья. Гребень давно не касался ее волос, и они торчали во все стороны, словно высохшая трава улу. Когда же Бхомре напоминали об этом, она с рассеянной улыбкой небрежно собирала их в узел, тем дело и кончалось. Есть Бхомра отказывалась, говорила, что ее лихорадит. Свекровь, по совету лекаря, приготовила отвар и пилюли, и велела Кхироде давать их Бхомре. Но строптивая Бхомра выкинула все лекарства в окно. В конце концов поведение молодой хозяйки вывело Кхироду из терпения.

— Стоит ли так по нем убиваться, боутхакурани? — не выдержала она. — Вы тут не едите, не спите, а он, может, и не думает о вас совсем? Вы слезами обливаетесь, а он, может, покуривает себе кальян да мечтает о Рохини!

Бхомра дала своей Кхири хорошую затрещину (руки ее легко приходили в движение) и, сдерживая слезы, сказала:

— Можешь болтать что хочешь, только не здесь. Сейчас же убирайся отсюда!

— Кулаком людям рот не заткнешь! Мы молчали, чтобы не сердить вас, но ведь и не сказать нельзя! Вот спросите хоть Панчи, она вам скажет, что Рохини в тот день вернулась из вашего сада далеко за полночь.

На беду себе затеяла Кхирода этот разговор! Бхомра вскочила и принялась колотить служанку, потом начала таскать ее за волосы, а под конец расплакалась. Кхироде и раньше случалось получать колотушки от своей госпожи, но она никогда не сердилась на Бхомру. Однако сегодня ей стало обидно.

— Битьем делу не поможешь, — проговорила она. — Мы для вас же стараемся. Не можем мы слышать, как люди о вас сплетничают. Мне не верите, Панчи спросите.

Вся в слезах от гнева и обиды, Бхомра закричала:

— Спрашивай сама, если тебе нужно! Неужели я буду расспрашивать про своего мужа, как какая-нибудь паршивая служанка? Ты, кажется, стала забываться. Смотри, я велю выгнать тебя вон отсюда! Не смей больше попадаться мне на глаза!

Тогда Кхирода, она же Кхири, удалилась, кипя от негодования. А Бхомра подняла к небу залитое слезами лицо и, сложив умоляюще руки, мысленно обратилась к Гобиндолалу: «О мой единственный наставник, ты само воплощение правды и справедливости! Неужели ты действительно скрыл это от меня?»

Бхомра заглянула в глубину своей души, недоступную для взоров посторонних и чуждую самообмана. Но там она не нашла недоверия к мужу. Да и не могло его быть. На один только миг мелькнула в ее сознании мысль: «Ну а если даже он изменил мне, то разве нет выхода? Я умру, и все уладится само собой».

Индийские женщины привыкли легко смотреть на смерть.

«Подумать только, какая самонадеянность у девчонки! Не верит, видите ли!» — думала тем временем служанка Кхири. Она была доброй женщиной и не желала зла своей молодой госпоже. Однако то, что Бхомра не поверила ей, показалось Кхири нестерпимо обидным. Она наспех натерла свое и без того лоснящееся тело маслом, накинула на плечи цветное полотенце, взяла кувшин и отправилась купаться на пруд Баруни. Там ей встретилась тетушка Хоромони, стряпуха из дома Раев, она как раз возвращалась с купания. Кхирода немедленно вступила с ней в разговор.

— Да, правду говорят: для кого крадешь, тот первым тебя вором назовет, — заговорила она, — нелегко нынче стало служить господам. Никак им не угодишь!

Почуяв интересные новости, Хоромони переложила выстиранное сари с правой руки на левую и спросила:

— Ты о чем это, Кхирода? Случилось что-нибудь?

Тут уж Кхири отвела душу.

— Сама посуди, — проговорила она, — всякие нахалки из деревни повадились шляться к господскому пруду, так уж нам, слугам, нельзя и сказать об этом!

— Да? А кто же это из деревенских ходил в господский сад?

— Кто же еще! Конечно, эта дрянь, Рохини.

— Несчастная! Опять о ней разговоры пойдут. А в чьем саду ее видели?

Кхирода назвала имя Гобиндолала. Женщины обменялись многозначительными взглядами. Потом, поболтав еще немного, разошлись. Не успела Кхирода пройти и нескольких шагов, как столкнулась еще с одной женщиной. Остановив ее каким-то шутливым замечанием, Кхири и ей поведала о бесстыдном поведении Рохини. В это утро она успела рассказать о своих печалях еще по крайней мере десятку женщин, и, успокоенная и довольная собой, окунулась в чистые воды Баруни. Между тем Хоромони, Хори, Тари и все другие, кого встречала Кхирода на пути к пруду, уже передавали своим подругам и соседкам свежие новости: негодницу Рохини видели в саду господина Гобиндолала. Слухи росли, множились, и не успело еще зайти солнце, в утренних лучах которого Кхири впервые упомянула при Бхомре имя Рохини, как каждому уже стало известно, что Рохини возлюбленная Гобиндолала. Сначала говорилось просто о встрече в саду, потом о безумной любви, потом о ценных подарках, потом… Что еще способны сказать вы, охотницы до сплетен и столь искусные в злословии целомудренные женщины? Будучи всего лишь жалким мужчиной и правдивым писателем, я просто не беру на себя смелость рассказывать об этом подробно.

Наконец сплетни дошли и до Бхомры. Первой принесла ей вести Бинодини, жена младшего сына Рая.

— Так это правда? — спросила она Бхомру.

— Вы о чем это, тхакурджи? — холодно проговорила Бхомра, хотя сердце ее разрывалось от горя.

Изогнутые, как лук, брови Бинодини удивленно приподнялись. Она стрельнула глазами и сказала, беря на руки сына:

— Я насчет Рохини спрашиваю.

Бхомре нечего было ответить. Она взяла у Бинодини мальчика и незаметно сделала так, чтобы ребенок расплакался. Бинодини принялась кормить его грудью и вскоре ушла. Потом к Бхомре пожаловала еще одна родственница, Шуродхуни.

— Ох, невестка, спасай своего мужа, пока не поздно! — затарахтела она. — Очень уж ты черна, а мужчин одними сладкими речами около себя не удержишь, им красоту подавай! Кто знает, что на уме у этой Рохини!

— Что же у нее на уме, по-твоему? — с трудом произнесла Бхомра.

Шуродхуни хлопнула себя рукой по лбу.

— Вот несчастная! Все уже знают об этом, а ты ничего не слыхала? Да ведь твой муж подарил Рохини украшений на семь тысяч рупий!

— Знаю. Сама счета видела. Тебе тоже отложено четырнадцать тысяч на украшения, — проговорила Бхомра и открутила голову попавшейся под руку кукле.

Много еще женщин, вслед за Бинодини и Шуродхуни, навестили в этот день несчастную Бхомру. Поодиночке, по двое и по трое приходили они, и все лишь затем, чтобы сообщить Бхомре о любви ее мужа к Рохини. Были среди них и юные девушки, и молодые женщины, и совсем старухи, но все твердили Бхомре одно и то же:

— Что ж удивительного? Кто не забудет стыд при виде господина Гобиндолала! Да и против красоты Рохини устоять трудно!

Кто с сочувствием, кто с издевкой, кто насмешливо, кто злорадно, но все они говорили одно: кончилось твое счастье, Бхомра!

До сих пор Бхомра слыла самой счастливой женщиной в деревне. Глядя на нее, многие умирали от зависти. Подумать только: и счастье, и богатство, и муж красивый — все есть у этой черной уродины! Отовсюду ей почет и уважение. Мало того, что муж ей верен, он еще и любит ее! Деревенские кумушки не могли этого вынести. Поэтому теперь, подхватив детей на руки, простоволосые, они все спешили сообщить Бхомре, что кончилось ее счастье. И никому не пришла в голову мысль, что несчастная Бхомра беззащитна, ни в чем не повинна и совсем одинока.

Она, наконец, не выдержала этой травли, заперлась в спальне и с плачем опустилась на пол.

«Рассей мои страхи, любимый мой, — мысленно обратилась она к мужу. — Мне не с кем поделиться моим горем. Я так хочу верить тебе, но ведь все кругом твердят одно и то же. Разве могут все лгать? Тебя нет со мной, и некому рассеять мои подозрения. Что мне делать? И почему я еще жива? Вернись, мой господин! Иначе я умру, и тогда не вини меня в том, что я сделала это, не предупредив тебя».

Между тем Рохини мучилась не меньше Бхомры. Разумеется, и до нее дошли сплетни. Рохини стало известно, что по деревне прошла молва, будто Гобиндолал, ее возлюбленный, подарил ей на семь тысяч украшений. Кто пустил этот слух, Рохини разузнать не могла, да и не очень старалась. Она просто решила, что это сделала Бхомра.

«Кто другой мог так зло посмеяться? Бхомра меня ненавидит, — думала Рохини. — Сначала в воровстве обвинили, а теперь еще этот позор пал на мою голову! Нет, больше я здесь ни дня не останусь. Но перед тем как уйти, отомщу Бхомре: будет она меня помнить!»

Я думаю, вы уже успели достаточно познакомиться с характером Рохини: для нее не существовало невозможного. Она заняла у соседки бенаресское сари и оправленные в золото украшения, свернула все это в узел, и, когда настал вечер, появилась на женской половине в доме у Раев.

Бхомра только что устроила себе постель прямо на полу и прилегла. Она то плакала, то, устремив неподвижный взгляд на стропила, упорно думала о чем-то. Вдруг в комнату вошла Рохини и села напротив Бхомры. Ее появление было для Бхомры полной неожиданностью. Яд ревности заставил жену Гобиндолала заговорить первой.

— К господину Кришноканто ты уже лазила воровать. Теперь и ко мне за тем же пожаловала?

«Нет, пришла тебе язык отрезать», — подумала про себя Рохини, но вслух произнесла:

— Мне можно больше не заниматься воровством. В деньгах я теперь не нуждаюсь. Спасибо молодому господину, есть у меня теперь во что одеться и что поесть. Но люди многое преувеличивают.

— Убирайся вон отсюда! — крикнула Бхомра.

— Я говорю, люди всегда преувеличивают, — продолжала Рохини, не обращая ни малейшего внимания на слова Бхомры. — Болтают, будто мне подарили украшений на семь тысяч рупий, а на самом деле я получила всего три тысячи, да еще одно сари. Так что насчет семи тысяч зря болтают. Вот я и пришла, чтобы ты сама могла в этом убедиться. — И, развернув узел, Рохини положила перед Бхомрой сари и украшения.

Бхомра гневно отшвырнула их.

— Золото топтать не годится, — проговорила Рохини и стала собирать рассыпавшиеся драгоценности. Потом опять свернула все в узел и, не вымолвив больше ни слова, вышла из комнаты.

Очень досадно, верно? Бхомра смогла поколотить Кхироду, а Рохини пальцем не тронула! Если бы на месте Бхомры оказались наши читательницы, то они наверняка собственными руками расправились бы с негодницей. Разумеется, нам известно, что нельзя поднимать руку на женщину. Но это правило не распространяется на дьяволиц и ведьм. И все же думается мне, что я могу объяснить, почему Бхомра не тронула Рохини. Кхироду Бхомра любила и потому поколотила ее сгоряча. Рохини же она ненавидела и поэтому не прикоснулась к ней. Ведь когда дети дерутся между собой, мать всегда накажет своего сына, но никогда не тронет чужого.

Рассвет едва забрезжил, когда Бхомра принялась за письмо мужу. Гобиндолал учил ее писать, но больших успехов в этом деле Бхомра не достигла. Цветы, игрушки, птицы, муж занимали Бхомру гораздо больше, чем грамота или хозяйство. Садясь писать, она то перечеркивала, то рвала написанное и в конце концов бралась за что-нибудь другое. Бывало, проходило два-три дня, прежде чем ей удавалось закончить письмо. Однако на этот раз Бхомра не замечала ни кривых букв, ни ошибок. «М» у нее выходило похожим на «ш», а «д» на «ф»; вместо «а» получалось «и», некоторые буквы вовсе пропадали, но сегодня Бхомра не придавала этому никакого значения. Сегодня за час было написано длинное и очень пространное письмо. Разумеется, дело не обошлось без помарок. Начиналось послание примерно так: «Слуга твоя, Сри Бхомра (потом «Бхомра» было зачеркнуто, и написано «Бхромра»), шлет свое почтение». (Сначала получилось «точтение», потом исправлено на «почтение».) Ниже мы приводим содержание письма, лишь слегка подправив его стиль и орфографию. «Ты мне не сказал тогда, почему задержался в саду. Обещал рассказать через два года, но вышло так, что я услышала об этом гораздо раньше. И не только услышала, но даже увидела своими глазами. Рохини сама показала мне украшения и сари, которые ты ей подарил. Ты, наверное, думаешь, что моя любовь к тебе незыблема и доверие безгранично. Раньше я тоже так считала. Но теперь поняла, что это не так: я любила тебя, пока ты был достоин любви; я верила тебе, пока ты заслуживал доверия. Теперь мне неприятно тебя видеть. Очень прошу, сообщи о своем приезде заранее. Как ни тяжело мне будет, я уеду к себе домой».

Это письмо поразило Гобиндолала, как гром среди ясного неба. Он не поверил бы, что это писала Бхомра, если бы не знал так хорошо ее почерк. И все же он сомневался — настолько трудно было представить, что все это писала Бхомра.

С той же почтой пришло еще несколько писем. Письмо Бхомры Гобиндолал распечатал первым. На несколько минут он словно окаменел. Потом стал рассеянно просматривать остальные письма. Среди них одно было от Брохманондо Гхоша. Любитель изящной словесности писал:

«О брат мой! Раджи дерутся — трава к земле клонится. Твоя супруга вольна ссориться с тобой, сколько хочет. Но зачем она срывает свой гнев на нас, несчастных? Она распустила слух, будто бы ты подарил Рохини украшений на семь тысяч рупий. Больше того, она говорит о Рохини такие позорные вещи, что и повторить стыдно. Поэтому я решил пожаловаться тебе. Ты сам должен рассеять эти грязные подозрения, иначе мы будем вынуждены уехать из деревни».

Второй раз за этот день пришлось Гобиндолалу испытать изумление. «Бхомра распустила слух?! Невероятно!» Он чувствовал, что не в состоянии разобраться во всем происшедшем. Тогда он объявил, что на него плохо действует местный климат, и приказал готовить лодку.

На следующий день Гобиндолал с тревогой в сердце двинулся в обратный путь.

