Уже целую неделю я получаю плохие оценки, мучаюсь от головной боли и сплю полностью одетая, с рюкзаком и мешком со спортивным костюмом, чтобы утром не опоздать в школу, и поэтому мама предложила мне посетить госпожу Требла, даму, которая разговаривает с детьми, заставляет их сделать несколько рисунков, а потом ей удается убедить их снимать рюкзак и ботинки и надевать пижаму перед тем, как залезть под одеяло.

Я пойду к ней во вторник, а потом в пятницу. Мама будет ждать меня после школы, потому что она боится, как бы меня не украли в автобусе и не раздавили при переходе через улицу, затем отведет к госпоже Требла, а вечером женщина, которая за мной присматривает, встретит меня, и мы вернемся домой пешком, потому что мама боится, что мы пропустим нашу остановку, заедем бог знает куда и пропадем совсем. Когда мама придет за мной в школу, я, наверное, подожду ее на углу, на улице, так будет лучше, потому что мама — толстая, и я не хочу, чтобы мои друзья ее видели. Мама считает, что для начала неплохо посещать госпожу Требла и рассказывать ей о моих неприятностях два раза в неделю.

Госпожа Требла очень милая. В кабинете у нее лежат конфеты, фломастеры, носовые платки, а на стенах висят плакаты с надписями типа: «Если тебя не заинтересовала жизнь, заинтересуйся собой», «„Свинка“ может подложить тебе свинью» или «Ребенок, лишенный свободы, похож на взрослого, заключенного под стражу. Вы хотите, чтобы ваши дети росли в тюрьме?» Последняя надпись мне особенно нравится. Я жду, пока госпожа Требла устроится поудобнее, и снова и снова перечитываю ее.

У госпожи Требла пахнет кофе и сигаретами. Мне очень нравится запах сигарет, но мама говорит, что госпожа Требла зря, конечно, курит там, где полно детей, и будет чудо, если от ковра и от дыма у меня не начнется приступ астмы, даже если я и не астматик.

Госпожа Требла сказала мне, чтобы я усаживалась, она вернется через две минуты. Она вернулась через пять, с испачканным шоколадом уголком рта и с прилипшим к большому пальцу руки клочком туалетной бумаги.

— У вас бумага для подтирания на большом пальце, госпожа Требла, — сказала я.

Госпожа Требла вытерла большой палец и объяснила мне, что у нее на кухне не осталось чистых полотенец для рук, а «бумаге для подтирания» она предпочла бы «туалетную бумагу», если я ничего не имею против.

Потом она села, посмотрела на меня так, словно я была на удивление нормальной, словно все обстояло на удивление хорошо, словно я оказалась в ее кабинете по удивительной случайности, и сказала:

— Тебе что-нибудь понравилось, Рашель?

— Что что-нибудь, госпожа Требла?

— Плакаты. Я заметила, что ты девочка любопытная, ты их рассматривала, какой-нибудь тебе понравился?

Мама говорит, что госпожа Требла была, наверное, симпатичной в молодости. Не очень понимаю, с чего она это взяла. В любом случае, мне кажется если ты старая и в общем страшная, то какая разница, была ты симпатичной сто лет назад или нет, тем более что и замужество у тебя уже позади.

Сегодня я заметила на стене у госпожи Требла новый плакат. С изображением черной девочки, играющей в классики с белыми девочками, и надписью снизу: «А вдруг непохожесть — это удача?»

Госпожа Требла спросила, что я об этом думаю. Я сказала госпоже Требла, что будь непохожесть удачей, то Леони не играла бы одна в школьном дворе и Стефани Меньяр и Марина Шириолль приглашали бы ее на свой день рождения.

— А ты немножко дружишь с кем-нибудь в школе, Рашель?

— Ну да, госпожа Требла, но найти лучшую подругу непросто, потому что я живу в городе, где есть взрослые люди, которые считают себя баронами, баронессами, графами и графинями, и все это, как сказал бы папа, несмотря на отмену привилегий. Эти графы и графини ходят на мессу по воскресеньям, у них полно белокурых детей по имени Клемане, Гаэтан или Вианни, и папа говорит, что им для начала стоило бы сделать лицо попроще, а потом уже с людьми общаться.

Они учатся танцевать вальс, польку и играть в бридж для того, чтобы в старости вспоминать молодость, и это даже скорее хорошо. Мой отец говорит, что все они антисемиты, но я думаю, что они просто не очень любят евреев, вот и все.

Хоть они и не очень любят евреев, мама говорит, что они все равно христиане, и иногда мне везет, и они, в виде исключения, приглашают меня в гости. Но, когда к ним приходишь, нельзя забывать письменное приглашение, иначе тебя либо отправят домой на носилках, либо гильотинируют, как в старые добрые времена, тут уж как получится. Короче, там есть только одна действительно классная девочка, Ортанс Паризи, и она моя лучшая подруга.

— А что такое «лучшая подруга», Рашель?

Я объяснила госпоже Требла, что лучшая подруга — это такая подруга, которая единственная приходит на день рождения ко мне, а не к Стефани Меньяр, хотя приглашала я не только ее одну… Потому что однажды на моем дне рождения мы оказались с Ортанс вдвоем. Ну, то есть вчетвером: мама Ортанс, Ортанс, моя мама и я, а нас должно было быть десять человек. И мама Ортанс, как будто не случилось ничего ужасного, сказала моей маме:

— Я уверена, что они и вдвоем прекрасно повеселятся. Я, кстати, предпочитаю качество количеству, а вы, госпожа Гладстейн?