Никогда не разлучайся с тем, кого любишь. Даже если узы любви прочны, пусть они будут как можно короче. Не спускай глаз с любимой. Разлука ни к чему хорошему не приводит. Расстаешься с кем-нибудь — слезы льешь, думаешь — и дня прожить не сможешь без этого человека. А пройдет год-другой, встретишься с ним и равнодушно спросишь: «Ну, как поживаешь?» А может, и не спросишь — почувствуешь, что вы стали совсем чужими. И нарочно отвернешься. Стоит лишь расстаться — и уже не повторится то, что было. Ушедшего не воротишь. Сломанного не сколотишь. Никто еще никогда не видел, чтобы притоки реки соединялись между собой.

Бхомре очень не хотелось отпускать Гобиндолала. И действительно, останься Гобиндолал дома, подозрения не омрачили бы надолго их отношений. Они объяснились бы, Бхомра поняла бы свою ошибку. А значит, не произошло бы никакого несчастья.

В то утро, когда Гобиндолал собрался домой, управляющий отправил Кришноканто письмо, в котором извещал его о скором возвращении племянника. Это письмо пришло дня за четыре до приезда Гобиндолала. Узнав о возвращении мужа, Бхомра отправила матери письмо. Сначала она исписала пять страниц, потом все порвала, и через несколько часов составила следующее послание: «Я в большой беде. Если вы согласны меня принять, то я приеду к вам, чтобы хоть немного успокоиться. Не медлите с ответом, если так будет продолжаться, я уже никогда не смогу утешиться. Если можно, завтра же пришлите за мной слуг. О моем горе никому не говорите». Тайком, через Кхири, это письмо было переслано с надежным человеком в родительский дом Бхомры.

Если бы письмо Бхомры прочла не мать, а кто-нибудь посторонний, он сразу бы уловил в нем не совсем искренние нотки. Но мать поняла лишь одно: ее девочка страдает и совсем потеряла голову. Град упреков обрушила она на свекровь Бхомры, немало их пришлось и на долю Гобиндолала. Выплакавшись, она решила на следующий же день отправить паланкин за Бхомрой. Что же до отца Бхомры, то он отослал Кришноканто письмо, в котором сообщал, что жена его больна, и просил разрешить Бхомре навестить свою мать. Слугам строго приказали говорить то же самое.

Кришноканто был в нерешительности. Конечно, не время сейчас отпускать Бхомру домой, ведь Гобиндолал должен вот-вот приехать; но как не отпустить дочь к больной матери? После долгих колебаний Кришноканто все же разрешил Бхомре отлучиться на четыре дня. Когда Гобиндолал вернулся, четвертый день был уже на исходе. Ему сообщили, что Бхомра гостит у отца и что за ней сегодня отправляют паланкин. Гобиндолал сразу догадался об истинной причине отъезда Бхомры и почувствовал себя оскорбленным. «Она могла так легко заподозрить меня! — думал он. — Уехала, не разобравшись, ни о чем не расспросив! Что ж, попробуем обойтись без нее!» И, ничего не объясняя, Гобиндолал запретил матери посылать за Бхомрой. Видя, что племянник не сердится на него, не заговаривал о Бхомре и Кришноканто.

Прошло несколько дней. За Бхомрой никто не посылал, и она не возвращалась. «Слишком дерзка стала, надо ее проучить», — решил Гобиндолал. Но часто, при виде опустевшего дома, на глаза его невольно навертывались слезы; горько было думать, что Бхомра больше не верит ему; тяжело сознавать, что они в ссоре. Гобиндолал сердился на себя за такие мысли и дал себе слово забыть Бхомру. Однако забыть не так-то легко. Счастье проходит, но воспоминание не вычеркнешь из сердца; рана заживает, но остается шрам; человек умирает, но имя его продолжает жить.

В конце концов несчастный Гобиндолал пришел к мысли, что лучшее средство забыть Бхомру — это думать о Рохини. Очарование ее необычайной красотой все еще не прошло. Гобиндолал старался избавиться от этого наваждения, но образ Бхомры не оставлял его. В одном романе я как-то читал о привидении, которое поселилось в доме и пугало всех до тех пор, пока заклинатель не выгнал его оттуда. Гобиндолал тоже пытался изгнать Бхомру из своего сердца. И он почти добился этого. В сердце его осталась жить лишь тень этой женщины, подобно тому, как в воде мы видим не солнце и луну, а всего лишь их отражение. Теперь, чтобы излечиться от слишком сильной, по его мнению, привязанности к Бхомре, Гобиндолал решился оживить образ Рохини. Некоторые горе-лекари склонны от пустяковой болезни лечить сильнодействующими ядами. Точно так поступил и Гобиндолал. Он сам направил себя по неверному пути.

Воспоминания о Рохини вызвали тоску по ней, а тоска — желание ее увидеть. В своем излюбленном уголке на берегу пруда, около окруженной цветами и деревьями статуи, Гобиндолал предавался мыслям о Рохини. Был сезон дождей. Тяжелые тучи покрывали небо. Дул порывистый свежий ветер. Дождь то едва моросил, то внезапно переходил в настоящий ливень. Близились сумерки. Скудная луна не могла рассеять тьму ненастной ночи, и спуск к воде был едва виден. Неожиданно Гобиндолал увидел на ступенях женскую фигуру, едва различимую в темноте. Ему показалось, что это Рохини. После непрерывных дождей ступеньки были покрыты вязкой грязью. Гобиндолал испугался, как бы женщина не поскользнулась и не упала в воду.

— Эй, не спускайся к воде, там очень скользко, упадешь! — крикнул он из беседки. Не знаю, слышала ли женщина, что ей крикнули, шум дождя мог помешать ей разобрать слова. Но она поставила кувшин на ступеньку. Затем поднялась на берег и медленно направилась к саду. Отворив калитку, она подошла прямо к беседке, в которой укрылся Гобиндолал.

— Что ты здесь делаешь в такой дождь, Рохини? — обратился к ней Гобиндолал.

— Вы меня звали?

— Нет. Просто хотел предупредить, что внизу очень грязно. Входи, а то совсем промокнешь.

Рохини, осмелев, вошла в беседку.

— Что скажут люди, если увидят тебя здесь?

— Что есть на самом деле, то и скажут. То самое, что я давно собиралась вам сказать.

— Как раз об этом я и хотел с тобой поговорить. Кто пустил эту сплетню? Почему вы вините во всем Бхомру?

— Я все расскажу. Но не здесь.

— Идем со мной, — проговорил Гобиндолал и повел Рохини в один из садовых домиков.

Нам, к сожалению, не удалось узнать, о чем они беседовали там. Скажем одно: возвращаясь этой ночью домой, Рохини больше не сомневалась в том, что Гобиндолал очарован ее красотой.

Очарован? Ну и что же? Я вот, например, очарован красотой этой прелестной, зеленой с голубым, бабочки. Вам, быть может, нравится ветка цветущего кустарника. Что в этом плохого? На то и красота, чтоб ею восхищаться.

Так думал сначала и Гобиндолал. Так рассуждают все порядочные люди, делая свой первый шаг по лестнице греха. Но в мире помыслов наших притягательная сила греха действует так же, как в окружающем нас мире природы сила земного тяготения: по мере падения тела она возрастает. Падение Гобиндолала свершилось очень быстро, ведь сердце его так истосковалось по красоте! Мы можем лишь пожалеть Гобиндолала, а о его падении подробно рассказывать не станем.

Когда Кришноканто услыхал о том, что люди связывают имя Гобиндолала с именем Рохини, он опечалился. Ему было нестерпимо больно узнать об этой слабости племянника, и он решил хорошенько отругать его. Но неожиданно Кришноканто слег. Гобиндолал каждый день приходил навестить дядю, но комната всегда была полна слуг, а Кришноканто не хотел заводить разговор с Гобиндолалом при посторонних. Однако болезнь затянулась, и Кришноканто начал думать, что, может быть, его счеты с жизнью уже сведены и пришла пора закончить плавание по океану жизни. Он стал опасаться, что так и не успеет объясниться с племянником. И вот однажды, когда Гобиндолал очень поздно вернулся из сада, Кришноканто решил поговорить с ним. Гобиндолал, как всегда, зашел перед сном навестить дядю. Старик приказал всем слугам выйти.

— Как вы себя чувствуете? — в замешательстве проговорил Гобиндолал.

— Мне что-то очень плохо сегодня, — слабым голосом отозвался Кришноканто. — Отчего ты так поздно сегодня?

Не отвечая, Гобиндолал взял Кришноканто за руку, чтобы послушать пульс. Лицо его тотчас приняло озабоченное выражение. Поток жизненных сил Кришноканто едва струился, и казалось, вот-вот иссякнет совсем.

— Я сейчас, — проговорил Гобиндолал и торопливо вышел.

Он направился прямо к деревенскому врачу. Тот удивился столь позднему посещению, но Гобиндолал объяснил, что дяде очень плохо, и попросил поспешить, захватив с собою лекарства. Почти бегом они вернулись к Кришноканто. При виде доктора старик встревожился. Между тем лекарь стал слушать пульс больного.

— Что-нибудь внушает тебе опасения? — спросил его Кришноканто.

— Когда бренное тело человеческое не внушает опасений? — уклончиво ответил лекарь.

Кришноканто все понял.

— Сколько мне осталось? — спокойно спросил он.

— Сначала примите лекарство, а там посмотрим, — проговорил врач.

Он растолок таблетку и подал Кришноканто. Тот взял чашку, поднес к губам, но тут же выплеснул все лекарство на пол. Заметив огорчение лекаря, Кришноканто проговорил:

— Не тревожьтесь. В моем возрасте лекарства уже не помогают. Для меня сейчас полезнее повторять имя Вишну[1]. Лучше молитесь за меня.

Кришноканто стал повторять слова предсмертной молитвы. Все остальные молчали, пораженные и испуганные. Лишь сам Кришноканто оставался спокоен.

— Достань у меня из-под подушки ключ, — обратился он к Гобиндолалу.

Гобиндолал повиновался.

— Теперь открой ящик и достань завещание.

Гобиндолал исполнил и эту просьбу умирающего.

— Позови главного казначея и человек десять деревенских жителей посолиднее.

Через некоторое время казначей, писцы, разные Чоттопаддхаи, Бондопаддхаи, Бошу и Миттры заполнили комнату.

— Читай завещание, — приказал Кришноканто одному из писцов.

Когда чтение было закончено, Кришноканто проговорил:

— Это завещание надобно уничтожить. Пиши новое.

— Какое? — спросил клерк.

— Все оставь по-старому, только…

— Только что?

— Только зачеркни имя Гобиндолала и вместо него впиши имя его жены, Бхомры. Запиши, что в случае смерти Бхомры Гобиндолал получит половину завещанного ей имущества.

Все оцепенели от изумления. Никто не произнес ни слова. Клерк вопросительно посмотрел на Гобиндолала.

— Пиши, — кивнул тот.

Когда завещание было составлено, его дали подписать Кришноканто. Затем поставили свои подписи все свидетели. Хотя Гобиндолал являлся лицом заинтересованным, он тоже подписался в качестве свидетеля. По этому новому завещанию Гобиндолалу не полагалось ни гроша, только половина имущества Бхомры в случае ее смерти.

В ту же ночь, с именем Вишну на устах, Кришноканто скончался на ложе из священной травы тулси.

Кришноканто оплакивала вся деревня.

— Какой человек умер! Какой утес рухнул! — говорили все вокруг.

Богач Кришноканто, действительно, был добрым человеком. И бедняки, и брахманы одинаково широко пользовались его милостями, поэтому многие были искренне опечалены его смертью.

И сильнее всех — Бхомра. Ей, конечно, надлежало сейчас быть в доме мужа. Поэтому на следующий день после смерти Кришноканто мать Гобиндолала послала за невесткой паланкин. Вернувшись, Бхомра неутешно зарыдала над телом Кришноканто. При виде Гобиндолала она заплакала еще сильнее. Гобиндолал и сам не мог удержаться от слез.

Их собственные невыясненные отношения потонули на время во всеобщем смятении. Никто из них не сказал ни слова о прошлом. Оба понимали, что не стоит пока начинать объяснения.

Прежде всего следовало устроить поминание усопшего, а потом уже заниматься своими делами. Поэтому, улучив момент, Гобиндолал сказал жене:

— Мне нужно поговорить с тобой, Бхомра. Очень нужно. Но сейчас мне невыносимо тяжело, так не было, даже когда умер мой отец. Сейчас я не в силах ни о чем говорить. Подождем до конца поминальных обрядов.

Бхомра призвала на помощь всех известных ей богов и, глотая слезы, спокойно ответила:

— Мне тоже нужно поговорить с тобой. Скажешь, когда у тебя будет для этого время.

Больше ничего тогда не было сказано. Время шло, как обычно: незаметно бежали дни, и никто — ни слуги, ни мать Гобиндолала, ни другие женщины, ни родственники — не подозревал, что тучи сгущаются на небе, что червь точит нежный цветок, что увяла любовь Бхомры и Гобиндолала. Все теперь было не так, все по-иному: не стало прежних улыбок. Что же, спросите вы, Бхомра и Гобиндолал совсем не улыбались друг другу? Они улыбались, но не так, как прежде. В их улыбке уже нельзя было прочесть ни радости, ни признания; она не возникала сама собой, когда встречались взгляды; не говорила о том, что сердце жаждет еще большего счастья. Когда-то Гобиндолал мог прочесть в глазах жены восхищение его красотой, а Бхомра во взгляде мужа — преклонение перед ее добрым сердцем. Бхомра думала: нет, никогда в этой жизни мне не переплыть океан любви.

Каких только ласковых прозвищ не придумывали друг для друга влюбленные! Бхомор, Бхомра, Бхом, Бхумори, Бхуми, Бхум, Бхон-Бхон, — всегда новые, всегда полные любви, такие милые прозвища, где они теперь?

Уже не слышалось поминутно: «Чернушка моя», «Смугляночка», «Моя смуглая луна», «Мое золотко черное», «Моя черная жемчужина». Казалось, все эти слова забыты, так же как и «любимый мой», «мой единственный». Не стало шутливых прозвищ, не стало шутливых ссор. Все это прекратилось навсегда. Раньше им не хватало слов, теперь слова приходилось искать. Теперь они уже не понимали друг друга с полуслова; исчезла потребность говорить лишь для того, чтобы услышать в ответ любимый голос. Прежде, когда муж с женой бывали вместе, Гобиндолала с трудом могли дозваться, а Бхомра и вовсе не откликалась. Теперь их не нужно было звать, кто-нибудь из них сам уходил, говоря: «что-то очень жарко» или «кажется, меня зовут».

Будто тучи заволокли полную луну, будто затмение наступило, будто кто-то подмешал цинк к золотому сплаву, будто кто-то оборвал струну у певучей скрипки. Тьма наступила в их прежде залитых полуденным солнцем сердцах. Гобиндолал пытался осветить этот мрак мечтами о Рохини; а Бхомра… Бхомра думала о боге смерти, Яме! О ты» прибежище для бездомных, путь для заблудших, отдохновение для обманутых в любви, — всемогущий Яма! Надежда отчаявшихся, возлюбленный покинутых! Возьми к себе Бхомру, о Яма!