И поскольку моей маме ответить было особенно нечего, она сказала маме Ортанс:

— О! Зовите меня Франсуаза, вы доставите мне удовольствие!..

То, что моя мама предложила звать ее по имени, доставило маме Ортанс такое удовольствие, что она обрадовалась, будто выиграла в лотерею, и сказала:

— В таком случае, Франсуаза, я вам приказываю называть меня Катрин!

— Отлично, Катрин, но, если вы хотите, чтобы мы действительно стали подругами, зовите меня Фаншун!

— Тогда, Фаншун, я требую, чтобы вы звали меня Кати!

— Договорились, Кати!

И обе расхохотались. Всегда ужасно смешно, когда родители начинают вести себя как обычные люди.

В любом случае, Ортанс — моя лучшая подруга. Я ее действительно очень люблю. Она страшно ленивая и всегда получает хорошие оценки. Я всегда получаю плохие оценки, даже когда учу уроки, но, надо сказать, трудно учить уроки, когда все время болит голова.

Потом я рассказала госпоже Требла о самом главном, что объединяет нас с Ортанс, — это то, что мы не подавали жалобу на родителей из-за наших стрижек, потому что мы классные девчонки, а пожаловаться, между прочим, очень хотелось.

Госпожа Требла внимательно посмотрела на каштановые ниточки, торчащие из моей головы, и сказала:

— А что тебе не нравится в твоей стрижке, Рашель?

— Ничего, госпожа Требла. Конечно, вы правы, это очень хорошо — прическа, как у английского лорда.

— Если ты позволишь мне немножко высказаться на этот счет, Рашель, я скажу, что совершенно с тобой не согласна.

— Если вы позволите мне немножко высказаться на этот счет, госпожа Требла, я вам скажу, что каждый раз, когда я выхожу из парикмахерской, мама говорит мне: «А кто тут мой обожаемый маленький лорд Фаунтлерой?»

Я отвечаю ей, что это я, поскольку такова печальная правда и ей это доставляет удовольствие, а потом спрашиваю: «Мама, а почему я не могу отпустить длинные волосы, как у Стефани Меньяр и Марины Шириолль, например?» И мама тут же мне объясняет, что Стефани Такая-то и Марина Сякая-то выглядят ужасно со своими спутанными гривами, которые лезут им в глаза и являются рассадником для вшей… Потом обычно берет меня за подбородок и говорит:

— Поверь мне, ласточка моя, у моего маленького лорда Фаунтлероя внешность гораздо более одухотворенная, чем у этих двух ломак.

А я очень хорошо знаю, что одухотворенная внешность — это когда больше ума, чем красоты, а если бы в моей внешности было больше красоты, чем ума, то мы не праздновали бы мой день рождения вдвоем.

Госпожа Требла улыбнулась мне и сказала, что в конечном итоге для будущего иметь внешность одухотворенную лучше, чем красивую…

Вечером я рассказала папе о новом плакате у госпожи Требла. Папа сказал, что, будь непохожесть удачей, на земле жило бы на шесть миллионов евреев больше, тема закрыта.

Сегодня я пришла к госпоже Требла в новой повязке, подаренной мне Клубом друзей Барби. Она розовая, с маленькими белыми жемчужинами и надписью: «Love from Barbie». Мне ужасно нравится. Госпожа Требла тут же ее заметила и сказала, что повязка действительно очень красивая. Я ответила, что, если она хочет, я могу дать ей рекомендацию для вступления в клуб. Я рассказала ей, что в школе сейчас все с ума сходят, потому что Стефани Меньяр принесла шесть анкет для своих подружек, желающих вступить в Клуб друзей Барби… И одну дала мне… Вообще, если познакомиться с ней поближе, она довольно симпатичная, эта Стефани. Я уверена, что если бы я сейчас пригласила ее на свой день рождения, очень может быть, что она и пришла бы. Я сказала госпоже Требла:

— Все-таки приятно, что она выбрала меня, у нее же полно подружек из ее компании, которые не состоят членами Клуба друзей Барби, вы не находите?

Госпожа Требла сказала, что конечно, Рашель. Потом она попросила немножко рассказать ей, что это за пресловутый Клуб друзей Барби, и я ей объяснила, что это очень шикарный клуб, где можно выиграть набор косметики с блестками, например, но, самое главное, что Барби присылает членам клуба личные подарки с личным письмом на день рождения, на Пасху, на Рождество и на День святой Рашели, даже если вы не католик. А еще проводится большая лотерея, на которой можно выиграть кучу роскошных платьев Барби, но человеческого размера, для себя.

Потом я рассказала госпоже Требла, что сначала мне не так-то просто было вступить в этот клуб, потому что требовалось разрешение родителей, из-за членского взноса, и дома были сложности, а папа заявил: «Представь себе, девочка моя, что клуб друзей чего-то там совершенно меня не интересует… — и уточнил: Я уточняю, что я с удивлением узнаю, что ты, моя дорогая, готова платить за вступление в клуб друзей пластмассовой куклы с белобрысыми нейлоновыми волосами».

Затем он попросил маму напомнить ему, чтобы он не включал слишком сильно отопление, а то моя лучшая подруга растает на батарее. И мама, конечно, рассмеялась. Понимаете, госпожа Требла, я могла бы ему ответить, что играть бесплатно с настоящими живыми девочками не очень-то легко, но, поскольку хвастаться тут нечем, я ничего не сказала. Кстати, я очень хорошо знаю, что папе в моем возрасте нечего было есть, потому что он еврей, и что я — совершенно несносная девчонка, со всеми своими Барби и плохими оценками, но мне было бы очень приятно, если бы он не называл меня «моя дорогая», когда собирается говорить мне гадости.