Пышное поминание было устроено по Кришноканто Раю. Правда, злые языки говорили, что только шуму было много, а истрачен всего какой-нибудь десяток тысяч рупий. Однако доброжелатели Раев утверждали, что израсходовано целых сто тысяч. Наследники же по секрету сообщали» что на поминки ушло около пятидесяти тысяч. Мы видели все счета. Всего было израсходовано тридцать две тысячи триста пятьдесят шесть рупий двенадцать пайс.

Во всяком случае, шуму действительно было много. Хоролал, как один из наследников, тоже принял участие в поминальных обрядах. Жужжание мух, звон металлической посуды, гнусавые голоса нищих и разглагольствования законоведов на несколько дней совсем оглушили деревню. Раздавали сладости, одаривали нищих и родственников, тхики брахманов и намаболи пестрели всюду. Дети кидались сладостями вместо мячиков. Видя, как подорожало кокосовое масло, женщины стали мазать волосы топленым, на котором жарили лучи. Все лавки были закрыты — хозяева отправились на даровое угощение; вином тоже не торговали, — все и так были пьяны и, купив намаболи, шли к дому, чтобы отведать поминального вина. Подорожал и рис — его не столько ушло на еду, сколько на порошок, которым все посыпали друг друга; всякого масла израсходовали столько, что больные остались без касторки; когда же к молочникам приходили за пахтаньем, те отвечали, что с благословения брахманов и оно скисло. Наконец с поминальными обрядами было покончено. Осталось только выполнить еще одну печальную формальность — прочитать завещание. При этом Хоролал убедился, что оспаривать документ нет никакого смысла — слишком много оказалось свидетельских подписей. Сразу же после окончания поминок он уехал.

— Ты слышала завещание? — спросил Гобиндолал Бхомру.

— А что?

— Тебе завещана половина состояния.

— Мне или тебе — разве это не одно и то же?

— Не совсем. Состояние завещано именно тебе, а не мне.

— Ну, это все равно.

— Я не притронусь к твоим деньгам.

Бхомра была готова расплакаться, но обида помогла ей сдержать слезы, и она проговорила:

— Что же ты собираешься делать?

— Буду жить своим трудом.

— Как?

— Уеду отсюда, поступлю к кому-нибудь в услужение.

— Но то, что мне завещано, принадлежало не дяде Кришноканто, а моему покойному свекру. Его прямой наследник ты, а не я. Дядя не должен был завещать эти деньги мне. Это завещание не имеет силы. Отец объяснил мне это, когда приезжал на похороны. Состояние принадлежит не мне.

— Дядя никогда не был лжецом. Деньги твои. Он завещал их тебе, а не мне.

— Тогда я перепишу состояние на твое имя.

— Неужели ты думаешь, что я соглашусь жить на твои подачки?

— Зачем ты так говоришь? Я всего лишь самая преданная из твоих служанок.

— Не очень-то я верю в это, Бхомра!

— Но что я сделала? В целом свете у меня нет никого, кроме тебя! Восьми лет меня выдали замуж, а сейчас мне уже семнадцать. Все эти годы я знала только тебя. Тобою созданная, послушная игрушка, чем я могла провиниться перед тобой?

— Вспомни сама.

— Не вовремя уехала? Сознаюсь, виновата, сто раз виновата, прости! Я ведь так плохо знаю жизнь, поэтому и рассердилась на тебя.

Гобиндолал хранил молчание. У ног его, беспомощная и покорная, с распущенными волосами, вся в слезах, распростерлась его молоденькая жена. Но Гобиндолал безмолвствовал.

«Какая она черная, — думал он, — не то что Рохини. Она добра, конечно, зато Рохини так прекрасна! Я столько лет служил добродетели, так почему бы мне теперь хоть немного не насладиться красотой? И я добровольно соглашаюсь на это тусклое, безрадостное, бесполезное существование! Глиняную плошку не жалко разбить, и я разобью ее!»

А Бхомра молвила:

— Прости меня! Я так еще неопытна!

Эти слова дошли до того, кто покровительствует отчаявшимся, до того, кто читает в людских сердцах, но Гобиндолал не услышал их. Он по-прежнему молчал. Он думал о Рохини. Об ослепительной и манящей, как звезда, полной жизни красавице Рохини.

— Что же ты молчишь?! — не выдержала Бхомра.

И Гобиндолал ответил:

— Я не буду жить с тобой.

Бхомра поднялась, выпрямилась, потом пошла к дверям, но, споткнувшись о порог, упала без чувств.

«В чем я виновата, за что ты меня покидаешь?» — спросить об этом у мужа у Бхомры не хватило сил. Но с того самого дня она без устали задавала себе один и тот же вопрос: «В чем я виновата?»

На тот же самый вопрос пытался найти ответ и Гобиндолал. Он был глубоко убежден, что Бхомра перед ним очень виновата. Но в чем состояла ее вина, он почему-то никак не мог уяснить. Наконец Гобиндолал уверил себя, будто главная вина Бхомры состоит в том, что она перестала верить ему и написала такое резкое письмо, даже не сделав попытки узнать, где правда, где ложь.

«Как могла она так легко заподозрить меня? Ведь я столько для нее сделал!» — думал Гобиндолал.

Мы уже рассказывали вам о Сумати и Кумати. Теперь послушайте, какую беседу вели они, устроившись рядышком в сердце Гобиндолала.

«Бхомра виновата в том, что не верит мне», — шептала Кумати.

«А почему она должна верить, если ты не был достоин ее доверия? — отвечала Сумати-совесть. — Выходит, вся ее вина в том, что она стала догадываться о твоей любви к Рохини?»

«Теперь я действительно изменил ей, но тогда, когда она меня заподозрила, я был невиновен».

«Днем раньше, днем позже — не все ли равно? Важно, что ты все-таки изменил. Не такое уж великое преступление не верить тому, кто способен на измену».

«Но я обманул ее именно потому, что она перестала мне доверять! Святой, и тот начнет воровать, если его все время будут называть вором!»

«Вот как? Значит, виноват тот, кто его так называет. А тот, кто крадет, ни при чем?»

«С тобой невозможно спорить! Ты только подумай, как оскорбила меня Бхомра: уехала домой в день моего возвращения!»

«Что же ей оставалось делать, если она была убеждена в твоей измене? Какая женщина спокойно отнесется к тому, что ее муж любит другую!»

«Но ведь она заблуждалась. В чем могла Бхомра упрекнуть меня тогда?» — защищалась Кумати.

«А ты сам спросил ее об этом хоть раз?»

«Нет».

«Ты, взрослый человек, оскорбился, не выяснив, в чем дело! Зачем же сердиться из-за того, что точно так же поступила девочка Бхомра? Все это пустые отговорки! Назвать тебе истинную причину твоего гнева?»

«Что ж, назови!»

«Рохини! Из-за Рохини ты голову потерял, и потому не можешь смотреть на чернушку Бхомру».

«Почему же эта чернушка нравилась мне раньше?»

«Не было Рохини. Ничего не происходит вдруг. Всему свой час. Разве яркие солнечные дни не сменяются непогодой? Но Рохини не единственная причина твоего недовольства Бхомрой».

«Что же еще?»

«Завещание. Кришноканто знал, что оставить состояние Бхомре — все равно что оставить его тебе. Он был уверен, что Бхомра в первый же месяц перепишет все на твое имя. Он видел, что ты идешь по дурному пути, и, чтобы заставить тебя одуматься, привязал к подолу Бхомры. Но ты не понял этого и затаил обиду на жену».

«Верно. Неужели я соглашусь жить на деньги Бхомры?»

«Ведь состояние принадлежит тебе, пусть Бхомра переведет его на твое имя».

«Принимать от нее подачки?!»

«Бог мой! Какая львиная гордость! Тогда обратись в суд. Ты выиграешь дело, ведь состояние действительно принадлежит тебе».

«Судиться с женой!»

«И этого не хочешь? Тогда ступай прямой дорогой в ад».

«Кажется, так я и собираюсь поступить».

«А Рохини? Или ты отправишься вместе с ней?»

Тут Сумати и Кумати затеяли настоящую драку.

Если бы мать у Гобиндолала была женщина умная, ей стоило бы дунуть, и темные тучи вмиг рассеялись бы. Она давно заметила нелады между сыном и невесткой. Женщины в этом отношении очень проницательны. И если бы она попыталась помочь им добрым советом, ласковым словом или каким-нибудь другим способом, на которые так изобретателен женский ум, все кончилось бы благополучно. Но мать Гобиндолала была не столь умна. К тому же она оказалась наследницей невестки, и это вызвало у нее неприязнь к Бхомре. Ее возмущала мысль о том, что при живом сыне все состояние принадлежит Бхомре. Мать Гобиндолала не догадывалась, что Кришноканто, уверенный в Бхомре, завещал ей состояние в надежде удержать Гобиндолала от дурных и опрометчивых поступков. Иногда ей даже казалось, что Кришноканто в последние минуты лишился рассудка или поддался ложным чувствам, и потому поступил так несправедливо. Мать Гобиндолала боялась, как бы с ней не перестали считаться. Еще будут с ней обращаться, как со служанкой. Ведь у нее ничего нет, она бедна. И старая женщина решила покинуть дом. Оставшись одна после смерти мужа, самолюбивая и обидчивая, она давно решила уехать в Бенарес. И только нежная заботливость сына удерживала ее. Теперь ее желание уехать в Бенарес пробудилось с новой силой.

— Оба брата уже отправились в иной мир, скоро и мой черед, — сказала она Гобиндолалу, — исполни свой сыновний долг, отправь меня в Бенарес.

Гобиндолал с неожиданной легкостью согласился. Он даже сам вызвался проводить мать и устроить ее на новом месте. К несчастью, Бхомра в это время отправилась на несколько дней к себе домой. Никто ее не удерживал. Поэтому сборы в дорогу Гобиндолал начал без ведома жены. То немногое, что принадлежало ему, он потихоньку продал. Расстался даже со своей нарядной одеждой, золотыми безделушками и кольцами. Всего ему удалось выручить около ста тысяч рупий. На эти деньги Гобиндолал рассчитывал жить в дальнейшем.

Бхомра вернулась домой, когда день отъезда был уже назначен. Узнав, что свекровь собирается в Бенарес, Бхомра в слезах упала к ее ногам.

— Не оставляй меня одну, ма, не уезжай! Я еще так молода! — молила она. — Я ничего не умею! Мир — огромный океан, ма, и мне не переплыть его одной.

— С тобою остается старшая золовка, — отвечала свекровь, — она будет заботиться о тебе так же, как я. К тому же теперь ты здесь сама хозяйка.

Бхомра не понимала, о чем ей говорят, и лишь неутешно рыдала.

Она предчувствовала страшную беду, которая надвигалась на нее. Уезжает свекровь, уезжает муж, и неизвестно, возвратится ли он обратно.

— Когда ты вернешься? — спросила она Гобиндолала, обнимая его колени.

— Не знаю, — сумрачно ответил он. — Мне не хочется возвращаться.

Бхомра медленно поднялась на ноги.

Настал день отъезда. Несколько километров от деревни Хоридра до железной дороги предстояло проделать в паланкине.

Наконец все было готово; носильщики с сундуками, ящиками, тюками и чемоданами двинулись в путь. Слуги, в чистой одежде, причесанные, толпились у выхода и жевали бетель, они отправлялись вместе с господами. Дарбаны затянули потуже пояса и стояли наготове, с палками в руках, пререкаясь с носильщиками. Деревенская детвора и женщины собрались поглазеть на отъезжающих. Мать Гобиндолала в последний раз преклонила колени в домашней молельне, простилась со всеми и, плача, села в паланкин.

Тем временем Гобиндолал распростился с домашними и, наконец, отправился к Бхомре, рыдавшей у себя в спальне. Гобиндолал хотел сказать ей несколько слов в утешение, но не смог, и лишь произнес:

— Ну, я поехал.

Вытирая слезы, Бхомра спросила:

— Ма останется там жить, и ты тоже не вернешься больше? — Глаза ее внезапно стали сухими.

С таким спокойствием и горечью задала Бхомра этот вопрос, такая решимость таилась в ее плотно сжатых губах, что Гобиндолал неожиданно для себя растерялся и промолчал.

Бхомра заговорила снова:

— Ты сам учил меня, что правдивость — лучшее достоинство и украшение человека. Не обманывай меня, твою послушную ученицу, скажи мне правду.

— Так знай, — проговорил Гобиндолал, — я не хочу возвращаться к тебе.

— Но почему, почему?

— Потому что мне придется жить на твои деньги.

— О чем ты говоришь? Ведь я самая верная из твоих служанок.

— Моя верная Бхомра должна была ждать возвращения мужа, а не уезжать именно в это время к отцу.

— Но я столько раз просила у тебя прощения! Неужели за одну-единственную вину нужно так жестоко наказывать?

— Теперь таких провинностей у тебя станет во сто крат больше. Ведь ты владеешь огромным состоянием!

— Ничего подобного. Затем я и ездила к отцу. Он мне помог. Вот, смотри. — С этими словами Бхомра протянула Гобиндолалу какую-то бумагу.

— Прочти, — попросила она мужа.

Это оказалась дарственная. Бхомра все передавала мужу. Документ был заверен по всем правилам.

— Как это похоже на тебя, — наконец произнес Гобиндолал. — Но ты забываешь, что между тобой и мной есть некоторая разница. Ты можешь носить украшения, которые я тебе дарю; я же никак не могу принять от тебя в дар целое состояние. — И Гобиндолал порвал на клочки бесценный документ.

— Отец сказал, что с этой бумаги снята копия, — спокойно проговорила Бхомра.

— Мне все равно. Я уезжаю.

— Когда вернешься?

— Никогда!

— Почему? Я твоя жена, твоя ученица, твоя воспитанница, твоя всегда покорная, верная рабыня, почему ты не вернешься ко мне?

— Не хочу.

— Неужели для тебя нет ничего святого?

— Не знаю. Может быть.

Громадным усилием воли Бхомра заставила себя не разрыдаться и, сложив руки на груди, спокойно проговорила:

— Хорошо, уезжай. Можешь не возвращаться. Хочешь просто так, без всякой вины оставить меня — оставляй. Но запомни, есть бог на небе; запомни, когда-нибудь ты еще пожалеешь обо мне; когда-нибудь ты еще затоскуешь о беззаветной горячей любви, бог тому свидетель! Я верна тебе, я люблю тебя всем сердцем и верю, что мы еще встретимся. Лишь в надежде на это я сейчас не лишаю себя жизни. А теперь уходи, и можешь сколько хочешь себе повторять, что не вернешься. А я говорю, ты обязательно вернешься, и снова будешь звать свою Бхомру, и будешь тосковать без нее! Если этого не случится — значит, все обман: и бог, и справедливость, и моя верность. Уходи, я не стану плакать. Ты мой, мой, а не Рохини!