— Твоему папе было девять лет во время войны, Рашель?

— Ну да, госпожа Требла. Между прочим, когда папа с мамой едут в отпуск и останавливаются в гостинице, люди из гостиницы говорят маме: «Ваша комната рядом с комнатой вашего папы, сударыня». А мама отвечает, что вряд ли, потому что ее папа умер сто лет тому назад, а старый господин, который стоит справа от нее, это ее муж, и, пока нет других постановлений по этому поводу, она хотела бы делить комнату с ним, если никто, конечно, не возражает.

— Вот как, если твой папа не так уж молод, Рашель, надо бы попытаться относиться к нему немножко внимательней, потому что папа у тебя один.

Я чуть не ответила «Что, неужели? Серьезно? А я и не знала!» Но я сказала:

— Да, но вы измените свое мнение о стариках, если придете к нам как-нибудь на ужин и спросите папу, что он думает о Клубе друзей Барби. Вы сразу увидите, что он не так уж стар для того, чтобы донимать свою дочь: он начинает ходить как Барби, мелкими шажками, словно заведенный, и беспрерывно повторять: «Привет, Рашель, я твой пластмассовый папа, хочешь стать моей любимой пластмассовой дочкой?»

Госпожа Требла улыбнулась и сказала, что это даже неплохо иметь родителей, которые не принимают себя слишком всерьез. Я ответила госпоже Требла, что папа не воспринимает всерьез меня, а не себя и, раз им так весело надо мной издеваться, я решила тоже выставить их дураками. Чтобы получить возможность вступить в Клуб друзей Барби по рекомендации Стефани, я объявила, что хочу помогать детям из Сахеля. Для этого надо послать деньги переводом с простым письменным разрешением за подписью родителей: «Я разрешаю своей дочери получать подарки от детей в обмен на финансовую помощь организации „Врачи без границ“», — я стерла «Врачи без границ» и написала «Клуб друзей Барби». Вот и все! Папа и мама мне сказали: «Мы гордимся тобой, Рашель, так редко в жизни мы испытываем искреннее сострадание к другим, замечательно, что оно появилось у тебя в твоем возрасте». Потом они заговорили по-английски:

— I wouchwing its the very on the chewing gum Michel…

Папа ответил:

— Of course in but every loving chewing fleshing yes and thank you morning Francoise.

И они расцеловали меня в обе щеки так нежно, что секунд десять я и вправду верила, что помогаю детям из Сахеля, так я гордилась тем, что они мной гордятся.

Я рассказываю госпоже Требла о своих кошмарных снах. Мама говорит, что я их часто вижу. Я не все помню, но некоторые постоянно повторяются. Например, я забираюсь на крышу и не знаю, как оттуда слезть. На крыше я не одна. Со мной Ортанс, которая никогда ничего не боится. Это как будто игра. Ортанс спрыгивает, спокойно приземляется и кричит снизу: «Давай, Рашель! Прыгай! Это просто! Ты же не будешь там всю жизнь одна стоять! Если у меня получилось, значит, и у тебя тоже получится!» Ортанс легко прыгать, ее мама никогда не боится, что ее дочка утонет, что у нее будет солнечный удар, что она обгорит, что она ударится головой или что ее украдут. А я отлично знаю, что если спрыгну с этой высокой крыши, то точно разобью себе затылок. И я часами торчу там, а Ортанс внизу смеется, она не знает, что забираться на крышу с моей стороны было безумием, потому что я не знаю, как спуститься. В конце концов я прыгаю и на этом месте всегда просыпаюсь.

Еще иногда мне снится, что я писаю, и тогда я действительно писаю. Однажды я ночевала у Ортанс, и мне приснилось, что я писаю, но Ортанс поклялась, что ничего никому не расскажет, и мы выбросили простыню, потому что выстирать ее незаметно не получилось бы.

Еще я рассказала госпоже Требла, что часто вижу кошмары про Соню. Госпожа Требла спросила, не та ли это женщина, что приходит меня встречать, я ответила, что да, этот толстый сержант, который поджидает меня там, на улице, и есть Соня.

Груди у Сони огромные, как плечи, и иногда, когда она садится, она приподнимает их и кладет на стол, такие они тяжелые. Мне часто снится, что Соня вместе с мамой моет меня черным мылом и оно оставляет на мне следы. Мама говорит Соне, что это ее не удивляет, что она хорошо знает, что я грязнуля и что даже картинки в подарок к Празднику матерей вместо меня рисует Клер. «Надо позвонить маме Клер и отдать ей подарок», — говорит мама. Я говорю маме, что это невозможно, потому что мать Клер умерла, тогда мама предлагает поселить Клер в моей комнате и удочерить ее. Тут мама смотрит на Соню, и Соня нажимает ногой на педаль под ванной, чтобы спустить воду. Мне становится очень страшно, я прошу Соню не намыливать меня больше, иначе дырка в ванне засосет меня, а Соня говорит: «Я позволю тебе вылезти, только если ты дашь мне укусить тебя за попу». Тут я громко реву и кричу ей, что нет, лучше пусть меня проглотит дырка в ванне, а Соня мне отвечает: «Тем хуже для тебя, дурочка!» И я утекаю в дырку и попадаю в центр Земли, а Соня уже там, и, усаживая меня к себе на колени, она кусает меня за попу прямо у мамы на глазах, а мама кусает за попу Соню.