С этими словами Бхомра склонилась к ногам мужа в прощальном поклоне и, ни разу не оглянувшись, медленно ушла в другую комнату.

Незадолго до описываемых в нашей истории событий у Бхомры родился сын, но он умер еще до того, как Бхомра покинула комнату для родов. Запершись у себя, молодая женщина оплакивала свое умершее дитя.

— Где ты, моя ненаглядная куколка, золотко мое? — всхлипывая, повторяла она. — Если бы ты был жив, разве посмел бы он покинуть меня? Разве ушел бы от сына? Я некрасивая, но ты вырос бы красивее всех на свете! Ох, увидеть бы мне тебя хоть еще разочек, сразу бы легче стало! Неужели это невозможно? — Бхомра подняла глаза к небу и с отчаянием воскликнула: — О боги, за что, в мои семнадцать лет, на долю мне выпало столько горя? За что вы отняли у меня и сына, и мужа? В его любви для меня был сосредоточен весь мир! Никто не научил меня стремиться к чему-то иному. Неужели же теперь я должна навсегда проститься с надеждой на счастье?

Но боги молчали.

«Бездушные! — с горечью подумала Бхомра. — Что делать человеку, если даже боги не хотят помочь? Остается только плакать».

И Бхомра заливалась слезами.

Гобиндолал медленно шел по опустевшему дому. В его глазах стояли слезы. Он вспоминал о том, сколько счастья дала ему глубокая, беззаветная любовь Бхомры, которой было проникнуто каждое ее слово, каждый поступок. Встретит ли он еще когда-нибудь подобное чувство? Пожалуй, нет.

«Но что сделано, то сделано, прежнего не воротишь, — говорил он себе. — Сейчас я уеду и больше не вернусь. Хоть бы скорее покинуть этот дом, чтобы ни о чем больше не раздумывать!»

Если бы в этот момент Гобиндолал повернул назад, стукнул в запертую дверь Бхомры и сказал: «Я вернулся, Бхомра», — все бы уладилось. На какое-то мгновение Гобиндолал заколебался. И все же он не вернулся. Нет, не вернулся.

«Зачем спешить? — решил он. — Все обдумаю, тогда и вернусь».

Из-за сознания вины перед Бхомрой у него не хватило смелости снова встретиться с ней. Нет, Гобиндолал не мог на это решиться. Во дворе его ожидал оседланный конь. Гобиндолал вскочил на него и взмахнул хлыстом. По дороге образ Рохини снова овладел его воображением.

В деревню Хоридра пришло известие о том, что Гобиндолал с матерью благополучно добрались до Бенареса. Бхомре писем не было. Из гордости она тоже не писала мужу. Письма приходили на имя управляющего.

Так прошел месяц, за ним — второй. Письма приходили регулярно. Наконец пронесся слух, будто бы Гобиндолал выехал из Бенареса на родину. Но Бхомра была уверена, что Гобиндолал просто переехал в другое место, подальше от матери. На его возвращение она больше не надеялась.

Все это время Бхомра тайно собирала сведения о Рохини. Сначала все шло по-старому: Рохини стряпала, ела, купалась, ходила за водой. Потом Бхомре сообщили, что Рохини больна и не выходит из дома. Брохманондо сам готовит еду. Вскоре после этого Бхомре донесли: Рохини немного лучше, но болезнь еще не прошла. Потом Бхомра узнала, что Рохини собралась в паломничество к храму бога-исцелителя. Наконец, пришло известие, что Рохини уехала. Отправилась она в одиночестве, да и кому было сопровождать ее?

Прошло несколько месяцев, а Гобиндолал все не возвращался. Не приехал он и через полгода. У Бхомры глаза не высыхали.

«Хоть бы узнать, где он, что с ним! — терзалась бедная женщина. — Почему нет писем от него?» Наконец Бхомра упросила деверя написать матери Гобиндолала — должна ведь она знать, где ее сын! И действительно, свекровь вскоре сообщила, что Гобиндолал посетил Праяг, Матхуру, Джайпур и сейчас находится в Дели. Но скоро и оттуда собирается уехать. Надолго он нигде не останавливается.

Между тем Рохини тоже не возвращалась.

«Одному всевышнему известно, где сейчас эта Рохини, — с тревогой думала Бхомра, — вымолвить страшно, какие черные мысли приходят мне в голову!»

Не в силах дольше сносить одиночество и неизвестность, Бхомра вымолила у деверя разрешение съездить домой. Но там узнать что-нибудь о Гобиндолале было еще труднее, поэтому Бхомра вскоре вернулась. Однако в деревне Хоридра не было ничего нового. Снова полетело письмо в Бенарес. На этот раз свекровь ответила, что Гобиндолал не дает о себе знать. Когда первый год разлуки с мужем подошел к концу, Бхомра слегла. Цветок, пленявший всех своей свежестью, увял.

Узнав о болезни дочери, отец приехал навестить ее. Пора вас познакомить с ним. Мадхобинатху шел сорок первый год. Он имел приятную наружность. Однако о его характере ходили самые разноречивые слухи. Многие пели ему хвалебные гимны, но немало было и таких, которые считали его опасным человеком. Однако все сходились на том, что Мадхобинатх чрезвычайно хитер, и немного побаивались его.

Вид Бхомры поразил Мадхобинатха. Его ненаглядная, всегда жизнерадостная дочка лежала исхудавшая и бледная, словно увядший голубой лотос, с глубоко запавшими измученными глазами. Увидев отца, Бхомра разрыдалась.

— Мне кажется, дни мои сочтены, отец, — сказала Бхомра, когда оба они немного успокоились. — Я еще молода, но моя жизнь в этом мире кончена. Зачем зря тянуть время? У меня есть деньги, и я хочу стать отшельницей. Как это сделать, ты не знаешь?

Мадхобинатх не ответил. Слова дочери причинили ему такую боль, что он был вынужден выйти и хоть немного собраться с мыслями. Присев тут же, у дверей, он разрыдался. Но постепенно гнев, бешеный, неуемный, вытеснил из его сердца горе.

«Неужели избегнет возмездия тот, кто причинил столько зла моей бедной девочке?» — с негодованием подумал он, и поклялся погубить мучителя Бхомры. Эта мысль принесла Мадхобинатху некоторое облегчение, и он вернулся к постели больной.

— Я думал о том, что ты сказала мне, — обратился он к Бхомре. — Но сейчас ты слишком слаба, чтобы поститься, тебе не под силу подобное испытание. Окрепни немного.

— Я никогда не поправлюсь, отец.

— Поправишься, непременно! Ведь тебя еще не лечили по-настоящему. Это и понятно: свекра со свекровью нет, кому здесь за тобой ухаживать? Поедешь со мной, мы тебя живо вылечим. Дня два я еще тут побуду, а потом поедем к нам в Раджу. — Так называлась деревня Бхомры.

Расставшись с дочерью, Мадхобинатх отправился в контору.

— Письма от господина есть? — спросил он управляющего.

— Нет, — отвечал тот.

— Где он сейчас?

— Это нам неизвестно. Он ничего не пишет.

— У кого я мог бы расспросить о нем?

— Мы бы и сами сделали это, если б знали, у кого справиться. Посылали человека в Бенарес, к тхакурани, но она тоже ничего не знает.

Мадхобинатх решил во что бы то ни стало спасти дочь. Гобиндолал и Рохини были повинны в ее несчастье. Поэтому прежде всего следовало разыскать их, выяснить, где скрываются эти негодяи. Иначе зло не замедлит свершиться — Бхомра умрет.

Но оба они как в воду канули. Все способы обнаружить их местопребывание были исчерпаны. Следы совершенно потерялись. Но Мадхобинатх был настойчив.

«На что годится мой ум, если я не сумею найти этих негодяев!» — говорил он себе.

Однажды Мадхобинатх вышел из дому и отправился к деревенской почте. Он вошел туда не спеша, беззаботно помахивая палкой и жуя бетель — ни дать ни взять простой деревенский житель.

Там, в полутемной комнате почты, процветал, а вернее сказать, прозябал господин почтмейстер. Он сидел за хромоногим деревянным столом, на котором в беспорядке были разбросаны письма, конверты, почтовая печать, клей в мисочке, весы, и управлял своим единственным подчиненным. Уважаемый господин почтмейстер получал пятнадцать рупий в месяц, а его подданный — всего семь. Однако подчиненный не был склонен думать, что он на целых восемь рупий хуже начальника. Со своей стороны, господин почтмейстер полагал, что он, правительственный чиновник, как небо от земли, отличается от своего оборванца слуги. Для большей убедительности он распекал беднягу день и ночь, а тот отвечал начальнику согласно своему достоинству в семь рупий. Почтмейстер-бабу как раз взвешивал чье-то письмо и одновременно отвешивал на целых восемьдесят ан ругательств своему помощнику, когда перед ним возникло безмятежное, улыбающееся лицо Мадхобинатха. При виде его господин почтмейстер прекратил грызню с подчиненным и, раскрыв рот, застыл в ожидании. У него мелькнула мысль, что нужно повежливее принять этого господина, но он не знал, как это сделать, и потому хранил молчание.

«Что за обезьяна!» — подумал Мадхобинатх и спросил с приятной улыбкой:

— Вы, кажется, брахман?

— Ага, — ответил почтмейстер, — а ты? То есть вы?

— Примите мое уважение, — проговорил Мадхобинатх, складывая руки и склоняя голову. Он с трудом удерживался от смеха.

— Присядьте, — нашелся наконец почтмейстер.

Мадхобинатх оказался в несколько затруднительном положении. Сесть? Но куда? Дряхлую низенькую скамью занимал сам хозяин, а больше сесть было некуда. Спас положение тот, кто, по мнению хозяина, стоил не более семи ан, то есть его подчиненный Хоридаш. Сняв со сломанного стула кипу папок и книг, Хоридаш предложил его Мадхобинатху.

— Ты кто такой, братец? — обратился к нему Мадхобинатх. — Что-то я тебя не встречал.

— Я разношу письма, господин.

— Вижу, вижу. А ну-ка, приготовь мне трубку.

Мадхобинатх жил в другой деревне, а бедняга Хоридаш день и ночь трудился на почте, поэтому им не довелось до сих пор встретиться.

«Обходительный господин! Кто знает, может, мне от него кое-что перепадет!» — подумал Хоридаш и с готовностью кинулся за табаком.

Надо сказать, что Мадхобинатх вообще не курил, он попросил принести табак лишь для того, чтобы на некоторое время избавиться от Хоридаша. Едва тот вышел, как Мадхобинатх обратился к почтмейстеру.

— Мне хотелось бы задать вам один вопрос, — сказал он.

Почтмейстер усмехнулся про себя. Он был родом из Викрампура, и, хотя особой сообразительностью не отличался, свои интересы соблюдать умел превосходно. Он догадался, что зачем-то нужен этому незнакомцу, и спросил:

— В чем дело, господин?

— Вы знаете Брохманондо?

— Нет. Вернее, знаю, на не очень хорошо, — уклончиво ответил викрампурец.

Мадхобинатх начинал понимать, с кем имеет дело.

— К вам поступают какие-нибудь письма на имя Брохманондо?

— А у него самого вы не спрашивали?

— Это не имеет значения. Я хочу справиться именно у вас.

Тут господин почтмейстер счел уместным вспомнить про занимаемый им высокий пост правительственного чиновника, и сухо ответил:

— Мы не имеем права давать сведения о чужой корреспонденции, — и снова принялся взвешивать письма.

Мадхобинатх только улыбнулся.

— Знаю, братец, даром ты говорить не станешь, — сказал он. — Я захватил кое-что для тебя. А теперь отвечай на мои вопросы, только правду.

Почтмейстер просиял.

— Так что вам угодно узнать?

— Приходят ли письма на имя Брохманондо?

— Приходят.

— Часто?

— Э, так не пойдет! На один вопрос я уже ответил, а еще ничего не получил. Сначала заплатите, а потом уже спрашивайте, — отвечал хитрый чиновник.

Мадхобинатх действительно думал заплатить почтмейстеру за услугу, но наглость чиновника возмутила его, и он грозно проговорил:

— Вот что, друг, ты, я вижу, не из местных, и не знаешь, кто я?

— Не знаю, — ответил чиновник. — Но кем бы вы ни были, мы не обязаны сообщать подобные сведения первому встречному. Кто вы такой?

— Я — Мадхобинатх Шоркар из Раджи. Тебе известно, какая у меня охрана?

О Мадхобинатхе и его неукротимом нраве почтмейстер слыхал немало. Он струсил и прикусил язык.

— Отвечай прямо на мои вопросы, — продолжал Мадхобинатх. — Не вздумай вилять, а то не получишь ни пайсы. А промолчишь или соврешь — берегись! Я прикажу поджечь твой дом и разгромить почту. Донесу, что ты присваиваешь казенные деньги. Ну как, теперь будешь отвечать?

— Не надо сердиться! — дрожа, проговорил почтмейстер. — Я принял вас за обыкновенного посетителя, поэтому и разговаривал так. Спрашивайте, я постараюсь ответить на все ваши вопросы.

— Часто приходят Брохманондо письма?

— По-моему, каждый месяц, точно не знаю.

— Письма заказные?

— Да, почти все.

— Какое там указано место?

— Не помню.

— Но у тебя, наверное, регистрация ведется?

Почтмейстер отыскал в книге записей нужную страницу и прочел: «Прошадпур».

— Посмотри в справочнике, в каком округе он находится.

Почтмейстер повиновался.

— Джессорский округ, — спустя немного времени проговорил он.

— Теперь взгляни, откуда еще приходили на его имя письма. Просмотри все записи.

Выяснилось, что Брохманондо получал письма только из Прошадпура. Бросив на трясущуюся ладонь почтмейстера десять рупий, Мадхобинатх стал прощаться. Хоридаш все не возвращался. Мадхобинатх и для него оставил рупию. Но, разумеется, почтмейстер присвоил ее.

Мадхобинатх был очень доволен собой. Он знал обо всем, что говорилось в деревне насчет Гобиндолала и Рохини, и был уверен, что они вместе. Разузнал он также, что у Брохманондо не было других родственников, кроме Рохини. Поэтому, когда ему на почте сообщили, что Брохманондо регулярно получает письма, он пришел к заключению, что эти письма либо от Рохини, либо от Гобиндолала. Послания приходили из Прошадпура, следовательно, беглецы находились именно там или где-то поблизости. Но Мадхобинатх хотел действовать наверняка. Поэтому, вернувшись, он тотчас послал человека с запиской в полицейский участок. Мадхобинатх просил прислать в его распоряжение констебля, якобы для поимки преступника с краденым товаром.