Вид у госпожи Требла стал немножко заинтригованный, и она спросила:

— А это Соня моет тебя в ванне, Рашель?

— Теперь уже нет, госпожа Требла, но, когда мне было пять лет, меня мыла Соня. Сначала мама разрешала мне мыться самой, взяв с меня обещание хорошенько намыливаться везде, а особенно за ушами. Я пообещала, и в первый раз она пришла меня проверить. Потом она мне доверяла до того дня, пока не понюхала у меня за ушами, тогда я думала, что она в обморок упадет: там якобы скопилось полно бактерий, прямо хоть делай из них сыр… А я, правда, никогда не намыливала за ушами, да и нигде вообще, потому что для мытья одной воды вполне достаточно. Я сказала маме, что она глупости говорит.

— Врунья и грязнуля! Я родила врунью и грязнулю: она не только ходит немытая, но еще и врет, как дышит!

— Да я клянусь тебе, что я намыливалась везде, а за ушами так даже слишком! Может быть, от этого и получилась такая штука, про которую ты говоришь: это не сыр, может быть, это мыльная пена прилипла из-за того, что я слишком сильно намыливалась, представь себе!

Есть же на свете нахальные люди, такие как Ортанс, которые пускаются во все тяжкие даже на исповеди, и все для того, чтобы понравиться кюре из своего прихода:

— Грехи — это непременная составляющая жизни, представь себе, Рашель. Если мне не в чем будет покаяться, отец Неак будет или разочарован, или примет меня за обманщицу, а я не могу позволить себе сердить его перед своим первым причастием, надеюсь, ты понимаешь, что я хочу сказать.

Я спросила Ортанс, а как мне исповедаться в грехах, я же не католичка, она ответила, что, если я хочу покаяться, чтобы не попасть в ад, мне надо просто поговорить об этом с госпожой Бла-бла-бла, моим психологом для обездоленных детей. Ортанс высмеивает все на свете, и иногда меня это раздражает. Поэтому сегодня, войдя в кабинет госпожи Требла, я сказала:

— Здравствуйте, отец.

— Что, Рашель, извини?

— Здравствуйте, отец.

— Да что ты несешь, Рашель? С тобой все нормально?

— Простите меня, отец, я согрешила.

Госпожа Требла наверняка решила, что у меня в мозгу образовалась опухоль, потому что она стала белая, как листы моих контрольных работ. Везет все-таки католикам, они могут убить кого захотят, а потом запросто расскажут об этом господину кюре и в ад не попадут. И я, чтобы не попасть в ад, покаялась госпоже Требла в том, что каждую среду мы с Ортанс издеваемся над госпожой Коротколяжкиной, что мы нашли в телефонном справочнике номер ее телефона и теперь все время названиваем ей и спрашиваем, что же находится у нее между коротенькими ляжками, а поскольку она молча вешает трубку, мы решили терзать ее до тех пор, пока она не скажет нам в конце концов, что же находится между ее коротенькими ляжками.

Итак, мы набираем 309 19 64, госпожа Коротколяжкина отвечает «Алло, да», мы с Ортанс говорим «Алло, нет», потому что это круто, и бросаемся в бой. Мы спрашиваем, точно ли это госпожа Коротколяжкина, она отвечает, что да, мы ее с этим поздравляем и сообщаем, что ей звонит знаменитый радиоведущий. Мы говорим, что она, конечно, догадывается, о чем пойдет речь, она отвечает, что нет, мы заявляем, что это невозможно, чтобы ей было неизвестно, что РТЛ проводит широкомасштабный игровой конкурс и что миллионы французов хотят задать ей один вопрос. Тут она немножко смущается и извиняется, ей неизвестно, что вся Франция хочет ее о чем-то спросить, потом она интересуется, какой вопрос ей хотят задать и сколько она выиграет? «Сто миллиардов старых франков», — говорим мы. Тогда она отвечает, что сто миллиардов франков — это слишком большая сумма и она подозревает, что все это розыгрыш, мы клянемся, что нет, она заявляет, что готова и надеется правильно ответить на вопрос. Мы отвечаем: «А вот у нас такой уверенности нет, сударыня», — и начинаем: «Госпожа Коротколяжкина, можете ли вы нам сказать, что находится между вашими коротенькими ляжками?»

Здесь мы с Ортанс решаем, что госпожа Коротколяжкина повесила трубку для того, чтобы пойти посмотреть, что находится между ее коротенькими ляжками, мы даем ей четыре секунды и перезваниваем, она нам говорит, что, если мы хотим узнать, что находится между ее коротенькими ляжками, нам надо посмотреть у себя, там то же самое, и быстро вешает трубку, потому что ей, видимо, надо срочно закончить партию в бридж. После этого я опять перезваниваю и мужским голосом сообщаю, что я — капитан Кусто и пусть она не думает, что я настолько невежлив, что стану спрашивать, что находится между ее короткими ляжками, потому что на самом деле я хотел бы выяснить, что находится у нее между ее маленькими ножками. «Очень смешно, — отвечает она, — ну так вот, там то же самое, что и у вас, господин Кусто». Тут мы с Ортанс немножко удивляемся и говорим: «Что? Так вы господин Коротколяжкин?» — а она отвечает: «Нет, я госпожа Коротколяжкина, а что?» Мы говорим: «Ну, тогда, госпожа Коротколяжкина, вы должны знать, что между вашими коротенькими ляжками совсем не то, что у капитана Кусто». И вешаем трубку, потому что нам надоели старые дуры, которые, как говорит мой папа, вечно попадают пальцем в небо.

Впервые во время сеанса я смеялась от души и говорила так откровенно, словно госпожи Требла в кабинете не было. Потом я вдруг перестала веселиться, потому что вспомнила, что госпожа Требла тут, а главное, до меня дошло, что она ни разу даже не улыбнулась. Мне кажется, что в такие моменты госпожа Требла задумывается и спрашивает себя, для чего она получила красный диплом: для того, чтобы маленькая девочка рассказывала ей про глупые телефонные розыгрыши, или для того, чтобы всякие очень интересные люди разговаривали с ней о смерти, о голоде или о самоубийстве?

Я испугалась, что зашла слишком далеко, и решила остановиться, госпожа Требла, кстати, тоже так решила, потому что сказала мне: «Давай на этом остановимся, Рашель».

Сегодня мы говорили с госпожой Требла о моей бабуле Эрмин, потому что я не могу забыть бабулю Эрмин. Я думаю о ней всегда и везде. Когда я с кем-нибудь ссорюсь и начинаю плакать, сначала я плачу из-за ссоры, а потом не могу остановиться из-за того, что бабуля Эрмин умерла и никогда не воскреснет, из-за этого вот «никогда» я и плачу. Еще я плачу из-за того, что, когда я думаю о смерти бабули Эрмин, я думаю, что бабуля Эрмин не знает о том, что она умерла, а я знаю. Это ужасно не знать, что ты умер, когда ты умер, ведь самая важная вещь, которая может с тобой случиться в жизни, это смерть. А я думаю, что, когда умираешь, ты этого даже не знаешь. Может, оно и лучше об этом не знать, тогда не очень переживаешь из-за собственной смерти. Но живые переживают, им жалко того, кто умер и кто даже не знает, что он умер.

Когда я увидела, что госпожа Требла загорела, как учитель физкультуры, я спросила ее, ходит ли она в солярий в салон «Красота 2000», туда, где я часто вижу госпожу Даниель, или же она уезжала в отпуск. Госпожа Требла ответила, что вопросы здесь задает она, но в виде исключения, поскольку она меня очень любит, она мне ответит:

— Я уезжала в отпуск, Рашель.

— Да? Куда?

— В Тунис, со всем своим семейством.

Этим она меня здорово ошарашила. Со всем своим семейством? В Тунис? То есть у нее есть муж? И дети? Нет, этого быть не может, представить госпожу Требла голую, в объятиях какого-нибудь парня, еще трудней, чем мою маму…

Нет, она, наверное, ездила со своими родителями, братьями и сестрами…

— Что случилось, Рашель? Ты о чем-то задумалась…

— Нет-нет… Просто подумала, что вы уже взрослая для того, чтобы ездить в отпуск с родителями…

Госпожа Требла сказала, что сделать это со своими родителями ей было бы весьма затруднительно.

— Да? Вы поссорились?

— Нет, Рашель.

— А тогда почему?

— Потому что они уже давно умерли, Рашель…

Тут повисла долгая пауза, а я про себя даже немного успокоилась насчет того, что, бывает, родители умирают, а со стороны это и незаметно… Никогда бы не подумала… Потом госпожа Требла воспользовалась случаем и спросила меня, где я провожу каникулы, если я, конечно, уезжаю на каникулы. Я ей ответила, что я в основном провожу каникулы в Нормандии, в маленькой деревушке, где постоянно идет дождь, где холодно и где часто темно даже тогда, когда должно быть светло. Утром в камине мы разжигаем большой огонь и читаем перед ним книги, а когда дождь прекращается, идем собирать улиток. А когда дождь не прекращается, тогда мы не идем собирать улиток. Иногда дрова отсыревают, и тогда огонь не горит, и иногда бывает, что я все книги уже прочла. Тогда остается только смотреть, как мухи какают на потолке, но это все равно лучше, чем слушать глупости шлюхи госпожи Даниель.

Потом я рассказала госпоже Требла, что на последнее Рождество маме пришла в голову отличная идея и, чтобы я больше не била мух и не прижималась носом к стеклу, делая запотевшие облачка, она позвонила маме Ортанс и попросила отпустить Ортанс с нами на каникулы, а мама Ортанс сказала «хорошо». Я слышала, как моя мама сказала маме Ортанс в конце разговора:

— Я знаю двух девочек, которые будут в полном восторге. Знаете что, Катрин, я думаю, что наши дочки хорошо влияют друг на друга.

Ну, а я знаю одну женщину, которая изменит свое мнение, когда поймет, сколько стоит звонок госпоже Коротколяжкиной из Нормандии…

Короче, весь сеанс я рассказывала госпоже Требла, как я отправилась на каникулы с Ортанс, и как мы приехали на вокзал, и как мама нас там встречала. Лил дождь как из ведра, и мама сказала:

— Какая мерзкая погода! Надеюсь, так не будет все восемь дней!

А Ортанс ответила:

— Надежда умирает последней.

Тут мама резко затормозила и заявила:

— Так, мадемуазель Ортанс, со своей мамой ты разговаривай как хочешь, но здесь мама — я, понятно?

Ортанс побагровела и ответила:

— Да, сударыня.

И, когда мама снова тронулась, в машине установилась гробовая тишина.

Еще я ей рассказала очень интересные вещи о том, как иногда погода стояла хорошая, а иногда шел дождь, как мы весело проводили время и с удовольствием выполняли задания на каникулы, как убирали в комнате, помогали маме вынимать косточки из семисот слив и даже сходили на обязательный концерт классической музыки…

Вся правда про каникулы не предназначается ни для психологов, ни для кюре, ни для родителей. Началось все с путешествия: мама боится совершать дальние поездки на машине с двумя резвыми девочками, которые отвлекают ее от дороги, и поэтому она посадила Ортанс и меня одних на поезд и сказала:

— Ортанс, я надеюсь, что из вас двоих ты самая благоразумная. Ты родилась в марте, а Рашель — в мае, поэтому ты старшая, так? Рашель, я положила тебе в сумку упаковку вентолина, на всякий случай… первый приступ астмы может наступить совершенно неожиданно, а у вас, к несчастью, места в вагоне для курящих… В рюкзаке — аптечка, рулон туалетной бумаги для уборной в поезде, и я предупредила троих проводников, что вы едете одни, я рассчитываю на вас, вы лапочки и будете хорошо себя вести, договорились?

Ортанс ответила:

— М-да, хорошо, сударыня.

Я сказала:

— М-м-м, да, договорились…

Поезд тронулся, а мама побежала за ним по перрону, размахивая рулоном подтирочной бумаги, который я забыла, и мы с Ортанс сделали вид, что не замечаем маму, а она бежала и кричала:

— Рулон, девочки, вы забыли рулон!

Сегодня, придя к госпоже Требла, я спросила ее, к левым она принадлежит или к правым и как она считает, кто лучше, левые или правые. Она прикусила губу, чтобы не засмеяться, она думала, что я этого не замечу, и сказала, что задавать такие вопросы не стоит, если хочешь сохранить с людьми хорошие отношения, но это не касается, конечно, самых близких. Я подумала, что не очень-то мило с ее стороны не рассматривать меня как близкого человека. Когда знаешь какую-нибудь девочку настолько хорошо, что тебе известно, что она иногда писает в кровать, ей все-таки можно признаться, к левым ты принадлежишь или к правым. Это мне наука: не рассказывать слишком уж много госпоже Требла. Потом она спросила меня, почему меня это так беспокоит, в моем-то возрасте, и я объяснила ей, что мы с Ортанс поссорились, потому что вчера Ортанс стала проигрывать в настольную игру на эрудицию «Trivial Poursuit» — а обычно она всегда выигрывает, — и прямо посередине партии она заявила, что больше не хочет играть, и все закончилось политическим спором. А потом она напустила на себя излюбленный вид королевы вселенной, которой вдруг стало некогда играть в «Trivial Poursuit» из-за королевских дел, и мы поссорились так сильно, как никогда не ссорились, и Ортанс сказала:

— Я больше не играю, Рашель, мне надоело.

Я ответила:

— Что надоело?

— Эта игра, Рашель. Это для дураков и для детей.

— Что это ты говоришь? Ты всегда охотно играла.

— Нет, теперь мне надоело, я пойду в комнату и почитаю хорошую книгу одна, а ты играй, давай, деточка!

— Госпожа Ортанс проигрывает и вдруг ни с того ни с сего прекращает игру, потому что ей надоело, а игра, оказывается, идиотская?

Тут Ортанс делает вид, что курит карандаш, словно сигарету, и заявляет:

— В любом случае понятно, моя маленькая Рашель, что, если бы у меня были такие простенькие вопросики, как у тебя, я давно бы выиграла…

— Ах так, ты бы выиграла, если бы у тебя были мои вопросы?

— Да, и давно, малышка моя.

Ортанс всегда называет меня «малышка моя» или «большая ты моя», когда ей нечего больше сказать.

— А что, Ортанс, хорошо ли живется на свете таким мерзким дурам с амбициями, как ты?

— Ладно, ладно, не волнуйся, доиграем, если уж тебе так этого хочется, большая ты моя… Ну, чей ход, малышка, твой или мой?

— Мой.

— Точно?

— Ну да!

— А мне так не кажется, ты, наверное, опять жульничаешь понемножку, потому что переживаешь из-за того, что все время проигрываешь, так ведь, признайся?

— Да НЕТ, говорю тебе, мой ход, я как раз спросила тебя, кто стал императором в восьмисотом году.

— Ах да, действительно, ты права, я переиграю.

— Да вовсе нет, ты проиграла!

— Вовсе я не проиграла, это Карл Великий.

— ЧТО? Это Я ответила, а ты не знала!!!

— Черт-те что! Я знала! Чтобы этого не знать, надо быть совсем дурой! Или как минимум чтобы тебя звали Рашелью… Ха-ха-ха! Ну ладно, давай, ничего страшного, если уж тебе так приятно хоть разок выиграть, пусть даже и нечестно… В любом случае, неудивительно, что ты проигрываешь в «Trivial», с твоими-то родителями…

— Почему это?

— А ты что, не знаешь?

— Нет…

— Твои родители — деревенщина правого толка.

— Что такое «деревенщина правого толка»?

— Совершенно необразованные люди.

— Кто это сказал?

— Я слышала, как Лилиан сказала это маме в редакции.

— Почему?

— Потому что, представь себе, они только и думают, как бы заработать себе миллионы вместо того, чтобы интеллектуально мыслить.

— Да ну? Но твои родители тогда тоже деревенщина.

— Нет, они — писатели.

— А я думала, что у них есть загородный дом.

— Да, но тут нет ничего общего с твоими родителями. У нас старинный дом, а свой дом, ведь вы же евреи, вы купили, совсем как нувориши.

— Значит, раз дом старый и вы не евреи, то вы и не деревенщина правого толка?

— Да.

— А-а… Значит, ваш дом левого толка?

— Да.

— А чем же он лучше дома правого толка?

— Ну, вот тем, что он левого.

— А что это значит, левого толка?

— Не знаю, но я знаю, что это лучше.

Вечером я спросила маму, как сделать так, чтобы наш дом стал домом левого толка.

— Что такое «дом левого толка», дорогая?

— Это дом католических писателей.

— И что?

— А мы правого толка.

— Кто тебе это сказал?

— Ортанс слышала, как Лилиан говорила это ее маме в редакции.

— Ну, тогда передай Лилиан, Ортанс и ее маме, что до того, как они издали свой трактат о правильном социализме, мы думали, что мы — левые, но теперь мы уже ни в чем не уверены, поскольку мы ужасные еврейские оптовики.

— Я не понимаю…

— Я и не прошу тебя понимать, я прошу тебя передать. Подрастешь, сама поймешь.

В тот же вечер Ортанс во время партии в «Trivial Poursuit» дала мне последний шанс доказать ей, что я действительно принадлежу к левым.

— Если ты выиграешь, Рашель, ты и вправду за левых.

Я проиграла.

— Ну вот, малышка моя Рашель! Do you understanding?

Ортанс все время хвастается тем, что она умеет говорить по-английски.

Я ответила:

— About doing fleshing to the week-and for thank you very much…

Поскольку у меня создалось впечатление, что госпожа Требла — единственный взрослый человек, которому нравятся мои рисунки (ну, кроме мамы), я решила делать для нее каждый день по одному рисунку, и к следующему сеансу, который будет последним перед каникулами, подарить ей как минимум семь штук. Я, например, попыталась снова нарисовать черную рыбу, которая не получилась у меня в школе из-за того, что я заляпала все грязными пальцами, госпожа Даниель тогда еще назвала меня грязнулей. Я раскрасила эту рыбу в желтый цвет, чтобы следы от пальцев были не видны, и постаралась не слишком сильно нажимать руками на бумагу, иначе она становится влажной и ее поверхность становится волнистой и не очень аккуратной на вид.

Еще я ей нарисовала остров Шози, мой любимый остров, потому что он маленький, и когда по нему гуляешь, то чувствуешь себя словно дома. Я нарисовала маленькие желтые тропинки, бегущие во всех направлениях, и кораблики, и папу, который ест рыбацкую похлебку в ресторане. И еще нарисовала розовое солнце, потому что я его обожаю.

Что там еще я нарисовала? Ах да, я взяла листок бумаги в клеточку и каждый квадратик раскрасила разным цветом. Получилось очень красиво. Я так старалась, что до крови закусывала себе щеки. Еще я нарисовала на красивой миллиметровой бумаге бордюр — цветок, сердце, звезду, цветок, сердце, звезду, цветок, сердце, звезду. Мне ужасно нравится миллиметровая бумага, она гладкая на ощупь, и потом, эта бумага для тех, кто уже в колледже учится.

Сегодня мама сказала мне, что, поскольку я не очень хорошо себя чувствую, мы, наверное, отменим сеанс у госпожи Требла, чтобы у меня появилась возможность собраться с духом, но было бы неплохо, чтобы я после всего, что произошло, все-таки написала ей письмо и потом посетила бы ее, но только если найду в себе мужество все это ворошить… И я написала письмо госпоже Требла, потому что, в сущности, она знает Ортанс так же хорошо, как и я.

Я отдала письмо маме, которая сама написала адрес, потому что если я напишу, будет так грязно, что почтальон ничего не поймет.

Перед тем как вернуться в школу, я ходила к госпоже Требла. Она сказала мне, что горе — вещь, с которой непросто справиться, и что тут она не может мне особенно помочь, но она знает, что однажды моя боль утихнет.

Я рассказала, что я с начала учебного года спала одетая, с рюкзаком и мешком со спортивным костюмом, наверное, потому, что, когда я забываю дома физкультурную форму, учитель физкультуры и классная руководительница заставляют меня заниматься перед всеми в трусах. Я боялась, что госпожа Требла тоже будет меня ругать за то, что я все время забываю форму, но мне показалось, что она совсем не рассердилась, потому что она по-настоящему улыбнулась мне. Улыбнулась так, что все зубы стали видны. Она улыбнулась мне, Рашель Гладстейн.

После похорон Ортанс я вернулась в школу.

Ночью я спала в пижаме и без рюкзака под одеялом.

Госпожа Даниель не забыла меня во время переклички.

Она разрешила мне причесывать ее на каждой перемене.

И я спокойно перешла в седьмой класс.

Мама очень красивая, в вечернем платье, с розой в бутоньерке, и рядом с ней папа очень красивый, в красивом черном смокинге. Папа смотрит на красивую розу в маминой бутоньерке. И говорит ей:

— Какая у тебя красивая роза в бутоньерке, моя дорогая.

И продолжает:

— Давай сделаем ребенка.

Она отвечает:

— Хорошо.

Папа достает из кармана смокинга зерна пшеницы, дает их маме, а она осыпает ими розу в своей бутоньерке. Минута действительно очень трогательная и чудесная.

Затем он приглашает маму на вальс, как в «Императрице Сисси», которую показывали на Рождество.

— Давай станцуем вальс, как в «Императрице Сисси», которую показывали на Рождество, дорогая? — говорит папа.

Мама отвечает «хорошо», и они танцуют, кружась.

В тот день, когда мне исполняется шесть лет, я спрашиваю маму:

— Мама, а где папа покупает маленькие зерныски, чтобы делать детей?

— Ну, у торговца зернышками, дорогая моя…

— У зерныскиста?

— Да, у зернышкиста.

— А зачем вы покупали, вы могли зе сделать Бензамена, например, из зернысек сгнивсей тыквы, той, которую вы выкинули?

Дитя мое, мне доставили список (длинный) подарков, которые ты хочешь получить.

С каким удовольствием я читал твое письмо. Ты знаешь, очень немногие маленькие девочки обращаются к Деду Морозу вежливо при составлении перечня игрушек, о которых мечтают… А ты, нежное мое дитя…

Я постараюсь купить большую часть того, о чем ты просишь, любимое мое дитя, кроме, быть может, гигантской игры «Микадо», где очень много острых предметов, которыми ты можешь выколоть себе свои огромные зелено-карие глаза, полные доброты и лукавства.

Я также не совсем уверен, что будет разумно дарить тебе пневматический пистолет со свинцовыми пульками, необходимый тебе для того, чтобы отомстить своему брату, которого ты называешь в письме кретином, а такие слова, замечу между прочим, не очень-то подходят твоему очаровательному малиновому ротику.

Я прекрасно знаю, милая моя лапочка, что твой брат иногда докучает тебе больше, чем следовало бы, но он изменится.

Кроме того, не знаю, смогу ли я удовлетворить твою просьбу о кукле Барби, мне кажется, что они, к несчастью, закончились во всех магазинах мира.

Помимо всего, разве ты не достойна лучшего, чем эта кукла, не очень развитая в умственном отношении и интересующаяся только своей внешностью? В жизни существует не только физическая оболочка, маленькая моя Рашель, и слава Богу, потому что ничто на земле не исчезает так предательски быстро, как красота.

Я запечатлеваю нежный поцелуй на шелковистой коже твоего детского лобика и желаю тебе счастливого Рождества.

Сегодня начинаются занятия в школе.

В полдень я возвращаюсь домой обедать, потому что «дома, дорогая, гораздо вкуснее, чем в столовой, и у тебя есть счастливая возможность поесть то и насладиться этим».

Часто в субботу утром мама покупает мне платья, которые ей кажутся красивыми.

Мы идем в довольно роскошные магазины, где продавщицы обращаются ко мне на «вы» и «девушка».

Маме кажется, что этот крахмальный воротничок, похожий на украшение для торта, и эти пышные рукава очаровательны.

Продавщицы просят меня, «посмотритесь в зеркало, какая вы красивая, девушка», а я думаю, что это вопрос вкуса, если любить торты со сливками, а также Камиллу и Мадлен де Реан, тогда — да. Я делаю маленькую попытку бунта.

— Мама, я не хочу платье.

— Отлично, тогда мы его берем, и… и хочешь еще вторую блузочку с идиотскими рукавами, которую ты будешь надевать под пышный сарафан с воротничком как для клубничного торта?

— Я не люблю платья…

— Тогда берем еще одни взбитые сливки с пышным муссом, чтобы надевать под крахмальный сарафан с воротничком для торта с кремом. Да, моя дорогая? Так ты будешь их менять, и у тебя получится два комплекта, которые можно носить много дней подряд, даже если блузка для торта запачкается, ты все равно наденешь дурацкий старомодный сарафанчик..

Если вдуматься, оказывается, что мои выходные очень плотно заняты, у меня всего два дня, чтобы вместить «Тридцать миллионов друзей», «Даллас», «Елисейские Поля», дедушку, тетю Югетту и бабушку.

Согласитесь, расписание захватывающее, потому что всем известно, что в субботу и воскресенье детям хочется лишь одного — остаться дома у предков перед телевизором на канале «Антенн 2» и отдохнуть после недели, проведенной за разглядыванием то задницы учительницы, то пейзажа за окном…

Итак, в субботу в полдень надо идти к бабушке, маме папы, потому что она не вечная и сильно сдала за последний год.

В воскресенье вечером мне разрешают посмотреть фильм, никогда не пойму почему, но я, естественно, довольна.

Папа и мама думают, что посмотреть хороший фильм часто полезнее, чем прослушать курс общеобразовательных лекций.

И в то время, когда мои маленькие товарищи разглядывают в темноте над своими двухэтажными кроватями наклеенные родителями на потолок, как фосфоресцирующие звезды, силуэты Микки-Мауса, я со всеми удобствами сижу на диване в гостиной перед цветным телевизором…

Очень мило со стороны моих родителей давать мне посмотреть телевизор в воскресенье вечером, но при всем при этом они очень строго следуют рекомендациям Высшего Совета по аудио и видеопродукции, и когда внизу с правой стороны экрана появляется значок «вилы черта», то и речи быть не может о том, чтобы ты смотрела этот фильм, Рашель.

Я просыпаюсь ночью и иду пописать. Когда я надеваю трусы, я замечаю, что они испачканы чем-то коричневым.

Мне стыдно.

Что делают в подобных случаях?

Когда обкакаешься прямо в трусы?

Естественно, выкидывают трусы в мусорное ведро.

На следующий день я заставляю Патрисию поклясться, что она никогда никому не скажет, что у меня начались месячные.

Она заставляет всех поклясться, что они никому не скажут, что она сказала им, что у меня были месячные, и все заставляют меня поклясться, что я не скажу Патрисиии, что они мне сказали, что она им сказала, что у меня были месячные.

Я клянусь, а потом иду сказать Патрисии, что наша банда сказала мне, что она им все рассказала. Мы ссоримся. Затем мы миримся, потому что иначе окажемся в дурацком положении.

Однажды вечером я надела изысканное платье, скромно умопомрачительное в своей простоте, и он пришел ко мне.