Начальник участка отлично знал Мадхобинатха и побаивался его, как и все прочие. Поэтому он не замедлил отправить в поместье констебля Нидрашинха.

— Вот что, братец, — сказал Мадхобинатх, вручая констеблю две рупии, — много не рассуждай и делай, что прикажу. Спрячешься вон за тем деревом, но так, чтобы отсюда тебя было видно. Больше ничего от тебя не требуется.

Нидрашинх поспешил к указанному месту, а Мадхобинатх послал за Брохманондо. Тот не замедлил явиться. Их встреча произошла без свидетелей. После взаимных приветствий Мадхобинатх сказал:

— Я знаю, что мой покойный родственник вас очень любил. Сейчас его уже нет, да и молодой хозяин в отъезде. Стало быть, обязанность помогать вам в случае беды лежит теперь на нас. Поэтому я и послал за вами.

Брохманондо замер от страха.

— Разве мне что-нибудь угрожает, господин? — едва вымолвил он.

— Боюсь, что так, — озабоченно проговорил Мадхобинатх.

— Но в чем дело?

— Дело очень серьезное. Полиции каким-то образом стало известно, что к вам попали краденые деньги.

Изумлению Брохманондо не было границ.

— Что такое?! — воскликнул он. — Ко мне?

— Никто не говорит, что ты сам занимаешься этим. Но тебе могли их подсунуть.

— Не может быть, господин. Кто станет это делать?

Тогда Мадхобинатх, понизив голос, сказал:

— Мне все известно, и полиции тоже. Там я и услышал об этом. Деньги присланы из Прошадпура. Вон, посмотри, констебль тебя уже дожидается, но я заплатил ему, чтобы он не торопился. — И Мадхобинатх указал в сторону дерева, под которым маячила воинственная фигура бородатого представителя власти. Брохманондо задрожал.

— Спасите меня, — воскликнул он, упав к ногам Мадхобинатха.

— Не бойся, — успокаивающе проговорил тот. — Скажи только, какая серия на банкноте, присланном из Прошадпура. В полиции мне сообщили номер, который ищут. Может, у тебя такого нет, тогда и беспокоиться не о чем. Ведь номер не подменишь! Принеси-ка сюда письмо, я посмотрю.

Но Брохманондо не решался пройти мимо констебля, все еще стоявшего под деревом.

— Не бойся, я дам тебе охрану, — успокоил его Мадхобинатх.

И Брохманондо, в сопровождении слуги, поспешил домой. Вскоре он вернулся с письмом. Оно действительно оказалось от Рохини. Из этого письма Мадхобинатх узнал все, что требовалось.

— Нет, номер не тот, — проговорил он, — возвращайся спокойно домой, а констебля предоставь мне.

Эти слова вернули Брохманондо к жизни, и он с легким сердцем ушел.

Мадхобинатх увез Бхомру к себе в деревню. Он приставил к дочери опытного врача, а сам собрался в Калькутту. Бхомре очень не хотелось отпускать его, но Мадхобинатх был непреклонен. Он уехал, пообещав скоро вернуться.

В Калькутте жил его большой приятель Нишакор Даш. Он был на десять лет моложе Мадхобинатха и ничем не занят. Отец оставил ему большое наследство. Нишакор Даш мог проводить время, как вздумается, и свободно предаваться своему любимому занятию — музыке. Не будучи связан делами, он много ездил. Мадхобинатх зашел повидаться с другом и как бы между прочим спросил его:

— Ну как, ты не расположен попутешествовать?

— Смотря куда.

— В Джессор.

— Что нам там делать?

— Будем торговать индиговую фабрику.

— Поехали.

На следующий день друзья были уже на пути к Джессору. Оттуда им предстояло отправиться в Прошадпур.

Не спеша течет узенькая речка Читра. В густой прибрежной роще, где в изобилии растут манговые, ашоковые деревья и финиковые пальмы, звонко распевают дайял и папия. Отсюда до небольшого базарного местечка Прошадпур не более кроша пути. Место это глухое, малолюдное, его когда-то облюбовал для своих темных дел один плантатор и начал строить здесь индиговую фабрику. Теперь от самого плантатора и его богатства не осталось и следа. Все его управляющие, счетоводы, надсмотрщики давно вкушают плоды деяний своих в местах не столь отдаленных. Теперь этот живописный уголок приобрел какой-то бенгалец. Цветами, мраморными статуями и картинами украсил он свое жилище. В один из просторных покоев этого дома мы сейчас и войдем. На стенах несколько ярких картин, но далеко не все они свидетельствуют о хорошем вкусе владельца. На мягких подушках сидит седобородый мусульманин и задумчиво потягивает струны тамбуры, рядом с ним молодая женщина легко ударяет по табле. В такт мелодии позвякивают ее золотые браслеты. Движения старика и женщины повторяют их отражения в настенных зеркалах. В соседней комнате сидит с книгой молодой мужчина. Через отворенную дверь ему видна женщина, играющая на табле. В поисках верного тона бородач осторожно трогает пальцами струны. Наконец звуки тамбуры и барабана сливаются в стройную мелодию. Тогда сквозь дремучий лес усов и бороды сверкают в довольной улыбке белоснежные зубы, и густым, как у буйвола, голосом старик запевает песню. При этом он так энергично шевелит губами, что его иссиня-черная борода ходит из стороны в сторону. Молодая женщина присоединяет свой чистый грудной голос к рокочущему басу, и плавная, переливающаяся, словно золото, мелодия песни наполняет комнату.

Здесь нам хочется опустить занавес. Мы не покажем то, что низко и недостойно лицезрения, опишем лишь самое необходимое. Но все же мы еще упомянем о роще, где гудят пчелы и распевают кукушки; и о маленькой речке, откуда доносятся крики лебедей; и о том, как пряно пахнут цветы; и о необычайной прелести солнечных лучей, которые проникают в комнаты сквозь синие стекла; и о расставленных повсюду букетах в хрустальных и серебряных вазах; и о великолепном голосе певца. Мы рассказываем обо всем этом только потому, что для юноши, который ловил нежные взгляды молодой женщины, все окружающее имело цену лишь постольку, поскольку он знал, что любим ею. Этот юноша был Гобиндолал, а молодая женщина — Рохини. Дом этот принадлежал теперь Гобиндолалу. Здесь они жили вместе.

Неожиданно табла Рохини издала резкий звук. Старик сбился, мелодия зазвучала фальшиво, и песня оборвалась. Книга выпала из рук Гобиндолала. В дверях, на пороге их счастливого укромного жилища стоял незнакомый мужчина. Мы уже знаем его — это был Нишакор Даш.

Покои Рохини были расположены на втором этаже, отдельно от других помещений. Весь первый этаж был предоставлен в распоряжение слуг. Гобиндолал почти никого не принимал у себя, поэтому в парадной комнате не было никакой необходимости. Когда же, изредка, к нему заглядывал какой-нибудь торговец или поселянин, Гобиндолалу докладывали об этом, и он спускался вниз. На такой случай у него имелась отдельная комната на первом этаже.

Приблизившись к дверям дома, Нишакор крикнул:

— Эй, есть тут кто-нибудь?

Гобиндолал держал двух слуг: Шону и Рупо. Услышав незнакомый голос, оба они подошли к дверям и с изумлением воззрились на Нишакора. Этот господин произвел на них впечатление: сразу видно, что не крестьянин, да и одет по-городскому. Такие еще никогда не переступали порог их дома. Слуги переглянулись, затем Шона спросила:

— Вам кого нужно?

— Вас. Доложите господину, что его желают видеть.

— Кто?

— Это неважно. Скажи, что с ним хочет увидеться один человек.

Слуги знали, что хозяин не очень любит принимать у себя чужих, и поэтому не торопились исполнять приказ Нишакора. Шона в нерешительности молчала, а Рупо проговорил:

— Вы напрасно пришли, наш хозяин никого не принимает.

— Что ж, тогда я поднимусь наверх без доклада.

Слуги растерялись. Затем один из них сказал:

— Нельзя, господин, тогда нас выгонят.

— Тот, кто доложит обо мне, получит эту рупию, — проговорил Нишакор, доставая деньги.

Пока Шона колебалась, Рупо коршуном кинулся на золотую монету и поспешил к хозяину.

Дом был окружен прекрасным садом. Нишакор сказал Шоне, что хотел бы погулять там до возвращения Рупо, и подкрепил свою просьбу еще одной рупией.

Между тем Рупо не смог тотчас известить хозяина о приходе Нишакора, так как Гобиндолал отлучился ненадолго по какому-то делу.

Бродя по саду, Нишакор случайно взглянул вверх, и неожиданно увидел стоявшую у окна второго этажа красивую молодую женщину.

«Кто он? — думала тем временем Рохини. Она сразу поняла, что это не крестьянин. Манера держаться и одежда выдавали в нем человека состоятельного. — Красивый мужчина! Красивее Гобиндолала? Конечно, нет! Гобиндолал светлее, но у этого замечательные глаза. Ах, какие глаза! Лучших нет в целом свете! Однако откуда взялся этот человек? Он нездешний, здесь я всех знаю. Не заговорить ли с ним? Что в этом дурного? Гобиндолалу я все равно не изменю».

Как раз в это время Нишакор поднял голову, и взгляды их встретились. Что сказали их глаза друг ругу, мне неведомо, да если бы я и знал, все равно не рассказал бы об этом. Однако мне приходилось слышать о таких немых беседах.

К этому времени Рупо наконец удалось найти хозяина и сообщить ему, что его хочет видеть какой-то человек.

— Откуда он? — спросил Гобиндолал.

— Не знаю.

— Отчего же ты не потрудился спросить его об этом?

«Эх, свалял я дурака», — подумал Рупо, но тут же нашелся:

— Он сказал, что только вам сообщит, откуда приехал.

— В таком случае передай, что я не могу с ним встретиться.

Между тем по длительному отсутствию Рупо Нишакор догадался, что Гобиндолал отказался принять его.

«Какие могут быть церемонии с обманщиком! — решил тогда Нишакор. — Поднимусь к нему сам!» И, не дожидаясь возвращения Рупо, он вошел в дом. Никто не попался ему навстречу, и, беспрепятственно поднявшись по лестнице, он очутился в той комнате, где были Гобиндолал, Рохини и музыкант Данеш Кхан. Увидев Нишакора, Рупо объяснил Гобиндолалу, что это и есть тот самый господин, о котором он только что докладывал. Гобиндолал был явно недоволен. Правда, он сразу понял, что перед ним человек одной с ним касты, и спросил:

— Кто вы такой?

— Меня зовут Рашбихари Дэ.

— Откуда вы?

— Из Борахногора, — ответил Нишакор и спокойно сел. Он понял, что Гобиндолал не намерен предлагать ему садиться.

— Кого вы ищете?

— Вас.

— Если бы вы не ворвались в мой дом, а имели терпение подождать, то услышали бы от моего слуги, что я не имею возможности вас принять.

— Однако я сам нашел такую возможность. Если бы я был человеком нерешительным, то и вовсе не пошел бы к вам. Но я уже здесь, и вы меня выслушаете, так что все в порядке.

— Мне не хотелось бы вас слушать. Но несколько слов вы можете сказать, и давайте поскорее простимся.

— Постараюсь быть кратким. Ваша супруга Бхомра Даши сдает свое имение в аренду.

Данеш Кхан в это время стал натягивать новые струны на тамбуре. Одной рукой он натягивал струну, другой придерживал ее.

— Раз, — произнес он вслух.

— Ничего не имею против, — с трудом вымолвил Гобиндолал.

— Два, — проговорил Данеш, загибая второй палец.

— Для этой аренды я ездил к вам в Хоридру.

— Теперь пойдет третья, — продолжал музыкант.

— Вы, учитель, свиней, что ли, считаете? — шутливо спросил его Нишакор.

Старик побагровел от обиды.

— Выгони этого невежу, господин! — воскликнул он, обращаясь к Гобиндолалу.

Но Гобиндолал был поглощен своими мыслями и ничего не ответил.

— Ваша жена согласилась сдать мне в аренду имение, — продолжал Нишакор, — но ждет вашего решения. Вашего адреса она не знает, да и писать ей, как видно, не хочется. Поэтому мне самому пришлось взять на себя труд получить ваше согласие. Мне удалось разыскать ваш адрес, и вот я здесь.

Глубоко задумавшись, Гобиндолал хранил молчание.

Как давно он ничего не слыхал о Бхомре! О своей Бхомре! Почти два года.

Нишакор, казалось, угадал его мысли.

— Если вы согласны, напишите расписку, — проговорил он, — и я уеду.

Гобиндолал по-прежнему молчал. Нишакору пришлось повторить все сначала. На этот раз Гобиндолал взял себя в руки и слушал внимательно.

Читатель, разумеется, понял, что все, сказанное Нишакором, было от начала до конца вымыслом, однако Гобиндолалу это не пришло в голову.

— В моем согласии нет никакой надобности, — холодно проговорил Гобиндолал. — Имение принадлежит моей жене, это вам, вероятно, известно. Она может сдавать его в аренду кому угодно, я не могу ни разрешать, ни запрещать ей этого. Писать ей я тоже не буду. Думаю, теперь вы избавите меня от своего присутствия.

Нишакору ничего не оставалось, как проститься.

Оставшись один, Гобиндолал повернулся к певцу.

— Сыграем что-нибудь, — предложил он.

Данеш Кхан стал послушно настраивать тамбуру.

— Что будем играть?

— Что хочешь, — ответил Гобиндолал, беря таблу. Он и раньше умел играть, но за последнее время стал отличным музыкантом. Однако сейчас он никак не мог найти верную тональность и сразу же сбился с ритма. Данеш Кхан сердито оборвал пение и, отбросив инструмент, проговорил:

— Довольно, я устал.

Гобиндолал взялся было за ситар, но с самого начала стал фальшивить. Потом он попробовал читать. Однако смысл прочитанного не доходил до его сознания. Тогда Гобиндолал оставил книгу и направился к себе в спальню. Рохини он там не нашел, зато увидел Шону.

— Я подремлю немного, — сказал он. — Пусть меня не беспокоят. И Гобиндолал заперся у себя. К тому времени уже почти стемнело.

Но Гобиндолал не заснул. Присев на постели, он закрыл лицо руками и зарыдал. Бхомру ли он оплакивал или себя самого? Скорее всего обоих.

Да, пожалуй, Гобиндолалу и не оставалось ничего другого, как проливать слезы. Вернуться к Бхомре стало для него невозможным. Теперь нечего было и думать о возвращении в Хоридру. Как будет он смотреть в глаза Бхомре? Путь в родную деревню навсегда был закрыт для него. Ему осталось лишь одно — сожаление.

Когда явился Нишакор, Рохини вышла в соседнюю комнату и оттуда слышала весь разговор. Она решилась даже слегка раздвинуть занавес, чтобы видеть Нишакора. Нишакор же тотчас приметил, что из-за штор на него внимательно смотрит чей-то узкий, как миндалина, глаз. Таким образом, Рохини стало известно, что Нишакор, вернее, Рашбихари, приехал из ее деревни. Рупо находился поблизости и тоже все слышал. Едва Нишакор покинул комнату, как Рохини, выглянув из-за занавески, поманила слугу к себе. Когда Рупо подошел поближе, она шепнула ему:

— Я хочу попросить тебя кое о чем. Только господин не должен ничего знать. Если сохранишь все в тайне, получишь пять рупий.

Рупо стал припоминать, кто первый встретился ему в это утро, — видно, тот человек принес ему удачу! Такой прибыльный день! Ведь для бедняка и две пайсы целое богатство!

— Приказывайте, я готов, — проговорил он.

— Ступай за этим господином. Он приехал из моей деревни. Я совсем не получаю вестей оттуда и очень беспокоюсь. Когда кто-нибудь приезжает из тех мест, я каждый раз расспрашиваю о своих родных, но это очень сердит господина. Так вот, ты пойдешь и остановишь этого человека. Отведи его куда-нибудь, где его не сможет увидеть твой хозяин. Я постараюсь выбрать время и повидаюсь с этим господином. Если он не пожелает ждать, уговори его!

Рупо, почуяв наживу, кинулся исполнять поручение.

Всем понятно, зачем Нишакору понадобилось обманывать Гобиндолала. Но если бы какому-нибудь умнику удалось подсмотреть, как повел себя Нишакор, когда спустился вниз, он пришел бы в чрезвычайное недоумение. Нишакор принялся внимательно разглядывать дверь, дверные петли и болты. В это время к нему подошел Рупо.

— Не хотите ли покурить? — обратился он к Нишакору.

— Если мне не предложил этого сам хозяин, зачем я стану просить у слуги?

— Ну, как угодно. Послушайте, мне надо сказать вам кое-что по секрету. Пойдемте куда-нибудь в безопасное место, — проговорил Рупо и повел Нишакора в свою комнату. Там он усадил гостя и передал ему просьбу своей госпожи.

Луна сама давалась в руки Нишакору. Теперь ему было совсем нетрудно выполнить задуманное.

— Твой хозяин прогнал меня. Как же я после этого могу скрываться у него в доме? — произнес Нишакор.

— Он ничего не узнает. Он никогда не заходит в эту комнату.

— Да, но вдруг, когда госпожа начнет спускаться, он заметит ее и пойдет за ней следом? Каково мне придется, если он застанет меня с твоей госпожой?

Рупо молчал. Между тем Нишакор продолжал:

— Кругом такое безлюдье, что меня могут убить, закопать в этом саду, да так, что мать родная никогда не узнает, куда делся ее сын. Ты же первый бросишься на меня. Нет, на это я не согласен. Так и предай своей госпоже. Постой, скажи ей вот еще что: ее дядя просил сообщить ей очень важную новость. Но твой хозяин выгнал меня, и я не успел ничего ей сказать.

Рупо почувствовал, что пять рупий ускользают из его рук, и поспешно проговорил:

— Если вы не хотите посидеть здесь, то, может, согласитесь подождать где-нибудь поблизости от дома?

— Я тоже об этом думал. Когда я шел сюда, то приметил неподалеку, у спуска к реке, два высоких дерева. Знаешь это место?

— Конечно.

— Я подожду там. Уже смеркается, а ночь наступит, так меня и вовсе нельзя будет увидеть. Если твоя госпожа пожелает прийти туда, я ей обо всем расскажу. К тому же, в случае чего, мне будет нетрудно бежать. А то не очень-то приятно, когда на тебя собак натравят.

Весь их разговор Рупо немедленно передал Рохини. На этот раз мы не можем сказать вам, что было на уме у Рохини. Когда человек сам не знает, чего хочет, то откуда об этом знать нам? Однако не думаем, что именно привязанность к дяде толкнула Рохини на столь необдуманный поступок. Вероятно, ею руководили какие-то иные соображения. Кое-какие догадки на этот счет у нас имеются. Рохини нашла лицо Нишакора привлекательным, а его глаза красивыми. Рохини догадывалась, что он занимает далеко не последнее место в обществе. Она твердо знала, что никогда не изменит Гобиндолалу. Но ведь одно дело измена, а другое — просто свидание! Может, эта великая грешница думала:

«Какой настоящий охотник упустит неосторожную лань? Какая женщина не пожелает покорить мужчину, если он хорош собою?»

Ведь и тигры съедают не всех коров, которых загрызают. Так и женщина: она покоряет мужчин лишь ради самой сладости победы; и рыбу многие ловят не для того, чтобы есть, а так, ради удовольствия: поймают и выкинут; или птицу — бьют, а потом бросают. Ведь охотятся чаще всего из азарта. Правда, что до меня, то я не понимаю такого рода удовольствий. Но Рохини, наверное, рассуждала именно так: «Почему бы мне и не поохотиться на этого большеглазого оленя, раз уж он имел неосторожность забрести в нашу прошадпурскую глушь?»

Не знаю, что еще творилось в грешном сердце Рохини, только она согласилась увидеться с Нишакором, чтобы расспросить его о дяде. Рупо известил Нишакора о решении своей госпожи, и тот, торжествуя, медленно направился к условленному месту.

Как только Рупо скрылся из вида, Нишакор окликнул Шону.

— Давно вы служите у этого господина?

— С самого его приезда.

— Значит, совсем недавно? И сколько же он вам платит?

— Три рупии деньгами; кроме того, одежда и пища.

— Как! Такие отличные слуги, и так мало получают?

Слова Нишакора несказанно польстили Шоне.

— Что ж поделаешь, — проговорила она со вздохом, — здесь нелегко найти работу.

— Стоит ли об этом беспокоиться! В наших местах вы бы не пропали. Легко могли бы заработать даже десять рупий.

— Ох, возьмите меня, пожалуйста, с собой.

— Я бы с охотой, да ведь тебе, наверное, не захочется уходить от такого хорошего хозяина.

— Хозяин и правда неплохой, но больно уж хозяйка противная.

— Да, я сам уже успел в этом убедиться. Ну так что, поедешь со мной?

— Конечно!

— На прощание тебе придется оказать своему хозяину небольшую услугу. Правда, тут нужно действовать осторожно. Согласна?

— Отчего не согласиться, раз дело доброе?

— Доброе для твоего хозяина, но не для хозяйки.

— Тем лучше! Говорите скорее, я готова!

— Сегодня ночью твоя госпожа назначила мне у реки свидание. Поняла? Я согласился. Хочу открыть глаза твоему хозяину. Сумеешь ты осторожно рассказать ему об этом свидании?

— Помешать такому греху? Да хоть сейчас!

— Сейчас еще рано. Я пока отправлюсь к реке, а ты будь начеку. Как заметишь, что госпожа вышла из дому, ступай к хозяину. Помни: Рупо ни о чем не должен догадаться. А потом догонишь меня.

— Будет исполнено, — проговорила Шона, взяла прах от ног Нишакора и исчезла.

А Нишакор как ни в чем не бывало зашагал к реке. Там он опустился на ступени гхата и стал терпеливо ждать. В темноте неслышно бежала речка Читра. В воде ее слабо мерцали звезды. Вокруг стояла тишина. Лишь время от времени слышался вой шакалов и лай собак, да издалека доносилась песня: это какой-то одинокий рыбак славил богиню Кали[2]. Прислушиваясь к далекой песне, Нишакор смотрел на жилище Гобиндолала; из окна на втором этаже лился яркий свет.

«Как жестоко я поступаю, — вдруг подумалось ему, — сколько ловушек расставляю, чтобы погубить беззащитную женщину. А впрочем, что такое жестокость? Ведь зло должно быть наказано. И раз уж я согласился помочь другу, то ради спасения его дочери обязан сделать все возможное, хоть и не лежит у меня сердце к этому делу. Правда, Рохини великая грешница, и, по справедливости наказав ее, я уничтожу зло. Разве это жестоко? Не знаю, может быть, если бы я действовал открыто, то не чувствовал бы себя так скверно. Но я выбрал окольный путь, и от этого мне как-то не по себе. Кто я такой, чтобы распределять награды и наказания? И у меня, и у Рохини может быть только один судья — всевышний. Но, возможно, сейчас он сам руководит мною? Как говорится:

Между тем настала ночь. Неожиданно Нишакор заметил Рохини, которая тихо подошла и остановилась совсем близко от него. Для большей уверенности Нишакор окликнул ее:

— Эй, кто здесь?

— А вы кто? — в свою очередь спросила Рохини.

— Я Рашбихари.

— А я Рохини.

— Почему так поздно?

— Нужно было убедиться, что за мной не следят. Ведь меня могли увидеть, и тогда я подвела бы вас.

— А я боялся, что вы забудете про наше свидание.

— Если б я умела забывать, моя жизнь сложилась бы иначе. Одного забыть не смогла — и потому очутилась в этих краях; не могла забыть о вас — и вот пришла сюда.

Едва успела Рохини произнести эти слова, как почувствовала, что кто-то схватил ее сзади за горло.

— Кто это?

— Твоя смерть, — прозвучал глухой ответ.

Рохини узнала голос Гобиндолала.

— Пусти! Пусти! — отчаянно крикнула она в густой мрак. — Я не хотела ничего плохого! Спроси этого господина, он сам скажет! — И Рохини указала в ту сторону, где только что стоял Нишакор. Но там никого не было. При виде Гобиндолала Нишакор мгновенно скрылся.

— Что это? Никого нет? — изумленно проговорила Рохини.

— Никого. Ты же видишь. Идем со мной, — приказал Гобиндолал.

И Рохини в полной растерянности медленно последовала за ним.

— Наверх никого не пускайте, — распорядился Гобиндолал, как только они вошли в дом. К тому времени Данеш Кхан уже ушел. Гобиндолал провел Рохини в самую дальнюю комнату и запер за собой дверь. Рохини дрожала, как тростинка, что сгибается под напором стремительно мчащегося потока.

— Рохини! — тихо окликнул ее Гобиндолал.

— Да? — тихо отозвалась она.

— Я хочу спросить тебя об одной вещи.

— О чем же?

— Кто ты мне?

— Никто. Твоя рабыня, пока ты терпишь меня, а так — никто.

— Я возвысил тебя и поклоняюсь тебе, как богине. Огромное богатство, честь свою, совесть свою — все забыл я ради тебя. Кто ж ты такая, Рохини, что ради тебя я бросил все самое дорогое и забрался в такую глушь? Кто ты такая, Рохини, что ради тебя я оставил Бхомру? Оставил свою Бхомру, которой нет равной в мире, которая одна умела поддерживать в беде и разгонять мрачные мысли, которая одна умела дарить безмерное счастье!

И, вне себя от горя и негодования, Гобиндолал ударил Рохини ногой. Рохини упала. Она не вымолвила ни слова, лишь слезы лились из ее глаз. Но Гобиндолал, казалось, не замечал этих слез.

— Встань, — холодно проговорил он.

Рохини поднялась.

— Было время, когда ты хотела умереть. Хватит ли у тебя решимости встретить смерть сейчас?

В эту минуту Рохини действительно желала умереть.

— Зачем мне теперь жизнь? — безнадежно проговорила она. — Видно, от судьбы не уйдешь.

— Тогда стой. Не шевелись.

Рохини замерла. Гобиндолал достал пистолет. Он был заряжен.

— Ну, ты готова? — проговорил Гобиндолал, наводя на Рохини дуло.

Но Рохини вдруг заколебалась. Она уже успела позабыть о том дне, когда без раздумья и колебаний кинулась в пруд Баруни. Сейчас она не испытывала того отчаяния, и поэтому у нее не было прежней решимости.

«Зачем мне умирать? — подумала она. — Пусть бросит меня, если хочет. Я никогда не забуду его, но зачем мне из-за него умирать? Стоит жить хотя бы ради воспоминаний о нем и о том счастье, которое пережила я здесь, у Прошадпуре. К чему умирать?» И она воскликнула:

— Нет, нет! Не убивай меня! Если не желаешь больше меня видеть, я уйду сама.

— Нет! — проговорил Гобиндолал, целясь в лоб Рохини.

Рохини отчаянно зарыдала.

— Не стреляй, прошу тебя, не стреляй, — молила она, — я еще так молода! Клянусь, я никогда не встану на твоем пути, никогда не буду искать встреч с тобой. Я уйду сейчас же. Не убивай!

Щелкнул курок. Потом раздался звук выстрела, и все стихло. Молодая женщина медленно опустилась на пол.

Гобиндолал отшвырнул пистолет и бросился вон из дома. Сбежавшиеся на шум слуги увидели на полу распростертое тело Рохини. Гобиндолал исчез.

В ту же ночь в ближайший полицейский участок сообщили о том, что в прошадпурском поместье совершено убийство. К счастью, от участка до Прошадпура было целых шесть крошей. Инспектор прибыл к месту происшествия лишь на следующий день к вечеру и сразу же приступил к расследованию. Он снял, как положено, устный допрос, осмотрел труп и отослал рапорт. Труп Рохини был завернут и в сопровождении полицейского отослан на тележке в городскую больницу. Затем полицейский инспектор выкупался, плотно поел, и только после этого принялся за поиски преступника. Куда он мог деться? Гобиндолал скрылся сразу после убийства Рохини, и с тех пор его не видели. В каком направлении и как далеко успел он уйти за сутки? Его никто не видел. Даже имени его никто не знал. В Прошадпуре Гобиндолал скрывал от всех свое настоящее имя. Здесь он бы известен как Чунилал. Слуги и те не могли сказать, откуда он родом. Полицейский инспектор приказал арестовать нескольких человек, но никаких сведений о Гобиндолале так и не собрал. Кончилось тем, что он отдал весьма туманный приказ о задержании преступника. Тогда из Джессора был прислан опытный сыщик.

Его звали Фичел Кхан. О методах работы Фичела Кхана мы распространяться не будем. Скажем лишь, что при обыске дома он обнаружил несколько писем, из которых выяснил настоящее имя обвиняемого. Само собою, он не испугался трудностей дороги, и под чужим именем побывал в деревне Хоридра. Но Гобиндолал там не появлялся, и Фичел Кхан уехал ни с чем.

Между тем Нишакор Даш, оставив ошеломленную Рохини одну во мраке черной, как смерть, ночи, вернулся в свое жилище на прошадпурском базаре. Там дожидался его Мадхобинатх. Он не решился сам явиться к Гобиндолалу. Узнав о случившемся, Мадхобинатх задумчиво проговорил:

— Нехорошо получилось. Как бы не произошло убийства!

Они поспешили на площадь, чтобы осторожно разузнать о событиях в поместье. На рассвете им стало известно, что Чунилал Дотто убил свою жену и бежал. Оба ужаснулись, но вскоре успокоились, узнав, что полицейскому не удалось ничего выяснить. Гобиндолала так и не нашли. Мадхобинатх и Нишакор покинули Прошадпур.

Бхомра осталась жива. Почему? Не берусь объяснить. Самое печальное на свете то, что люди никогда не умирают в положенное время. Смерть наступает всегда неожиданно. Наверное, потому Бхомра и осталась жива, что ждала смерти. Как бы там ни было, она немного оправилась от своей тяжелой болезни. Теперь она жила в отцовском доме. Обо всем, что произошло в Прошадпуре, Бхомра узнала от своей старшей сестры Джамини. Мадхобинатх рассказал все жене, и та попросила свою старшую дочь осторожно сообщить эти новости Бхомре.

— Он мог бы спокойно вернуться к себе в деревню, — уверенно сказала Джамини. — Думаю, что это было бы для него совсем не опасно.

— Почему?

— Да потому, что в Прошадпуре он жил под вымышленным именем. Там никто не знал его как Гобиндолала.

— Разве ты не слыхала, что его разыскивала полиция? Значит, им все известно.

— Может быть. Но если бы он приехал сюда, то смог бы пустить в ход принадлежащие ему по праву деньги. Отец говорит, на деньги всю полицию купить можно.

Бхомра заплакала.

— Но кто надоумит моего господина сделать это? Где найти его, чтобы подать ему этот добрый совет? Один раз отцу уже удалось отыскать его, сможет ли он найти его снова?

— Конечно, нет! Уж на что ловкий народ полицейские, и те ничего не добились, хотя искали его днем и ночью. Но мне почему-то кажется, что Гобиндолал-бабу скоро сам вернется в Хоридру. Если бы он явился домой сразу после событий в Прошадпуре, это показалось бы полиции очень подозрительным. Ясно, что именно поэтому он еще не приехал. Вот увидишь, скоро явится!

— Я уже потеряла всякую надежду.

— А если он все же вернется?

— Что ж, если для него лучше вернуться, пусть возвращается как можно скорее. Если же ему безопаснее жить где-нибудь в другом месте, буду молиться днем и ночью, чтобы он не вздумал приехать сюда. Только бы всевышний спас его!

— Слушай, сестренка, по-моему, сейчас тебе нужно быть в Хоридре. Вдруг Гобиндолал-бабу неожиданно понадобятся деньги, а управляющему он довериться не пожелает? Тебя не найдет и уедет ни с чем.

— Но я еще больна. Кто там поможет мне?

— Кто-нибудь из нас может с тобой поехать, но тебе нужно быть там.

— Хорошо, — проговорила Бхомра, немного подумав, — я согласна. Передай маме, чтобы завтра все было готово к моему отъезду. Сейчас можете меня не провожать, но приезжайте, когда ко мне придет беда.

— Какая беда, сестрица?

— Когда он вернется, — едва вымолвила сквозь слезы Бхомра.

— Что же тут страшного? Тебе останется только радоваться, что твое украденное сокровище снова при тебе.

— Радоваться! Нет, сестра, кончилась моя радость навсегда, — упавшим голосом проговорила Бхомра и умолкла.

Джамини ничего не поняла. Она не знала, что сердце Бхомры исполнено отчаяния. Бхомра смутно чувствовала, чем окончится ее встреча с Гобиндолалом. А Джамини ни о чем не подозревала. Она видела лишь одно: что Бхомра не может забыть Гобиндолала и готова простить ему даже то, что он стал убийцей.

И вот Бхомра снова в доме мужа. Каждый час, каждую минуту ждала она Гобиндолала. Но муж не возвращался. Прошел день, прошел месяц, а его все не было. Вестей от него тоже не приходило. Кончался третий год со дня их разлуки. Гобиндолал все не появлялся. Минул и четвертый год, а о нем по-прежнему не было ни слуху, ни духу. Между тем Бхомре становилось все хуже. Надрывный сухой кашель не давал ей покоя, молодая женщина таяла на глазах, было ясно, что дни ее сочтены.

Потянулся пятый год. И тут в Хоридру пришло страшное известие: Гобиндолала схватили. Его нашли во Вриндаване, где он жил под видом отшельника, и отправили в Джессор. Там должен был состояться суд.

Дошла эта весть и до Бхомры. И вот каким образом. Гобиндолал прислал поверенному Бхомры письмо, в котором сообщал:

«Я в тюрьме. Если вы сочтете возможным для моего освобождения использовать часть денег, нажитых моим отцом, то сделайте это немедля. Я этого не заслуживаю и жизнью не дорожу. Но все же мне бы не хотелось умереть на виселице. Дома не говорите, что получили от меня письмо, скажите, что знаете о моем положении по слухам».

Поверенный так и поступил. Услышав, что Гобиндолал арестован, Бхомра тотчас послала за отцом. Когда Мадхобинатх приехал к дочери, она вручила ему пятьдесят тысяч рупий и со слезами на глазах проговорила:

— Отец, умоляю тебя, поезжай и сделай все возможное. Иначе я покончу с собой.

— Не беспокойся, милая, — взволнованно отвечал Мадхобинатх, — я отправлюсь сегодня же. Не мучай себя. Еще не доказано, что Гобиндолал убийца. Обещаю тебе, что привезу обратно зятя и сорок восемь тысяч рупий в придачу.

В тот же день Мадхобинатх уехал в Джессор. Там он узнал, что улик против Гобиндолала почти нет. Допросом свидетелей занимался Фичел Кхан. Но тех, кто мог бы рассказать правду, ему найти не удалось: Шона, как известно, уехала с Нишакором; куда девался Рупо, никто не знал. Опасаясь, что суд может не состояться, Фичел Кхан нанял трех подставных свидетелей. Мэру они сообщили, что видели своими глазами, как Гобиндолал, он же Чунилал, выстрелил в Рохини, они будто как раз в это время возвращались с представления, которое смотрели в доме Чунилала. Мэр, истый европеец, заслуживший не одну благодарность правительства за справедливый суд, основываясь на этих показаниях, передал Гобиндолала в руки правосудия. Когда Мадхобинатх приехал в Джессор, Гобиндолал был уже под судом. Не ожидавший столь скорого решения дела Мадхобинатх вначале растерялся. Он узнал имена свидетелей и направился прямо к ним.

— С тем, что вы уже сказали мэру, ничего не поделаешь. Но судье вы будете говорить другое, — заявил он им. — Скажете, что ничего не знаете. Пока вот вам пятьсот рупий. Если обвиняемого выпустят, получите еще по пятьсот.

— Но ведь за ложь под присягой полагается смертная казнь!

— Не бойтесь. Я найму свидетелей, и они покажут, что Фичел Кхан побоями вынудил вас дать ложные показания.

Беднягам никогда в жизни не приходилось даже видеть сто рупий, и они без колебаний приняли предложение Мадхобинатха. Наступил день суда. Гобиндолала посадили на скамью подсудимых. Затем вызвали первого свидетеля.

— Ты знаешь этого человека, Гобиндолала, именовавшего себя Чунилалом? — спросил его адвокат.

— Нет, не знаю.

— И никогда не видел?

— Нет.

— А Рохини ты знал?

— Какую Рохини?

— Ту, которая жила в прошадпурском поместье.

— Да я никогда в жизни не бывал в этом поместье!

— Как погибла Рохини?

— Мы слышали, будто бы она покончила с собой.

— Что ты знаешь об убийстве?

— Ничего.

Тогда адвокат зачитал показания свидетеля на допросе у мэра и спросил:

— Это ты говорил?

— Я.

— Почему же теперь ты утверждаешь, что ничего не знал об убийстве?

— Так ведь били меня. Вот Фичел Кхан на мне живого места не оставил, — всхлипнув, проговорил свидетель и без капли смущения показал синяк, который у него остался после недавней потасовки с братом из-за дележа земли.

Тогда судья вызвал второго свидетеля. Но тот говорил то же самое. Он намалевал себе на спине шрам — чего не сделаешь за тысячу рупий! — и показал этот шрам судье. Подобным же образом вел себя и третий свидетель. Господину судье не оставалось ничего другого, как освободить обвиняемого за недостатком улик. Что же касается Фичела Кхана, то судья, весьма им недовольный, порекомендовал мэру серьезно заняться расследованием его поступков.

Неожиданная поддержка со стороны свидетелей изумила Гобиндолала. Но потом, заметив в толпе Мадхобинатха, он понял, в чем дело. Хотя Гобиндолала и освободили, ему нужно было еще раз побывать в тюрьме, чтобы получить свидетельство об освобождении. Когда он проходил мимо Мадхобинатха, тот шепнул:

— Из тюрьмы сразу же зайди ко мне, — и на ходу объяснил Гобиндолалу свой адрес.

Однако Гобиндолал не пришел к Мадхобинатху. Никто не знал, куда он исчез. В течение нескольких дней Мадхобинатх безуспешно разыскивал его. В конце концов ему пришлось прекратить поиски и одному вернуться в Хоридру.

Мадхобинатх рассказал дочери об освобождении Гобиндолала, но вынужден был признаться, что не смог заставить его вернуться домой, и вообще потерял его след. Когда отец вышел, Бхомра разрыдалась. Почему? Этого мы не знаем.

Едва с Гобиндолала был снят арест, он отправился в Прошадпур. Он нашел дом опустевшим. За отсутствием законных наследников, все ценное было разграблено. Оставался лишь дом, да и оттуда было вынесено все, вплоть до дверей. Несколько дней Гобиндолал прожил на прошадпурском базаре. Потом продал за гроши дом и уехал в Калькутту.

Там он повел самый скромный образ жизни. Однако денег, вырученных от продажи дома, едва хватило на год. И тогда, после шестилетнего молчания, Гобиндолал решил обратиться за помощью к Бхомре.

Он достал перо, чернила и бумагу и приготовился писать. Скажем правду: в этот момент Гобиндолал не смог удержаться от слез.

«Жива ли еще Бхомра? Кому я пишу? — с горечью думал он. — Ну что ж, попробую, — наконец сказал он себе. — Если письмо вернется, значит, Бхомры больше нет». Долго раздумывал он над тем, как написать, чтобы не обидеть ее. «Но что может быть хуже того, что я уже сделал, бросив ее, ни в чем не повинную?» — спросил он себя и написал:

«Бхомра! Через шесть лет я, преступник, решился напомнить тебе о своем существовании. Поступи с письмом, как найдешь нужным: хочешь — прочти, хочешь — изорви. Ты, вероятно, слышала обо всем, что случилось со мной за это время. Когда я скажу, что получил по заслугам за зло, которое совершил, ты, наверное, подумаешь, что сбываются твои слова, ибо я действительно обращаюсь сейчас к тебе как нищий. У меня больше ничего не осталось. Три года я кое-как перебивался на милостыню. Скитался по священным местам, там хорошо подают. Но теперь мне грозит голодная смерть. У меня оставалась одна надежда — уехать в Бенарес к матери. Но ты, наверное, уже знаешь о том, что она умерла. Мне негде жить и нечего есть. Поэтому думаю, что мне придется вернуться в Хоридру, хоть я и не должен показываться там. Иного выхода у меня нет. К тому же разве может что-нибудь смутить того, кто бросил свою жену ради другой, а потом убил их обеих? Разве что-нибудь может смутить того, кому нечего есть? Как видишь, мне не стыдно показаться в Хоридре, но ведь владелица состояния и хозяйка дома ты, а я, наверное, тебе ненавистен. Разрешишь ли ты мне вернуться? Голод заставляет меня обратиться к тебе, согласишься ли ты содержать меня?»

После долгих колебаний Гобиндолал отнес это письмо на почту и стал ждать ответа.

Бхомра сразу узнала почерк мужа. Вся дрожа, она распечатала конверт и заперлась у себя в спальне. Там, поминутно вытирая неудержимо льющиеся слезы, она прочитала послание Гобиндолала. Прочла в первый раз, и во второй, и в сотый. В тот день Бхомра больше не выходила из своей комнаты. Когда ее позвали ужинать, она сказала, что ее лихорадит и ей не хочется есть. Это никого не удивило, так как ее почти всегда лихорадило.

После бессонной ночи у Бхомры действительно началась лихорадка, но мысли ее были на редкость ясными. Бхомра давно обдумала, что напишет мужу. Она обдумала каждое слово и твердо решила ничего не менять. Даже обращение к Гобиндолалу Бхомра выбрала заранее. Она решила, что ей не годится писать теперь «слуга твоя», но к мужу все же следовало обращаться почтительно. Поэтому она начала так:

«Примите мое почтение и наилучшие пожелания. Ваше письмо я получила. Все имущество и деньги принадлежат Вам. Если они считаются моими, то передаю Вам все полностью. Имущество и поместья переходят к Вам по той дарственной, подлинник которой Вы разорвали перед отъездом, ее копия есть в нотариальной конторе. Этот документ действителен по сей день. Таким образом, Вы можете спокойно возвратиться в Хоридру и вступить во владение своим поместьем. Дом тоже остается за Вами. За пять лет я собрала довольно большие деньги. Возьмите их, они тоже Ваши. Из этой суммы восемь тысяч рупий я беру для себя. На три тысячи хочу выстроить небольшой дом на берегу Ганги, остальные уйдут на пищу и одежду. Как только приготовлю все к Вашему приезду, перееду к отцу. В этом рождении нам с Вами больше незачем видеться. Не сомневаюсь, что и Вы так думаете. Остаюсь в ожидании ответа».

Это письмо поразило Гобиндолала своей холодностью. В нем не чувствовалось даже того намека на нежность, который был в письме самого Гобиндолала. И это после шестилетней разлуки! Вот она какая стала, его Бхомра! «В Хоридру я не вернусь, — написал он, — поэтому прошу тебя каждый месяц высылать мне сюда небольшую сумму денег». На это Бхомра ответила: «Я буду ежемесячно высылать Вам пятьсот рупий. Послала бы и больше, но думаю, что они будут растрачены впустую. Доходами же, которые поступают из года в год, распорядитесь, когда вернетесь обратно. Вам не придется из-за меня долго жить на чужбине, мои дни сочтены».

Гобиндолал остался в Калькутте. Оба поняли, что так будет лучше.

Действительно, жизнь Бхомры близилась к концу. Долгое время разрушительное действие болезни сдерживалось лекарствами. Но теперь и они перестали помогать. День ото дня Бхомре становилось все хуже. В месяце огрохайон[3] Бхомра слегла и с тех пор больше не вставала. Мадхобинатх неотлучно находился у ее постели, упорно продолжая давать ей лекарства. Джамини тоже приехала в Хоридру, чтобы провести последние дни с сестрой. Миновал поуш[4], наступил магх[5]. Бхомра наотрез отказалась от лекарств. Они не приносили ей никакого облегчения.

— Пилюли мне больше не нужны, сестра. Скоро придет первый месяц весны. Я хочу умереть в весеннее полнолуние. Только бы не пропустить мне эту ночь. Запомни, сестра, если в полнолуние я буду еще жива, сделай мне укол. Я непременно хочу умереть в ночь весеннего полнолуния. Запомни это.

Сколько ни плакала Джамини, так и не смогла уговорить Бхомру выпить лекарство. Болезнь приняла угрожающий характер, но Бхомра, вопреки всему, с каждым днем становилась все спокойнее и даже повеселела.

Она смеялась и шутила, как шесть лет назад. Так вспыхивает огонек перед тем, как навсегда погаснуть. Бежали дни. И чем ближе становился последний час Бхомры, тем спокойнее и радостнее делалась она. Наконец роковой день наступил. Бхомра поняла это по растерянным лицам домашних и заплаканным глазам Джамини, поняла по тем страданиям, которые испытывала сама.

— Сегодня все кончится, — сказала она сестре.

Джамини разрыдалась.

— У меня есть к тебе просьба, диди, — продолжала Бхомра.

Джамини не могла выговорить ни слова.

— Выполни мое последнее желание. Подожди, перестань плакать. Плачь себе сколько угодно после моей смерти, тогда я не стану тебе запрещать. А сейчас давай поговорим. Я хочу умереть спокойно.

Джамини вытерла слезы, села рядом с Бхомрой, но рыдания сжимали ей горло, и она молчала.

— И еще прошу тебя, — продолжала Бхомра, — пусть сюда больше никто не входит. Я еще попрощаюсь со всеми, но сейчас никого не хочу видеть. Иначе я не успею наговориться с тобой.

Могла ли Джамини слушать ее спокойно?!

Наступила ночь.

— Ну что, диди, лунная ночь сегодня? — раздался слабый голос Бхомры.

Джамини распахнула окно.

— Да, луна светит очень ярко, — проговорила она.

— Тогда открой все окна, я хочу перед смертью еще раз полюбоваться лунным светом. Скажи, распустились ли цветы в саду, вон под тем окном?

У этого окна когда-то Бхомра каждое утро разговаривала с Гобиндолалом. Прошло семь лет с тех пор, как Бхомра не подходила к этому окну.

С большим трудом Джамини удалось наконец распахнуть его.

— Здесь нет никаких цветов, — проговорила она с удивлением, — только сухая трава да несколько чахлых кустов. Даже листьев нет.

— Семь лет назад там сад был, — прошептала Бхомра. — Целых семь лет я за ним не ухаживала! — Она долго молчала. Потом снова заговорила: — Принеси мне откуда-нибудь цветов. Ты ведь знаешь, сегодня мне опять можно усыпать постель цветами.

Джамини исполнила ее просьбу. На глазах Бхомры блеснули слезы.

— Ты о чем плачешь, диди? — спросила Джамини.

— Мне так тяжело, сестра! В тот день, когда он уезжал в Бенарес, я молилась, чтобы когда-нибудь увидеть его опять. Тогда я имела дерзость говорить: «Он непременно вернется ко мне, потому что я верная жена». Но видишь, мы так и не встретились. Хоть бы перед смертью увидеть его! Я забыла бы о семи годах страданий!

— Ты хочешь видеть его? — вдруг спросила Джамини.

— Кого? — вскрикнула Бхомра и стремительно приподнялась на постели.

— Гобиндолала, — спокойно проговорила Джамини. — Он здесь. Отец сообщил ему, что тебе плохо, и он приехал. Но я боялась, как бы тебе не стало хуже, и потому молчала, а он тоже не решается войти к тебе.

— Хочу взглянуть на него еще раз! Последний раз в этой жизни! — с рыданием вырвалось у Бхомры.

Джамини вышла. Прошло немного времени, и Гобиндолал неслышными шагами вошел в спальню. Семь лет он не был здесь! Оба молчали. Бхомра знаком попросила мужа сесть рядом. Гобиндолал опустился на постель.

— Ближе, — сказала ему Бхомра.

Гобиндолал повиновался. Тогда Бхомра, коснувшись его ног, приложила руку к своему лбу. Тем самым она исполнила священный обряд прощания — взяла прах от ног мужа.

— Теперь прости меня за все и благослови на счастье в будущей жизни, — проговорила она.

Гобиндолал не мог произнести ни слова, только взял руки жены в свои. Так и сидели они. Долго-долго. А потом Бхомра тихо скончалась.

Бхомра умерла. С соблюдением надлежащих церемоний тело ее было предано огню. После похорон Гобиндолал вернулся домой. С самого приезда он ни с кем не разговаривал.

И снова ночь подошла к концу; снова взошло солнце; снова по листве деревьев побежали солнечные зайчики; снова, как и накануне, подернулась рябью и засверкала на солнце темная вода в пруду, посветлели облака на высоком небе, — все было как и прежде, словно Бхомра и не умирала. На рассвете Гобиндолал вышел из дому.

Двух женщин любил Гобиндолал — Бхомру и Рохини. Умерла Рохини, теперь не стало и Бхомры. Гобиндолал пошел за Рохини, потому что жажда красоты, неудовлетворенная в юности, томила его сердце. Ради нее он оставил Бхомру. Но, даже покидая жену, он понимал, что Рохини никогда не заменит ему Бхомру; он понимал, что эту жажду красоты не назовешь любовью; что наслаждение, которое дарит ему Рохини, не похоже на его былое счастье так же, как смертоносный яд издыхающего змея Васуки не похож на сладкий нектар бога-исцелителя.

Гобиндолал видел, что сердце Рохини как бездонное море. Он всколыхнул это море и должен был испить яд, который поднялся со дна его. Подобно богу Шиве, он выпил этот яд, и как некогда посинело от яда горло великого бога, так теперь оказался отравленным Гобиндолал. От этого яда не было противоядия и не было спасения. Зато днем и ночью Гобиндолала преследовало воспоминание о целительном и ароматном напитке любви, который довелось ему попробовать раньше. Поэтому даже в Прошадпуре, когда волны песен Рохини уносили тело Гобиндолала, душою его всецело владела Бхомра. Она была в его сердце, а Рохини — только рядом. Поэтому так легко и расстался он с Рохини.

Быть может, кому-нибудь мысль моя неясна, тогда, значит, я напрасно взялся писать этот роман.

Если бы Гобиндолал, поступив с Рохини, как она того заслуживает, сразу вернулся к Бхомре, если бы он сказал: «Я недостоин твоего снисхождения, но знаю, что по доброте своей ты сжалишься надо мной», — Бхомра, конечно, простила бы его. Ведь женщина — существо милосердное, любящее, всепрощающее; женщина — самое великое творение божье, воплощение небесной благодати. Мужчина же просто один из множества предметов, сотворенных всевышним. Женщина — свет, мужчина — тень. Можно ли разлучить свет и тень?

Но Гобиндолал не вернулся. Ему помешало отчасти самолюбие — мужчины всегда безмерно самолюбивы, — отчасти стыд, этот спутник всех виноватых, а также страх: не легко грешнику предстать пред своею невинной жертвой. Все это закрыло Гобиндолалу путь к Бхомре. Гобиндолал так и не решился вернуться. К тому же он стал убийцей. Это лишило его последней надежды на возвращение домой. Мрак не может вынести встречи со светом.

И все же непреодолимое, всепоглощающее желание снова увидеть Бхомру месяц за месяцем, год за годом неотступно преследовало Гобиндолала. Оба были несчастны — и Бхомра, и Гобиндолал. Но Бхомра оказалась счастливее мужа. Страдания Гобиндолала были невыносимы, потому что никто не терял так много, как он. У Бхомры нашелся утешитель — сам Яма, бог смерти. К Гобиндолалу не шел на помощь даже он.

Ночь наконец прошла, снова улыбнулась земля, приветствуя солнце. Гобиндолал вышел из дома.

«Своими руками я убил Рохини и оказался виновником смерти Бхомры», — думал он, переступая порог своего дома.

Мы не знаем, как провел он ту ночь. Наверное, она была для него ужасной. Выходя, Гобиндолал встретился с Мадхобинатхом. Отец Бхомры пристально посмотрел на своего зятя и увидел лицо, какое бывает у людей, пораженных смертельным недугом. Однако Мадхобинатх не произнес ни слова. Он поклялся, что никогда не заговорит с Гобиндолалом, и потому прошел мимо.

Гобиндолал направился к цветнику, который был разбит когда-то под окном Бхомры. Но Джамини сказала правду: здесь больше не было цветов. Все заросло сорной травой. В этой буйной поросли сохранилось, правда, несколько жалких кустарников, но и они уже давно не цвели. Долго бродил Гобиндолал по этому пустырю. Солнце уже стояло высоко, когда, измученный, он покинул это печальное место. Избегая взглядов прохожих, по-прежнему молчаливый, Гобиндолал побрел к пруду Баруни. Было уже около одиннадцати часов. На темную воду пруда было больно смотреть, так ослепительно она сверкала на солнце. Здесь было много купающихся, брызгалась и шумела детвора. Весь этот шум и оживление были неприятны Гобиндолалу, и он пошел вдоль берега — туда, к своей любимой роще. Где же ограда? Вместо узорчатой чугунной решетки тянулась простая бамбуковая изгородь. Бхомра ревностно следила за всем, что принадлежало Гобиндолалу, но рощу не приводила в порядок. Джамини как-то напомнила сестре об этом, но Бхомра сказала:

— Я скоро умру, и сад пускай гибнет. Для кого мне оставлять свой земной рай?

Калитки Гобиндолал тоже не нашел. Вместо цветущих деревьев лишь заросли тростника, колючки, побеги манго; все беседки разрушены, статуи разбиты и превращены в груды мусора, вокруг обломков обвились лианы; правда, некоторые изваяния, сильно поврежденные, еще держались. Крыша летнего домика обвалилась, жалюзи, мраморные плиты пола были сняты и унесены. В этой роще больше не цвели цветы, не зрели плоды, даже свежий воздух, казалось, не проникает сюда.

У подножия какой-то полуразрушенной статуи Гобиндолал опустился на землю. Медленно текли послеполуденные часы. Гобиндолал сидел не шевелясь. Горячее солнце жгло его непокрытую голову, но он не замечал этого. Казалось, жизнь покинула Гобиндолала. До самой ночи мысли о Бхомре и Рохини не оставляли его ни на мгновение. О Бхомре и о Рохини, о Бхомре и снова о Рохини думал он. Постепенно ему стало казаться, что он ясно видит их обеих. Бхомры и Рохини словно наводнили весь мир. Каждый пень принимал он за Бхомру, в густой тени каждого дерева ему чудилась Рохини. Вот только что здесь стояла Бхомра, и уж нет ее; а вот появилась Рохини, но тоже вмиг куда-то исчезла! В каждом звуке ему чудился голос Бхомры или голос Рохини. Купающиеся перекликались у гхата, — и среди их голосов Гобиндолал ясно различал то голос Бхомры, то голос Рохини, а иногда сразу обеих! Зашелестит сухой лист — и кажется ему, что это шаги Бхомры; скользнет ящерица в густой траве — и мерещится ему, что это бежит Рохини. Ветер шевельнет ветку на дереве — не Бхомра ли это вздыхает? Запоет птица — он слышит пение Рохини. Бхомры и Рохини обступили его со всех сторон! Бежали часы, Гобиндолал все сидел на прежнем месте, а тени Рохини и Бхомры, сменяя одна другую, все кружились и кружились, не выпуская его. Стало смеркаться. Гобиндолал не двигался. Сознание покинуло его.

Дома решили, что Гобиндолал уехал в Калькутту. Поэтому никто не разыскивал его. Стемнело. Густой мрак окутал рощу. Высоко в небе зажглись звезды. Все стихло кругом. Земля погрузилась в молчание. Гобиндолал по-прежнему не двигался.

И тут, в этой кромешной тьме, в этом глухом безмолвии безумие охватило Гобиндолала. Он оказался во власти страшной галлюцинации. Он явственно услышал голос Рохини.

— Здесь! — громко произнес этот голос.

В этот момент Гобиндолал позабыл о том, что Рохини давно мертва.

— Здесь? Что здесь, Рохини? — спросил он.

— В это же время, — послышалось снова.

— В это время? Здесь? О чем ты, Рохини?

И обезумевший Гобиндолал услышал, как Рохини сказала:

— Я утопилась.

— И мне тоже нужно утопиться? — проговорил Гобиндолал.

— Да, ступай сейчас же, — услышал он. — Бхомра просила передать, что она искупит наш грех своим благочестивым поведением. Искупи и ты свою вину! Умри!

Гобиндолал закрыл глаза. Он вдруг почувствовал страшную слабость. Дрожь начала сотрясать его тело, и через минуту он, теряя сознание, упал на холодные мраморные плиты. В бреду ему показалось, что Рохини внезапно растаяла во тьме и вместо нее появилась окруженная сиянием фигура Бхомры.

— Зачем тебе умирать? — проговорила она. — Живи. Ты хочешь умереть оттого, что потерял меня? Но, кроме меня, есть еще некто другой. Живи, и ты обретешь его.

Всю ночь Гобиндолал пролежал, не приходя в сознание. На рассвете его подобрали и отнесли в дом. Даже сердце Мадхобинатха смягчилось.

После нескольких месяцев заботливого ухода Гобиндолал наконец поправился. Все полагали, что он останется жить дома. Но Гобиндолал поступил иначе, В первую же ночь после своего выздоровления он исчез неизвестно куда. Больше о нем ничего не слышали. Через семь лет совершили поминальные обряды.

Все состояние Гобиндолала перешло к его племяннику Шочиканто. К тому времени Шочиканто уже достиг совершеннолетия. Он имел обыкновение гулять в той самой запущенной роще, где когда-то был разбит сад Гобиндолала. Шочиканто в подробностях знал печальную историю своего дяди. Бродя по диким зарослям, он часто вспоминал Гобиндолала. В память о нем он приказал расчистить рощу. Снова появилась ограда, спуск к пруду выложили красивыми плитами черного мрамора. Посадили красивые деревья, но цветущие кустарники больше не росли здесь. На месте летнего домика был сооружен небольшой храм. В нем не было изображений богов и богинь. Вместо них Шочиканто поставил здесь золотую статую Бхомры. На постаменте было высечено: