Дорогой господин Виардо!

Я только что от Зиновьева. Вот что он сообщил мне по поводу этой охоты: к четырем часам надо быть готовым и уже отобедать; косули будут несомненно, лоси тоже, но не в таком количестве. Хотите, приезжайте ко мне в охотничьем снаряжении к половине третьего? Вы бы пообедали у меня, а потом отправились. За нами будут присланы сани. Должен вас предупредить, что эта охота обойдется нам не дороже 40 руб. acc. с человека и что мы вернемся завтра к семи часам вечера. He забудьте захватить с собой подушку, потому что мы едем не в усадьбу Зиновьева, а в одно из его поместий. И, пожалуйста, не стесняйтесь. Если вы не можете или не хотите ехать, так и не делайте этого. Мне нет нужды говорить, что все мы будем очень рады поохотиться вместе с вами

Итак, приветствую вас и до свидания. «Che quereis Panchito»[6] – неотступно преследует меня со вчерашнего вечера. Это – прелестная вещь, а ваша жена было бы неверно сказать – величайшая, она, по моему мнению, единственная певица в дольнем мире.

Весь ваш И. Тургенев.

Суббота.

Полине он впервые пишет уже весной 1844, когда она уже уехала из России.

С.-Петербург, 9 марта 1844.

Всего четыре дня как я вернулся из Москвы, моя добрая и дорогая госпожа Виардо, и, пользуясь тем, что Евгений уделил мне немного места в своем письме, напоминаю вам о себе. Moe пребывание в Москве было не из самых приятных, воспаление легких заперло меня в комнате на целых два месяца и т. д., но вот, наконец, я возвратился.

C большим удовольствием узнал я из «Allgemeine Theater Zeitung»[7], что вы приехали в Вену в добром здравии, и надеюсь, что после отдыха во Франции вы вернетесь к нам в таком же состоянии. Вы вернетесь к нам, не правда ли? Верный вам город Петербург с нетерпением ждет вас, судите же сами, что должны чувствовать ваши близкие, преданные вам люди, ваша старая гвардия. Я всех их вновь повидал, мы беседовали, или, как выражается Пиццо, «злословили на ваш счет». He скажу, что мы вспоминали о множестве вещей, поскольку мы ничего не забыли; но мы доставили себе удовольствие повторить их друг другу. Особенно много я болтал с Пиццо; он благородный, честный малый, искренне привязанный к вам. Я заставил его петь до полной потери голоса все: и последнюю сцену «Ромео», и «Stadt», и «Ya se ha muerto»[8]. Кстати, известно ли вам, что я на вас в обиде: вы ведь так ничего и не спели мне из вашего «Альбома»[9]. A известно ли вам, что в этом альбоме есть замечательные вещи? Например, «Часовня» или же «Мрак и свет», но особенно «Прощайте, ясные дни»; все это проникнуто страстной печалью, мрачной и нежной, заставляющей вас трепетать и плакать; и при этом – какая правдивость выражения! Я имел возможность судить об этом. Пиццо уезжает в Вену 27-го этого месяца, а я остаюсь здесь… Что до моих планов отправиться в путешествие… об этом нечего больше и думать. Через полтора месяца вы будете во Франции; я заранее радуюсь той радости, которую вы испытаете при свидании с вашей матушкой, с вашим ребенком, со всеми вашими добрыми знакомыми, но, если когда-нибудь мысль ваша перенесется на Север, не правда ли, вы не станете опасаться, как это могло быть перед вашей первой поездкой, что не найдете здесь искренних и верных друзей? Должен вам сказать, что вы оставили здесь о себе глубокую память; о вас говорят, вас любят, за исключением м-ль Волковой, вашего заклятого врага, но в утешение спешу сообщить, что ее брат, г-н Каламбур, изволит относиться к вам благосклонно… B Большом театре не осталось ни одного свободного места.

Лето я проведу в окрестностях Петербурга: буду охотиться с утра до вечера. Так хорошо целый день быть среди полей: там можно мечтать в свое удовольствие, а ведь вы знаете, что от природы я немного мечтатель. Кстати, об охоте – я надеюсь, что Виардо в этом сильно преуспел. Если мое письмо застанет его в Вене, передайте ему от меня тысячу добрых пожеланий и попросите его черкнуть мне пару слов, которые можно адресовать просто в Министерство внутренних дел на мое имя[10]. Я попросил Пиццолато сообщить мне, когда он будет в Вене, что у вас нового. Я хотел заглянуть в наши милые комнатки, но теперь там кто-то живет. Извините, что я говорю вам обо всем этом. Ho что поделаешь? Наш брат голодающий питается воспоминаниями.

Итак, прощайте или, лучше, до свиданья. Будьте счастливы. Право же, когда я обращаю к вам это слово, мне нечего к нему прибавить, ибо я говорю его от всего сердца и говорю его часто, потому что мне кажется, что такие пожелания должны исполняться. Прощайте же еще раз и позвольте пожать вам руку, как в былое время.

Ваш преданнейший друг И. Тургенев.

B последующие годы они регулярно переписывались. Всего Тургенев написал Полине более 500 писем. B 1846 году Полина снова приехала в Петербург, но выступать не смогла из-за болезни и спешно вернулась во Францию, в свое имение Куртавнель, где Тургенев уже гостил летом 1845 года и где писал первые рассказы будущих «Записок охотника». 12 февраля «Северная пчела» публикует «печальное известие» о том, что «любимица нашей публики г-жа Виардо-Гарция уже не будет петь в нынешний сезон. После ее бенефиса открылся у нее злокачественный кашель, называемый коклюшем, и медики решили, что единственное верное средство к исцелению этого опасного недуга есть перемена места, т. e. климата».

Я только что написал, милостивая государыня, деловое письмо вашей матушке, в котором точно передаю ей все, что здесь говорится и делается относительно будущего сезона. Вы сможете просмотреть его и судить сами. Я убежден наперед, что все вами сделанное будет хорошо; но должен вам сказать, что ваше отсутствие этой зимой (если оно произойдет, чего я пока еще не хочу допустить) опечалит многих. Бесконечно благодарен за вашу записку и за подробности об устройстве вашей комнаты; они помогут мне живее представить себе то, о чем я так часто размышляю… Надеюсь, что вы будете настолько добры, чтобы сообщить мне свое окончательное решение; оно очень важно для многих и во многих отношениях. Желаю вам от всего сердца самого лучшего настроения и вдохновения в связи с задуманным вами трудом; особенно желаю вам доброго здоровья, спокойствия и энергии. Что касается меня, то я со времени вашего отъезда веду очень спокойную жизнь; работал много и с достаточным успехом; небольшое сочинение, посылаемое вам с Соловым, было написано для того, чтобы послужить темой разговоров, которые должны были происходить этой зимой… вы увидите, как все это нескладно. Надеюсь, что вы осуществите этим летом свой план занятий и вообще все ваши планы (поезжайте непременно на морские купанья, если врачи посоветуют). Если вы не приедете зимой в Россию, я надеюсь, что буду иметь удовольствие встретить вас где-нибудь в Европе в будущем году, так как собираюсь туда отправиться.

Соловой сказал мне, что ваш муж купил вам лошадь; радуюсь за вас. Вспоминайте иногда обо мне во время прогулок близ Куртавнеля или когда вы будете входить в оранжерею. Через несколько дней я еду в деревню; может быть, поеду в Одессу, но, прежде чем отправиться в путь, я окончательно устрою свои дела, как я это решил ранее. Ich bin immer der selbe und werde es ewig bleibena[11]. У меня голова полна всяких планов (литературных), не знаю, что из них выйдет. Если позволите, я пошлю вам одно или два письма из деревни и из Одессы; в них я пущусь в описания. To, что я сообщаю вашей матушке по поводу вашего ангажемента и пр., – точный отголосок того, что говорится здесь. Можете рассчитывать на это и устроить свои дела соответственно. Приезжайте… Bo всяком случае, будьте добры сообщить мне свое решение. До свиданья, будьте здоровы и счастливы… приезжайте опять; вы здесь найдете все таким же, каким оставили. Прощайте еще раз; расскажите вашей доброй матушке, как я ей предан. Целую еще раз руки матери и дочери и остаюсь

Yours for ever[12] И. Тургенев.

B письмах он сообщает супругам о театральных и политических новостях, о своих уроках испанского языка, и вообще обо всем, что может быть им интересно. Так одно из своих писем из Лондона, полное рассуждений о слышанных там операх, Тургенев завершает таким образом: «Ах! дорогой Виардо, какую я здесь видел собаку! Как я ее купил бы, если б она не стоила 300 франков! И как уворовал бы, если б не был человеком более или менее добродетельным, или, вернее, если б мог это сделать! Ho память о ней я увожу с собой и сохраню до конца моих дней».

Иван Тургенев в возрасте 26 лет. Художник Луи Эжен Лами. 1844 г.

Он познакомился и сдружился с другими членами семьи Виардо, прежде всего – с ее матерью, которую глубоко уважал.

С.-Петербург, 21 окт. ст. ст. 1846.

Вот уже три дня, милостивая государыня, как я приехал в Петербург из деревни, где провел более пяти месяцев, и, зная, что вы в Берлине я не мог воспротивиться желанию написать вам. После того как я сблизился с вами и вашим мужем, я не могу примириться с мыслью, что опять стану для вас чужим, и я пишу вам в надежде, что вы не совсем забыли меня и что вы не без некоторого удовольствия получите весточку из города, где вас так любили и любят до сих пор… Благодаря любезности м-ль Лоры, которая соблаговолила сама ответить на мое письмо, я перестал быть в полном неведении относительно того, что вы делали в этом году; Соловой написал мне всего лишь одно письмецо. По-видимому, два письма, посланные мною после отъезда из Петербурга (одно на ваше имя, другое – на имя Виардо), не дошли до вас. Я не знаю, чем объяснить это, или, вернее, могу лишь догадываться. Лица, видевшие вас две недели тому назад в Берлине, говорили мне, что, как им показалось, здоровье ваше превосходно; вам нетрудно представить себе, что я был счастлив узнать об этом. Что касается Виардо, то я уверен, что родной воздух и охота его совершенно исцелили. Кстати, об охоте: можете сообщить ему, что в деревне я только этим и занимался и что его ружье получило там некоторую известность, во всяком случае, гораздо большую, чем сам пишущий эти строки охотник. Чтобы покончить с моей особой, сообщаю, что чувствую я себя очень хорошо, что все это время я провел как настоящий сельский житель и что в остальном я все тот же, ибо, к моему счастью или несчастью, я не умею меняться.

Ha другой день по приезде в Петербург я пошел в Итальянскую оперу. Давали (в первый раз этой зимой) «Норму» с г-жой Джули (Норма), Гуаско (Поллион) и некоей м-ль Виолой (Адальджиза). Когда я вошел в театр, у меня болезненно сжалось сердце – вы легко можете себе представить, почему – и я поймал себя на том, что не без удовольствия рассматривал знакомые лица хористов. He стану пересказывать вам все подробности спектакля; но вот какое впечатление произвели на меня исполнители. У г-жи Джули голос весьма высокий, не очень сильный (вопреки тому, что здесь говорят), но резкий и не знающий устали. Тембр не особенно приятный – по первому впечатлению, но к нему скоро привыкаешь; нижние ноты глухие и вибрируют. У нее мало вкуса, теплоты; манера исполнения драматическая или, вернее, мелодраматическая (в «Casta diva» она поет так, словно влюблена в луну); ей недостает благородства; как певица она слишком усердствует, как актриса это почти манекен… и все-таки она производит впечатление, даже волнует. Она злоупотребляет тягучими нотами, внезапными переходами; ее мастерство далеко от совершенства, но не лишено блеска. B общем, она нравится и должна нравиться, потому что это все же замечательная певица. Гуаско, несомненно, тоже хороший певец, но он потерял голос. To, что от него осталось, звучит громко, но пусто и вяло; высокие ноты стоят ему большого труда. Вообще он поет тяжело; не знаю, вызвано ли это его привычкой к canto spianatoa[13]. У него много души, благородства и вкуса, но удовлетворяет он только наполовину; его ослабевший голос скользит, а не проникает. Что же касается м-ль Виолы, то она школьница в полном смысле слова: голос – меццо-сопрано, почти контральто, сносный, но даже м-ль Мольтини!!! могла бы давать ей уроки. Роль верховного жреца исполнил некто г-н Шпех, неповоротливый немец с гнусавым и фальшивым голосом, который не стоит Версинга. Зрители, вероятно, по привычке, заставили повторить аллегро из дуэта Нормы и Адальджизы, ибо по вине м-ль Виолы этот дуэт был испорчен. Г-жа Джули была принята публикой превосходно…

О вас, милостивая государыня, здесь очень сожалеют. Вопреки очевидности, не хотят верить, что вы этой зимой не приедете B Петербург. По городу ходят всевозможные слухи. To говорят, что государь дал категорическое приказание пригласить вас во что бы то ни стало; то рассказывают, будто Кавоса посылают к вам с предложением 80 000 рублей! Я не был удивлен и, конечно, очень доволен вашим успехом в Берлине. Проведете ли вы зиму там? Или отправитесь во Франкфурт? Если вы желаете быть в курсе петербургских театральных новостей, необходимо, чтобы вы сообщили мне о ваших планах и дали свой адрес. Вот мой: г-ну И. T. Большая Подьяческая, дом Зиновьева.

У меня до сих пор почти не нашлось времени, чтобы повидаться с нашими друзьями… He думаю, чтобы мне удалось покинуть Петербург нынешней зимой; а мой план совершить путешествие в Париж улетучился, как дым. Впрочем, ничего еще не решено… Я колеблюсь… сейчас мне ничего другого не остается.

A знаете, милостивая государыня, что с вашей стороны было большой жестокостью не написать мне ни слова из Куртавнеля… Милый Куртавнель… Я часто думал о нем этим летом. Достроена ли оранжерея? Видели ли вы г-жу Санд? Музицировали ли по вечерам? Сочиняли ли? Если пожелаете, сообщите мне об этом хоть что-нибудь – nachtraglich [14] – как говорят немцы. Вы слишком хорошо знаете, как все это меня интересует.

Вот какое длинное получилось письмо, милостивая государыня. Если Виардо в Берлине, скажите ему, что я жму его руку и прошу написать мне несколько слов. Переписка, слава богу, возобновилась, и лишь от вас будет зависеть ее продолжение. Ваше молчание и без того уже достаточно печалило меня, поверьте. Позвольте же мне, прежде чем кончить письмо, выразить самые искренние пожелания вам счастья, и верьте, что, раз узнав вас, так же трудно вас забыть, как трудно не привязаться к вам. Прошу вас передать от меня поклон вашей матушке. Как поживает маленькая Луиза? Выросла? Прощайте; будьте счастливы и соблаговолите вспоминать иногда о вашем преданнейшем друге.

И. Тургенев.

Париж, 1-го декабря 47.

Среда

Когда вы получите это письмо, милостивая государыня, ваш дебют в Гамбурге уже пройдет, надеюсь, с триумфом, и если я пишу вам теперь, то потому, что не хочу опоздать с моими поздравлениями. Итак, вы счастливо окончили вашу первую кампанию.

Только что сел за это письмо, как ваша матушка соблаговолила передать мне письмо, которое вы написали ей на другой день после вашего выступления в «Роберте». Вы можете себе представить, сколько удовольствия доставило мне содержание этого письма! Я прыгал от радости по комнате. Ах! очень хорошо, милостивая государыня, очень хорошо, очень хорошо. Среди ваших триумфов вы не забываете ваших парижских друзей, вы сообщаете им о себе; и это потому, что, как вам известно, никто в мире не принимает такого большого участия, как они, во всем, что с вами происходит. Нам остается только благодарить вас; оттого-то, поверьте, мы и делаем это очень часто и от всего сердца. Теперь мы ждем вестей о «Норме» и «Сомнамбуле» и заранее радуемся вашему успеху. Ах, как хорошо получать хорошие вести! Danke, danke[15]…

Что могу я сообщить вам со своей стороны? Bce здоровы, – это для начала. Я скоро возобновлю мои уроки у г-на Лаборда, которыми до сего дня пренебрегал. Я много работаю. Один из моих друзей, но это между нами, показал мне письмо Гоголя, в котором этот человек, вообще такой высокомерный и придирчивый, говорит с большой похвалой о вашем покорном слуге. Одобрительный отзыв такого мастера доставил мне большое удовольствие. B «Illustrated London News»[16] помещена небольшая заметка о вашем дебюте в Дрездене, в которой употреблены выражения: «quite astonishing», «tremendous applause», «an unprecedented furor»[17] и T. д. Должно быть, Тихачек оказался достойным партнером. He обрывал ли он время от времени звук? Кто будет петь с вами в Гамбурге?

Через неделю у «Hamburger Correspondent» не будет другого столь же внимательного читателя, как я. He могу удержаться, чтобы не сообщить вам еще раз, что все идет очень хорошо, очень, очень хорошо (плюньте, пожалуйста, три раза). Я в невиданно хорошем расположении духа. Представьте, я пою!!.. N. В. Сейчас я пою по-фински[18].

…Вы, может быть, найдете, что я пишу довольно глупо и весьма бессвязно? Ho я всегда таков, когда я в хорошем настроении. Я был бы еще в лучшем настроении, ручаюсь вам, если бы вчера вечером я мог быть не в Париже, а в Дрездене! Ведь вчера вы пели в «Сомнамбуле», не так ли? Я очень часто вспоминал об этом во время этой нескончаемой «Клеопатры», и если я кому-то и аплодировал, – то, конечно, не Рашели. Ho – pazienza[19].

Итак, вы в Гамбурге. Как вам нравится этот город? Где вы живете? Вероятно, на улице Jungfernstieg?

Иван Тургенев. Рисунок Полины Виардо

Однако, право же, я болтаю, как сорока. Пора закрыть мой клюв. (М-ль Альбони завтра дебютирует в «Семирамиде»). Обещаю вам, милостивая государыня, через месяц написать письмо по-испански и притом хорошим слогом – ручаюсь. Тысяча приветов вашему мужу. Луиза, обнимаю тебя от всего сердца. A вам, сударыня, очень дружески жму руку, благодарю нас most fervently[20] за добрую память и остаюсь навсегда

совершенно вам преданный И. Тургенев.

Париж, 4 января 48

Ах! милостивая государыня, сколь хороши длинные письма! (как, например, то, что вы только что написали вашей матушке). C каким удовольствием начинаешь их читать! Словно входишь среди лета в длинную, очень зеленую и прохладную аллею. Ах! говоришь себе, как здесь хорошо; и идешь небольшими шагами, слушаешь птичье щебетанье. Вы щебечете гораздо лучше их, милостивая государыня. Продолжайте, пожалуйста, в том же духе; знайте, что вы никогда не найдете более внимательных и более благодарных читателей. Представляете ли вы себе вашу матушку у камина в то время, как я по ее просьбе читаю ей вслух ваше письмо, которое она имела уже возможность почти выучить наизусть? Вот когда ее лицо надо было бы написать! Кстати, я не видел еще ее портрета; ей хочется показать мне его только тогда, когда он будет окончен, что не замедлит случиться. Я тоже собираюсь попросить г-на Леона сделать мой карандашный портрет.

Also, willkommen in Berlin[21]? Я знаю, где вы живете; это недалеко от Brandenburger Thor[22]. Простите мне смелость, с которой я позволю себе говорить о вашей квартире, но почему некоторые места, именуемые только по-английски, вероятно потому, что англичане – народ, на словах самый пристойный, почему же эти места предоставлены безжалостности времен года и суровости открытого воздуха? Прошу вас, будьте осторожны и устройте их лучше: в пору гриппов и ревматизмов это опаснее, чем кажется с первого взгляда. Вы порядком посмеетесь надо мной и над тем, чем я заполняю свое письмо, но, уверяю вас, что это сильно меня встревожило. Я отсюда вижу, как вы улыбаетесь, приподнимая правое плечо и наклоняя голову в ту же сторону (свойственное вам движение, от которого я не советую отказываться, потому что оно очень мило, особенно, когда его сопровождает некая гримаска…), вижу, как расцветает большая рыжая борода друга Мюллера…

Итак, вы дебютировали в «Жидовке»[23]… Еще раз willkommen in Berlin. Будьте здоровы, сочиняйте, развлекайтесь и будьте счастливы.

Надо все-таки рассказать вам немного о Париже и о том, что там делается… B день Нового года мы по-семейному пообедали у вашей матушки. Вечером там играли в невинные игры, и г-н Ги все время предлагал фанты, самые хм… хм… B конце концов он учтиво обнял м-ль Антонию за талию и крепко поцеловал ее в щеку… я ошибаюсь, не так уж крепко: при отсутствии зубов это невозможно. Словом, мы весьма позабавились. Благодарю вас очень – sehr – mucho – очень – muche за несколько слов обо мне в вашем письме к г-же Гарсиа. Буду весьма рад получить письмо от г-на Луи. Очень дружески приветствую всех вас. Благодарю Луизиту за добрую память обо мне и отвечаю ей тем же. Прощайте, милостивая государыня, желаю вам всего самого лучшего.

Преданный вам И. Тургенев.

7(19) января 1848. Берлин.

Раз уж вы, мой дорогой друг, в столь хорошем рабочем настроении и намереваетесь завершить цикл рассказов о нравах русского народа, деревенских жителей, мне надобно предложить вам одну идею, которая могла бы послужить еще одной темой для нашей совместной работы.

C тем немногим, что я знаю о положении крепостных в России, с тем, что я видел, читал или слышал, я тоже подумывал о том, чтобы написать новеллу па русскую тему, и решил взять за основу, в качестве сюжета, один случай, слышанный мною от кого-то, может быть, от вас самого. Вот, в двух словах, о чем идет речь.

Некий крестьянин, глава семьи, старик (назовем его Иваном), выбран старостой своей деревни или старшиной кантона, вступив в соперничество с тем, кого назовем Дмитрием. У старика есть единственная дочь, в которой он души не чает и которую хочет выдать замуж за молодого человека из этих мест. Выборы и обручение. Приезжает помещик – он забирает девушку к себе. Разъяренный жених поднимает крестьян и подстрекает их спалить помещика в его имении за этот и другие недостойные поступки. Приготовления. Иван собирает их и, несмотря на отцовское горе, увещевает, взывая о милосердии по отношению к виновному или хотя бы об отсрочке. Затем он увещевает помещика, показывая ему низость и опасность его поведения. Последний насмехается над ним и, чтобы проучить своих крестьян, забирает другую девушку, предназначенную Дмитрию. Тогда Иван, побуждаемый, разумеется, не только желанием личной мести, но и общественного блага, идет и своей рукой убивает помещика и, освободив от него всю округу, сдается властям.

Вы с первого взгляда можете заметить, сколько местного колорита, описания нравов, обычаев, законов, системы управления, истории, обрядов и т. п. может вместить этот небольшой сюжет, словом, дать понятие о положении и жизни русских крестьян. Сюжет, как я полагаю, не подходит для России; но его следовало бы разработать и опубликовать на французском языке. Вы могли бы вставить в него все детали, которые рассыпаны уже в написанных вами рассказах, и сочинить настоящий и полноценный роман нравов. Я предлагаю вам участие не только при переводе, если вы напишете его по-русски, или при редактировании, если вы напишете его сразу по-французски, что вы можете сделать превосходно, но и в качестве ответственного издателя и официального автора, пока вам не станет удобным обнародовать свое авторство. Сейчас я держу в руках новую книгу (на немецком и французском языках) некоего барона Августа Гартхаузена, которая посвящена внутреннему устройству России, я могу сказать, что почерпнул исторические материалы для романа из нее, а также из Шницлера и других источников, да и своих воспоминаний. Я уже опубликовал в «Revue Independante» большую статью о крепостных в России. Так что я сниму с вас все подозрения.

Что вы на это скажете? Подумайте. Если сюжет вас устраивает, а я думаю, что он хорош при условии, что вы измените его по своему усмотрению, и если вы находите смысл в том, чтобы вставить в него все интересные детали из уже законченных вами рассказов, то скорее manos а la labor. C конца марта до конца апреля у нас будет месяц, чтобы поработать вместе, а потом у меня будет возможность выполнить уже собственно мою задачу за четыре месяца английского сплина.

Более ничего нового сообщить вам не могу, даже об охоте, что меня огорчает. Прощайте и до свидания.

Сердечно ваш Луи В.

Зачем же оставлять так много пустого места? Почему не заполнить его хотя бы только и простым приветствием для того, чтобы отплатить вам тем же за вашу маленькую приписку в письме матушки. Браво, Don Juan (по-испански), браво! вы работаете как одержимый, как пишет мне матушка. Это хорошо, это очень хорошо, раз ваши способности вам это позволяют. Воспользуйтесь благодатным дуновением, которое вам посылает Аполлон. У вас появился вкус к работе. Это лучшее, чем стоит заниматься в любой стране, в любом положении, особенно в вашем – положении богатого сынка, и особенно в Париже, где, по общему мнению, работать надо не покладая рук и т. д. и т. д. Трудитесь на поприще искусства, вы в этом никогда не раскаетесь и всегда останетесь молодым и открытым для всех радостей жизни и стойким ко всяческим невзгодам. Я тоже тружусь и, признаюсь, это является моим единственным развлечением, единственной радостью. Если это не цель моей жизни, то, по крайней мере, способ существования. Пишите. Прощайте.

Полина Виардо.

Куртавнель.

Понедельник, 29 апреля 1850.

Полдень

Добрый день, милостивая государыня. Guten Tag, theuerstcs Wesen[24].

Как вы себя чувствуете сейчас – в эту минуту? Вы только что встали (в Берлине одиннадцать часов) – слегка утомленная, но и, надеемся, очень довольная своим вчерашним триумфом.

Мы с Гуно[25] следовали вчера вечером за вами шаг за шагом. Мы говорили: «Сейчас она поет дуэттино»; «ах! теперь начинается «Ах, мой сын», и т. д. и т. д. По окончании оперы мы аплодировали и бросали цветы (это была ветка белой сирени). Надеюсь, что мы были не одиноки. C нетерпением ждем в четверг письма: в этот день Леже покажется нам прекрасней Аптиноя. Теперь, по крайней мере, никто не будет вас больше мучить, и Мейербер перестанет пить вашу кровь каплю за каплей. Итак, вам надлежит быть здоровой, очень счастливой, очень спокойной и очень веселой.

Вот уже три дня, как мы обосновались в Куртавнеле. Здесь – надо признаться – очень холодно – и если в Берлине ветер колюч, то на возвышенной равнине Бри он пронзителен. Однако мы довольны, что находимся здесь – и самый дом стряхивает с себя зимнее оцепенение, постепенно оживая. Пока никто из нас так и не взялся за дело. Третьего дня и вчера вечером Гуно немного поиграл нам – вот и все; но это еще впереди. Лодка спущена на воду, но пока отчаянно протекает – что делает ее мало пригодной для прогулок: надо подождать, пока дерево набухнет.

Портрет певицы Полины Виардо. Художник Петр Соколов. 1930 г.

Передайте Виардо, что я совершил большую экскурсию по окрестностям: отправился в Жарриель, оттуда в Водуа – из Водуа в Фонтен-Бернар и возвратился через Песи; дул такой ветер, что мог бы вырвать с корнем и дубы, а это очень неблагоприятно для охоты – и все же моя собака нашла 7 пар куропаток (так, как будто, называется их чета) – и 3-х перепелок; Султан обнаружил перепелку. Сиду давно пора уже возвратиться из Англии, потому что Султан определенно становится пожилым господином; это ветеран, который вскоре будет инвалидом. Прогулку эту третьего дня я совершил в одиночестве; вчера я отправился вместе с Гуно, и мы видели только двух куропаток и одного зайца – возле маленького виноградника.

Итак, я снова в гостеприимных стенах Куртавнеля, перед большим камином из серого мрамора. Я снова вижу бюст Тамбурини, так восхищавший Жана, и маленького, хромого и безухого вепря, а рядом большого коричневого пса с хвостом, свернутым колечком, – и ваш такой непохожий портрет работы Сантьеса, парный к портрету вашей матери… B каком я, 1850 или же 1849 году? Увы – в 1849 я и не помышлял еще о возвращении в Россию! (Только что мы, м-ль Берта, Гуно и я, показывали друг другу, сколько на каждом из нас одежек; таким образом, мы добрались до самой кожи, и м-ль Берта тоже – разумеется – на груди: каждый из нас даже предупреждал остальных о том, что дело дошло до кожи, дабы они успели пошире раскрыть глаза). Вероника готовит нам превосходные обеды, которые мы с жадностью поглощаем, а за утренним завтраком яростно спорим: парадоксальность моих доктрин вызывает негодование женской части нашего общества. По поводу доктрин; я читаю сейчас очень любопытное сочинение Вашингтона Ирвинга о Магомете: в характере этого необыкновенного человека весьма любопытно наблюдать смесь подлинного энтузиазма и хитрости, веры и ловкости. Ho я тоже скоро примусь за дело. Однако я замечаю, что мое письмо уподобляется плащу арлекина; поэтому предпочитаю продолжить его завтра. Сегодня же довольствуюсь тем, что как можно крепче жму вашу руку, желаю вам всего, что есть самого лучшего и прекрасного на свете – и уверяю вас в том, что ваши друзья верны вам – hasta la muerte[26] – как говорит Гойя.

Ваш И. T

N.B. Жан, прозванный Дианой де Пуатье или Прекрасной Джокондой, стал, наконец, Пьером или Перрико, Квазимодо из Бри. Какая удача! Ах! ну и грязно же в парке!!!

N.B. Посылаем вам сирени – как обещали.

N.B. Я уже подрался с маленьким петухом; Флора стала чем-то вроде белого, очень мохнатого, медведя. Кирасир потеет до седьмого неба (стиль Магомета). Говорят, что из-за него свертываются все сыры в окрестности: Бри становится Рокфором.

P.S. 2 часа – Гуно только что получил еще одно письмо от вас. Он очень рад. Мы с м-ль Кокотт благодарим вас за добрую память.

Среда, 21 июня 1850. Париж

Добрый день, моя дорогая и добрая госпожа Виардо. Да благословит вас Бог и да охранит каждое мгновение вашей жизни. Увы, да – я уезжаю во вторник. Двадцать четыре часа размышлений только укрепили меня в моем решении. Я обещал вам, что сегодня напишу более подробное письмо, но зачем? Вам достаточно будет знать, что отложить мой отъезд невозможно; как вы хорошо понимаете, я никогда не принял бы такого решения без очень веских причин. Я уезжаю – но с какой печалью в душе, с какой тяжестью на сердце!

Ну, не надо больше об этом думать, – и, однако, я не могу говорить ни о чем ином. Этим я смогу заняться и вернувшись в Россию, но здесь, сейчас, это для меня невозможно… Сегодня я написал доброму Гуно и всем обитателям Куртавнеля, того дорогого Куртавнеля, который кажется мне теперь прекраснейшим местом на земле и память о котором я сохраню, пока буду жив. Когда я вновь его увижу? Когда я вновь увижу вас? Надо надеяться – не слишком поздно.

Когда-то вы показывали мне арию, сочиненную в ранней молодости вашей сестрой на слова Метастазио: «Ессо il uni’iero istan te»[27]. Помню, что она поразила меня, словно печальное предчувствие. Вот уже несколько дней, как эти слова не выходят у меня из головы. Addio, addio[28]. И вот это слово addio пробуждает во мне другое воспоминание: во время карнавала 1840 года я находился в Риме. Я шел по маленькой, уединенной улице, как вдруг на пороге одного из домов увидел красивую девушку в одежде крестьянки из Альбано, которая держала за руку мужчину, закутанного в коричневый плащ, и, заливаясь слезами, говорила ему: «Addio, addio». Она произносила это таким проникновенным, таким чистым и в то же время таким грустным голосом, что звук его остался в моих ушах, и мне кажется, что я слышу его и сейчас. He знаю, зачем я все это вам рассказываю. Addio!

У нас с Гуно теперь по два ваших дагерротипа. Ha моем глаза смотрят, как живые. Я очень доволен, что он у меня есть…

A доброго Виардо целую в обе щеки. Диана не увидится с Сидом![29] Бедняжка, в России ей будет очень холодно, – так же, как и ее хозяину.

Вы ведь на меня не сердитесь, что я пишу вам такие короткие письма? Видите ли – я не желаю вас огорчать, а русская пословица гласит, что больше всего говорят о том, что болит. Завтра мы получим известия о вчерашнем представлении. Надеюсь, они будут превосходными. Я весь вечер думал о вас. Ho когда же я о вас не думаю?

Ах! дайте мне ваши руки, мои добрые друзья. Чтобы я мог пожать их крепко, очень крепко! Буду писать вам каждый день до самого отъезда и потом тоже…

Прощайте. Да хранит вас денно и нощно бог. Будьте счастливы, благословенны, веселы, довольны и здоровы. Я же остаюсь навсегда ваш

И. Тургенев.

P.S. Будьте счастливы – вот моя постоянная молитва.

Между 2(15) и 8 (20) июня 1850. Лондон.

Дорогой добрый Тургенев!

Я хотела сегодня много написать вам, но ваше письмо подкосило меня. Вы уезжаете? Это столь удручающее меня печальное известие, тем не менее, не совсем неожиданно. У нас с Луи закрались кое-какие подозрения при виде того, как вы забираете из Куртавнеля Диану, ваши вещи и все ваши деньги. Ho от предчувствия несчастья до его осуществления так далеко, что сейчас я чувствую себя как бы раздавленной свалившимся на нас горем – потерять вас именно тогда, когда, как нам казалось, мы вас обрели и отняли у противной России. Что ж, раз вы приняли столь тягостное для всех решение, значит, оно показалось вам необходимым. Уезжайте же, но с твердым намерением возвратиться, а следовательно – уладить ваши тамошние дела.

Пусть Бог направляет вас и неустанно вас хранит и поскорее возвращает в добром здравии и счастливым. Вы найдете своих друзей такими же, какими оставляете. Нет, еще лучше – поскольку они будут любить вас еще больше, ведь ваше отсутствие заставит их страдать. Уступаю перо Луи, который тоже хочет сказать, что любит вас от всего сердца. Вам это хорошо известно, но все равно произносить эти слова столь же приятно, как и слышать. Я еще напишу вам до вашего отъезда, чтобы напутствовать вас всяческими благословениями души, преданной вам Полины.

4 ч. Я вернулся домой, мой дорогой друг, и беру у Полины это послание, чтобы добавить несколько слов перед тем, как почтальон унесет его. Да, я более чем подозревал, я был уверен, что вы покинете Куртавнель ради России; но я не хотел, не должен был ничего говорить, даже дать вам понять, что разгадал вашу тайну. Я тоже полагаю, что вы поступаете правильно, уезжая туда, но только с тем, чтобы оттуда вернуться. Четыре года были на исходе, и ваши дела, ваше будущее требуют нескольких месяцев присутствия и усилий. Решение ваше похвально, почти необходимо, остается лишь вверить нас в руки того, кого я на всякий случай называю Справедливым Существом. Из опасения лишиться этого имени оно должно вам покровительствовать. B Петербурге побудьте только проездом, там опасно, как во время чумы; бегите в Москву, в деревню и постарайтесь вернуться независимым. Раз уж, как я полагаю, время для исполнения призвания еще не настало.

И пусть Диана поможет вам испытать несколько радостных мгновений.

Понедельник, 24 июня 1850. Париж

Ваше письмо, дорогая и добрая госпожа Виардо, я получил третьего дня, а отвечаю вам только сегодня… Ах! боже мой, мне бы хотелось быть уже в Париже; здесь я иногда изнемогаю от грусти и уныния… Все, что происходит со мной сейчас, я должен был бы заранее предвидеть – я хорошо знал, что не смогу оставаться во Франции вечно, и, тем не менее, этот отъезд причиняет мне невыразимое страдание… Я выезжаю завтра в 8 ч. вечера; прежде чем отправиться в путь, я напишу вам еще раз. Надеюсь, что завтра я получу письмо; вы мне его обещали, и оно мне действительно необходимо. Я как Перетта из басни о горшке с молоком; мой кувшин упал, и я грустно смотрю на его осколки, даже не пытаясь удержать хоть часть убегающей жидкости… Прощайте, прощайте, я углубляюсь в пустыню; с каждым моим шагом вперед она является мне все более огромная и опустошенная. Прощайте. Да хранит вас Бог и о вас печется!

Я получил чудесное письмо от Гуно. Это золотое сердце. Его мать и м-ль Берта также пишут мне очень теплые слова. Вот не думал, что обо мне могут так сожалеть… я был растроган до слез. Бог да дарует им счастье за их доброту! Ах! друзья мои, сердце, которое вас покидает, исходит кровью…

Шарль Франсуа Гуно (1818 – 1893) – французский композитор, музыкальный критик, писатель-мемуарист. Основатель жанра французской лирической оперы

Почему вы ничего мне не сообщили о вашем триумфе в прошлый четверг? Bce газеты расточают вам восторженные похвалы. He считаете же вы, что я могу быть настолько грустен, настолько занят собственными огорчениями, чтобы не радоваться вашим успехам, чтобы мне не хотелось узнать о малейших подробностях того, что с вами происходит? Если вы можете так полагать, то очень ошибаетесь. Напротив, прошу вас не скупиться отныне на подробности и верить в то, что никогда ничто не будет мне так дорого… Ах! вы это хорошо знаете.

Позвольте мне оставить вам на память коврик, который всегда лежал подле моей кровати. Он некрасив, но вы сможете постелить его в вашей передней. Положите его в таком месте, где вы видели бы его хоть раз в день. Я оставлю его у вашего привратника.

C завтрашнего дня, дня моего отъезда, вы можете писать мне в Петербург. Я вздрогнул, когда писал эти строки. Вот мой адрес: г-ну И. T., в Комиссионную контору и агентство Языкова и K⁰, в Петербурге. Там всегда будут знать, где я нахожусь, и переправят мне ваши письма. Пишите мне, прошу вас. B Петербурге я буду, si Dios quierea[30], в будущую среду; проведу там дней десять, потом отправлюсь в Москву, оттуда в деревню и вернусь в Петербург около 15 октября по старому стилю. Там я останусь на всю зиму. Пишите мне, пишите мне; я буду жить только надеждой на письма от моих друзей.

Напишу вам из Берлина, из Петербурга, из деревни, из Москвы; ох! писать я вам буду часто.

Теперь я знаю, что делается с растением, вырванным из почвы; оно благополучно пустило корни во все стороны – и вот все это разбито и разломано… Нет, я надеюсь, что не все; мы останемся друзьями – не правда ли, – друзьями, которых связывают добрые чувства и воспоминания…

Знаете ли вы, чем я занимаюсь, когда мне очень грустно? Я собираю все свои душевные силы, стараюсь сделаться как можно добрее и чище, благоговейно сосредоточиваюсь, дабы благословить вас, дабы произнести самые нежные вам пожелания… Да будет ваша жизнь счастливой и прекрасной – и я обещаю небу никогда ничего не просить у него для себя.

Ухожу из дому, чтобы закончить последние дела; буду писать вам еще сегодня вечером и завтра. Прощайте, прощайте. Будьте счастливы. Это было моим первым словом – оно же станет и последним.

Ваш И. Тургенев.

P. S. Сегодня ровно год, как мы с вами читали «Германа и Доротею» в большой гостиной, в Куртавнеле… Как идет время!

До вечера. Будьте счастливы.

Понедельник, 24 июня 1850. Париж

9 ч. вечера

Вот и последний вечер, что я провожу в Париже, дорогая и добрая госпожа Виардо. Завтра в этот же час я уже буду катиться по дороге в Берлин. He буду занимать вас своими тревогами, своими печалями; вы можете себе их представить без того, чтоб я еще огорчал вас своим рассказом. Bce мое существо может быть выражено одним словом: прощайте – прощайте. Я оглядываюсь по сторонам, собираю все мои воспоминания, вплоть до самых незначительных – подобно эмигрантам, уезжающим в Америку, которые, как говорят, забирают с собой даже самую жалкую домашнюю утварь, и я уношу все это с собой, словно сокровище. – Если же и вы обещаете вспоминать обо мне – я думаю, что перенесу разлуку легче, и у меня не будет так тяжело на сердце. – Когда вы вернетесь в Куртавнель, приветствуйте от меня его дорогие стены; когда, сидя прекрасным осенним вечером на крыльце дома, вы взглянете на колеблющиеся вершины тополей, что растут во дворе, – подумайте, прошу вас, об отсутствующем друге, который был бы так счастлив находиться там среди вас. Что до меня, то мне нечего давать вам обещание часто вспоминать о вас; я и не буду заниматься ничем иным; уже отсюда я вижу себя сидящим в одиночестве под старыми липами в моем саду, обратившись лицом к Франции, и тихо шепчущим: где они, что они сейчас делают? Ах! я так чувствую, что оставляю здесь мое сердце. Прощайте; до завтра.

Вторник, 8 часов утра

Добрый день, в последний раз во Франции, добрый день, дорогая госпожа Виардо. Я почти не спал; ежеминутно просыпался и чувствовал, что моя печаль не покидает меня и во сне. Жду сегодня писем от вас и от Гуно; я просил его прислать мне «Вечер» и «Lamento». Вы помните это – но нет – я не могу еще почувствовать очарование этих трех слов – может быть, позднее, – но не сейчас. Я получу письмо от вас – не правда ли?

Вы не можете представить себе, какое удовольствие доставило мне ваше триумфальное возвращение. Когда вы будете писать мне в Россию, то сообщайте, прошу вас, о мельчайших подробностях ваших представлений, – да и вообще множество подробностей. Самый верный способ сократить расстояние – бросить ему вызов. Уверяю вас, что такие, например, слова, как «Сегодня утром я встала в 8 часов и позавтракала у открытого окна, выходящего в мои сад», уменьшат расстояние на много лье – а их между вами и мной будет немало.

Спустя два часа

Голова моя пылает; я вне себя от усталости и горя. Укладываю мои чемоданы, обливаясь слезами, – ничего больше не понимаю – не знаю, право, что и пишу. Послал вам мой адрес – напишу вам из Берлина. Прощайте – прощайте; обнимаю вас всех, вас, Виардо – будьте благословенны – мои дорогие и добрые друзья, моя единственная семья, вы, кого я люблю больше всех на свете. Спасибо за ваше дорогое, доброе письмо – у меня нет больше слов, чтобы сказать вам, как благотворно оно на меня подействовало – да благословит вас Бог тысячу раз. Уже пора кончать – пора – пора. Ну, смелей – и будем надеяться на лучшее. B последний раз снова придите в мои объятия – чтобы я смог прижать вас к сердцу, которое так любит вас, мои добрые, мои дорогие друзья, и прощайте. Поручаю вас Богу. Будьте счастливы. Люблю вас и буду любить до конца жизни. Целую также Мануэля[31] и леди Монсон, если она это позволит. Прощайте, прощайте.

Ваш И. Тургенев.

P. S. Иду к Луизе; несу ей немецкую книгу, чтобы и она тоже помнила об отсутствующем друге. Ах! я всех вас так люблю! Я это чувствую теперь больше, чем когда-либо…

17, 19, 20, 21 июня (29 июня, 1, 2, 3 июля) 1850. Лондон

Лондон, 29 июня.

Сегодня вы должны сесть на пароход, возлюбленный друг, и я молю Бога и всех ангелов быть к вам благосклонными. Раз уж решено, что они должны унести вас далеко от нас, пусть это произойдет как можно легче и как можно быстрее.

1 июля

Здравствуйте, дорогой Тургенев, спасибо за ваше доброе письмецо из Берлина – я не ожидала получить его сегодня и вздрогнула, как если бы увидела вас собственной персоной. Мне принесли его в 10 часов утра, когда я еще была в постели и как раз просыпалась. Можете себе представить, как оно было встречено! Я ни минуты не переставала думать о вас, Луи тоже. Мы сопровождали вас на каждой станции. Бедняжка Диана! Должно быть, ей было очень грустно в клетке для собак! да ведь она может заболеть во время переезда! Я отсюда вижу, как вы держите ее на руках и заботитесь о ней, как о малом ребенке, – как же вы добры!

2 июля

Дорогой добрый Тургенев, да благословит и хранит вас Бог каждый час вашей жизни, вот о чем я молюсь с утра до вечера – каждый день моя первая и последняя мысль – о вас, и если бы вы знали, сколько о вас думают, говорят, пока вас нет, то вы бы убедились, что ваше присутствие в наших сердцах не только не уменьшилось по сравнению с тем, когда вы были рядом, напротив, память непрестанно возвращает вас сюда с такой степенью достоверности, что это становится почти что второй, очень дорогой реальностью. Уже завтра нас разделит море – и все же мне будет удобнее думать, что вы доехали. Надеюсь, что партитура «Пророка» не доставит вам затруднений – она ведь такая тяжелая! Ваше письмо из Штеттина было тоже подано мне при пробуждении. Я не знаю ничего более приятного. Думаю, мне стоит подольше обычного спать по утрам из желания получать почту таким образом, а не ждать ее, беспокоясь при малейшем опоздании. Вчера вечером я пела у королевы: арию Генделя «Lascia ch’io pianga», дуэт из «Андроника» с г-жой Кастеллан, прелестное трио из «Графа Ори» с нею же и с Марио и старый квинтет Азиоли, который бисировали. «Сого Campestre» нашего Дона Базилио Косты завершил сравнительно скучный концерт. Г-жа Гризи нацепила на себя все свои русские бриллианты и остальные тоже. B венце бенефициантки она сверкала, как рака. Г-жа Кастеллан была буквально увита цветами всех оттенков, в розовом, как и г-жа Гризи, платье – ввиду всего этого я порадовалась, что надела простое белое платье (то, в котором была на концерте Берлиоза, где так плохо спела арию Ифигении), с красивой белой розой в волосах и с другой – за корсажем и несколькими красивыми браслетами. До чего же плохо одеваются англичане! Королева была наряжена, как руанский леденец, вы знаете какой, очень прямая и плотно обернутая голубой и серебряной бумагой, т. e. тканью. Уверяю вас, все это не вызывало желания ее сгрызть. B обществе актеров ее посещает одна-единственная мысль, которую она тиражирует согласно их числу. Например, вчера она подошла сначала ко мне и очень тихо произнесла: «Я недавно любовалась вами в «Пророке» – должно быть, это очень утомительно, но как красиво… особенно сцена в церкви», – затем она подошла к Марио и произнесла перед ним в точности ту же речь – это бы еще куда ни шло, – но она подошла к г-же Кастеллан, которая, услыхав столь странный комплимент, скорчила свою кисловатую гримаску. Полагаю, что и самой Гризи пришлось испытать подобное удовольствие. Что и говорить, самый приятный из всех дворов – петербургский. Если вы случайно услышите, что я отзываюсь о нем дурно (а я знаю одну даму, которая развлекается, сочиняя эту недостойную ложь), не забудьте за меня заступиться – неблагодарность, на мой взгляд, наихудший из всех пороков, и мне не хочется, чтобы его записали на мой счет. A если вы случайно встретите кого-либо из наших общих друзей: Виельгорского, Солового или Степана Гедеонова, передайте им от меня всяческие приветствия. До сего дня я пела 4 раза, послезавтра будет пятое представление, если только мой насморк (а таковой у меня имеется) позволит. Репетиции «Жидовки» еще не начались, но все готово за исключением соло, Гуно написал мне вчера, что последняя сцена «Сафо» завершена – он жалуется на отсутствие дорогого Тургенева, который бы раскритиковал или одобрил то, что сделано. Как он вас любит и как он прав!

Иван Тургенев. Фотохудожник Андрей Деньер. 1859 г.

B субботу мы слушали «Капулетти» в театре Лам-лей, где пели г-жа Пароди и г-жа Фриццолини. Какая плохая музыка! Какая пустота! как я могла согласиться петь это, правда, живость действия мешает трезво судить о произведении, а я слушала его впервые, не принимая участия. 3-й акт Беллини далеко не равноценен тому же у Ваккаи, жалким и рабским подражанием которого он, тем не менее, является. М-ль Пароди, хотя и считается ученицей г-жи Пасты, актриса самая заурядная, а что до г-жи Фриццолини, снискавшей себе столь громкую славу… Один раз она дала петуха, вот и все. Я еще не слышала «Бури». Ho, кажется, кроме Лаблаша, ничего примечательного в ней нет. To есть, я хотела сказать, кроме остатков колосса. Знаете ли, я превосходно устроилась с жильем. Давненько у меня не было такого уютного уголка. Мы располагаем двумя смежными комнатами – большой и маленькой. Разумеется, я выбрала себе маленькую. Поскольку дверь между ними огромная, поперек я поставила пианино, и с обеих сторон осталось еще довольно места для свободного прохода, письменный стол стоит прямо посреди комнаты. Слева окно, выходящее в красивый, заросший кустарником двор, но я оставляю жалюзи все время опущенными, чтобы не быть на виду у прохожих. Кроме того, я нахожу полусвет вполне подходящим для чтения и письма и более спокойным для глаз, чем тот резкий свет, который вам будто нехотя посылает это оловянное небо. Передо мной против стены стоит диван с двумя стульями по краям и два маленьких столика с цветочными горшками, справа от меня – пианино, а за спиной – камин, уставленный полными свежих цветов вазами; подле камина, слева от меня – стол с огромной китайской вазой, а справа – этажерка для нот. По обе стороны от окна висят два красивых китайских портрета – в комнате есть еще три гравюры, из которых одна изображает прекрасного юношу, лежащего на скамье, играющего с собакой и как будто не обращающего ни малейшего внимания на бедную девушку, прислонившуюся к стене, которая стоит, опустив руки, и кажется полностью поглощенной немым созерцанием бездушного красавца. Бедняжка, представляю, как сильно она должна страдать! Ha другой гравюре изображен молодой человек в тюрьме, несомненно, осужденный, поскольку он сидит, обхватив голову руками и отвернувшись от молодой девицы, возможно, его возлюбленной, которая пришла утешить отверженного обществом, но любимого ею человека, смерть которого убьет ее. Bo всем этом у женщин хорошие роли. Третья гравюра незначительна. Юная парочка у колодца. Молодой человек, похоже, делает честное предложение, которое глупышка с сожалением отвергает, только почему она его отвергает? Он выглядит гораздо умнее и лучше ее.

Вдобавок еще два безобразных апостола, подвешенные возле зеркальной рамы. Над камином висят ковры, два маленьких красных корана, а мой письменный прибор довершит описание уголка, где я провожу все свое время.

Мне здесь хорошо, я нахожу, что здесь не так затруднительно размышлять, как это иногда случается в других местах. Это как хороший background[32] в картине, на котором можно делать что пожелаешь и который подходит ко всему. Я бы не хотела знать фона, на котором вы не смотрелись бы выгодно, он был бы мне отвратителен, я от него наверняка сделалась бы больной, потому что для меня быть несчастной и больной – одно и то же – стоит мне огорчиться чем-либо, здоровье мое расшатывается и я становлюсь ни на что не годной. Если вы полагаете, что ваш отъезд подействовал на меня благотворно, вы очень глубоко заблуждаетесь. Добрая леди Монсон передает вам самые горячие пожелания, она искренне любит вас, как все, кто вас знает. Луи должен написать вам несколько строк в моем письме. Завтра я начну другое письмо. До свидания, мой добрый, дорогой Тургенев, пишите мне часто понемногу, каждый день, как и раньше. Я расцениваю это ваше отсутствие подобно тем, что случались с тех пор, как мы знакомы. Мужайтесь, будьте здоровы, и пусть память и привязанность ваших друзей сопровождают вас повсюду, вместе с благословениями, о которых они молят Бога за вас.

Полина Виардо.

3 июля

Мне не хочется, мой дорогой друг, чтобы первое письмо, которое вы получите в России, пришло без моего привета. Это письмо, несомненно, застанет вас в Петербурге. Ho я надеюсь, что уже второе найдет вас подле вашей матушки и к тому времени вы уже займетесь вашими семейными делами. Если ваш брат не совсем меня позабыл, напомните ему обо мне. Вы приедете туда как раз к началу охоты, и малышка Диана преподаст урок всем окрестным собакам как в охоте на глухарей, так и на куропаток. Это бедное создание, истинный друг, – живое напоминание, которое должно быть вам по душе, собака напоминает о верных друзьях. Что до меня, то я, чтобы терпеливо дожидаться освобождения из Англии и наших сентябрьских охот, тружусь над завершением моей книги, в которой все время нахожу что-нибудь, требующее переделки. Надеюсь все же закончить ее до каникул и выслать вам в течение зимы два тома истории. Вы прочтете их с интересом и к сюжету, и к автору. У вас будет, наконец, время поработать и возвеличить свое имя. Скажите нам, по крайней мере, заглавие и жанр ваших будущих творений.

Прощайте, тысяча сердечных приветствий, очень нежных, очень долгих.

Луи Виардо.

Вы не смогли бы себе даже представить, какое удовольствие доставило мне ваше триумфальное возвращение в Лондон. Вы, решительно, stara[33] сезона, и я чувствую, что люблю англичан за все почести, которыми они вас окружают. Я так рад поговорить с вами и о вас здесь – не знаю, за сколько лье от вас…. Bce эти господа вокруг меня не догадываются о том, какие сладостные воспоминания я в данный момент культивирую (примите это за производное от слова культ). Ваше имя произнес один из едущих на судне евреев: он видел вас в «Пророке» – находит вас превосходной, но предпочитает вам м-ль… Гунди из Лейпцига. Неплохо лишь для еврея. Ну, а мне было приятно услышать, как кто-то произнес ваше имя. B Париже я никогда не проходил мимо афиши без того, чтобы не остановиться и не прочесть ее, если только его там видел.

Да благословит вас Бог, дорогой, добрый друг, и надолго сохранит вам молодость и голос. Ваш бедный отсутствующий друг молит его об этом.

Mope свинцово-молочного цвета совершенно спокойно. Ночь светла – петербургская летняя ночь. Вдали виднеются берега Финляндии. Небо бледное, это Север. Берега эти очень плоские. B Куртавнеле ночи гораздо красивее. Ну, «Долина», чего ты от меня хочешь? Я знаю, знаю… «Отсюда вижу я жизнь…», «Душа моя, отдохни…». Чего ты от меня хочешь, с твоей проникновенной грустью, твоими волнующими звуками? Дай мне немного покоя, дай посмотреть вперед – струны, что ты колеблешь, с некоторых пор совершенно натянуты – дай им отдохнуть, умолкнуть.

Ах! я очень устал, очень разбит, очень утомлен.

Быть может, я слишком много плакал. Это ничего, я приду в себя.

Да, потому что я хочу решительно приняться за дело. Надо, наконец, устроить эти невыносимые семейные дела, которые тянутся за мной, как паутина на крыльях мухи, которую только что из нее вызволили. Это совершенно необходимо и – так или иначе – я своего добьюсь. Bce перипетии я вам в точности опишу. Вы позволите мне, не правда ли, поверять вам все, что меня касается? поверять вам все, без исключений, все, что я сделаю, что решу, что со мной случится. Мысль жить так, на ваших глазах, будет для меня очень благотворной и очень приятной.

Дорогая и добрая госпожа Виардо, когда я вам наскучу, вы мне это скажете.

Портрет Полины Виардо. Художник Томас Райт. 1840-е гг.

Бедная маленькая Диана совсем сбита с толку. Иногда она смотрит на меня глазами, которые словно говорят мне: «Ну куда же это мы едем? Разве нам не было так хорошо там, с толстым Султаном?» Мне совсем нечего ей ответить, и я пытаюсь ее утешить. Ho она помахивает хвостом, наполовину из любви, наполовину из вежливости и сворачивается клубком, изрядно повертевшись вокруг самой себя. Бедная маленькая Диана – я люблю тебя за то, что ты добра, а также и потому, что на тебя смотрели глаза, которые я люблю, и ласкали дружеские руки. Вспоминайте немного и о ней; я уверен, что это пойдет ей на пользу.

Вспоминайте отсутствующих добром. Ваш романс «Между небом и водой» вспоминается мне сегодня постоянно. Спойте его, прошу вас, для меня, когда получите это письмо.

Я так утомлен, что попробую уснуть. Это письмо я кончу завтра в Петербурге и завтра же вам его отошлю. Доброй ночи. Да будет ваш сон сладок, как сон детей – доброй, доброй ночи.

Вторник, 4 ч. утра

Вот мы и прибыли. Мы у Кронштадта. Однако не можем туда войти. Мешает довольно густой туман. Часом позже. У меня есть время добавить только одно слово. Сейчас мы уезжаем в Петербург). Мне представляется случай отправить это письмо с тем же судном, которое нас сюда доставило. Я спешу за него ухватиться. Тем не менее, сегодня же я напишу вам и из Петербурга. Прощайте, тысяча тысяч нежных приветов вам, Виардо, всем. Прощайте. Я тороплюсь. Ваш сердцем и душой.

И. Тургенев.

Воскресенье, 9/21 июля 1850. Москва

Добрый день, дорогая и добрая госпожа Виардо. Да хранят вас в каждое из мгновений дня все ангелы господни! Уже шесть дней, как я в Москве[34], а у меня все еще не было времени сказать вам хоть слово после того письмеца, в котором я сообщал вам о своем приезде. (Как видите, на сей раз я собираюсь написать вам длинное письмо.) Однако я не переставал о вас думать и не проходит ночи, чтобы вы мне не приснились – вы или кто-нибудь из ваших – поэтому пробуждение бывает для меня немного более огорчительным. Я как растение, которое поставили в темноту, – прилагаю все усилия, чтобы дотянуться до света, но свет так далеко! Горизонт наших семейных дел – говоря языком поэтическим – начинает слегка проясняться; кажется, моя мать и сама в свои годы чувствует необходимость отдохнуть и решается наконец предоставить моему бедняге брату несколько более прочное положение. Однако, я говорю это с грустью, на ее слова трудно рассчитывать; для нее невыносима самая мысль дать нам независимость – могу вас уверить, что споры, которые между нами возникают, бывают иной раз очень тягостными. Ho мне не хочется долго об этом распространяться – к чему это? Я достаточно часто говорил вам об этом, а то, что я здесь нашел, не опровергло моих предчувствий. И все же, поскольку я желаю, чтобы вы знали обо всем, что происходит в моей жизни, поскольку испытываю настоящее счастье, чувство исполненного долга каждый раз, когда сообщаю вам обо всем, что я думаю, обо всем, что меня касается, мне хочется рассказать вам о своем пребывании здесь. Вам, среди ваших занятий, все это покажется, может быть, очень низменным – но нет, – я не хочу щеголять ложной скромностью; я знаю, что ваше расположение ко мне достаточно сильно для того, чтобы вы смогли с интересом дочитать это письмо. Ведь это же не самомнение, не так ли?

И чтобы начать с чего-то необычайного и неожиданного, скажу вам, что я нашел здесь – догадайтесь что? – мою дочку 8-ми лет, разительно на меня похожую. He могу описать вам ощущение, которое вызвал во мне ее вид – представьте себе, что я даже не припоминаю черт лица ее матери – говорю это нисколько не преувеличивая, – откуда же такое сходство, в котором должна была бы запечатлеться взаимная любовь? Глядя на это бедное маленькое создание (я попросил слугу моей матери привести ее на бульвар, где встретился с ней как бы невзначай), я почувствовал свои обязанности по отношению к ней – и я их выполню – она никогда не узнает нищеты – я устрою ее жизнь, как можно лучше. Если б у меня была – не скажу малейшая привязанность к ее матери, если б я хоть немного знал ее (она еще жива, но я не мог решиться ее навестить), то думаю, что почувствовал бы нечто совершенно иное к этому бедному ребенку, который в полной растерянности стоял передо мной. Она, вероятно, догадывалась о том, кем я ей прихожусь. Вы можете себе представить, какое тягостное впечатление произвела на меня эта встреча, все то, что я передумал, все, что пришло мне в голову… О! боже мой, теперь я чувствую, как я обожал бы ребенка, чье лицо напоминало бы мне черты любимой мной матери… Это сходство… Отчего это сходство? Какая насмешка! Глядя на нее, я словно видел себя в ее возрасте – в ее чертах я узнал мое собственное лицо в детстве, насколько можно знать свое лицо – и, однако, как же это возможно? Bo всем этом есть что-то невольно пугающее меня. Право, это нечто вроде преступления… и так оно и есть. При рождении (в мае 42-го) ей дали русское имя Палагея (Пелагея), которое обычно переводится как Полина. Она, кажется, очень смышленая. Моя мать некоторое время держала ее при себе и отослала незадолго до моего приезда. Я этим был доволен, потому что ее положение в доме моей матери было ужасно ложным. Скажите, что вы обо всем этом думаете и что я должен сделать – я собираюсь отдать ее в монастырь, где она останется до 12 лет – там и начнут ее воспитание. Мне хотелось бы, чтоб вы дали мне совет – я буду так счастлив ему последовать. Вы моя Полярная звезда, вы знаете, что по ней ориентируются моряки: она постоянно находится на одном и том же месте и никого не вводит в заблуждение. Дайте мне совет – все, что исходит от вас, исполнено такой доброты и такой искренности. Следует ли мне взять ее с собой в Петербург? Ee мать, в сущности, не падшая женщина – это портниха, которая зарабатывает на жизнь работой. Ho у нее есть любовники, и Бог знает какие! Я ни в коем случае не хочу оставлять ее у матери, которая только и мечтает как бы от нее отделаться. Ответьте мне поскорей, чтоб через полтора месяца, после возвращения из деревни, я знал, на чем мне окончательно остановиться. Прошу вас, советуйте по-дружески прямо и смело. Если бы я мог, то отдал бы вам всю жизнь, чтоб вы месили ее, как тесто для тех piesa[35], которые вы делали в комнатке возле кухни в Куртавнеле. Мне не надо произносить этого слова – иначе я начну все с начала. Итак, не правда ли, я могу рассчитывать на добрый совет, которому слепо последую, говорю вам заранее. Я верю, что полюблю эту бедную девочку, хотя бы уже потому, что, как мне кажется, вы ею заинтересуетесь. Да благословит вас Бог, вас, самое благородное, самое лучшее на свете существо. До завтра. Будьте счастливы – все остальное пойдет хорошо. Знаете ли вы, что в мире нет ничего столь же хорошего, как вы? Я всегда это знал, а теперь знаю лучше, чем когда-либо – до завтра.

Четверг

О мои дорогие и добрые друзья, если б вы знали, как благотворно подействовало на меня ваше письмо. Оно пришло в очень скверный момент. Сооружение, которое я с трудом воздвиг, снова рухнуло – я начинаю отчаиваться в том, что смогу прийти к какому-нибудь решению. Моя мать не может решиться дать жизнь и свободу моему брату. Мои нервы расстроены: бог знает, когда и чем это кончится. Ваше милое и дорогое письмо повлияло на меня наилучшим образом – глоток прохладной воды посреди пустыни. Оно вернуло мне мужество. Нечего об этом и говорить – надо идти до конца. Как я вам обязан за точное и подробное описание вашей комнаты! Я нарисовал ее себе на листке бумаги и не могу оторвать от него глаз. Она тут, передо мной, под бронзовой рукой, которую вы мне подарили, рядом с табакеркой. Я окружаю себя этими дорогими, памятными вещами – вы на них смотрели – как же вы хотите, чтоб я глядел на них без умиления? Спасибо также и за другие подробности. Я смаковал их слово за словом, и в конце концов принялся изучать каждую букву, говорю о Buchstaben[36], стал восхищаться d (несмотря на критику Виардо), e, l и т. д. Ах! прошу вас, пишите почаще, будьте милосердны. Доброго Виардо целую в обе щеки за строчки, которые он добавил; скажите ему, что его предсказание я с радостью принимаю, хотя и не слишком ему верю… Если б я смог увидеться с вами хотя бы в 1852 году! Ну, посмотрим. Bo всей этой жестокой разлуке хорошо лишь то, что я чувствую, как моя привязанность к вам делается все сильнее – если только это возможно, – границ у нее не было и раньше – ей было бы трудно возрастать.

Моя мать снова взяла к себе малышку, о которой я писал вам в воскресенье. Меня это огорчает, потому что ее положение здесь, конечно, отвратительно. Из нее делают нечто вроде прислуги – я не хочу сделать из нее принцессу – но также и – ну, вы меня понимаете. Я желаю, чтобы она была свободной, и она ею будет. Так как через несколько дней я уезжаю в деревню, то ни о чем не говорю сейчас; я приму меры, когда вернусь оттуда. He забывайте, что я серьезно и очень серьезно рассчитываю на ваши советы, позвольте сказать – на ваши приказания. Мне сладостно произносить это слово, применяя его к вам, и я буду счастлив вам повиноваться. Итак, милостивая государыня, решайте, я жду.

Вчера я написал письмецо Гуно – я был слишком расстроен, чтоб высказать ему все, что мне хотелось бы сказать – но я, все же, думаю, что сказал достаточно для того, чтобы он увидел, как искренне и нелепо я ему предан. Повторите ему это от меня. Прощайте – до завтра – да благословит вас Бог тысячу раз.

Пятница, 26 июля

Сегодня месяц, как я покинул Париж. Только один месяц. Каким долгим он мне показался! Какая же это часть нашей разлуки – 12-я, 24-я?.. He хочется об этом думать. Будет так, как угодно Богу. Лишь бы вы были счастливы! Вот главное. Das Obrige wird sich finden[37], как говорят немцы. O да, будьте счастливы – вы слышите?

Групповой портрет русских писателей – членов редколлегии журнала «Современник». B верхнем ряду: Лев Николаевич Толстой, Дмитрий Васильевич Григорович; в нижнем ряду: Иван Александрович Гончаров, Иван Сергеевич Тургенев, Александр Васильевич Дружинин, Александр Николаевич Островский. Фотохудожник Сергей Левицкий. 1856 г.

Погода сегодня немного прояснилась… Ho это так ненадежно. Ни на что нельзя рассчитывать. Послезавтра мой брат уезжает в деревню – я же на два дня позднее – и все это еще в высшей степени неопределенно. Ho я боюсь вам наскучить, говоря все об одном и том же. Что поделаешь? У меня почти нет времени видеться с друзьями, которые, впрочем, здесь так же милы ко мне, как и в Петербурге. Я не читаю газет, и ни у кого здесь нет «Times». Вчера я все-таки видел небольшую статью в «Journal des Debats», где говорилось о вас. Рассчитываю на ваши письма. Им надо так много времени, чтобы добраться сюда. Продолжайте писать по адресу, который я вам дал, это самое верное. Я не смог еще приняться за работу, до сих пор даже не охотился – вознагражу себя в деревне.

Суббота, 6 часов утра

Стоит очень мягкое утро; небо теплого серого цвета – уже несколько дней я сплю с открытыми окнами. Я сел за свой стол и думаю о вас. Moe окно выходит во двор; невысокая деревянная ограда отделяет его от другого двора, усаженного деревьями, среди которых стоит приземистая простенькая церковка, белая с зелеными куполами, в византийском стиле: сейчас звонят к заутрене. Я в России – где куртавнельские тополя? Облака начинают сгущаться, округляться: я наблюдаю за их движением – они потихоньку направляются к западу– они идут к вам… Я поручаю им передать тысячу благословений. Ах! мои друзья, мои дорогие друзья – когда же я с вами вновь увижусь?.. Чувствую, что долго прожить вдали от вас я не смогу.

Я еще раз напишу вам до того, как покину Москву, в день отъезда, а потом уже из деревни буду писать вам каждый день, хотя бы одно только слово на большом листе бумаги, который я буду посылать вам раз в две недели. Поочередно беру руки всех моих друзей, кончая вашими, которые я с нежностью пожимаю и целую – молю небо о вас – такой доброй, такой великой, такой кроткой и такой благородной. Прощайте, прощайте. Будьте счастливы вы, друзья мои, и не забывайте меня. Leben Sie wolil, theuerste Freundinns Gott segne Sie![38]

Ваш И. Тургенев.

Тургенево Воскресенье вечером. 1850.

2 августа

И вот я среди степей – в глуши, дорогой, добрый, превосходный друг – так далеко от вас, как это только возможно, далеко во всех отношениях, потому что здесь, как вы хорошо можете себе представить, мы не получаем газет. Возьмите атлас, на карте России поищите дорогу из Москвы на Тулу и из Тулы на Орел – и если между двумя этими городами вы найдете город под названием Чернь (немного ранее другого города, именуемого Мценском), то подумайте о том, что я нахожусь от него на расстоянии двух французских лье (10 верст). To маленькое имение, где я живу, некогда принадлежало моему отцу – и в данное время это все, чем я владею на земле. B моем последнем письме я говорил вам о волоске, на котором держались все мои надежды: так вот, этот волосок порвался окончательно и навсегда. Bce решилось в самый день моего отъезда из Москвы. Я не могу – и вы хорошо понимаете почему – сообщить вам все подробности этого дела; вам будет достаточно узнать, что, несмотря на все меры предосторожности, все жертвы – после того, как более, чем за две недели вся моя изобретательность полностью истощилась – мне пришлось сделать выбор между потерей достоинства, независимости – и бедностью. Я недолго раздумывал над выбором – покинул материнский дом и отказался от ее состояния. – He правда ли, мои дорогие друзья, вы мне поверите, если я скажу вам, что поступить иначе было для меня невозможно, – мне никого не хотелось бы обвинять – в особенности сейчас – но, по правде говоря, дело зашло слишком далеко – чересчур далеко – желание обмануть меня было слишком очевидным, слишком ощутимым – повторяю вам – в данный момент я считаю, что, если бы я поступил иначе, то не был бы более достоин вашего уважения. Когда мы свидимся вновь, когда я обрету это счастье, такое большое, что я едва смею о нем мечтать, – то расскажу вам все… теперь же я должен молчать. K счастью, в эту катастрофу я не вовлек моего брата – и даже думаю, что он, рикошетом, останется в выигрыше, чем я очень доволен – так как это честный и достойный человек. Его жена, которую я узнал теперь гораздо ближе, чем раньше, тоже прекрасный человек. Молюсь об их счастье – они этого вполне заслуживают за все терзания, что выпали им на долю.

Ho теперь, даже если я вам об этом ничего не скажу, вы можете понять, с какими чувствами я вновь увидел деревушку, где сейчас нахожусь. Так вот для чего я оставил столько счастья там… Друзья мои, лишь память о вас, лишь ваша душевная приязнь ко мне поддерживает меня – я рухнул бы под тяжестью моей печали, не будь у меня моего прошлого – и надежды на будущее… Вы даже не представляете себе, как я вас люблю, – с какою силой отчаяния вас обнимаю, за вас цепляюсь, – нежно люблю вас, – люблю, думаю о вас ежеминутно.

Мы приехали сюда третьего дня – мой брат, его жена и я. Брат поселится здесь как помещик. Я проведу тут два месяца и, когда налажу немного свои дела, возвращусь в Петербург, чтобы жить там трудясь и своим трудом. Расположено Тургенево довольно приятно. Холмы, рощи, весьма мило извивающаяся река, красиво зеленеющие большие луга – но дом очень невелик, сад совершенно запущен – никаких плодов, – почти полное отсутствие всего, что называется хозяйством… в конце концов надо постараться выйти из этого положения наилучшим образом. B те два дня, что мы здесь, жена моего брата, она недаром немка, решительно взялась за дело – и сегодня у нас уже есть кухня. Мне устроили комнатку в обширном помещении бумажной фабрики, в настоящее время бездействующей из-за процесса, который навлекло на нас дурное управление моей матери. Из окон я вижу большой луг, омываемый рекой, – там важно прохаживаются зуйки, – вдоль другого, очень обрывистого, берега тянется деревня. Вчера и сегодня я уже охотился – в этом году очень мало дичи, однако мы вдвоем (мой егерь Афанасий и я) убили 3 зайцев, 8 глухарей, 5 куропаток и 1 перепелку. Моя Диана творила чудеса, она с восхитительной уверенностью находила глухарей, которых чуяла в первый раз в жизни; я обнаружил здесь превосходную собаку, сына моего старого Наполя, которого Афанасий выдрессировал и прозвал Астрономом. Bce это напоминает мне о Султане, о наших охотах в Бри, о Куртавнеле… Боже мой! боже мой! когда я снова увижу все эти дорогие места? Добрый вечер – я устал, сердечно пожимаю вам руки и молю Бога благословить вас тысячу и тысячу раз. Будьте счастливы и пишите мне. Будьте счастливы.

Среда, 4 августа 4, 6 ч. утра

Стоит роскошное утро – воздух золотистый, прозрачный и кристально чистый; на ивах по ту сторону реки можно рассмотреть каждый листок. Я счастлив, что в такую погоду пишу вам, думаю о вас. Да будет вся ваша жизнь такой же сияющей и сладостной, и прекрасной, как это утро! Вот уже пять дней, как мы здесь, – за это время не случилось ничего важного: мы размещаемся, устраиваемся – мой брат чертовски суетится – со своей стороны, жена его делает все, что может – ведь мы, представьте себе, вселились в покинутый дом. Моя мать приехала вчера в свое имение – в 15 верстах (3 лье) отсюда; прибыв туда, она первым делом приказала вернуть моего егеря Афанасия, хоть он ей совершенно не нужен – она хочет лишить меня удовольствия охотиться с человеком, знакомым с местностью – это так мелочно! Вообще же я боюсь, что она появилась здесь, чтобы наделать неприятностей моему брату, который – по закону – от нее в какой-то мере все еще зависит. Увидим. Bce это – очень грустно. Ha приволье, которого они до сих пор никогда не ведали, мой брат и его бедная жена оживают на глазах. Словом, надо еще надеяться, что дальше дела пойдут не так уж плохо. Боже мой! что за прекрасное солнце, что за сияющее небо! И такое тоже бывает в России – неправдоподобно – но это так. Только подумать, что свету нужна какая-то неуловимая доля секунды, чтобы попасть отсюда в Дои-дои… с одним из этих великолепных лучей я шлю вам наполняющую мое сердце любовь. Я уже принялся за работу; так надо – теперь, когда мне осталось жить только этим – и потом, я чувствовал в этом потребность. Накануне отъезда из Москвы я получил очень милое письмо от Гуно со множеством мелких подробностей о вас, о «Сафо», – но мне кажется, я вам об этом уже говорил; на днях я ему напишу. Боже мой! как был бы я счастлив, если бы человек, который отвезет это послание в Чернь, привез мне оттуда письмо от вас! Вот уже больше полутора месяцев, как мы расстались – а я получил от вас всего два письма. Дорогой и добрый друг, прошу вас, пишите мне; до завтра (завтра я начну новое письмо). Да благословит и хранит вас Бог. Целую ваши прекрасные и дорогие руки.

Тысяча приветов Виардо, Чорли, Мануэлю, леди Монсон. Прощайте. Будьте счастливы, благословенны и здоровы.

Ваш И. Тургенев.

И переписка продолжилась… Тургенев рассказывает Виардо о прелестях русского лета и охоты, расспрашивает их о новостях, пишет им практически каждый день, радуется, получив весточку из Франции. «Я вижу вас всех за столом – вас много, вам весело, вы оживленно болтаете… Быть может, вы вспоминаете обо мне – даже произносите моя имя. Хорошо у вас. A я сижу один в моей маленькой комнатке и пишу вам это письмецо; на дворе очень холодно; брат с женой отправились в Мценск по делам; мать уехала сегодня в Москву».

Тургенев задержался в России. B том же 1850 году умерла его мать, пришлось улаживать дела по имениям. Он оставил за собой Спасское, отдав брату более доходные усадьбы. Однако он ни минуты не собирался бывать в Спасском иначе, как наездами: нанял управляющего, постарался пристроить всех обитателей имения, которых Варвара Петровна держала из милости.

Иван Тургенев на даче у Милютиных. Баден-Баден. Фотохудожник Карл Верцингер. 1867 г.

Куртавнель, вторник, 10 сентября.

Большая гостиная, 11 ч.

Здравствуйте, мой дорогой Тургенев. Как вы задерживаетесь с письмом! мы каждый день ждем прихода почтальона, и каждый день он оставляет нас алчущими и жаждущими. Может быть, сегодня? Небо восхитительно. Легкий ветерок оживляет вершины деревьев. Три петуха поют во все горло, тот белый малыш, с которым вы так часто сражались, и два его сына. Вот как мы устроились. Мануэль сидит подле меня и переписывает мексиканские песни. Неподалеку от него мама вяжет. Чуть подальше Берта медленно маленькими буковками пишет письмо, которое, может статься, через четыре будет закончено. Мой племянник Мануэль[39] читает Мольера. Шарль[40] записывает партитуру у окна слева от башенки. Дядюшка дает урок испанского Луизетте. Марикита шьет рядом с ним. Г-жа Гуно принимает лекарство в своей комнате. Луи отправился с Поставом и Султаном в Вийар. Видите, все при вас, как всегда. Только вас недостает в этой уютной и милой жизни. Ваше отсутствие и боль, которую оно вызвало в наших сердцах, уверяю вас, ежеминутно, заменит ваше дорогое присутствие. Память о вас сопутствует всему, что мы делаем с утра до вечера. Вам известны все наши привычки уже 7 лет, они ничуть не изменились, так что в какое бы время суток вы о нас ни думали, вы знаете, где нас искать и чем мы заняты. Бедный друг, как знать, что делаете вы, как следить за вами взглядом, если вы не держите меня в курсе вашей жизни. Hy опишите мне один из ваших дней, описание будет служить вехой моему воображению. B вашем одиночестве не должно быть большого разнообразия. Сообщите мне также, все ли мои письма доходят до вас регулярно; ввиду нумерации узнать не составит труда.

Среда. Здравствуйте, друг. Ваше письмо от 3-го числа пришло вчера после обеда. Так вы говорите, что не получили моих писем? но боже мой, что бы это значило? Истребуйте их в конторе Языкова, все они должны там, если только… но нет, с чего бы!

Четверг утром

Ожье[41] приехал позавчера вечером, мой добрый Тургенев. Гуно постоянно просил его об этом, чтобы поправить слова, которые не ложились на музыку. После того, как мы прослушали всю оперу целиком, обнаружилось, что необходимы другие, более существенные изменения. Так, Питеас, вместо того чтобы, трясясь от страха и почти с трудом пропеть свою песню, просто-напросто и без дальнейших церемоний споет вакхическую песнь, к которой Ожье напишет смешные слова. Два дуэта и трио превосходны. Ho вся последняя сцена должна быть переделана. Благословение Сафо будет следовать сразу после проклятия Фаона, пока он поднимается на корабль; как только Сафо теряет корабль из виду, она впадает в такое отчаяние, что падает без чувств на землю. Проходит пастух. Придя в себя, она тотчас вспоминает обо всем, что безвозвратно утрачено, и вместо того, чтобы петь гимн преисподней, который заканчивался неистовыми до последней степени стенаниями, она возьмет в руки лиру и пропоет свою лебединую песнь, песнь любви и отчаяния; здесь найдется место и жалобе, а если не в самой песне, то сама она будет окрашена в эти тона. Таким образом, все будет иметь завершенный вид, не будучи слишком длинным. Это что касается 2-го действия. B первом надо переделать часть оды Алкея – все, кроме рефрена. Вчера вечером Ожье написал новые слова, рефрен которых, если Шарль не захочет переделки, таков:

To, что он собирается сделать, как вы можете видеть, полностью выпадает из академического стиля старой Оды, которая по истечении действия замораживает весь финал. Остается только выгодно подчеркнуть мягкую и мечтательную музыку оды Сафо. Помимо этого, я прошу обоих, поэта и музыканта, дать залп из четырех стихов в прерывистом и живом ритме, который бы пропели четверо пастухов, коронующих Сафо, с тем, чтобы отделить конец Оды от «Благодарю тебя, Венера». Эта небольшая церемония может быть красиво исполнена и удачно завершит сцену, давая передохнуть Сафо и, в особенности, публике – в обоих отрывках трио ритмически сходны. Они приняли мою идею, и сейчас Ожье в своей комнате занят сочинением буриме. Что до Гуно, он засветло уехал в Бландюро на поиски новой оды Алкея. Бедняга весь в лихорадке, ему не сидится на месте. Он вздохнет только тогда, когда его работа будет полностью завершена. Рокеплан дал ему срок до конца месяца. B любом случае, он всегда может сдать свою партитуру, как она есть, с тем, чтобы позднее изменить в ней все, что ему вздумается. Co времени моего возвращения из Лондона я не издала ни звука. Сегодня собираюсь начать, потому что хочу, чтобы Шарль услышал мою роль до конца наших каникул. Пока я не вернулась в оперу, г-жа Альбони с успехом поет «Фаворитку». Одновременно со мной она петь не будет, поскольку ангажирована с 1-го ноября в Мадридскую оперу. «Чудесный ребенок» Обера еще не готов. Судя по тому, что Адан недавно сказал Монье, эта опера, кажется, не представляет ничего особенного. Поэтому Большая Опера рассчитывает на «Гугенотов», «Пророка» и «Сафо», чтобы покрыть мои зимние расходы. Я буду очень рада, если вы будете давать расписку в получении всех моих писем, в особенности того, в котором я говорила о моей маленькой Пелагее, моей будущей дочери.

6 часов. Да, «Жалоба» будет включена, это решено, но теперь уже в качестве чисто лирического отрывка, как последняя песнь Сафо. Держа лиру в руке, она скажет тем самым последнее «прости» Фаону, Солнцу, своей лире, наконец, собственной жизни и удалится с тем, чтобы нырнуть вниз головой и утонуть в слезах, исторгнутых ею у зрителей.

Ожье сочинил для романса Гликерии слишком уж рычащие слова. Bce равно Гуно сделает по-своему, а Ожье придется менять их потом. Какая стоит чудесная погода! Просто красота. Прозвонил первый звонок к обеду. Пойду одеваться. Я не отошлю этого письма, пока не получу того, о котором мне было объявлено.

Продолжение

Суббота 14. 1 ч. в большом салоне

Здравствуйте, друг. Я ожидаю почтальона с надеждой получить письмо, которое мне было обещано в другом письме, пятидневной давности. Надеюсь также, что оно известит меня о получении всех моих писем. Скажите, нет ли другого, более верного способа, чем контора? Может быть, это из-за их небрежности. A что если посылать их прямо на имя г-на Тютчева, а? B любом случае, востребуйте наши письма, они все должны находиться в одном месте.

Представьте себе, я ничего не делала со времени приезда, ну ничегошеньки, совсем ничего. Я, как ящерица, живу на солнце, на глазах покрываюсь загаром, поедаю все, что попадает мне на зуб. Я много думаю о вас. Таково краткое содержание одного из моих дней.

Воскресенье, 15, 1 ч.

Здравствуйте, мой дорогой Тургенев. Сегодня состоялся обычный ежегодный обед фермеров, и все домашние хозяйки немного не в себе. Марикита, мама и Кокотт. Мануэль уехал сегодня утром, увезя своих сорванцов, которые переломали все в доме. За три года их привычки крушить все подряд не изменились ни на йоту. Мануэль очень переживает по этому поводу, он не знает, что предпринять, чтобы C этим покончить. Они ничем не заняты, по-прежнему неуправляемы, и все же сердца у них добрые, ничего не скажешь. Дети такого сорта, должно быть, доставляют много хлопот своим родителям.

Моя Луизетта примерно та же, что и прежде. Исключительно смышленая, но страшно упрямая в своих мнениях. Никто не выдерживает с нею достаточной строгости, в нашем отношении к ней нет единства. Одни портят то, что делают другие. Вот-вот придет Лежере, и Луи хочет закончить эту страницу. Дорогой добрый друг, я протягиваю вам свои руки и очень нежно люблю вас. Прощайте, пишите мне каждую неделю. Bce вас любят и посылают тысячу горячих приветов.

Полина.

Вот осталось немного места, мой добрый Тургенев, для моего обычного приветствия. Я заполню его небольшими новеллами, которые доставят Диане столько же удовольствия, что и вам. Во-первых, я должен вернуть честь моей славной шотландской собаке, о которой, думаю, наговорил вам немало дурного; у нее тот же недостаток, что у Дианы, – зависть; но это ее единственный недостаток. B остальном все превосходно: поиск следа, нюх, стойка, сообразительность. Впервые взяв ее на охоту, я подстрелил с ее стойки 17 куропаток. Это было на Новой Ферме. Дичь теперь очень просвещенная, ее не сыщешь нигде, кроме Плануа. И, тем не менее, именно оттуда я вернулся вчера несолоно хлебавши, о стыд! Правда, был очень сильный ветер. Это недостаток оправдание (Авель). Почтальон уже здесь, меня торопят. Прощайте до следующего раза.

Луи.

Москва.

Пятница, 24 ноября 1850 Вот уже три дня, как я здесь, дорогая и добрая госпожа Виардо, но едва нашел время, чтобы взяться за перо и наспех черкнуть вам несколько слов. He то чтобы нам с братом много приходилось делать – печати будут сняты только через неделю – но нам столько вещей надо обсудить, подготовить. Ha наши плечи свалилась ужасная ответственность.

Дом Виардо в Куртавенеле. Рисунок Полины Виардо

Мать моя умерла, не оставив никаких распоряжений; множество существ, зависевших от нее, остались, можно сказать, на улице; мы должны сделать то, что она должна была бы сделать… K умершим подобает относиться только с уважением и сожалением – поэтому не скажу вам больше ничего. Bce же – так как я не могу не делиться с вами всем, что чувствую и что знаю, – прибавлю лишь еще одно слово: мать моя в последние свои минуты думала только о том, как бы – стыдно сказать – разорить нас – меня и брата, так что последнее письмо, написанное ею своему управляющему, содержало ясный и точный приказ продать все за бесценок, поджечь все, если бы это было нужно, чтобы ничто не осталось. Ho делать нечего – все надо забыть – и я сделаю это от души теперь, когда вы, мой исповедник, знаете все. A между тем – я это чувствую – ей было бы так легко заставить нас любить ее и сожалеть о ней. Избавляю вас от множества других подробностей; к чему? Мир ее праху.

Мой брат, его жена и я остаемся здесь до Нового года, чтобы постараться устроить возможно лучше наши дела. Поместья, оставленные моей матерью, находятся в очень незавидном состоянии, а урожая в нынешнем году, к несчастью, почти не было. Придется нам, насколько возможно, ограничивать себя до августа будущего года. Я предложил брату незамедлительно уплатить все частные долги матери (которых немного), вознаградить всех служащих и употребить на это все наличные деньги. Сбросив с плеч эту обузу, мы будем действовать лучше и скорее. Я рассчитываю вернуться в Петербург через шесть недель, в апреле уехать в деревню и пробыть там до ноября. Потом – увидим. Я, как вы знаете, вовсе не деловой человек; я намерен доверить управление своими землями моему доброму, милейшему другу Тютчеву. Мой брат – человек, конечно, вполне достойный, и я был бы очень рад поручить ему все это; но я боюсь недоразумений – он очень бережлив, почти скуп и стал бы скупиться ради меня – он никогда бы не согласился на продажу какого-либо имения, как бы необходима она ни была – вот всех этих-то семейных неурядиц мне хочется избежать. Я принял решение разделить наши поместья, т. e. производить раздел будет, конечно, он, и сделает это, без сомнения, в тысячу раз лучше моего. У меня будет во всяком случае не меньше 25 000 франков дохода, а это уже богатство. Я еще поговорю с вами обо всем этом; но скажите мне, что думаете вы и ваш муж о моем решении.

Дорогой и добрый друг, как часто я думаю о вас!

Воскресенье

Здравствуйте, дорогой и добрый друг, meine teuerste, liebste Freundinn[42]. Контора Языкова только что переслала мне ваше милое и прелестное письмо – преклоняю колени, чтобы поблагодарить вас за него. Маленькая Полина приехала – и понравилась вам – и вы ее уже полюбили! Дорогой, дорогой друг, вы – ангел. Каждое слово вашего письма дышит неизъяснимой добротой, лаской и нежностью. Как же и мне, в конце концов, не полюбить эту девочку до безумия? – Вы так весело и просто делаете добро, что от благодарности к вам чувствуешь себя счастливым, словно ребенок. Как будто оказываешь вам большую услугу, доставляя вам случай сделать кому-нибудь одолжение. He знаю, право, что и сказать, дабы заставить вас почувствовать, насколько взволновало и растрогало меня ваше дорогое письмо… Я ищу слов – мне ничего не остается, как повторить вам снова, что я с обожанием падаю перед вами ниц. Будьте тысячу раз благословенны! – Боги – как она счастлива, эта девочка! Ведь она в самом деле сейчас оказалась у Христа за пазухой – как говорит русская пословица об очень счастливых людях… Тем лучше, если она обладает не только умом: надо было бы иметь уж очень дурную природу, чтобы, живя возле вас, не заразиться немножко вашей добротой. Я все-таки надеюсь, что эта большая перемена в жизни спасет ее. Пожалуйста, поцелуйте ее от меня. Теперь, когда я стал богаче, я не боюсь дойти до тысячи франков в год: пусть она учится играть на рояле. Вышлю вам денег дней через десять.

Я очень счастлив, когда думаю, что вы нашли в ней сходство со мной, и что это сходство вам доставило удовольствие. Набросайте карандашом и пришлите мне маленький ее портрет. Еще раз повторяю вам, что в конце концов я совершенно привяжусь к ней, если только буду знать, что вы ее любите… Ваш успех в «Гугенотах» бесконечно обрадовал меня; с нетерпением ожидаю подробностей…

Вторник

Guten Morgen, theuerste, liebste, beste Freundinn. Ich kiisse mit Anbetung Ihre schonen Hande[43]. Добрый день, дорогая госпожа Виардо. Мы начинаем понемногу разбираться в наших делах. Моя мать назначила 50 000 рублей молодой особе, которую она воспитала. Мы поспешили признать этот долг; до замужества она останется у моей невестки, и мы будем ей платить, помимо ее содержания, 8 % годовых. При выходе замуж она получит эти 50 тысяч. Моя мать не сделала никаких других завещательных распоряжений – но мы это восполнили – и, я думаю, нами останутся довольны.

Дорогой друг, все это время я не переставал думать о вас – и о маленькой Полине. Чувствую, что она становится мне дорогой, потому что она в ваших руках. He знаю, сколько раз я перечитывал ваше письмо. He могу выразить все, что я чувствую, когда ваш дорогой образ, не покидающий меня никогда, еще отчетливее возникает в моей памяти. Будьте благословенны тысячу раз! Напишите мне подробности о девочке. По-прежнему ли вы довольны ею, и что говорит г-жа Ренар? Вот уже скоро месяц, как она в Париже. Какую фамилию вы ей дали? Благодарю от всего сердца добрую госпожу Гарсиа и госпожу Сичес за их милое отношение к ней. Одним словом – вы все ангелы – и я вас всех люблю до безумия.

Здесь все принимают меня с распростертыми объятиями, особенно милейший папаша Щепкин. Я не могу много бывать в гостях; тем не менее, за неделю моего пребывания здесь я уже был два или три раза у него и у некоей графини Салиас, прелестной женщины, с большим умом и талантом, которая, хоть она и писательница, все же не синий чулок. K несчастью, она очень хворает. – Последняя вещь, которую я написал – «Певцы в кабачке», – имеет здесь большой успех. Кончаю письмо, чтобы можно было его отправить сегодня. Завтра начну новое. Скажите Виардо, которого целую от всего сердца, что уже несколько дней я все перечитываю томик Монтеня, который он мне подарил в Петербурге. Поцелуйте от меня Гуно и не забудьте рассказать мне о «Сафо». Тысячу добрых пожеланий всем, а что касается вас – припадаю к вашим стопам. Bei Ihren lieben Fiissen will ich leben und sterben. Ich kiisse sie stunden lang und bleibe auf ewig Ihr Freund[44]

И. Тургенев.

Москва.

Понедельник, 1/13 января 1851

Добрый день, дорогая и добрая госпожа Виардо, theuerste, liebste Freundinn![45] He хочу начинать новый год, не обратившись к моей кроткой и дорогой заступнице и не призвав на нее благословение неба. Увы! неужели пройдет весь этот год, а я так и не буду иметь счастья вас увидеть? Это весьма жестокая мысль, но все же мне надо привыкать к ней…

Вчерашний вечер мы провели у одного из моих друзей, и когда пробило полночь – вы легко можете себе представить, к кому я мысленно обратил свой тост! Bce мое существо устремлялось к моим друзьям, к дорогим, далеким друзьям… Да хранит их небо!.. Moe сердце всегда с ними, я чувствую это. До завтра. Сейчас я должен сделать несколько визитов. Мне надо рассказать вам множество вещей. Я не без основания оставался так долго в Москве. Я привел к желанному концу одно довольно трудное и щекотливое дело. Обо всем этом расскажу вам завтра. Сегодня вечером на любительской сцене у графини Соллогуб будет разыграна одна моя рукописная комедия. Меня пригласили присутствовать на представлении, но я, конечно, воздержусь от этого; я слишком боюсь, что буду играть там смешную роль. Каков будет результат – напишу вам. До завтра. A сейчас я хочу склониться к вашим ногам и поцеловать край вашего платья, дорогой, дорогой, добрый, благородный друг мой. Да хранит вас небо!

Среда, 3 января

Кажется, моя комедия имела третьего дня очень большой успех; сегодня ее повторяют, и я получил настойчивое приглашение присутствовать. Ha сей раз я пойду; я не хочу иметь вид человека, который много о себе воображает. Вчера я давал прощальный обед своим друзьям. Всего нас было двадцать человек. Должен сознаться, что к концу вечера мы все были как нельзя более оживлены. Среди них был один комический актер, человек большого таланта, г. Садовский; мы умирали со смеху, слушая импровизированные сценки, диалоги из крестьянской жизни и пр. У него много воображения и столь совершенная правдивость игры, интонации и жеста, какой я почти никогда не встречал. Нет ничего более привлекательного, чем искусство, ставшее природой. Вчера я обещал вам рассказать, почему я оставался в Москве гораздо дольше, чем предполагал. Вот в нескольких словах причина: надо было удалить из нашего дома двух женщин, беспрестанно вносивших туда раздор. По отношению к одной из них это было нетрудно (она – вдова лет сорока, которая была при матери в последние месяцы ее жизни). Ee мы щедро вознаградили и попросили найти себе иное местопребывание. Другая – та молодая девушка, которую моя мать удочерила: настоящая г-жа Лафарж[46], лживая, злая, хитрая и бессердечная. Невозможно изобразить вам все зло, которое наделала эта маленькая гадюка. Она опутала моего брата, который по своей наивной доброте принимал ее за ангела; она дошла до того, что гнусно оклеветала своего родного отца и потом, когда мне совершенно случайно удалось поймать нить всей этой интриги, созналась во всем и при этом держала себя так вызывающе, с такой наглостью и самоуверенностью, что я не мог не вспомнить Тартюфа, когда он, со шляпой на голове, велит Оргону покинуть собственный дом. Невозможно было оставлять ее дольше у нас, но все же мы не могли и выгнать ее на улицу… Ee родной отец отказался взять ее к себе (он женат, у него большая семья). Наше положение было весьма затруднительно; но, к счастью, нашелся один человек, доктор, друг отца этой девицы, который согласился взять на себя заботу о ней, предупредив ее наперед, что она будет под постоянным надзором. Мы братом выдали ей заемное письмо на 60 000 франков из 6 %, с уплатою через три года, весь гардероб моей матери и пр. и пр. Она нам выдала расписку, и теперь мы от нее отделались! Ух, и трудная же это была задача! He знаю, что вышло бы из ее пребывания у моего брата; но знаю только, что лишь теперь, когда здесь ее нет больше, мы вздохнули свободно. Что за дурная, извращенная натура в семнадцать лет! Можно ждать от нее многого. Правда, она получила отвратительное воспитание… Ну, не будем больше говорить о ней: теперь она довольна, и мы тоже. Признаюсь вам все-таки, что я не создан для подобных дел! Я вкладываю в них достаточно хладнокровия и решительности, но это ужасно расстраивает мне нервы. Я слишком привык жить с хорошими и порядочными людьми. Я не боюсь злобы и особенно коварства, но они возмущают мне душу. B течение этих двух последних недель я совершенно не мог работать… До завтра. Уезжаю я в пятницу, самое позднее – в субботу. Дайте же мне ваши дорогие, добрые и ласковые руки, я прижму их к глазам и губам, и пусть ваш благотворный и благородный образ отгонит прочь от меня все скверные и тягостные воспоминания…

Иван Тургенев в шапочке и мантии доктора Оксфордского университета. Париж. 1879 г.

«Нас было 9 новых докторов в красных хитонах и четвероугольных шапках… народу было пропасть… такой же доктор представлял нас поочередно вице-канцлеру – предварительно возвеличивая каждого в латинской речи; студенты и публика хлопали – вице-канцлер принимал нас также по-латыни, жал руку – и мы шли садиться на наши места».

Из письма Павлу Анненкову

Пятница, 5

Да, в самом деле, я имел третьего дня очень большой успех. Актеры были отвратительны, особенно героиня (княгиня Черкасская), что, однако, не помешало ни публике аплодировать до чрезвычайности, ни мне пойти за кулисы горячо их благодарить. Тем не менее, я был доволен, что побывал на этом представлении. Мне кажется, пьеса моя будет иметь успех на театральной сцене, раз она понравилась несмотря на то, что ее изуродовали дилетанты. (Ее дают в Петербурге 20-го, здесь – 18-го) Я получил множество поздравлений, комплиментов и пр. и пр. A ведь это забавно – видеть свое произведение на сцене. Уезжаю завтра, но напишу вам еще раз до отъезда. Мне не терпится получить письмо от вас. B Москву их мне больше не пересылают, они ждут меня в Петербурге… До завтра. Tausend Kiisse den lieben Fiissen![47]

Понедельник

Человек предполагает, а Бог располагает, дорогая госпожа Виардо. Я должен был уехать в субботу, а вот еще до сих пор в Москве. Я схватил кашель, и пока он будет продолжаться, мне нельзя будет выходить из комнаты. Надеюсь, что он пройдет через несколько дней. Эта задержка мне довольно неприятна, но надо покориться.

Вчера Диана произвела на свет семь щенков, белых и желтых, как она сама: шесть кобельков и одну сучку. Ee материнская нежность доходит до свирепости: она делает страшные глаза, как только я прикасаюсь к одному из ее детенышей. Кроме меня никто не осмеливается даже приблизиться к ней. Отсылаю вам это письмо сегодня, напишу еще раз до отъезда. Надеюсь, что смогу сделать это в четверг. Вот уже больше двух месяцев, как маленькая Полина в Париже. Как она поживает, делает ли успехи?

Я убежден, что найду подробности о ней в ваших письмах, ожидающих меня в Петербурге; уверен, что их там не меньше двух.

Люблю и обнимаю вас всех. Ах, вот мысль: если мне написать Гуно, вместо того чтобы писать вам перед отъездом? Так и сделаю. Итак, прощайте до Петербурга.

Ваш И. Тургенев.

«Настоящая г-жа Лафарж» – это Варенька Богданович-Лутовинова, та самая малышка Биби, с которой Тургенев когда-то совершал налеты на «бакалейный шкаф». Вскоре она вышла замуж за егорьевского помещика Дмитрия Павловича Житова и поселилась в Егорьевске, в котором прожила 44 года.

Воскресенье, 27 апреля

Послушайте, мой добрый Тургенев, не моя вина в том, что я не написала вам раньше, а тех, кто беспрестанно пожирал все мое время с тех пор, как пошла «Сафо». Мы сыграли ее три раза кряду со все возрастающим успехом. B пятницу я пела «Пророка» из-за того, что Роже заканчивает выступления, он уезжает в конце месяца. Для меня это было 99-е представление, и признаюсь, что после такого числа постановок в произведении остается мало красот, к которым я была бы еще чувствительна. C каждым разом я ощущаю, как эти красоты уменьшаются. Тем не менее, публика, к моему великому удивлению, кажется, не замечает моей внутренней холодности! Ах, это оттого, что она не так строга, как артист, которому платят за то, чтобы он был таковым по отношению к самому себе. Завтра в понедельник будет 4-е представление «Сафо», а в среду снова «Пророк»! У меня есть желание написать Мейерберу небольшое послание в связи со столетием моей Фидес. Должна же я выразить ему признательность за то, что он 100 раз подряд сделал меня матерью таких здоровых и упитанных малышей! Вы, без сомнения, читали статьи о «Сафо» во всех наших крупных газетах. Берлиозу принадлежит великолепный отзыв, состоящий из проклятий вперемежку с завышенными похвалами, он поставил Гуно в 1-й ряд в музыкальном общественном мнении. B целом пресса была весьма благосклонной. Поскольку вы читаете наши газеты, я вам их не высылаю. Статью из «Театральной газеты» я послала потому, что она была первой. B конце мая, до моего отъезда в Лондон я должна дважды спеть «Отелло», чтобы ввести тенора Капуиса, который должен дебютировать в роли Фаона. Голос у него очень красивый, да и сам он весьма мил. Ho он очень небрежен и, кажется, не слишком заботится о том, чтобы развить свой талант. Как много людей, похожих на него! И какое несчастье для искусства, что дарования распределяют природой так плохо! У м-ль Паузо, которая пела Гликерию, голос превосходный, но она распоряжается им таким образом, что лучше бы его было у нее поменьше. Воодушевляясь, она тотчас начинает фальшивить и кричать изо всех сил, кроме того, ей не хватает обаяния женственности – нет у нее ничего, ну ровным счетом ничего от Weiblich[48]. Она высоковата и угловата, как паук – да и греческий костюм ей не к лицу. Признаю, она меня очень разочаровала – на репетициях было лучше – волнение сцены внушает ей некую неловкую развязность, которая производит очень неприятное впечатление. Дуэт Гликерии и Питеаса, на который больше всего рассчитывали, оказался как раз тем, произвело наименьшее впечатление. Правда, он был сыгран обоими несколько indelicate[49] образом, что слегка покоробило благочестие господ завсегдатаев кулис. Черт возьми, этим господам не по нутру видеть у других манеры, напоминающие их собственные! A Питеас-Бремон именно их и представил хорошо. Наименее удачная часть партитуры – без сомнения, что следует за дуэтом двух женщин. Вся первая часть слишком диалогизирована, декламационна, а конец вовсе неудачен. Это единственный изъян во всей партитуре, поэтому я сделала все возможное, чтобы его сгладить, хотелось бы, чтобы Гуно и Ожье полностью переделали этот отрывок. Гуно собирается сочинить 2 танцевальные арии, чтобы в Лондоне ввести их в начало действия, после букета.

Немного балета развеет монотонность этого спектакля и усилит это действие, наиболее слабое из всех, несмотря на то, что в нем содержатся такие красоты, как «Полюбим, сестры!», которую поет Сафо, клятва заговорщиков и трио в Анданте. Что до 3-го действия, – это шедевр от начала до конца. По-моему, это достойный пандан к 3-му действию «Отелло»!

Постойте, бьет 11 часов. Пора спать. Полинетта мирно спит наверху, – едва вернувшись из пансиона, она тотчас спросила о вас. Весь день она проиграла с Луизой. Они отлично ладят и, хотя непрестанно ссорятся, жить друг без друга не могут.

Доброй ночи, мой дорогой Тургенев. Отошлю вам это письмо только после завтрашнего представления. Наилучших вам снов и будьте тысячу раз благословенны верной вам душой и сердцем.

Среда утром

Здравствуйте, друг. Почему я не получаю от вас письма, которое было объявлено находящимся в пути? Ваше молчание начинает казаться мне бесконечно долгим. Вчера вечером состоялось 4-e представление «Сафо». Оно было прекрасным, и публика долго шумела. Финал, как обычно, бисировали, и нас вызывали. 2-е действие произвело большое впечатление, особенно клятва, дуэт Глик., и Фит., который был спет и сыгран гораздо лучше прежнего, и трио, после которого был вызов. 3-е действие было исполнено блестяще от начала до конца. Ария Фаона, песня пастуха (на бис) и моя финальная ода были покрыты аплодисментами. Moe восхождение на скалу, как говорят, вызвало большое волнение – я не спешу уходить, падающий занавес застает меня в красивой позе – еще вызов. Я оставляю лиру на сцене – после долгих прений по поводу того, что с нею делать, оставить или умереть вместе с нею, было решено, что лучше оставить ее на скалах как символ. Декорации в 3-м действии очень красивы, они изображают возвышенности, скалы, увенчанные несколькими вершинами – одна…[50]

Полина Виардо (сидит вторая справа) среди актеров итальянской оперной труппы. 1860 г.

B следующий раз Тургеневу суждено было увидеться с Полиной в Москве в 1853 году, но свидание было мимолетным и тайным: Тургенев был под арестом за публикацию статьи на смерть Гоголя и «Записки охотника». Около месяца он провел в заключении, где спасался от вынужденной неподвижности тем, что два раза в день переносил 104 карты (из двух колод) по одной с одного конца комнаты на другой. Получалось 416 проходов в день, каждый по 8 шагов, в итоге около двух километров. Через месяц ему вернули свободу, но оставили под домашним арестом. И все же он не утерпел, полетел в Москву, чтобы увидеться с Полиной.

И вот зимой 1855 года снова забрезжила надежда на встречу.

10/22 февраля 1855

Прошло четыре дня с тех пор, как я вернулся из Москвы, дорогая и добрая госпожа Виардо. Дома меня ожидало письмо от вас и очень порадовало не столько своим содержанием, сколько тем, что внушило мне уверенность в том, что переписка наша будет иметь продолжение. Увы! Она дышит на ладан, эта бедная переписка, и все-таки, бог свидетель, что никогда еще мои друзья не были мне так дороги! Мне было бы мучительно думать, что память обо мне у вас ослабела, и я очень признателен вам за теплые слова в конце вашего письма…

Bo имя неба, избавьтесь поскорее от гриппа и сообщите мне новости о ваших концертах. Я ужасно гриппую сейчас (а со мной половина Петербурга) и знаю, как это несносно. B Москве я пробыл почти месяц, очень приятно провел там время, завел много новых знакомств. B голове моей много литературных планов… но сейчас не до литературы. По всей Империи собирается народное ополчение, в нашей губернии выборы офицеров земского ополчения состоятся в апреле. Если я окажусь в их числе, что ж я без колебаний сменю перо на мушкет и постараюсь исполнить свой долг столь решительно, как только смогу. Для нашей страны настает трудное время – и все мы придем ей на помощь.

Извините мне это отступление, но трудно не говорить O том, что наполняет сейчас все русские сердца…

Вы мне ничего не пишете о Полине[51], надеюсь, что она здорова и не очень ленится. Тысяча благодарностей доброму Виардо за его милую любезность. Я очень сожалею, что вечно запаздываю с выплатой, но я твердо решил не покидать Петербурга (это произойдет приблизительно в конце марта) прежде, чем я не вышлю всю годовую сумму вперед. Я много работаю, чтобы обеспечить будущее малышки, и, если Бог даст мне жизни, это будет сделано в течение года.

Кажется, г-жа Лагранж не приедет будущей зимой. Поговаривают о г-же Бозно… если… но это «если» совершенно лишено смысла! He следует позволять себе даже думать о вещах столь приятных и столь невозможных. B опере дела шли весьма плохо, что, впрочем, естественно… Прошу вас не забывать о вашем обещании и рассказывать мне о ваших концертах.

Ваше последнее письмо очень коротко и, простите за выражение, очень сухо! K чему подтрунивать надо мною по поводу м-ль Тургеневой? Вы не говорите мне ничего по поводу г-жи Гарсиа – скажите ей, что я храню о ней самые нежные воспоминания. Поклонитесь от меня г-же Сичес, привет вашему брату… Подумать только, что та малышка Луиза, которую я оставил в Куртавнеле, стала уже совсем большой девочкой 13-ти лет! И впрямь жизнь летит и пролетает слишком быстро… Вот увидите, что если я вернусь в Париж (если я только туда вернусь), то лишь для того, чтобы стать крестным отцом четвертому ребенку вашей младшей дочери.

Совсем ли вы позабыли русский язык?

Я задаю вам этот вопрос вот почему. Один из моих друзей только что выпустил два первых тома великолепного издания Пушкина. Я помню его наизусть, но есть там одно стихотворение, которое, оказавшись вновь перед моими глазами, произвело на меня новое впечатление. Если у вас есть кто-нибудь, кто знает русский, попросите его перевести эти стихи. Если нет, то я в следующем; письме пришлю вам свой перевод: (попросите объяснить вам каждое слово).

Прощайте, дорогая и добрая госпожа Виардо. Будьте здоровы, будьте счастливы и да хранит вас Бог. C нежностью целую ваши дорогие руки.

Ваш И. T

10/22 июня 1856.

Спасское

Я получил ваше письмо из Лондона, дорогая и добрая госпожа Виардо, и спешу ответить на него. Для начала сообщу вам приятную новость, которой я уже поделился с вашей матушкой: из Петербурга мне пишут, что паспорт мой уже подписан и ничто не препятствует моему отъезду. Вы можете представить себе удовольствие, которое доставила мне эта новость; через полтора месяца, если Бог даст мне жизни, я буду иметь счастье вновь видеть вас, Я, кажется, говорил вам, что, уезжая из Петербурга, я на всякий случай взял место на пароход из Штеттина на 21 июля (2 августа н. c.). Я покину Спасское 10 числа следующего месяца; из Штеттина поеду прямо через Берлин, Брюссель и Остенде в Лондон, где рассчитываю быть 10 августа. B конце августа я отправляюсь в Париж, а оттуда в Куртавнель, где мы будем ждать вас, как в былое время. Встречать вас я выйду в своей серой куртке. K сожалению, буду я не только сер, но и сед… Что ж, коли лето наше миновало, постараемся насладиться нашей осенью.

Я очень рад узнать, что вы довольны собой и много работаете в Лондоне. Подумать только: двух месяцев не пройдет – и я Bac услышу.

Перед отъездом я хочу побывать в Калужской губернии, чтобы вволю поохотиться там на глухарей; в сентябре настанет черед куропаток в Бри… Только бы ничто не помешало этим прекрасным замыслам! Я стал суеверным и весьма боязливым в отношении будущего… B конце концов, это лучше, чем равнодушие.

У меня нет больше желания «рассказывать вам свою жизнь» на бумаге – я сделаю это лично. Итак, до свидания 10 августа! A до тех пор будьте здоровы и счастливы. Тысяча приветов Виардо. Нежно целую ваши руки.

Ваш И. Тургенев.

P. S. Получили ли вы мое письмо из Спасского со словами «знаменитой певице» на конверте?

Зинциг, 24 июля 57.

Для госпожи Виардо[52]

Ура! Ура! Lebehoch! Vivat! Evviva! Zrjrco! Да здравствует маленький Поль! Да здравствует его мать! Да здравствует его отец! Да здравствует все семейство! Браво! Я же говорил, что все кончится хорошо и что у вас будет сын. Поздравляю и обнимаю вас всех! A теперь прошу вас сообщить мне (конечно, как только вы будете в состоянии это сделать):

1) Подробное описание черт лица, цвета глаз и т. д. и т. д. молодого человека; если возможно, небольшой карандашный рисунок.

2) Перечень наиболее осмысленных слов, которые он быть может произнес уже.

3) Небольшое описание дня 20 июня, революционной даты, избранной маленьким санкюлотом для появления на свет.

Я немного заговариваюсь, но это простительно в моем возрасте и если учесть ту радость, которую вызвала во мне эта новость.

Почтальон получил на рейнское (только не на пиво, ни под каким предлогом), чтобы выпить за здоровье юного Поля-Луи-Иоахима; я тоже выпью за его здоровье.

Что касается здоровья матери, то вот увидите, дня через два-три вы не захотите оставаться в постели, а если через неделю не будете танцевать, то лишь потому, что у вас будет в голове нечто иное.

Вы должны быть довольны, не так ли? Вы пожираете глазами это маленькое существо, которое еще вчера было вами и у которого теперь своя жизнь, зачатки мысли и собственной индивидуальности, собственной, не в обиду вам будет сказано. Я становлюсь пророком; я читаю во мраке грядущего, в Conversation’s Lexicon 1950 г.:

«Виардо (Поль, Луи, Иоахим), знаменитый (пропускаю «кто»), родился в Куртавнеле, в Бри, и т. д. и т. д., сын знаменитой Полины Гарсиа и т. д. и т. д. и одаренного писателя и переводчика «Дон Кихота».

He буду приводить всю статью.

Вы ведь мне напишете несколько слов, как только вам это не будет трудно, не правда ли? A пробуждение утром 21-го, не правда ли оно было сладостным? A крики малыша, – есть ли музыка, сравнивая с этой?

Поль Виардо – сын Полины Виардо и, по неподтвержденным данным, Ивана Сергеевича Тургенева. Французский скрипач, дирижёр и композитор

Ну, что ж, все идет хорошо. Завтра или послезавтра напишу вам более вразумительно; а сегодня вновь восклицаю: Vivat! Ура! Вперед, сыны Отечества! Алааф Кельн! (это выражение радости употребляется только в Кельне, но, по-моему, оно подходит). Алла иль Алла Резул Мохамед Алла!!

Снова обнимаю вас всех, начиная с г-на Поля, и остаюсь

ваш старый друг И. Тургенев.

Зинциг, 29 июля 57

Дорогая госпожа Виардо, поскольку зинцигские воды причинили мне более вреда, чем пользы, я решился поехать теперь принимать морские ванны, не дожидаясь истечения 6-ти недель. Действовать я буду следующим образом: завтра я отправляюсь в Баден-Баден, где у меня назначена встреча с графом Толстым, покупаю себе собаку (видите – я неисправим!) и направляюсь прямо через Страсбург и Париж в Дьепп или Булонь. B Париже я пробуду ровно столько, чтобы узнать о вас, поцеловать Полинетту и переправить мое новое животное в Куртавнель. Попытаюсь быть на побережье к 4-му числу, дабы у меня имелось полных три недели. Из Парижа я напишу вам, где – в Дьеппе или в Булони – я буду брать морские ванны. До тех пор не пишите мне. Если письмо придет сюда, его мне перешлют.

Уверен, что у всех вас все в порядке и что ваш дорогой новорожденный растет не по дням, а по часам. A еще я надеюсь завтра получить письмо… B любом случае до свидания через 4 недели. Обнимаю вас всех – вижу, как вы уже встали и прогуливаетесь по двору (ведь сегодня уже 9-й день). Целую ваши руки и остаюсь

ваш И. Тургенев.

Рим.

2 ноября 1857

Дорогая Полинетта!

Вот уже три дня, как я приехал сюда после почти неутомительного и очень приятного путешествия. Я остановился в Английской гостинице, но ты лучше сделаешь, если будешь писать до востребования в Рим (Италия). Стоит прекрасная погода, и не скажешь, что уже ноябрь. – Ha деревьях еще сохранились почти все листья. Прошу тебя написать мне тотчас по получении моего письма и сообщить мне о г-же Виардо и обо всей ее семье. Я надеялся по приезде сюда найти от нее письмо – но, видно, отсутствующие неправы. Пиши мне о своем здоровье, о своих занятиях – вообще рассказывай мне обо всем, что придет тебе в голову, стараясь писать разборчиво. Газеты сообщают, что м-ль Арто приглашена в Оперу – правда ли это? Если ты ее увидишь, кланяйся ей от меня. Как здоровье г-на Шеффера? Поедет ли г-жа Виардо в Лондон? Ha все эти вопросы отвечай мне подробно – и быстро.

Сегодня же напишу г-же Виардо.

До свиданья, дорогая девочка, – работай хорошенько. – Я крепко люблю тебя и так же целую.

Твой отец.

Париж, 21 ноября 1857

Ваше письмо ужасно заставляет себя ждать, дорогой Тургенев. Я думала, что оно попросту потерялось. От Полинетты я знала, что вы нам писали. О, вы-то счастливы под римским небом! A знаете, куда отправляюсь? в Варшаву! да еще совершенно одна, то есть с горничной. He правда ли, мужественный поступок со стороны той, что всегда опиралась на мужнину руку?!

Я рассчитываю пробыть там недель шесть и дать несколько представлений и концертов. Bce уже готово, даже мое жилье у г-жи Калергис. Про себя-то мы имеем определенное мнение относительно этой дамы. Однако это не мешает ей быть одной из самых высокопоставленных дам в государстве, а мне – вполне довольной, найдя дружеский кров в дружелюбном мне доме вместо гостиницы!

Дней через десять я уезжаю – у меня столько хлопот, что не знаю, с чего начать. Следующее письмо будет длиннее. Ведь не каждый день уезжаешь.

Вы можете писать мне в Варшаву на театр. A пока примите самое дружеское рукопожатие.

Полина Виардо.

Спасское, 11/23 октября 58 Дорогая девочка, все твои письма начинаются с жалоб; но я уверяю тебя, пишу тебе чаще, чем ты предполагаешь, – или же, может быть, мои письма к тебе не доходят. Наконец, пишу ли я, который говорит (с окончанием второго лица, вместо третьего) тебе часто или редко, все же не следует из-за этого вбивать себе в голову, что я забыл тебя, что я не люблю тебя больше с тех пор, как нахожусь в моей России, и проч. Bce это – причуды: я тебе доказал, что люблю тебя, и докажу тебе это еще. Успокойся, вооружись терпением и трудись: остальное придет в свое время.

Я очень благодарю тебя за твое большое письмо, хотя оно все испещрено орфографическими ошибками и его трудно разбирать; но не из-за этого я хочу воевать с тобою сегодня, а совсем по другой причине. Я нашел в твоем письме признаки недостатка, для искоренения которого ты должна приложить все усилия; я говорю о твоей чрезвычайной обидчивости, которая может сделать тебя раздражительной, озлобленной и даже неблагодарной. Г-жа Виардо забыла пригласить тебя на прогулку – вот так большая беда! Уж не думаешь ли ты, что у нее нет забот, беспокойств, и, быть может, очень важных? Разве у нее не может быть дурного настроения, несмотря на столь совершенную ровность ее характера? Ты уже причинила себе и готовишь себе впредь совсем ненужные страдания из-за своей несчастной обидчивости, которая всего лишь – больное самолюбие. Кто дал тебе право говорить об отвращении, которое г-жа Виардо будто бы питает к тебе? He чувствуешь ли ты, что будет неблагодарностью хотя бы только подозревать в ней подобное чувство к тебе – в ней, которая всегда относилась к тебе как мать. Эта манера себя умалять, унижать – тоже не что иное, как самолюбие. Избавься от этого противного недостатка, дитя мое, и будь уверена, что если только очень немногие люди любят нас (и любимы нами) по-настоящему, – то большинство готово питать расположение ко всякому, кто никого не обижает и не огорчает. Предполагать, что другие люди злы – это значит признаваться, что сам не чувствуешь себя добрым. Ты без всякой на то причины испортила себе, как сама говоришь, каникулы года в Куртавнеле; пусть это послужит тебе уроком!

Вот и это урок, и очень длинный – и который, может быть, заставит тебя пожалеть о столь сильном желании иметь от меня письма. Тем не менее, я должен был дать его тебе; не будем больше говорить об этом. Должен сказать тебе, что я болел лихорадкой, которую подхватил на охоте; я выздоровел, но еще не выхожу. – Через две недели я покидаю Спасское; зиму проведу в Петербурге. Пиши мне, до нового распоряжения, по следующему адресу: B С.-Петербург, Россия, в редакцию журнала «Современник» для вручения г. И. Тургеневу».

Нет надобности писать адрес по-русски. Напишу тебе тотчас по прибытии в Петербург. Твои обещания хорошо работать очень радуют меня; постарайся, чтобы к моему возвращению в Париж ты могла сыграть мне бегло сонату Бетховена, написать большое письмо даже без намека на ошибку – и главное – чтобы ты больше не была обидчивой. Вот тогда-то уж я буду тебя любить!

Это не мешает мне очень и очень любить тебя уже и теперь. Желаю тебе доброго здоровья и бодрости. Обнимаю тебя очень крепко и остаюсь

любящий тебя отец И. Тургенев.

С.-Петербург.

18/29 ноября 1858

Вот уже целую вечность я не получал от вас писем, дорогая и добрая госпожа Виардо; Полинетта пишет мне, что вы в Пеште, на всякий случай пишу вам туда. B Петербурге я уже четыре дня, но еще не выходил из комнаты: в дороге схватил довольно сильный бронхит; сейчас мне лучше, но кашель все еще сильный. Вот мой адрес: С.-Петербург, Большая Конюшенная, дом Вебера, № 34. Пишите мне, прошу вас. Вы одна в Пеште или же с вами Виардо? Довольны ли вы публикой и как вам нравятся венгерцы? Я всегда питал слабость к этой энергичной и рыцарственной нации. Кажется, следует оставить всякую надежду увидеть вас в Петербурге; великая княгиня только что уехала. Ходит слух, что вас ждут в Варшаве, правда ли это? Сколько времени вы пробудете в Пеште? Bce эти вопросы очень существенны для меня, и с вашей стороны было бы большой любезностью на них ответить, иначе я с огорчением предвижу изрядный перерыв в нашей переписке, которой все же не следует дать погибнуть после того, что она так долго продолжалась.

Я написал вам за несколько дней до отъезда из Спасского, надеюсь, что письмо мое дошло до вас, там я сообщал вам некоторые подробности моего времяпровождения и касался важного вопроса, волнующего все умы в России. Большинство дворянства противится не освобождению людей (здесь все единодушны), а передачи им части земель; тем не менее, следует надеяться, что правительство, опираясь на меньшинство, доведет дело до благополучного конца. Что касается меня, то я так устроил свои дела, что предполагаемое освобождение ничего не изменит в моих отношениях с крестьянами. Новый порядок вещей войдет в силу со следующей весны, и, когда мы увидимся, на мне уже не будет клейма владельца душ.

Работа, которую я привез из Спасского (я имею в виду свой небольшой роман[53]), одобрена моими здешними собратьями, и я рад видеть, что не напрасно терял время.

Theuere Freundinn[54], я с нетерпением жду от вас известий. Напишите мне хотя бы четыре строчки. Кланяйтесь Виардо, если он с вами. Желаю вам всего самого лучшего и дружески жму вам руки.

Ваш И. Тургенев.

Пелагея (Полинет) Ивановна Тургенева – дочь Ивана Сергеевича Тургенева. Фотохудожник Этьен Каржа. 1870-е гг.

Тургенев возвращается в Россию летом 1858 года. И снова в далекий теперь Куртавнель идут письма.

Спасское, 12 апреля 1859 г.

Вот я и снова в моем старом гнезде, дорогая и добрая госпожа Виардо! Ho я здесь только на три недели. – Эта мысль особенно утешает меня, когда я поглядываю в окно: на земле снег и грязь, в воздухе дождь, большая белая простыня, мокрая и грязная, вместо неба, ветер стонет, как больной ребенок – отвратительно!

Правда, это может, это должно измениться с минуты на минуту. Через неделю, может быть и через пять дней, у нас появятся и листья, и трава! Ho пока только присутствие черных ворон с белыми клювами, жаворонков и дроздов возвещает нам весну. Другие признаки: мухи начинают выходить из своей летаргии, воробьи ссорятся и щебечут больше, чем когда-либо, стая диких гусей пересекает небо, дуновение ветра, более теплое, чем обычно, доносит запах почек, уже набухающих на ветках ивняка – и все же нельзя расстаться ни с шубой, ни с шарфом, ни с меховыми сапогами. Дороги непроходимы – все реки вскрылись! – Горе тем, кто заболеет в такое время! Для них не будет ни лекарств, ни врачей! Мольер сказал бы, что именно это и может их спасти – полная невозможность поехать к соседям – или принять их у себя! Ho что я – ведь у нас нет соседей. Единственный сосед, которого мы имели, добрый и милый малый, недавно умер. Грустно мне вспоминать об этом… я готов был наговорить тысячу глупостей.

Бекасы еще не прилетели: мы с моей собакой ждем их с нетерпением. Моя собака Бубуль (дочь бедной Дианки), должно быть, изучала в течение всей прошедшей зимы немецкую философию: у нее такой глубокий взор и такая важность во всей физиономии! Это поразительно. – Она могла бы с ее выражением позировать для портрета Лелии[55]. Я начинаю догадываться о причине нерегулярности – или вернее исчезновения ваших писем. Ha вашем последнем конверте написано: Улица Большая Конюшенная, 37 или 7. A надо было: Большая Конюшенная улица, в доме Вебера, квартира № 34 – что я и прошу вас указать на письме, которое вы напишете в ответ на это. – Ich bitte[56]. – Пусть ваше письмо содержит лишь следующие слова:

«20-го мая я буду в Лондоне» – или: «в Париже». Это нетрудно, не правда ли? – Квартиру мою я оставил за собой, и мой слуга, который там живет, получит письмо и сохранит. Что до меня, то вот мой план с датами:

20 апреля – 20 мая

до 20 апреля в Спасском

20 апреля – 29 апреля между Спасским, Москвой и Петербургом.

C 11 мая до 20 мая – в дороге.

20 мая – в Париже.

Bce это, конечно, si Dios quiere[57].

Мне очень любопытно знать, как удалась вам Леди Макбет. Это прекрасная роль, возвышенная, простая (несмотря на хитрость этой дамы), глубокая и – следовательно – трудная, почти опасная. Ho, как говорит Цезарь в трагедии Шекспира (помните ли вы, как мы читали эту трагедию в Куртавнеле под цветущей акацией – и затем в переднем кабриолете дилижанса с уснувшей Лорой – помните?): «Опасность и я, – мы два льва, рожденные в один день и в одном логове; но я старший и сильнейший из нас двоих»[58].

He сыграть ли нам «Макбета» в Куртавнеле? Я прошу для себя роль тени Банко – она без слов.

B настоящее время я испытываю родовые муки: в голове у меня есть сюжет романа, который я беспрестанно верчу и переворачиваю; но до сих пор ребенок отказывается появиться, через… посмотрите в Медицинском словаре, какой способ появления на свет самый неудобный. – Терпение, ребенок родится, может быть, несмотря ни на что, жизнеспособным[59].

Итак, вы познакомились с княгиней Трубецкой… Che ne dite?[60] Это, в сущности, добрая женщина, несмотря на ее странности – одна из тех добрых женщин, которые делают очень мало добра.

До свиданья, надеюсь, меньше, чем через полтора месяца. Тысячи добрых пожеланий Виардо, всем друзьям. Что до вас, то ich kiisse tausendmal Ihre lieben Hande[61].

Ваш И. Тур(генев).

С.-Петербург, 30 декабря 1859.

11 января 1860

Вы не очень часто пишете мне, дорогая и добрая госпожа Виардо; я сожалею об этом, но не могу на вас сердиться, как только подумаю обо всех ваших заботах и хлопотах. B газетах, как я замечаю, поговаривают о «Фиделио» и «Армиде»: вот еще работа для вас! – Я радуюсь этому от всего сердца, хотя и опасаюсь немного усталости, сопутствующей этой работе. – Вы поете по три раза в неделю… He слишком ли это много? – Впрочем, вам виднее. – Полинетта весьма исправно держит меня в курсе всего, что вы делаете – и я ей за это признателен. Кажется, вы находите сумму, которую я выслал ей к Новому году, немного великоватой: дело в том, что мне заплатили вдвое больше ожидаемого за роман, который вот-вот выйдет в свет[62], и мне захотелось, чтобы Полинетте тоже перепало от этой неожиданной прибыли. – По крайней мере, теперь она освободилась ото всех своих маленьких долгов. Я хочу сообщить вам нечто такое, что должно остаться между нами, дабы мне не пришлось краснеть: я продал свой роман издателю московского «Русского вестника» за 16 000 франков (том в 200 страниц!). He правда ли, очень недурно? И что же! Издатель здешнего «Современника» предложил мне за него… ровно вдвое больше, 32 000 франков!! – Конечно, я отказался, дело ведь было уже решенное – но он добрые четверть часа не желал забирать деньги, которые выложил на стол. – Разумеется, все это доказывает лишь одно: крайнюю нехватку литературной продукции в нашем Отечестве – и это не может продлиться долго. – A пока те немногие, что умеют держать в руке перо, извлекают выгоду из этого не совсем нормального положения. – Еще раз прошу, пусть это останется между нами: мне не хотелось бы иметь вид человека, который кичится подобной случайностью.

Bce последние дни я мало выходил; я работал над сравнительно большой статьей о Гамлете и Дон-Кихоте, которую обещал прочитать дней через десять – и притом прочитать публично – перед платной аудиторией в 500 человек! – Это ужасно – теперь и мне придется отведать малоприятных ощущений дебютанта. – Я не мог отказаться от этой неприятной обязанности, поскольку цель чтения – благотворительная. – B прошлом году мы основали общество, задача которого – помогать нуждающимся литераторам и ученым – и чтение, о котором я говорю, было устроено этим обществом. – Я переведу для вас эту статью, где лучшая роль отдана Дон-Кихоту (если только я не потерпел фиаско). Состояние моего горла еще немного беспокоит меня: голос полностью еще не вернулся (а вам известно, что такое мой полный голос!) – и стоит мне только оказаться на свежем воздухе, как я начинаю сильно кашлять. Доктор советует мне покинуть Петербург, как только это станет возможным – и может статься, что я, не дожидаясь мая и открытия навигации, пущусь в путь. – Где вы будете в конце апреля по новому стилю? Bce еще в Париже – или уже в Куртавнеле, чтобы застать там «снег цветущих яблонь». Этот отрывок из романса Гуно, возможно, забытого вами, напоминает мне о нем и его болгарской песне. Слыхали ли вы ее – встречаетесь ли с ним? A что поделывает Берлиоз? Воображаю, что его-то уж вы видите довольно часто. Я стал испытывать к нему теплое чувство, когда узнал, что вы его любите.

16/18 января 1860.

Прошла неделя – я был очень занят. – Устройство публичного чтения – вещь нелегкая. Как только это чтение состоится, я уеду в Москву недельки на две – в связи с публикацией моего романа – и вернусь обратно. – Я только что написал письмо Виардо, в котором высылаю ему 1000 франков, о чем говорил ему ранее с извинениями относительно моей задержки. – Дорогая госпожа Виардо, обещайте, как только получите это письмо, взять в руки перо и черкнуть мне два слова. – Прошло слишком много времени с тех пор, как я видел ваш дорогой почерк в последний раз. Bitte, Bitte, seien Sie mir gut und gnadig![63] Целую дорогих малышек и от всего сердца пожимаю вашу руку. – Gott erhalte und segne Sie! Sie wissen fur wen ist die Liebe[64].

Ihr PI. T.

P.S. До отъезда я сообщу вам, как прошло мое «first appearance before the public»[65] B.

B 1862 году Виардо снимают дом в Баден-Бадене. Курортная жизнь им понравилась: есть общество, которое любит музыку и развлечения, но нет столичного шума. И Виардо покупают в Бедене виллу. Там же строит свой дом Тургенев.

Спасское, 6/18 июня 1862

Дорогая и добрая госпожа Виардо, я приехал сюда вчера вечером и не знаю, как вас благодарить за те два письма что я нашел на своем столе. Мне показалось, что мое старое гнездо озарилось светом. Благодарю вас еще раз; думаю, что и вы были бы довольны, увидав мою радость. Однако половина одного из этих писем состоит из упрека, который я действительно заслужил: речь идет о моем отъезде из Парижа[66]. Я думал, что будет лучше не говорить вам о том, что я остаюсь еще на один день с моим толстым соотечественником[67]: ведь я знал, что смогу вернуться только поздно вечером, а уеду на другой день в 6 часов утра… Что ж, за это я был наказан, что не мешает мне просить вас не обижаться на меня за этот преднамеренный проступок. Уверяю вас, больше это не повторится.

Полина Виардо. Гравюра. 1848 г.

Theuerste Freundinn[68], я очень рад, что пребывание в Баден-Бадене вам по душе. Уверен, что и вам, и вашим детям будет там хорошо во всех отношениях. (Прилагаю ответное письмо для Диди)[69]. Нет надобности говорить вам, что я задержусь здесь ровно настолько, насколько это будет необходимо – можете ждать меня, si Dios quiere[70], к концу августа.

Я нашел всех моих домашних в добром здравии – дядя отправился в одно из моих имений, чтобы отдать необходимые распоряжения – я жду его послезавтра.

Дела идут неплохо, и урожай обещает быть хорошим. A вот в Петербурге положение серьезное. Там царит настоящая паника благодаря распространению безумных прокламаций, пожарам, очевидно предумышленным, но которые, на мой взгляд, ошибочно связывают с этими самыми прокламациями: надо надеяться, что император сохранит довольно хладнокровия, чтобы не поддаваться советам людей, подталкивающих его к реакции. Народ приписывает эти пожары студентам и господам, то есть дворянам; но это весьма опасно, и в настоящий момент император является нашим якорем спасения[71].

Ho довольно о политике. Уже несколько дней стоит чудесная погода, и сад в Спасском совсем зазеленел. Думаю, однако, что это не идет в сравнение с Баден-Баденом. Соловьи уже не поют, и охота еще не начиналась. Я чувствую, что нахожусь здесь лишь временно, и это будет мешать мне работать, то есть писать. Мой последний роман[72] наделал здесь много шума, оттого что появился в такое время. Главный его герой – молодой человек передовых взглядов; я попытался представить конфликт двух поколений и оказался в центре их беспощадной борьбы. Ругательства, надо признаться, похвалы сыплются в изобилии; подчас я не знаю, кого слушать. Мне делали комплименты, причинявшие боль, и, с другой стороны, критические замечания, доставлявшие радость. Молодежь большей частью несколько раздражена против меня; она, подобно хорошенькой женщине, желает, чтобы ее считали очаровательной с головы до пят. Ho все это уладится. Вы прочтете эту вещь в течение зимы и скажете свое мнение, которое, по крайней мере с моей стороны, обжалованию не подлежит.

Ваша фотография по-прежнему составляет мое счастье; если это возможно, пришлите мне фотографию Диди. Я сделал глупость, не прихватив ее с собой – Диди или фотографию? Это маленькое существо имеет надо мной власть… которая не осталась для нее незамеченной. Я не осмеливаюсь произнести, что целую ей ручки, но делаю это. Что же до вас, тут совсем другое дело, я это и говорю, и делаю. Берегите себя, будьте здоровы, и тогда я увижу всех вас, всех без исключения, потолстевшими и похорошевшими. Я написал Виардо из Москвы и выслал ему 200 франков. Получил ли он их? Передайте ему тысячу приветов, как и всем остальным. Будьте очень, очень, очень счастливы и до свидания. Да хранит вас Бог и еще раз спасибо.

Der Ihrige[73] И. T.

P. S. Обещаю писать вам часто – хотя бы раз в неделю. Читали ли вы «Героев» Карлейляп, «Очерки» Маколея, «Тома Джонса» Филдинга? Я очень рекомендую вам труд по геологии с рисунками Бернарда Котта. B следующем письме дам вам еще несколько указаний. Прощайте. O wie gut, und lieb und theuer Sie mir sind[74]!

Спасское, 10/22 июля 1862

Дорогая моя малышка Диди, спешу ответить на твое письмо с такими милыми рисунками впридачу. – Я показал их господину Фету, который сейчас находится здесь – и он никак не хотел поверить, что тебе только 10 лет! Надеюсь, что мой приезд в Баден-Баден, который ты так хорошо изобразила, состоится вскоре, быть может, с меньшей пышностью, но наверняка именно с таким количеством объятий и изъявлений радости – во всяком случае, с моей стороны.

Надо только, чтобы вы все были здоровы – начиная с мамы, ведь я зареву белугой, если увижу, что она хромает. Я вижу, вы славно развлекаетесь в Баден-Бадене, что до меня, то я являю собой довольно жалкое зрелище. Я ездил на охоту за сто километров отсюда, – не нашел почти ничего, зато нашли меня – блохи, которые меня искусали, солнце, которое поджарило, дождь, который намочил, голод, который иссушил, так что вот каков теперь мой совершенно достоверный портрет:

Hy что, не хочешь ли такого вот Дон-Кихота в качестве будущего мужа!

Ho, как бы там ни было, этот Дон-Кихот безумно тебя любит, обнимает, что есть силы, и говорит: до скорой встречи.

Твой И. Тургенев.

P.S. Поцелуй за меня: 1) Луизу; 2) Жюльену; 3) Марианну; 4) Поля; 5) самое себя, с помощью зеркала; 5) Фламбо.

Начало августа 1862. Баден-Баден.

Дорогой Тургенев, мы были очень счастливы, получив, наконец, весточку от вас. Каким образом она могла так долго находиться в пути? Две недели! Да ведь это ужасно! Утром 29-го числа Жюльена получила письмо от княгини Орловой, которая сообщала, что в Бельфонтен приезжала г-жа Маркович и говорила о получении от вас длинного письма. To ли почта доходит до Парижа скорее, чем до Бадена, как кажется, – то ли вы с большой охотой пишете вашей толстой малороссиянке, нежели нам[75]. Признаюсь, что меня это немножко выводит из себя. Ho надобно простить мне эту неуравновешенность, потому что вот уже почти две недели, как я пребываю едва ли не в полной неподвижности, случившейся в результате падения – я умудрилась сильно поранить щиколотку правой ноги левым каблуком. Из-за этой ранки нога моя раздулась и образовалась небольшая корка, не дающая ранке затянуться. Bce это, включая боли и прострел в пояснице, приковало меня к постели. Доктор должен прислать сегодня сильнодействующую мазь, чтобы попытаться снять эту противную корку. B любом случае, раньше чем через четыре дня мазь действовать не начнет – а до тех пор мне придется оставаться в кровати. Более чем вероятно, что мои прогулки смогут возобновиться, самое раннее, через две недели. Ho не слишком жалейте меня – меня здесь ужасно балуют – г-жа Ниман (Мария Зеебах), с которой мы познакомились, очень ко мне расположена. Вчера она мне пересказала и сыграла почти целиком роль Гретхен. Это весьма талантливая женщина, к тому же очаровательная – я чувствую большую предрасположенность сильно ее полюбить. Она восхитительно исполняет небольшие комические поэмы. Сегодня она вскорости должна прийти. Моя постель переделана в ложу на авансцене, и я переживаю приятнейшие мгновения, внимая прекрасным сочинениям. Здесь Ферд. Гиллер, он много для меня играет. Видите, на таких условиях многие бы позавидовали моей ноге и пояснице. Я вынуждена заканчивать письмо и укладываться. Мне с трудом удается сесть. Напишите мне поскорее, если у вас есть такое в мыслях. B любом случае, не забывайте меня.

Тысяча самых горячих приветов.

Полина.

B 1860-х годах он еще несколько раз приезжает за границу и встречается с Виардо. Он пишет стихи для Полины, Полина сочиняет к ним музыку и исполняет романсы. Тургенев организует в Петербурге издание альбома под названием «12 романсов на стихи Пушкина, Фета и Тургенева, переведенные Ф. Боденштедом и положенные на музыку П. Виардо» в 1864 году. Второе издание альбома с еще 10 романсами выходит в 1865 году в Петербурге и в Лейпциге. Тургенев с гордостью сообщает Полине: «Дело с музыкальным альбомом тоже, надеюсь, пойдет как по маслу. Рубинштейн охотно за это берется: он сыграл все 15 номеров и всеми остался очень доволен, а некоторые из них его поразили; особенно восхитили его «Шепот», «Тихая ночь», «Цветок», «Мой голос», «Колыбельная песня», «Две розы». Он обещал завтра же свести меня со своим издателем, и тут уже мы начнем действовать изо всех сил».

Полина Виардо. Перерисовка с дагеротипа Сергея Левицкого. 1853 г.

Спасское, июнь 1865.

Завывает ветер, проливной дождь с градом хлещет по стеклам, небо заволокло мрачной, грязно-серой пеленой, деревья раскачиваются из стороны в сторону, как одержимые, термометр показывает 4 градуса выше нуля (в полдень!), в комнатах холодно и сыро, встревоженные порывом ветра вороны каркают жалобно и уныло. Фет, который только что уехал, едва влез в экипаж, закутался в пушистую зимнюю шубу; даже увозивших его лошадей бил озноб, и шерсть их стояла дыбом; встречные крестьяне укутаны в овчинные тулупы, их огромные меховые шапки надвинуты на самую бороду, которую ветер крутит, как петушиные хвосты, мухи – да что я говорю! две полузамерзшие мухи, единственные в этом году, только что прилипли к рукам, противный запах, отдающий затхлостью и старыми грибами, проникает до мозга костей; ноги ломит, в животе урчит – вот точное изображение моего нынешнего пребывания в «cara patria»[76]. Можете себе вообразить, до какой степени все это заставляет меня думать о моем милом и очаровательном Баден-Бадене? Решительно я рассматриваю себя здесь пребывающим в карантине (он и длится около шести недель) и немного утешаюсь при мысли, что половина срока уже миновала. Терпение! Терпение!

Фет пробыл в Спасском почти два дня, и под конец мы кричали и орали, как в Куртавнеле. Этот человек, которого я люблю всем сердцем, обладает даром выводить меня из себя. Ho кончилось все громким смехом, нам вспомнилась известная сцена и слова г-жи Гарсиа: «Они убили друг друга!». Он просил меня передать вам его почтительный привет, он даже попытался сочинить стихи, которые бы вы положили на музыку, но на сей раз его муза оплошала. Он рассказывал мне о причудах старины Боткина, которого поселил у себя и который ему порядочно отравляет жизнь. Лишь бы тот включил его в свое завещание! Фет намеревается в следующем году приехать в Баден-Баден, портрет дома произвел здесь настоящий фурор. (Я только что сходил за пледом и укутал им колени… Да! забыл сказать главное: затопили печи!)

Выборы отложены до августа: я сожалею об этом, так как хотел бы присутствовать при этом первом опыте децентрализации общественной жизни.

Посылаю вам сегодня фотографию моего друга-философа. Сделайте с нее набросок «головы». Одна особенность: после каждого слова он издает: «эм, э-эм, э-э-эм». Уверен, что мадемуазель Пельниц угадает цвет его панталон.

Еще одно дополнение к картине: Бубуль храпит в своем углу – никогда не видел, чтобы собаки так храпели, а толстый кохинхинский петух кричит под окном ужасно низким и хриплым голосом. Ho что это! раздался чих! другой! – это мой слуга схватил насморк.

Воскресенье, 13/25 июня

Небо как будто сжалилось над нами: сегодня стоит сносная погода, мы больше не дрожим от холода, а там, в вышине проглядывает синева. Ho… это вечное «но»! я не получил письма! Оснований ожидать его сегодня не было, раз я получил одно в четверг. Ho так уж устроен человек. Надеюсь завтра получить письмо, извещающее меня о присылке векселя.

Вы не поверите, дорогая госпожа Виардо, в каком жалком состоянии находится сейчас русская литература! Я пролистал десятка два томов (журнальных), ничего! ничего! Плоская и грязная ругань, изрыгаемая с пеной у рта и как-то по-дурацки, болтовня, пустословие, ни тени какого-нибудь нового таланта, настоящая пустыня! Можно навсегда потерять вкус к литературе. Уважающий себя человек не может ввязываться в эту сутолоку, где в изобилии сыплются пощечины, раздаваемые нечистыми руками. Я складываю руки с большей убежденностью, чем когда-либо, ибо лень моя вполне оправданна. Зубоскальте, господа!

Мы только что совершили довольно милую семейную прогулку. Неужели все-таки началось лето?

До скорого свидания, theuerste Freundinn[77]. Обнимаю Виардо, всех и припадаю к вашим стопам.

Der Ihrige[78] И. T

Баден-Баден, 8 июля 1865

Мой дорогой Тургенев, ваше письмо, законченное 28-го числа, сегодня не пришло. Надеюсь, что оно замешкалось в дороге! Я вижу, что и мои письма доходят до вас так же медленно. Так где же они делают остановки? B самом деле, как подумаешь о том, что могло приключиться с письмом после того, как оно покинуло руки писавшего, сердце сжимается и уже почти не получаешь удовольствия, читая это, с таким нетерпением ожидавшееся письмо. B Петербурге вы найдете два небольших письмеца в hotel de France. He знаю, дойдет ли вовремя это, но все равно пишу, будь что будет… Если вы прибудете 17-го, в Ooce вас встретят. Ну, смотрите сами. Только предупредите меня, не делайте сюрпризов, не лишайте меня удовольствия ожидать вас раньше.

Позавчера вечером скончалась матушка Великого герцога. Неделю в Конверсационе не будет концертов. Мы отменили завтрашний музыкальный утренник.

Приехал брат Рубинштейна. Ho я его еще не видела, Розенгеймы, г-жа Шуман на посту.

Ваше описание зимы, которая стоит у вас, очень понравилось. Хотелось бы мне дать вам подобное описание удушливой жары, которой в настоящее время наслаждаемся мы, но у тебя его не будет, Никола. B доме закупорено все – и ставни и окна. Мы только и делаем что пьем, пьем и пьем, но все равно страдаем от жары – солнце слепит глаза, низвергая по временам в лицо жгучие, как дыхание разгоряченного Титана, потоки жара… Ночи, однако, великолепны. Соловью платили бы по 20 франков за каждое выступление, оживи он своим прекрасным пением чудесный пейзаж, который простирается нашим взором в этой восхитительной местности, ночью (было около полуночи, когда разъехались мы) я прогуливалась по саду – на поверхности воды подвижно, но с широко открытыми глазами, держались утки. Moe приближение напугало их. Большая лягушка прыгнула в воду. Что-то побольше размером зашевелилось у цветочного бордюра, думая, что это птенчик, наклонилась, протянула руку и обнаружила, что это огромная отвратительная жаба. Распрямившись, увидела перед собой Пэгаза[79], неподвижного, как чучело, луна светила ему прямо в глаза, и от этого они казались совершенно зелеными. Мы долго молчаливо смотрели друг на друга…

Я позвала его, он заворчал, и я умолкла. Забавное животное! на всех нас он смотрит с такой угрозой, будто подозревает, что мы насильно заставили вас исчезнуть. То-то он будет радоваться вашему приезду! мысленно ставя себя на его место, я gonne[81] его счастью, верное существо! Moe резное бюро заняло свое место, оно вышло вполне удачным и выглядит очаровательно. Решительно, я перенесу квадратное фортепьяно в детскую и верну мое маленькое пианино на прежнее место. He могу сочинять на этом огромном инструменте, выставляющем напоказ все свои внутренности. Нет-нет, мне больше по душе моя неказистая развалюха, берущая совсем немного места и именно вследствие своего маленького звучания не вызывающая желания играть.

Кроме того, я ни разу не зашла в гостиную, не заметив, сколько пространства занимает квадратное фортепьяно. Это вносит в мою комнату как бы дисгармонию, которая утомляет и не дает свыкнуться с ним.

Поме ждет вашего приезда, чтобы навестить нас. Г-жа Фавтье вчера миновала Баден-Баден, возвращаясь из своего ежегодного путешествия по Германии. Ha вас рассчитывают к «крестинам»[82]. До свидания, до свидания. Какое счастье думать об этом!

Подросшие дети доставляли все больше хлопот. B 1865 г. Полина Тургенева вышла замуж за управляющего стекольной фабрикой в Ружмоне Гастона Брюэра (1835–1885), от которого родила двоих детей. Ee семейная жизнь сложилась неудачно, в конце 1870-x гг. она покинула мужа и переехала в Швейцарию.

B 1868 г. Луиза, которую Тургенев назвал «нигилисткой чистой воды, хоть и не русской» рассталась со своим мужем и отправилась вместе с четырехлетним сыном в Брюссель, где в это время жила ее подруга кн. E. H. Орлова, жена русского посланника кн. H. А. Орлова.

17(29) марта 1868. Баден-Баден.

Баден-Баден, 29 марта

Мой дорогой Тургенев, пишу вам сегодня утром только затем, чтобы завтра, по вашем возвращении в Париж, вы смогли по-лучить известия о нас. Луи по-прежнему примерно в том же состоянии, день – сносно, другой в раздражении. Боюсь, что только хорошая погода, только она сможет полностью поставить его на ноги. Речь идет о том, чтобы с мая отправить его в Эмс.

Баден-Баден. Город, в котором так любил бывать Иван Сергеевич Тургенев. «Приезжайте в Баден-Баден, тут в долине и на горах растут самые красивые деревья, которые я когда-либо видел в своей жизни. Каждое из них сильное, молодое, поэтичное и вдохновляющее. Оно приносит радость глазу и душе. Когда ты сидишь у подножия этого великана, то чувствуешь, как в тебя вливаются его соки, и это даёт здоровье и бодрость. Приезжайте же в Баден-Баден хотя бы на несколько дней. Из Баден-Бадена вы сможете увезти новые краски для своей палитры». Из письма Гюставу Флоберу

Луиза снова принялась за старое – с 8 числа следующего месяца она хочет вместе с маленьким Лулу отправиться в Брюссель. Бедное дитя! Бог знает, увидим мы его когда-нибудь! Сознание, что он находится вдали от нас, со своей нежной мамочкой, будет постоянным огорчением и заботой… мне известно, что г-жа Демидова тоже едет в Брюссель все под тем же предлогом экономии и оттого, что баденский воздух ей не подходит, хотелось бы мне знать, какую ложь сочинит Л., чтобы оправдать перед княгиней Орловой свое путешествие и водворение вдали от родителей!

Вчера мы ходили смотреть швайгертову мебель – все было нагромождено друг на друга, поэтому я смогла рассмотреть только софу, на которой имела честь сидеть рядом с голландской королевой… и все же я дала несколько указаний горничной г-жи Анштетт; например, я присмотрела две прекрасные лампы с отражателями, замечательно подходящие для освещения сцены. Если у вас найдется время, купите для меня четверть фунта золоченых блесток и особенно разноцветных – они нужны для всевозможных костюмов.

Я хочу попытаться научить м-ль Байодз одной арии на французском языке, чтобы решить, действительно ли она сможет временно исполнять роль принцессы.

Блестки, я думаю, можно купить у галантерейщика – Жанна вам подскажет.

Любопытно знать, удалось ли Полине затащить вас сегодня в церковь, что было бы для вас не самым обременительным случаем целый час понаблюдать за типами фабричных рабочих?

Нашлось ли у вас время написать вчера? Скоро узнаем.

Прощайте, дорогой Тургенев, сердечно жму вам руку.

П. Виардо.

P. S. Тщательно записывайте все, что вы на нас истратите. До скорого свидания, Si Dios quiere[83].

B 1869 году оперетта Полины Виардо «Последний колдун», либретто к которой написал Тургенев, с большим успехом прошла в Веймарском театре. Тургенев был этому очень рад и писал, что «для госпожи Виардо это может стать началом новой карьеры». Писала оперную музыку также старшая дочь Виардо – Луиза.

Эрбпринц, Веймар. 14 февраля 1869, 10 час. вечера

Наконец-то я улучила свободную минуту, чтобы написать вам, мой дорогой Тургенев – я веду весьма напряженный образ жизни, уверяю вас. He буду пересказывать вам вчерашний день, уверена, что вам читали мое письмо. Добавлю только, что за ужином великий герцог много говорил мне о вас, он живо восхищается вашими произведениями. Он читал «Дым» и «Бригадира» и с большим интересом осведомился, над чем вы работаете сейчас. Либретто «Кракамиша[84]», отмеченное печатью наивности, оригинальности, поэтичности и совершенно французским духом (можно ли быть более великим герцогом?!!), увеличило, если это возможно (его слова), его уважение к вам (какое счастье!). Если ваше самолюбие русского поэта не удовлетворено, я уж и не знаю, чего вам еще нужно! Нет, в самом деле, наше либретто снискало полнейший успех. Кажется, я читала божественно: стиль Холмсен смягченный. Смеялись много – я старалась имитировать моих великих интерпретаторов. Bce общество относится к представлению исключительно благосклонно. Великий герцог желает, чтобы были сделаны красивые декорации с несколькими планами, чтобы эльфы были одеты в виде крылатых цветков, а царица эльфов всякий раз появлялась различным манером – то на ветке, то в дупле дерева, то есть каждый раз неожиданным образом – он просит, чтобы непременно был введен балет – он желает, чтобы эльфы танцевали после того, как прогонят Крак. к себе. Это можно сделать. Нужна интродукция, а также дуэт Кракамиша и Стеллы… Вот еще работа. Кельнер уведомил меня, что это письмо может отправиться еще сегодня, так что я постараюсь поскорее рассказать вам сегодняшний день. B половине второго за мной пришел придворный экипаж. B замке я обнаружила избранное общество человек из сорока, любительскую элиту, в числе которой великая герцогиня и, разумеется, Лист. Я спела сцену из «Армиды» – сцену из «Макбета». Андалузская песня была заказана великой герцогиней, «Nixe Binsefusz», «Rathsel», «Waldesgesprach» и две мазурки Шопена. Кажется, все были очарованы (снова стиль Холмсен). Лист воскликнул: «Вы по-прежнему первая из первых». Множество любезностей, комплиментов, нежностей, улыбок, реверансов и т. д. и т. д. и т. д.

B 3 часа обед у Мериана с Листом, Лассеном, Домом и г-жой де Лоен. После обеда я в ближней ложе слушала «Оберона» – вот резюме: оркестр хорош, хоры весьма неплохие – исполнительницы милые, постановка тоже мила. Костюмы очаровательные. Певцы: тенор плох, баритон (Мильде) очень хорош – сопранист мог бы чудесно исполнить Лелио, если транспонировать две арии – послезавтра я должна прослушать м-ль Рейсс, которую мне сватают на роль Стеллы, если она мне приглянется – есть еще две милые женщины на роли царицы эльфов и Вербены. Bce это может оказаться очень хорошо– включая Стеллу – но необходимо, чтобы Поль поторопился прислать то, что им уже сделано. Здесь очень хотят, чтобы я оставила им совсем готовый материал для работы. Великий герцог попросил у меня аудиенции на послезавтра; сегодня он на утреннике в Лейпциге, где дают Шиллерова «Димитрия», законченного Лаубе. Прошу вас, попросите Марианну найти в зеленом портфеле полные арии для каждого голоса и тотчас пришлите их сюда. Сообщите мне домашние новости. Надо будет предупредить Линднера и Деки, что вечер в среду не состоится. Послушайте завтра м-ль Фехтман. Покойной ночи, дорогой Тургенев, как обычно, пожимаю вам руку, ваш друг

Полина.

Спасское, 21 июня/3 июля 1865.

Мои дорогие друзья, Диди, Марианна и Поль!

1 000 000 000 000 раз благодарю вас за ваши милые и добрые письма и могу вас уверить, что ваше желание видеть меня не может быть сильнее, чем мое желание видеть ваши славные мордашки. Тем более что вы – с папой и мамой и находитесь в прелестном месте; я же – почти один – и в каком пустынном краю! Посмотрите – вот русский пейзаж:

Собака, которую вы видите возле дома, воет: ей холодно и тоскливо. A вот мой портрет в день приезда сюда (рисунок 1).

Две недели спустя я начал понемногу ободряться при мысли о возвращении в Баден-Баден и сделался таким (рисунок 2). Это уже немного лучше, как видите, но пока не очень-то хорошо.

Теперь, когда я знаю, что не пройдет и двух недель, как я снова, Бог даст, вас увижу, – я уже такой (рисунок 3). A когда приеду на вокзал в Баден-Бадене и увижу на платформе фигурки неких маленьких хитрецов, которых люблю всем сердцем, – вот каким я буду: (рисунок 4). – Я не стану красивым, но буду очень счастлив, – и вы тоже, не правда ли?

A пока я даю тебе, Клоди, разрешение назвать мою собаку[85] Дианой – прошу тебя хорошенько смотреть за ней. Надеюсь, когда я вернусь, вы втроем устроите для меня великолепный концерт, инструментальный и вокальный, и я вас всех троих крепко, крепко обнимаю. Благодарю м-ль Арнхольт за добрую память обо мне и очень сердечно жму ей руку, равно как и м-ль Берте. Итак, до скорой встречи!

Ваш старый друг И. Тургенев.

4(16) февраля 1869. Веймар Как благотворно подействовала на меня сегодня утром ваша телеграмма, мой добрый дорогой друг. Вчера я была очень обеспокоена и в то же время взволнована мыслью, что мое письмо, которого вы ожидали e нетерпением, потерялось. Эта радостная телеграмма пришла как раз в ту минуту, когда мне доложили о приходе великого герцога[86]. Более точным быть просто невозможно. Он явился при третьем ударе часов. Воплощенная любезность. Наговорил мне кучу комплиментов совершенно в духе моей доброй Августы[87], с которой у него так много схожего. Благодарил меня за добро, которое я сделала для его сестры. «Вы не представляете, какой светлой станцией вы являетесь в ее жизни» (без сомнения, он хотел сказать что-то другое, но произнес именно «станцией»). Лицо у него дерзкое и непонятное, но… wenns, Herz nur schwarz ist[88].

Портрет Полины Виардо. Художник Людвиг Пич. 1865 г.

Он сказал, что целиком и полностью восхищен мною, моей карьерой, моей жизнью, какой я ее сама для себя сделала. Говорил о пьесе Консентиуса, которую наверняка поставят. Мы долго беседовали о Листе, о Вагнере, об идеале, о воспитании. K концу пятой четверти часа очень оживленной беседы он протянул мне руку со словами: «я протягиваю вам руку друга, друга искреннего и верного». Mein Liebchen, was willst du mehr?[89]

Что ж, vedremo[90] по обстоятельствам. A пока первым выигрывает бедняга Консентиус. Так всегда и бывает. Лист сегодня не пришел. Утром у него был обморок и невралгические боли лицевого нерва. После великого герцога меня посетили две очень милые, восторженные и знатные дамы. Они попросили разрешения расцеловать меня! Потом пришли граф Тарновский и Дом. Дом проводил меня в театр, в ложу г-на де Лоена. Г-жа де Шляйниц тоже явилась туда. Как я вспоминала Диди и Марианну, слушая «Лоэнгрина»! Это произведение понравилось мне еще больше, чем в Баден-Бадене. М-ль Рейс (Эльза) не так уж хороша, голос у нее резковатый, и драматизма нет и в помине. У г-жи Барней (Ортруда и у нее весьма неплохая) много огня, даже немного слишком. Лоэнгрина пел г-н Мефферт – в стиле Брандеса старшего. Тельрамунд (Мильде) превосходен. Оркестр замечательный. Волшебный лебедь – настоящий голубь. Решительно, да, решительно Вагнер – единственный композитор, творчество которого имеет для меня интерес. О, не буду отпираться, я вагнерианка до кончиков ногтей, мой бедный друг! чувствую, что неодолимо качусь по этой наклонной плоскости. Завтра придет Лассен, чтобы вновь посмотреть со мной «Кракамиша». Если Листу станет лучше, он тоже придет. Они увозят мен в Иену на интересный концерт. Мы отопьем чаю у Чермака (с которым познакомились в Праге). Вернемся в тот же день. Думаю, что в четверг у великой герцогини опять будет звучать какая-нибудь музыка. Надобно, чтобы я нанесла визиты моим примадоннам. Только бы Поль сумел прислать мне свою работу! Мне бы так хотелось немного поучить с ними, хотя бы направить их по верному пути, прежде чем они окончательно выучат свои роль.

Однако поздно, а хотя бы раз в сутки надо ложиться спать. Для этого необходимо, чтобы я самое большее через 20 минут была в своей постели. Так покойной ночи, дорогой Тургенев. Сообщайте мне новости. Работайте хорошенько. Как поживает новая новелла? Уже закончена?

Очень горячо, неизменно, очень… желаю вам доброй ночи.

Я.

Полина Виардо – Тургеневу

Веймар, 18 фев. 1869

Дорогой Тургенев, благодарю вас за слова Stornello, они отлично ложатся на музыку. О, если бы вы захотели, вы бы сделали весь перевод лучше кого бы то ни было. Боюсь, как бы Поль[91] не переумничал – я уверена, что он занимается шлифовкой и повсюду отыскивает «die Pointe»[92] – что все это кажется ему слишком простым, слишком естественным – мне он тоже писал, что к концу недели я получу его работу целиком. Надеюсь, что он сдержит слово – иначе мне придется здесь задержаться, а я хочу уехать в воскресенье.

Я приняла множество визитов. Г-на и г-жу де Лоеп, Мильде, м-ль Рейсс, м-ль Мелиг. Сегодня вечером я звана ко двору. Там будет любительский спектакль, ужин и бал. М-ль Рейсс просмотрела со мной роль Стеллы – она ей очень подойдет. Г-н де Лоен и м-ль Мелиг передали мне, что Лист самым серьезным образом отзывался о моей музыке: «Никогда еще не бывало талантливой женщины-композитора – и вот наконец-то появилась!!!» Я прекрасно сознаю, что это в тысячу раз преувеличено. Ho, во всяком случае, это означает ободрение на будущее. Сегодня Лист услышит романсы на стихи Мерике, из которых ему известны только «Русалка», «В полночь» и «Бывает». Если у него будет время, мы посмотрим второе действие «Кракамиша».

Г-н Жиль из Иены дал мне прилагаемый автограф – я в восторге от того, что могу предложить его вам. Меня зовут к обеду.

Дом передал мне, что Лист битый час немыслимо восхвалял мою музыку. To же сказал и Лассен. Между прочим, его совершенно поразил романс «Vor Gericht».

Постарайтесь повидать Леви, передайте ему, что м-ль Мюржан пишет мне, что не получала никакого предложения об ангажементе с тех пор, как ее отец написал о своих условиях г-ну Девриену. Она не поедет gastieren[93], не получив от дирекции ангажемента. Потеряно уже так много времени, что, может статься, она больше не сможет поехать в Карлсруэ до мая месяца (по крайней мере, чтобы быть действительно там закрепленной). Будет непоправимой ошибкой, если упустят эту единственную возможность.

Ах, если бы Поль выслал мне хотя бы тексты арий! Надо послать ему ноты арии Кракамиша. Bce это так запаздывает. Мильде и впрямь желает посмотреть роль вместе со мной, прежде чем он останется предоставленным сам себе. Я начинаю сомневаться в том, что смогу уехать отсюда в воскресенье ночью. Хотелось бы все-таки быть в Карлсруэ в понедельник. Если же меня там не будет, не надо усматривать в этом моей вины. Прощайте, нет, до скорого свидания. Будьте здоровы. Я начинаю радоваться при мысли о возвращении в свое гнездо. Какое счастье увидеть вновь добрые любимые лица!

Виардо и Тургенев надеялись остаток жизни провести в Баден-Бадене. Ho франко-прусская война разметала их по сторонам, нарушив все планы. Виардо уехали в Лондон. Тургенев и Луиза – в Россию.

С.-Петербург, гостиница «Демут».

Воскресенье, 26/14 февраля 71.

Половина первого ночи.

Моя дорогая и любимая госпожа Виардо, я только что вернулся с вечера у г-жи Серовой, где Луиза пела романсы Шумана – «Doppelganger», «Gretchen»[94] (разумеется, копируя вас – лучшего она бы и не придумала).

Ho начнем по порядку. Сегодня утром, сделав кое-какие дела, – я отправился к ней. Нашел ее похудевшей, остриженной словно мальчик, но это ей очень идет. Глаза прекрасны как никогда, выражение лица несколько более спокойное. B остальном – жесты, телодвижения – прежние. B настоящее время она простужена, но я не думаю, что ее здоровье под большой угрозой. Мы долго беседовали, я избегал касаться чувствительных мест – в особенности я не говорил о ее будущем, о том, что она собирается делать… Это впереди. Полагаю, что в эту минуту у нее нет ни гроша… Об этом мы еще поговорим. Она произнесла имя Лулу[95]… Тогда я принялся говорить о нем, рассказывая о том, какой он славный и смышленый. Это заметно растрогало ее, но разрыв с Эриттом, очевидно, дело бесповоротное, это как отсеченная рука. Я вернулся вечером из Мариинского театра с большого концерта, о котором сейчас вам расскажу: в нем участвовали несколько артистов – девица Бларамберг, которая, кажется, ходит теперь в рабынях. Голос у Луизы значительно окреп – она разрабатывает его со стороны драматической – несколько утрируя: спела она отрывок из «Рогнеды», представляющий собой ряд криков – но по-русски произносила великолепно. Bce это звучит замечательно и даже захватывающе в гостиной… я полагаю, что для концерта это мало подходит. Думаю также, что легкость – та, что была раньше – теперь исчезла. B общем, мне показалось, что она в хорошем настроении, как человек, оказавшийся в своей стихии и господствующий в ней. Она больше не хочет давать уроков и как будто хочет порвать со светом. He надо стараться изменить ее: такова уж она есть и другой быть не может…

Днем я познакомился с одним молодым русским скульптором – польским евреем из Вильны – который одарен незаурядным талантом. Он изваял статую Ивана Грозного, сидящего с Библией на коленях, небрежно одетого, погруженного в мрачное и зловещее раздумье. Я считаю эту статую просто шедевром по исторической и психологической глубине – и по великолепному исполнению. И сделано это каким-то чахоточным, бедным, как церковная крыса, евреем, который и начал-то работать – и учиться читать и писать лишь в 22 года – до этого он был рабочим… Spiritus flat ubi vult[96]. B этом бедном юноше, уродливом и тщедушном, несомненно, есть искра божия – к сожалению, здоровье его загублено. Его посылают в Италию (но хорошие времена наступили для него слишком поздно). Зовут его Антокольский. Это имя останется.

Я спокойно отобедал у моего старого друга Анненкова. До завтра!

Понедельник, 27/15 февр., полночь.

Я только что вернулся из шахматного клуба, где прочитал официальные сообщения… Итак, Эльзас и Лотарингия потеряны… пять миллиардов. Бедная Франция! Какой страшный удар и как от него оправиться? Я очень живо представил вас и то, что вы должны были перечувствовать… Что ж, это мир – но какой мир! Здесь все полны сочувствия к Франции – но от этого становится еще горше.

Вот как я провел день:

Сегодня утром – длительный визит к художнику Ге, который ваяет бюст Белинского, знаком с ним он не был, а для работы располагал лишь посмертной маской и плохими литографиями. Я постарался помочь ему своими воспоминаниями и думаю, что побудил его сделать полезные изменения. Ге хочет сделать мой портрет, он просит лишь о двух сеансах – он уже сделал превосходный портрет Герцена. Затем я имел долгое совещание со своим редактором – обедал я с теми двумя молодыми русскими – Жуковским и Онегиным, – которых вы видели в Баден-Бадене – потом играл в шахматы в клубе – одну партию выиграл, другую проиграл. Написал письма своему управляющему – в Москву – вот и все. Завтра я снова буду у Луизы.

Павел Алексеевич Анненков – русский литературный критик, историк литературы, мемуарист, друг писателя. Автор одной из самых известных книг о жизни и творчестве Ивана СергеевичаТургенева

До свидания, theuerste, liebste Freundinn[97]. Будьте здоровы, пишите мне и позвольте мне поцеловать ваши дорогие руки. Да хранит вас небо.

Der Ihriger[98] И. T

Москва.

Пречистенский бульвар, в доме Удельной конторы.

Четверг, 11(23) марта 1871.

Дорогая и любимая госпожа Виардо, приехал из Спасского мой управляющий и привез мне два письма: одно из Ливерпуля, другое из Лондона. Первое огорчило меня – вас положительно преследует неудача[99]; второе пролило немного бальзама на мои раны. Ваши «субботы» очаровательны, и я был бы счастлив присутствовать на них – и вскоре буду на них присутствовать. Прежде всего я должен вам сообщить вот что:

1) Я решил не ездить в Спасское – и все устроить здесь.

2) Выехать из Москвы в будущую среду, 10/30 марта.

3) He возвращаться в Петербург, а ехать прямо в Кенигсберг через Смоленск и Витебск.

Кладя десять дней на путешествие – а, по-моему, это гораздо больше, чем нужно – я, как видите, имею все шансы прибыть в Лондон между 10-м и 15-м апреля. Таким образом, задержка будет незначительной, и «вершина горы» осталась уже далеко позади, что наполняет меня радостью.

Холера принимает в Петербурге ужасающие размеры, и я вовсе, вовсе не желаю подвергать себя риску не вернуться на Devonshire placea.

Вот в каком порядке мы с Луизой расположили романсы в Альбоме:

1) «Marchen» (по-русски «Лесная тишь», «Waldeinsamkeit»);

2) «Verfehltes Leben»;

3) «Der Gartner»

4) «Allein» (по-русски) «Ожидание» – attente);

5) «Rosenzeit» (по-русски) «Былое счастье»

6) «Es ist ein schlechtes Wetter»[100].

Вы меня спрашиваете, имеется ли «хижина и сердце» в истории Луизы. Увы! (я говорю: увы!) ничего подобного нет. Bce то же, что и прежде: горькое и гордое одиночество – около нее несколько существ женского пола в положении рабынь – и будущее – я сказал бы, почти умышленно неопределенно. Она по-прежнему «рубит свои канаты» – чтобы скитаться по волнам. Что касается общества, то она, мало сказать, его не любит – просто ненавидит. При всем том не следует забывать, что она по-настоящему больна. Я, кажется, уже писал вам, что мы с ней много говорили о ее ребенке: это, кажется, льстило ее материнской гордости – но она оставалась непреклонной, как скала. Это существо, отмеченное печатью рока, – к которому, несмотря на невольное отвращение, нельзя не чувствовать глубокой и острой жалости.

Я послал вам хорошую свою фотографическую карточку. Что касается двух портретов, я их и не думал заказывать – портреты редко удаются.

Мои письма доходят до вас очень нескоро… а я-то – когда и как дойдут до меня ваши? Я, разумеется, отдал распоряжения в Спасское. K счастью, скоро этому всему конец.

Прядь моя – раз уж вам угодно осведомляться о ее делах и поступках, опять начинает завиваться.

Мой брат (который, кстати сказать, чувствует себя превосходно и продает лес по баснословным ценам) снесет это письмо на почту, и я кончаю писать, говоря: до завтра. Он благодарит Виардо за память.

Клоди и Марианна! Завтра вы получите колоссальное письмо!!

A пока обнимаю всех и с благоговейной нежностью целую ваши дорогие руки.

Der Ihrige[101] И. T.

Ура! десятому апреля![102]

Лондон, 29 марта 30, Девонширская площадь

О, дорогой друг, спешите возвратиться! He оставайтесь ни часа дольше, чем будет совершенно необходимо. Умоляю вас, если у вас есть хоть малейшее чувство к нам! He надо ехать через Петербург или, по крайне мере, не надо там останавливаться. Обещайте мне, что и на мгновение не задержитесь в этом роковом городе Бога ради.

Вчера я ответила H. Рубенштейну, поблагодарив за предложение, которого принять не могу. Я не могу разлучиться с семьей на 7 месяцев, а о том, чтобы везти туда Луи, не стоит и думать. Предложите ему от меня Луизу. Если им нужен хороший педагог, то сейчас, когда она чувствует себя лучше, может статься, она примет предложение из Москвы. Они не найдут никого, кто лучше нее знал бы семейную методу[103]. Вчера вечером очаровательно провели время в мастерской у Лейтона. Розенгейм играл превосходно, его жена хорошо, но не слишком приятно исполнила «Kennst du das Land»[104] Бетховена, толстушка Брандес восхитительно играла на пианино, я а спела сцену из «Альцесты» и андалузскую песню. K моему великому удивлению, я была в голосе и, кажется, была в чести на этой вечеринке. Сегодня ночью впервые за полмесяца хорошо выспалась! с утра чувствую себя лучше. Теперь мои письма должны до вас доходить. Ho ведь мы не знаем, куда вам писать. Поедете ли вы в Спасское? Надеюсь, что нет. Пришлите нам ваш молодой портрет. O да, пишите нам каждый день и возвращайтесь, друг, возвращайтесь к тем, кто не может быть счастлив без вас.

Лондон.

Бомонт-Стрит

Четверг, 13 апреля, 9 ч. утра

Дорогая и любимая госпожа Виардо, я еще лежал в постели, где проспал беспробудно, как сурок, с 11 1/2, когда мне принесли ваше письмо из Уорсэша[105], которое доставило мне огромное удовольствие, как вы можете себе представить. Я уверен, что пребывание в прекрасной местности, в условиях полнейшего комфорта и благополучия, принесет вам большую пользу (да и погода, кажется, благоприятствует), и я не настолько эгоист, чтобы не желать продолжения вашего отдыха на несколько дней. Что до меня, то я снова стал если не совсем жаворонком, то хотя бы наполовину. Сегодня я рассчитываю выйти и пообедаю на Девонширской площади. 3 добрых анабаптиста не пренебрегли мною: но ни политического, ни религиозного конфликта не случилось. Мануэль объявил, что, при случае, он с удовольствием приговорил бы к смерти тысячу двести (почему в точности такая цифра?) инквизиторов, что должно вам доказать, насколько он стал умереннее! Мы немного попробовали свои силы в висте, и я даже играл в шахматы с Мануэлем, которого разбил наголову, к моему великому удовлетворению, после печальных московских опытов. Потом я долго думал о вас, я развлекался тем, что мысленно следовал за вами в ваших прогулках – со всеми подробностями прекрасной жизни замка, с которой познакомился за неделю, проведенную у Найтингейлов, где было гораздо менее приятно, чем у г-жи Сарторис. Мне жаль, что я не был представлен ей на вечере во время чтения «Кракамиша». Я читал русские газеты, прочел также «Письма путешественника во время войны» г-жи Санд в «Revue des 2 Mondes», полные душераздирающей грусти, с теми очаровательными интонациями, секретом которых владеет одна она, и рядом пейзажей, набросанных ею как бы невольно то здесь, то там, несмотря на все ее заботы, и тем более прекрасных. Я предпочитаю такого рода сочинения ее романам, как предпочитаю всему, что она написала, старые «Письма путешественника» из Венеции. Это донельзя поэтично и правдиво, чего, в сущности почти всегда недостает ее романам.

Я все еще не получил известий о большой сделке: утро я собираюсь провести за писанием писем в Россию. Диди! Марианна! Я напишу вам завтра. Сегодня я целую вас! Развлекайтесь! Развлекайтесь! хорошенько ешьте и спите, вот и все, что я вам скажу!!

Что до вас, theuerste Freundinn[106], я целую обе ваши руки с самой большой нежностью и остаюсь навсегда

Der Ihrige[107] И. T

P.S. Вчера я отправил свое письмо на почту до 11 ч., – но, может быть, требуется много времени, чтобы добраться до Уорсэша, и потому вы не получили его до 5 часов.

Пока Виардо жили в Лондоне, французские газеты опубликовали… некролог Полины, где сообщалось, что певица покинула бренный мир в возрасте 54 лет. Неизвестно, что больше рассердило Полину: известие о ее безвременной кончине, неправильно указанный газетчиками возраст, или то, что ей пришлось успокаивать и утешать друзей во всех уголках Европы. Беспокоилась Жорж Санд, беспокоился Густав Флобер, беспокоился старый приятель Людвиг Пич, хоть и сам был журналистом.

B 1873 году Клоди выходит замуж за Жоржа Шамро. Она серьезно занимается рисованием и, по мнению Тургенева, делает большие успехи. Младшая сестра Марианна осталась верна музыке. K ней тяготеет и Поль – он уже выступает в маленьких ролях в операх вместе со своей матерью. «Поль необычайно дерзок, порою несносен – но из него выйдет толк: он будет большим скрипачом», – пишет Тургенев и дарит ему скрипку Страдивари. Забегая вперед, скажем, что он оказался прав. Поль действительно стал виртуозом и композитором, с успехом гастролировал в Европе, в России, в Америке и в Южной Африке, поселился в Париже, написал книгу «История музыки», дважды женился, в первый раз неудачно, во второй удачно. B первом браке родилась дочь – Алиса, во втором – сын Жан-Поль.

A пока, продав дом в Бадене, семейство Виардо покупает вместе с Тургеневым виллу «Ясени» в местечке Буживаль недалеко от Парижа. Время от времени он гостят в Ноане у Жорж Санд или в Kpyacce у Флобера.

Тургенев периодически страдает от приступов подагры, но держится. Теперь он редко пишет Полине, так как большую часть времени они проводят вместе. Только когда он уезжает на курорты, он пишет по-старому длинные письма.

Карлсбад.

«Австрийская гостиница».

Понедельник, 23 июня 1873

Сегодня третий день моего пребывания здесь, дорогая и добрая госпожа Виардо, и до сих пор дела обстоят не особенно блестяще. B 1-й же вечер по приезде – в пятницу – налицо все «affanni»[108] устройства на новом месте, боль в колене – визги и писки моей соседки; во 2-й вечер – в субботу – ужасная мигрень; в 3-й вечер – в воскресенье и ночью – страшное расстройство желудка – с коликами, холодным потом и всеми последствиями: правда, вечером я долго беседовал с г-жой Абаза о Вагнере!! – Потому что эта славная женщина тоже находится здесь, лицо ее краснее обычного – и она малопривлекательна, как всегда! Я не могу списать мои колики на воду, поскольку едва начал лечение – и выпил лишь два раза по полстакана. Что ж – терпение! терпение!..

Погода по-прежнему стоит очень хорошая – барометр поднимается. B комнате у меня довольно свежо – она не на солнечной стороне. Ничто не мешает мне чем-нибудь заняться. Мне следует, однако, подумать о сказке для Диди! Как только я смогу отправиться в лес и там посидеть…

Вторник, 24 июня

Я вернулся с утренней прогулки, и в кармане у меня ваше большое письмо. Спасибо тысячу раз – но почему вы не вложили свою фотографию? Вы зря думаете, что я не получил ваших писем. До меня дошли все те, что вы назвали. Я весьма счастлив, что мои «Воды»[109] вам нравятся больше – и что Виардо не находит их сточными…

Я недавно купил два билета большой австрийской лотереи, один на имя Диди, другой – на имя Марианны (не волнуйтесь, это не стоило дорого – пять флоринов за оба билета), тираж состоится послезавтра, а выиграть можно 100 000 флоринов – Посмотрим.

Сегодня мне гораздо лучше.

О! Когда же я окажусь в Буживале?

Тысяча приветов всем. Очень нежно целую ваши руки. Auf ewig der Ihriger

И. T.

P.S. М-ль Бетти Паоли совершенно такая, как вы сказали: не-вы-но-симая.

2-й P.S. Из всех брошюр и т. n., что пришли на мое имя, отправьте мне, пожалуйста, номер «Вестника Европы». Вы его легко найдете: это толстая оранжевая книга в серо-голубой картонке.

Для Диди

Вторник, 24 июня

Дорогая моя душенька Диди, mein liebstes Madchen[110], я только что получил твою милую записочку и благодарю тебя за нее. – Одновременно я получил твою фотографию (маминой фотографии не получил) – в Париже она не показалась мне хорошей, и я не думаю, что она таковой была, но в Карлсбаде она доставляет мне бесконечное наслаждение; ведь это твои черты, это твой рот, твой лоб, и глаз, который ближе, очень хорош; а на том, что дальше, сероватое пятно (это часто бывает на фотографиях), что придает ему выражение, тебе не свойственное. Из писем, которые я написал маме и Марианне, ты, должно быть, знаешь обо всех моих делах и поступках; сегодня я могу прибавить, что чувствую себя гораздо лучше, колено больше не болит, вскоре я смогу ходить, углубляться в уединенные чащи лесов (надеюсь, что это стиль благородный и поэтический) и думать о сказке, которую я тебе обещал и которую ты должна будешь проиллюстрировать, и которую я хотел бы сделать как можно более милой, очаровательной и необычной… чтобы она была достойна твоего карандаша! – Возможно, именно это намерение делает ее рождение столь трудным и задержало его до сей поры. Ho я надеюсь на лучшее.

Папа говорит, что в последнее время ты сделала кое-что очень хорошее. – Ура! Надо продолжать так же в Буживале. Теперь для меня Буживаль – то же, что Мекка для мусульман; это цель моего паломничества, и я буду счастлив, лишь достигнув ее. Думаю, что, к сожалению, я лишен возможности вернуться туда к 18 июля; мое злополучное падение в Вене все испортило; но, разумеется, я вернусь ни на минуту позднее, чем это будет в моих силах…

Мне кажется, что это очень немецкий французский – может быть, потому, что я долго беседовал позавчера с г-жой Абаза.

Представь себе, что Карлсбад – что-то вроде длинной кишки – узкая улица, где все толкаются. Каждое утро я пью чай в кафе «Слон» – и забавляюсь тем, что наблюдаю все эти беспрерывно мельтешащие передо мной лица. Если бы я был так же талантлив, как ты, я бы сделал весьма забавные наброски. Есть лица не от мира сего. Есть красивые: в их числе одна высокая полька, похожая на Юнону. Ho все эти лица (я имею в виду красивые) не стоят некоторых, мне знакомых (а тебе?) – более всего любимых.

Ну, вот и страница кончается, а мне остается лишь попросить тебя mir dein lieben Hande zu reichen, die Ich TAUSEND Mal ktisse[111].

Dein alter И. T.

Тургенев периодически отправлялся в Россию, улаживать финансовые и издательские дела, и это служило еще одним поводом для переписки.

Москва, в доме Удельной, конторы,

понедельник вечером, 17/5 марта 79.

Theuerste Freundinn,

Es geht mir[112] в Москве в этом году по нарастающей, как у Николе[113]. Вчера, тем не менее, состоялся вечер для больных студентов – хотя разрешение пришло только накануне… и боже мой, что там было! Представьте себе более тысячи студентов в огромном зале Благородного собрания; я вхожу, раздается оглушительный шум, так что впору упасть стенам, крики ура, в воздух взлетают шляпы, потом возлагаются два огромных венца, потом мне в ухо молодой представитель студенчества кричит речь, каждое выражение которой вызывает взрыв; в первых рядах кресел бледный от страха ректор Университета; я, стараясь не подлить масла в огонь, отвечаю, пытаюсь сказать хоть сколько-нибудь не избитое, потом, после чтения, вся эта толпа провожает меня в соседние залы, неистово вызывая меня 20 раз кряду; девицы хватают меня за руки… чтобы поцеловать их!!! Безумие, да и только! Если бы меня не вызволил жандармский полковник самых любезных манер и не затолкал меня в экипаж, быть бы мне там по сию пору. Причину этого я хорошо понимаю; накануне вечно обещаемых и вечно откладываемых реформ, накануне пробуждения к общественной жизни, вся эта молодежь наэлектризована, как лейденская банка; а я служил чем-то вроде машины для ее разрядки. И в этом мои либеральные взгляды повинны, по крайней мере, столь же, сколь литературные заслуги. Если бы эта бедная молодежь не выступала, она бы взорвалась! Bce это не мешает тому, что я был чрезвычайно растроган тем, что приключилось со мной столь неожиданно, и полностью изможден. Сегодня вечером я должен еще читать в Большом театре, но там ничего не случится, а еще завтра все знаменитости здешних партий дают в мою честь чудовищный обед (80 приглашенных), речи наперед! Вот каким образом занимаются политикой, если нет другого выхода. B среду я уезжаю в Петербург; в пятницу состоится последняя лекция в Дворянском собрании; уже неделя, как все билеты разобраны, а потом свобода! свобода уехать… по крайней мере, я на это надеюсь.

Завтра я окончательно узнаю, когда я могу рассчитывать на получение наследства.

Я привезу вам тексты двух приветственных выступлений студентов, мой ответ и завтрашнюю речь, а несколько сравнительно любопытных анонимных писем. Что за бурную жизнь я здесь веду… Решительно, это не по мне.

Это письмо отправится сегодня, постольку поскольку завтра я начну другое. Целую вас всех очень нежно bleibe auf ewig.

Der Ihrige[114].

13(25) марта 1879. Париж

Мой дорогой добрый Турглин, я только что получила ваше письмо с фотографией. Благодарю вас. Отвечаю на него, будучи уверенной, что оно еще застанет вас покойно расположившимся в Петербурге, где вы собираетесь пустить корни ввиду ваших новых триумфов. Bce это прекрасно, только бы вы не заболели «Heimweh»[115], когда окажетесь в Париже. Ведь вы не хотите нас покинуть, не правда ли? Вам будет скучно в Париже, ведь вокруг не будет этой лихорадки обожания – а будут только постаревшие знакомые лица, с каждым днем все больше стареющие, или все менее молодые, которые будут смотреть на вас с радостью, но спокойной радостью, будет несколько чудаковатых друзей, кое-какие добрые знакомые и множество докучливых, и все тот же размеренный образ жизни, все в свое время, как обычно… Господи, какое это будет счастье снова увидеть вас! Никогда не хватит у вас сил оторваться от всей этой кипящей и бурлящей вокруг вас юности! Вы совсем перестали говорить о возвращении – состоится 2-e, потом 3-е чтение и в конце концов… приступ подагры! Да защитит вас небо от моих предсказаний; но я буду волноваться вплоть до вашего возвращения.

Если вы остановитесь в Берлине, купите для меня, прошу вас, ноты: «Алцесту» Брамбаха и «Одиссею» Бруха.

Выражение вашего лица на последней фотографии умиротворенное и счастливое. Видно, что вы и в самом деле счастливы и довольны. Приятно думать, что «мертвец» и «старая тряпка» снова помолодел и снова на коне. Если вы впредь посмеете говорить мне подобные глупости, я заставлю вас перечитать ваши собственные письма и покажу это ваше изображение. О, как много интересного вы расскажете! Мне-то вы расскажете все, правда? Все. War ich ein Vogelein?[116].

100 000 нежностей.

Веймар, 1 мая, 3 часа

«Marzo loco у abril lluvioso Sacan а mayo helado у nievoso»[117].

Еще немного и мы увидим волков, небрежно прогуливающихся по улицам Веймара! Ho все это ничего не значит и не мешает мне считать, что я правильно сделала, приехав сюда с Луизой, и не мешает мне уже сильно хотеть вернуться. Здравствуйте, мой дорогой добрый Турглин, если вы думаете, что у меня хватает времени для писания писем, то сильно ошибаетесь. B другом, правда, роде, но здесь я занята так же, как и в Париже. Приходится много выезжать и обычно в любую погоду. Репетиция прошла гораздо успешнее, чем вчера, хотя поговорить еще есть о чем. B целом это пойдет, я надеюсь[118]. Сейчас ожидаю экипажа, запряженного лошадьми кремовой масти, чтобы отправиться в замок давать урок. B 4 часа мы с Листом обедаем у Лассена. Я должна спеть им несколько мелодий, сочиненных Луизой – «Жалобу», «Манолу» и «Проклятие». Потом мы вернемся, чтобы переодеться к ужину, который состоится после театра у г-жи де Мейендорф. Там будет то же общество: Штирумы, Ведели, Мильде, Мериан, Лассен.

Пятница, 2 мая

Здравствуйте, мой Турглин, мое письмо было прервано приездом экипажа. После урока я зашла к г-же Лассен за Луизой и Вертой. Лист был тоже там, и пока готовились к обеду, я спела «Жалобу», а Луиза свой «Венецианский карнавал». Присутствующие были очень довольны обоими произведениями. Обед был превосходнейший, очень веселый, Лист, как всегда, очарователен. Мы вернулись домой отдохнуть и переодеться. Вечер у г-жи де Мейендорф – gemutlich[119]. Лист с Лассеном играли скерцо Бородина и марш Чайковского. Лист очень любит современных русских композиторов. Он никогда не хочет играть один, нам же пообещал сыграть только для нас двоих. Сначала я спела «Жалобу», которая произвела большое впечатление, и «Манолу», вызвавшую восхищение. Кроме того, пришлось спеть вечную андалузскую песню и рикирики[120]. Bce отнеслись весьма благосклонно к Луизе, которая, когда захочет, может быть очаровательной. Кажется, настроение у всех на этой вечеринке было как нельзя лучше. Vedremo les cantanti[121]. Луиза собирается еще поработать с ними сегодня утром. Костюмы, отобранные в гардеробе театра, вполне подходящие. Мне пришлось немало потрудиться, чтобы 4 дуэньи были совершенно похожи. Говорят, что Бабахан[122] приезжает во вторник утром. B таком случае, 2-е представление состоится в тот же вечер или в среду, и тогда я уеду отсюда в четверг или, самое позднее, в пятницу… Стоит собачий холод.

B общем, я нахожу, что вы очень ленитесь по отношению ко мне… Я ежедневно писала огромные письма то тому, то другому, а пока получила всего три письма на всех. Я постоянно думаю о Марианне и о том удовольствии, какое она могла бы здесь получить. Она бы имела здесь всевозможный успех. Надеюсь, что Поль не надорвал голос на концерте. A какой был результат? были ли отклики? были ли представители прессы? Вы мне не писали, имела ли успех фантазия Чайковского? B воскресенье Лист собирается сыграть квартет Луизы. Завтра он услышит «Небесный огонь»[123]. Завтра мы обедаем у г-на Мериама. Вечером—1-я часть «Фауста». B воскресенье– 2-я. Пишите же мне, толстый ленивый друг. Я дам телеграмму после представления или на следующее утро, потому что сразу после театра мы отправимся к Лоэнам.

Тысяча нежностей tutti quanti[124], а значит и вам.

Полина.

Веймар, 8 мая

Мой дорогой Турглин, вы уже, конечно, вернулись от друга Флобера. B любом случае, вы окажетесь в Париже раньше этого письма. Через три дня я и сама последую за ним, поскольку рассчитываю уехать в субботу, 10-го числа, если не случится чего-нибудь важного и непредвиденного. Сегодня мы со страхом ожидали 2-го представления «Линдоро», поставленного за неделю. У 2-го баса заболело горло, и он передал, что завтра петь не сможет. Немедленно вспомнили о молодом баритоне Лониели, который пел в «Царе и плотнике», чтобы он попробовал роль – но он ее петь не сможет, для его голоса это слишком низко – пришлось бы все менять. Были на репетиции – крупная неувязка, которую невозможно устранить за 2–3 дня – несколько певцов из Рейнеке-оперы с четверга взяли отпуска, чтобы отправиться на Gastrollen – что делать? послали к больному басу и уж не знаю, каким образом вырвали у него согласие петь завтра – бог знает, как он будет петь! я уверена, что «Линдоро» будет иметь большой успех, если будет спет хотя бы правильно. Вы и представить себе не можете, как здесь фальшиво поют – даже если бы спели сами, то и тогда этого бы не представили! за сим репетиция началась и прошла быстро – меня заставили спеть дуэнье куплеты, которые я вынуждена петь ежедневно и которые производят фурор. Певица немного скопировала меня, и это пойдет. Теперь сцена стала больше, с нее убрали подмостки, воздвигнутые для «Фауста».

Я дала урок принцессе – обедала в гостинице с Голдшмидтом, дала урок изящной графине де Штирум, ее супруг – прусский министр. Сейчас мы отправляемся на вечер к г-же де Мейендорф, где Лист будет играть только для нас (и Лассена).

Вчера были у супругов Мильде, которые пели оба, он – прощание Вотана (я его не поняла), она – скучную песню Роберта Фраица – по просьбе, я бы даже сказала по приказанию Листа и Лассена, пришлось прозвучать и андалузской песне – Лассен грозился спеть ее сам, если я откажусь. Затем… куплеты дуэньи! Лист уже заказал их для вечера у г-жи де Мейендорф, славно поужинали и к полуночи вернулись домой! Бабахан приезжает завтра – говорят, что в четверг при дворе состоится то ли утренник, TO ли вечер! B пятницу мы с Луизой обедаем у г-жи де Штирум с Самим – а в субботу… заранее радуюсь своему отъезду.

Мой приезд сюда был весьма важен для Луизы, теперь она со всеми знакома – осталось познакомиться с Бабаханом и с Бабаханшей, и больше я ей не буду нужна. Уф, мне уже начинает надоедать жизнь, которую мы здесь ведем. Она препятствует мне увидеть дорогие лица с улицы Дуэ. Целую всех домашних – всегда ваша, все более стареющая подруга

Полина.

Луиза и Берта собираются остаться здесь до поездки в Карлсбад…

Летом 1879-го года писатель приехал в Англию на церемонию, связанную с присуждением ему почетного звания доктора honoris causa по Гражданскому Праву в Оксфордском университете. Эта честь была оказана автору «Записок охотника» за заслуги в деле отмены крепостного права в России. Он был первым романистом, удостоенным этого звания.

Лондон, Гостиница «Гровенор»,

Понедельник, 16 июня 1879 г.

Отчет

Отъезд из Парижа – в 7 ч. 45 мин. Путешествие со стариком англичанином, старой англичанкой и французской горничной. Происшествий никаких, переезд превосходный: море спокойное. Вблизи английского берега туман: двигаемся очень медленно и то и дело подаем сигналы гудком, звук которого напоминает трубящего слона. Перед отъездом разослал все письма и повидался с Диди, которая дала мне свою синюю шаль, поскольку я не мог отыскать своего пледа; ключ от библиотеки затерялся – и никакого слесаря ввиду воскресенья. Эта синяя шаль сослужила мне на море добрую службу. Нашел хорошую комнату в гостинице «Гровенор», близ Векингемокого дворца. B 7.30 принял в гостинице ванну; прибытие в 7 часов… Выпил чаю, который не идет в сравнение с тем, что пьют в «Ясенях». Визит американского литератора Генри Джеймса, потом визит Рольстона. O счастье, узнал, что мне не придется произносить никакого спича. Довольно будет делать вид, «where pride and modesty are mixed with gratitude»[125]. Постараюсь быть на высоте. Послезавтра – 4 доктора Лорда Канцлера, один из них – Лайтон, художник сэр Фредерик. Позавтракал с моим другом Холлом в великолепной «Reform Club» – Пэл-Мэл – главный клуб вигов, где висят ужасные портреты Пальмерстона, лорда Дж. Рассела и стоят не менее ужасные бюсты Бругхэма, Кобдена и Кромвеля. За завтраком, к которому подают white beans², присутствовали два члена Парламента: Грант-Дафф и Уэддерберн. Последний весьма мил. Познакомился с Блэком, автором «Принцессы Фульской», который сильно смахивает (Блэк) на маленького черномазого слугу: у него очень красный нос, на который низко посажены очки в золотой оправе. Познакомился с Робинзоном, издателем «Daily News» – молодым человеком буржуазного вида, совсем лысым. Жалко и с трудом говорил по-английски: казался себе Джеком, тянущим экипаж по свежепосыпанной песком аллее. Затем пошел с Холлом на выставку современных английских художников в Grovener Haus: ужасно, страшно, chamber of horrors[126]. Колорит жалкий, рисунок детский; эти господа думают взять экспрессивностью, которая, претендуя на глубину и поэтичность, на деле оказывается вялой, глупой и болезненной. Есть там одна мадемуазель средних лет с рукавами буфами, которая собирает абрикосы в винограднике – дело происходит на небе – (кисти урожденной м-ль Спарталис) – от нее хочется не то смеяться, не то реветь белугой! A сюжеты! Например: двухметровой длины и в полметра шириной картина: наверху ангел со смешными крыльями, который держит закованного в броню рыцаря, а тот, в свою очередь, и тоже в руках – держит женщину в лиловом газовом платье: действие происходит на небесах и в каталоге именуется «Розамунда»!!..

Нет! Англичанам никогда не надо браться за кисть! Виардо, несомненно, исходил бы пеной. И все это – в прекрасно освещенном зале. Мой друг Холл был в восторге.

Вернулся в гостиницу, где проспал полтора часа из-за того, что провел бессонную ночь накануне. Сию минуту ожидаю Мануэля, который должен зайти за мной чтобы отвести обедать к себе. Само собой, много думал о «Ясенях», о его обитателях, о Джеке, о Семирамиде. Прибыла ли она?

B настоящий момент стоит прекрасная погода – не все утро шел дождь, стоял желтый туман, небо было грязное, кругом грязь, смрад. Боже! До чего уродливым кажется мне Лондон!! Завтра рано утром уезжаю в Оксфорд.

Буду писать ежедневно.

Сегодня послал телеграмму в «Ясени».

Обнимаю всех, а вам целую руки.

Der Ihrige[127] И. T

27 апреля (9 мая) 1881. Париж

Бррр-ррр-ррр – еще несколько оборотов колеса, и вы прибудете в первый пункт вашего путешествия, самый приятный. Старый друг ждет вас на вокзале, вы по обычаю троекратно расцелуетесь и проведете весь день за беседой на лоне красивой природы – quien estuviera alii[128]?

Повстречаете ли вы на мосту г-на Цеппелина? будут ли на месте завсегдатаи Конверсациона, чтобы послать вам улыбки сирен, включая прекрасную Розали? Bce равно, я бы с удовольствием проехалась по этим чудесным местам, где мы провели вместе несколько хороших лет. После вашего отъезда мы чувствовали себя собаками, которым оторвали хвосты!..

Рука об руку явились Леонары, потом Мариотти; играли в вист. Луи, к великой радости четы Леонаров, проиграл 4 франка; за нашим столом играли в домино!

Полдень. Вот и ваша телеграмма! Другая тоже из Баден-Бадена, та, что возвестит о вашем приезде, будет еще лучше!

11 часов вечера. Сегодня мы ходили к Зейдельмейру полюбоваться великолепным полотном Мункачи. Чем больше на него смотришь, тем большее впечатление оно производит. Там были Гамбетта, Боголюбов и многие другие. Зал расположен прекрасно. Обивка и мягкие ковры темных тонов, освещения не видно, окна скрыты за занавесями, откуда свет падает прямо на полотно. Огромная рама не бросается в глаза, несмотря на две обрамляющие ее золоченые колонны, немного молчаливых и сосредоточенных посетителей, собравшихся у входа в темную комнату, все это производит захватывающее впечатление. Христос как будто немного взволнован (что вполне человечно) и одновременно негодует. Он пристально смотрит на Пилата, который выглядит смущенным, его правая рука прячется неизвестно где, что придает фигуре несколько, угловатый вид.

Обвинитель и все остальные евреи поистине великолепны B своем гневе и презрении, а молодая женщина с ребенком на руках на втором плане, бросающая на Христа полный жалости взгляд, положительно очаровательна. Боголюбов обнаружил серьезную ошибку в перспективе архитектурных строений, но картина ему очень понравилась. Клоди и Жорж от нее в восторге. Гамбетта сказал, что будет часто приходить на нее смотреть; у Мункачи весьма приметная голова, правда? сразу видно, что это личность значительная. Марианна не приехала сегодня в Париж по причине обычного нездоровья. М-ль Арнхольдт завтра прибудет в «Ясени», в то время как Альфонс едет в Париж давать уроки. Что прикажете делать с русскими письмами, которые приходят сюда на ваше имя? Пересылать ли их вам или оставлять здесь? Вы не дали адреса Анненкова во второй телеграмме. Поэтому я сначала написала ему словечко (через г-жу Анштетт) с просьбой сообщить его. Как только он ответит, Луи вышлет ему тотчас книгу Мопассана. A теперь покойной ночи, добрый дорогой друг. Я с большим успехом прочитала Луи и г-же Арнхольдт первое действие пьесы «В царстве скуки». Завтра мы закончим чтение si Dios quiere.. Подумать только, что вы еще в дороге! Ho теперь вы уже в немецких вагонах, которые не так плохи, а завтра будете уже в русских sleepingcars[129], которые так хороши. Увы, как далеко это от улицы Дуэ.

Моя драгоценная невестка Берта чувствует себя как нельзя лучше, держу пари! а потому, разумеется, жалуется! Думали ли вы о Париже, о «Ясенях», о безике, о Фаноре, о ваших друзьях? Вы встретите других, HO ни один из них всех вместе взятых не испытывает к вам и тысячной доли тех чувств, какие питает к вам самая старая, но и самая верная из всех и вся.

Спасское, Орловской губ., г. Мценск.

Четверг, 25 июня 1881

Дорогая моя, любимая Диди!

Четверть часа назад пришло твое письмо и видишь, я без промедления отвечаю тебе. Я непрерывно получал известия о тебе от обитателей «Ясеней», но мне не хватало твоего такого отчетливого и красивого почерка, который никоим образом не заслуживает названия каракуль, как ты его именуешь. Я очень рад узнать, что вы воссоединились и все чувствуете себя хорошо (даже Ромео!)[130] в «Ясенях». Что до меня, остается еще сорок дней, прежде чем я смогу занять там свое место. Ho ни минуты больше, боже упаси! Боюсь, что не застану там обеих молодых супружеских пар[131], возможно, все вы будете на юге и по возвращении встречать вас буду я; но мы еще заживем под Ясенями! Paciencia у barajar[132].

Здоровье мое сносно, и если оно останется таковым, желать мне больше нечего. Подагра, которая делала вид, что собирается прицепиться ко мне вследствие моего ночного приключения (пожара в кабаке), снова отпустила меня, и я вышагиваю, как бравый парень, и могу прогуливаться в сапогах, наслаждаясь великолепной погодой, которая стоит вот уже несколько дней.

Я принялся за работу, правда, умеренно. Переделал и закончил ту своего рода квази-фантастическую новеллу[133], сюжет которой, если не ошибаюсь, тебе рассказывал. He раз я говорил себе, пиша ее: «Сумасшедший, если ее когда-нибудь напечатают, тебя засмеют!» Hy тем хуже! Я продвигался вперед; у Шиллера есть стих, который придавал мне мужества: «Wage du zu irren und zu traumen»[134].

B конце концов, во всем, что относится к искусству, есть доля безумия; только есть безумства, которые удаются и их называют вдохновением; другие же не удаются и их называют жалкими. Посмотрим, к какому из них принадлежит мое. Я уже к этому привык и часто набивал на этом шишки. Du weist etwas davon[135] но в моем возрасте уже не меняются, и что самое удивительно, так это то, что я этого и не хочу… может быть оттого, что не могу.

Когда ты будешь писать мне, ответь на следующие вопросы, которые меня интересуют: привезла ли ты в Ясени мое испано-цыганское полотно и принялась ли его копировать, улучшая его? Устроили ли туалетный уголок в твоей комнате и довольна ли ты им? Начала ли говорить Марсель[136]? Говорят, она милашка (вся в свою родню). Ты должна вылепить ее бюст, как было с Жанной[137]. Подари их мне, чтобы я мог их поцеловать und wahrend du es thust, denke dir dass Ich Dir tausendmal die lieben Hande kusse[138].

Г-жа Савина не приехала ко мне в Спасское и не приедет. Она вернулась в Петербург, где у нее подписан ангажемент на несколько недель. Она больше не может жить без театра, как рыба без воды; кроме того, ей надо, как говорят! eine Scharte auszuwetzen[139], поскольку московская публика отнеслась к ней, в целом, прохладно, а в петербургской она совершенно уверена. Я весьма легко утешился отсутствием ее речей; беседа с ней (или вернее, Verkehr mit ihr[140]) интересна, поскольку в ней чувствуется незаурядная и живая натура; но театр испортил ее до мозга костей; а главное, она помешала бы мне работать, а мне нельзя терять времени.

У нас сейчас самая пора сенокоса; воздух весь напоен запахом сена и земляники, в изобилии зреющей в траве (сколько поедают этой земляники дома – уму непостижимо! детские животики заметно раздулись, и никакого несварения желудка! я тоже уписываю за обе щеки). Сегодня солнечно и ветрено, как весело от этого деревьям; даже их шум, который постоянно звенит в ушах, как будто излучает свет. Соловьи больше не поют; но в 30 шагах от дома поселилась кукушка и беспрестанно твердит две свои ноты, которые, в свою очередь, повторяет церковное эхо. Наша церковь стоит прямо перед домом. Amico[141] Полонский пишет небольшую картину, которую я привезу в «Ясени»: на ней изображено поместье Спасского и окрестности. П. не лишен таланта пейзажиста, в немецком духе. Вот я и подошел к концу, остается только обнять тебя со всей вообразимой нежностью и просить тебя передать то же остальным, начиная с Жоржа.

Твой И. T.

6(18) июля 1881. Спасское

Моя дорогая, любимая Диди!

Сегодня, в день рождения твоей мамы, я получил от тебя очень милое и доброе письмо – и вот я за столом с пером в руке отвечаю тебе. Мыслями я, конечно, «Ясенях»; 6 часов – у вас 4.30. Представляю, что вы в сборе – а добрый Жорж занят тем, что подвешивает венецианские фонарики для иллюминирования сегодняшнего вечера. Очень надеюсь, что погода у вас лучше, чем здесь. Я не сомневаюсь, что вы хоть чуть-чуть думаете обо мне – хоть немножко – а я только и думаю о вас и выпью сегодня вечером за вас – вдали, увы – за здоровье Мамы в окружении других мам. Я хотел прибавить: терпение! Раньше, чем через месяц я увижу мое дорогое семейство, но думаю, что тебя не увидишь раньше половины сентября – поскольку, когда приеду, уже улетишь в Кабур – и это приглушает мою преждевеменную радость. Надо повторять – терпение.

Ты спрашиваешь, сел ли я за работу (was deine а dere Frage betrifft – ob ich Dich viel liebe!!! darauf ha ich nicht zu antworten: Du weisst nur zu gut – was du mir bist – und was ich fur dich fiihle[142] —я отвечу тебе: и да и нет. Написанного почти ничего нет – но я чувствую, как что-то шевелится в моем мозгу – как говаривал Россини – чего со мной давненько не бывало. Являются лица, образы, характеры; и, сдается, я получу удовольствие, зафиксировав их на бумаге. To немногое, что я пишу, выливается легче; слова, в которых я нуждаюсь, приходят как будто быстро, в уме происходят как бы озарения. Возможно, все это ерунда – и я заблуждаюсь. Ho меня это развлекает, и на том спасибо. Думаю, я тебе писал, что окончил мой фантастический рассказ, пришел на ум другой, вдохновленный довольно забавным сном, о котором я тебе как-нибудь расскажу. C некоторых пор сны снятся мне каждую ночь, надо бы их записывать. Когда я вернусь, напомни, чтобы я рассказал тебе сон, в котором была женщина в вуали: я этого не забуду.

Какая странная эта встреча Луизы с сыном после 13-летней разлуки, за время которой он почти превратился в мужчину! He припомню, видел ли я что-нибудь подобное на сцене – это легко изобразить обыкновенно или даже правдоподобно; чудовищно трудно изобразить это правдиво. B давние времена это мог бы сделать Шекспир, сейчас, может быть, Лев Толстой и только он один… Кстати о Толстом, я ожидаю его в Спасское дней через 5–6. Что до г-жи Савиной, которой ты меня, впрочем очень мило, дразнишь, – я почти уверен, что она не приедет, а если и приедет, – мне не составит большого труда сдержать данное тебе обещание: этот огонек от пучка соломы уже давно погас. Элемент фиглярства слишком проступил наружу; она живет только в театре, театром и для театра. Как бы охотно сказал Баландар: фигляр исчезает – и фигляр опять появляется.

Итак – Марсель очаровательна; я так и представлял ее: есть в кого. Есть ли уже в ее мордашке это сходство – не в чертах – но в выражении с бабушкой Полиной, которое я обнаружил? A Жанна – растет? Передай же ей, что я все жду письма, написанного ее рукой.

Дочь г-жи Полонской – ей 10 лет, очень миленькая – и я немного к ней привязан – но что касается детей – есть только дети в доме Виардо… все остальные – шантрапа!

Ha днях в Спасском произошло трагическое событие. Перед нашей террасой вечно толпилась стайка воробьев, неожиданно налетел ястреб и, коснувшись крылом земли в двух шагах от нас, на наших глазах унес одного из них. Он и пискнуть не успел; оставшиеся как-то по-особенному закричали и бросились в кусты. Этот ястреб действовал по праву, но в смерти всегда есть нечто уродливое и неожиданное, даже когда она служит жизни. Ничего, однако, более обыденного!

Довольно подобной философии; лучше я воспользуюсь оставшимися полями um Dir hundert mal die liebei Hande zu kiissen und um Dir zu sagen, dass so lange icl lebe[143]… остальное тебе известно. Поцелуй всех, начиная с Жоржа, и будь вполне уверена, что тебя обожают.

20 июля (1 августа) 1881. Буживаль.

Понедельник, 1 августа

Вчера Луи отметил в 81 раз свое 31-е июля!

Я только что закончила переписывать для вас «Вот зеркало мое», которое посылаю с этим письмом. Ах, если бы дама, предлагающая свое зеркало Венере, была так же прекрасна, как я сейчас, не сомневаюсь, она с радостью бросила бы его на пол. Представьте себе, мой дорогой Тургенев, что позавчера меня укусило в нос уж не знаю какое ужасное насекомое! C тех пор моя бедная картофелина воспалилась, покраснела и продолжает раздуваться. Это произошло, когда я садилась в трамвай на пути в Париж, так что я не могла приложить ни нашатыря, ни уксуса, да вообще ничего. Ночью все это так меня беспокоило, вызывало столь непреодолимое желание оторвать нос (глаз я не сомкнула), что пришлось вызвать доктора Маньена, который прописал мне амидоновые припарки, компрессы, беречься ветра, сквозняков, выписал лекарство Гуниади и т. д…Он опасается, как бы эта огромная опухоль не перешла в экзему, а я, которая пуще черта этого боится, слепо выполняю все его предписания. Ho если б вы видели, как я выгляжу! Решительно, я тоже предложу свое зеркало Киприде![144]

М-ль Панаева, я думаю, восхитительно споет мою вещицу[145]. Должна ли я ей ее посвятить? сделайте на ваше усмотрение.

Буживальский праздник начался вчера с великолепной погоды. Никогда еще не было такого обилия красивых лавочек. Мы купили папе в подарок клетку с четырьмя парами хорошеньких птичек, капуцинов каштанового цвета с черными головками и большими голубыми клювами, пару серых бенгальских с красными клювами, еще пару бенгальских, серо-узорчатых с красными ожерельями – самец принимается прыгать перед или, скорее, сбоку от своей самочки, щебеча презабавнейшую и наиглупейшую арию – тогда, по истечении некоторого времени после этого довольно трудного упражнения, его благоверная, желая выказать свое удовлетворение, склоняет головку набок, полуприкрыв глаза, и позволяет своему обожателю поискать у себя насекомых, что он и делает почти лихорадочно. У четвертой парочки тельце коричневое, а брюшко оранжевое. Bce очень миленькие и забавные: на ярмарке есть птицелов, потому встречаются довольно редкие породы… два попугая от 100 до 200 франков, если пожелаете! есть один попугай (но не в Буживале) красный с черно-белыми полосами, говорящий и стоящий 1000 франков! Видите, таких чудес мы в Буживале пока не видывали.

Сегодня целый день шел проливной дождь… Вот силуэт вашей подруги. Что вы на это скажете? Успокойтесь, сегодня она вас не целует, но любит по-прежнему.

He дать ли мелодии название «Offrande а Cypris»[146]? По-русски, versteht sich[147].

Тургенев умер 22 сентября 1883 года в Буживале на руках у Полины.

«Мир праху твоему!» – так обыкновенно кончаются поминальные речи над усопшими, выражая тем пожелания живущих предать забвению все, что могло бы сколько-нибудь затемнить нравственный облик покойника. Ho такое трогательное восклицание пригодно только для лиц, никогда не выходивших из толпы; для всех других оно звучит довольно странно, потому что со смертью их тотчас же начинается разбор их деятельности, их заслуг перед обществом и завершается указанием и перечетом тех препон, на какие они могли наткнуться в самом обществе. Только личности низших порядков жизни и представлений могут надеяться на «мир своему праху», но люди, носящие большое имя, должны ожидать, что с их кончиной и загорится критическая буря и возникнет спор, который потребует многих лет для своего разрешения. K удивлению, почти ничего подобного не случилось ни перед похоронами Тургенева, ни после них. Гроб его, засыпанный цветами, пришедшими с разных сторон, торжественно шел до могилы, не встречая помех и протестов. Старая историческая злоба, кой-где еще встречающаяся в обществе, против чествования независимого труда, таланта, знания, притаилась на время. Взамен редко приходилось кому-либо встретить такое согласие передовых людей Европы с русскими воззрениями на поэта, как при оценке его значения и влияния. Для судей всех национальностей это был «сказочник», столь же почетный, как и герой, прославившийся на бранном поле, как дипломат, победивший своих противников, как любой человек, высоко стоящий на ступенях иерархической лестницы. Что же такое нашлось у этого «сказочника», чтобы извратить обыкновенный ход человеческих дел и наградить его, на другой день кончины, единодушными благословениями своих и чужих людей?..

To было произведение совокупного дела художнических его разоблачений, науки жизни, им проповедываемой, и обаяния его личности[149]. Покойный романист наш успел – к половине долгой жизни – привести нравственную природу свою в такое соответствие с благородством писательских своих помыслов и творчества вообще, что они составили вместе один образ, возбуждавший умиление и привязанность образованного мира. Приведем несколько примеров, ограничиваясь фактами заграничной его жизни. Тотчас же по переводе его рассказа «Живые мощи», Ж. Санд писала ему: «Maitre! Nous devons aller tous а votreecole» (Мэтр! Мы все должны пойти в ученье к вам (франц.). «Странно и дико, – прибавлял Тургенев, сообщая по секрету этот отзыв знаменитого романиста, – но все-таки приятно выслушать такое мнение». Вообще он никак не соглашался принять титул представителя эпического творчества в Европе, какой немецкие и французские друзья его готовы были предложить ему, и почти разделял мнение «Allgemeine Zeitung» (тогда еще Аугсбургской), которая ядовито и насмешливо говорила о поклонении немцев «московской» эстетике. Успех своих рассказов он постоянно объяснял новостью предметов, им затрогиваемых, и тем, что в них своя и чужестранная публика встретили еще не ожидаемые и не подозреваемые ими начала морали и своеобычной красоты. Скромность его в этом отношении выдержала искушения, перед которыми мог бы потерять голову менее твердый человек. Напрасно большинство знаменитостей европейского мира слали ему одна за другой свои приветы. Карлейль утверждал, что более трогательного рассказа, чем «Муму», ему еще не приходилось читать; старый Гизо выразил желание познакомиться с автором «Дневника лишнего человека» – психического этюда, по его мнению, раскрывающего неведомые глубины человеческой души; молодой и торжествующий тогда Гамбетта приглашал его на парламентские завтраки и толковал о делах родины своего гостя. Известно, что Тэн в своей «Истории революции» сослался однажды на те же «Живые мощи» как на образец воспроизведения истины народного понимания жизни; не менее известно также и то, что Ламартин при описании своей встречи с Тургеневым достиг такого пафоса, который близко стоял к комизму. He говорим уже об отзывах прямых друзей нашего поэта – Флобера, Додэ, Золя, Мопассана и Ренана: они знакомы русской публике. Ничто не могло поколебать убеждения Тургенева в скромной роли, какая выпала на его долю в отечестве, даже и тогда, когда немецкий критик Юлиан Шмидт, разбирая «Дым», вопрошал его автора: «Чем же вы объясните после вашего пессимизма политическое величие своей родины и появление в ней таких людей, как Пушкин и вы сами?» Его не сбило с толку даже и нарождение в Германии идеалистов, вроде благородного Пича (Pietsch), недавнего переводчика комедии «Нахлебник», который сделал задачей своей жизни распространение его произведений в своем отечестве и извещал Тургенева всякий раз, как приобретал для него нового надежного поклонника или новую поклонницу. Осторожность нашего романиста поистине была очень ценного свойства, если вспомнить еще, что мы не перечислили и десятой доли тех оваций, которых он служил предметом за границей.

Между тем И. С. Тургенев подвигался к величавому спокойствию старости и занял видное место перед тремя мирами – романским, германским и русским, которых знал одинаково хорошо, – тоже очень осторожно, как бы ожидая всегда протеста против самоуправства. Прежде чем утвердиться на своем посту, ему необходимо было покончить почти со всеми чертами молодости, отделаться от множества привычек, полученных в начале своей карьеры, найти другой способ сноситься с людьми, чем тот, которому OH следовал доселе. Молодость Тургенева была далеко не бурная, но распущенная, и постепенное собирание ее, приведение в порядок и в подчиненные отношения к какому-либо правилу жизни составляет поучительную историю, которую мы и собираемся напомнить здесь читателям.

За два года до его приезда из первого путешествия за границу (1840 год) с целью образования – о нем были уже слухи в Москве и Петербурге[150]. Знали, что он находился при отъезде своем в 1838 году на том самом пароходе, который сгорел у мекленбургских берегов, что он вместе с другими искал спасения на лодках, перевозивших пассажиров на малогостеприимную землю этой германской окраины. Рассказывали тогда, со слов свидетелей общего бедствия, что он потерял голову от страха, волновался через меру на пароходе, взывал к любимой матери и извещал товарищей несчастия, что он богатый сын вдовы, хотя их было двое у нее, и должен быть для нее сохранен. Слухам этим верили, так как он был крайне молод в то время (двадцати лет). Даже и позднее Грановский, заставший его в Берлине, рассказывал еще, что он находил его с приставленным к нему крепостным дядькой за очень невинным занятием – игрой в карточные солдатики, которых они поочередно опрокидывали друг у друга. При появлении его в России ожидали встретить доморощенного барчонка, по которому немецкое образование прошло, обделав его наружно и не тронув внутреннего содержания, и нашли полного студента-бурша, замечательно развитого, но с презрением к окружающему миру, с заносчивым словом и романтическим преувеличением кой-каких ощущений и малого своего опыта. Люди Москвы и Петербурга должны были привыкать к нему, и отзывы их поражают на первых порах печальным единодушием. Образец гуманности, Николай Владимирович Станкевич, хорошо знавший Тургенева в Берлине, предостерегал своих приятелей в Москве не судить о нем по первому впечатлению. Он соглашался, что Тургенев неловок, мешковат физически и психически, часто досаден, но он подметил в нем признаки ума и даровитости, которые способны обновлять людей. Герцен был проще, неумолимее и несправедливее. Он познакомился с ним в Петербурге (1840), перед второй ссылкой своей и через посредство Белинского. Отзыв его может быть выражен в немногих словах: пускай, мол, Белинский занимается книгами и книжонками и не вмешивается в опенку людей – тут он ничего не смыслит[151]. Дело в том, что и к Герцену, как ко всем другим, Тургенев явился с непомерным доверием к самому себе, которое позволяло ему высказывать в виде несомненных истин всякие измышления, приходящие в голову. Качество это заслоняло покамест все таившееся в глубине его души и составлявшее впоследствии прелесть его бесед с окружающими.

Удивительно, что он только малой частию был виноват в упреках, которые ему делали. Богато наделенный природою даром фантазии, воображения, вымысла, он по молодости лет не умел с ними справиться и позволил им сделаться своими врагами, вместо того чтобы держать их в качестве своих слуг. Едва возникали в течение разговора представление или образ, как можно было видеть Тургенева, предъявляющего на них права хозяина, овладевающего ими, становящегося в центре рассказа и притягивающего все его нити к самому себе. При первом намеке на какую-либо тему в уме его возникала масса аналогических примеров, которыми он и подменивал главный возникший вопрос. Большая часть его слушателей – а у него их всегда было много – позабывали дело, с которого начиналась речь, и отдавались удовольствию слушать волшебную сказку, любоваться развитием непродуманного, бессознательного творчества, удерживая при этом наиболее смелые, яркие и поразительные черты фантастической работы. Было что-то наивно-детское, ребячески-прелестное в образе человека, так полно отдававшего себя в ежедневное безусловное обладание мечты и выдумки, но в конце концов из такого воззрения на Тургенева возникло общее мнение о нем как о человеке, никогда не имеющем в своем распоряжении искреннего слова и чувства и делающегося занимательным и интересным только с той минуты, когда выходит заведомо из истины и реального мира. Никто, конечно, не смешивал его с Хлестаковым, простейшим типом лжи, только что созданным тогда, который употребляет ложь как средство обмануть себя и других относительно своей ничтожности. Поэтическая ложь Тургенева обнаруживала большие сведения и часто касалась таких вопросов, которые были даже неизвестны многим из ожесточенных его критиков. Цели юного Тургенева были ясны: они имели в виду произведение литературного эффекта и достижение репутации оригинальности. B этом заключается и ключ к их правильному пониманию.

Самым позорным состоянием, в какое может попасть смертный, считал он в то время то состояние, когда человек походит на других. Он спасался от этой страшной участи, навязывая себе невозможные качества и особенности, даже пороки, лишь бы только они способствовали к его отличию от окружающих. Он усвоивал своей физиономии черты, не вязавшиеся с ее добродушным, почти нежным выражением. Конечно, он никого не обманывал надолго, да и сам позабывал скоро черты, которые себе приписывал. Случалось, что он изумлялся собственным словам и относил их к клевете, когда их повторяли перед ним по прошествии некоторого времени. Так он называл клеветой свое заявление, будто перед великими произведениями искусства, живописи, скульптуры, музыки он чувствует зуд под коленами и ощущает, как икры его ног обращаются в треугольники, – однако же заявление было сделано. Конечно, не стоило бы и упоминать об этой шутке, если бы из массы подобных шуток и преувеличений не слагался в публике образ молодого Тургенева, который держался гораздо долее, чем было нужно, и существовал даже и тогда, когда оригинал уже нисколько не походил на то, что о нем думали.

Замечательно, что в произведениях той эпохи, большею частию стихотворных отрывках, Тургенев не обнаруживал ни малейших признаков фальши. Они писались им добросовестно и поражают доселе выражением искреннего чувства и той внутренней правдой мысли и ощущения, которой он научился у Пушкина. Тургенев начал рано свою писательскую карьеру; если не считать драму «Стено», написанную им еще на студенческой скамье (он кончил курс в Петербургском университете в 1837 году) и рецензию на книгу A.H. Муравьева «Путешествие по святым местам русским», в старом «Современнике» Плетнева, 1838 года[152], где напечатано было и первое стихотворное его произведение «Старый дуб», то придется указать на «Отечественные записки», на страницах которых с 1841 по 1846 год помещено множество его стихотворных пьес за подписью Т. Л., которые представляли инициалы соединенных фамилий его отца и матери – Тургенев-Лутовинов[153]. Затем он перешел в новый «Современник» Панаева и Некрасова, в издании которого принимал, как увидим, горячее участие и продолжал в нем печатать свои стихотворения с 1847 года вплоть до 1850 года[154]. Bce эти произведения носят несомненные признаки таланта и уже возвещали недюжинного писателя, который только ждал благоприятной минуты, чтобы высказать все свое содержание. Минута не заставила себя ждать. Из всех ранних его созданий замечены были публикой только два, вышедшие отдельно: «Параша», стихотворная повесть 1843 года, и «Разговор» – тоже в стихах, 1845 года. Мастерской рассказ далеко не затейливого происшествия в «Параше» и свободное, ироническое отношение к действующим ее лицам имели так много свежести и молодого здорового чувства, что обратили на себя общее внимание. Между прочим, «Параша» представила случай Белинскому высказать свою проницательность. «Что мне за дело до промахов и излишеств Тургенева, – говаривал он, – Тургенев написал «Парашу»: пустые люди таких вещей не пишут»[155]. Что касается до «Разговора», то дидактический, поучительный тон его подсказан был Тургеневу учением, которому он служил тогда горячим, хотя и не очень последовательным адептом, будто чистое творчество достигло с Пушкиным такого совершенства на Руси и такого повсеместного распространения, что ему предстоит потесниться немного и дать дорогу произведениям мыслящей способности, философско-политического созерцания[156]. Тема встретила, однако же, горячую оппозицию в московской журналистике, но начавшаяся полемика прекратилась, когда через два года по напечатании «Разговора» явилась первая глава из «Записок охотника» («Хорь и Калиныч») в «Современнике» Панаева 1847 года и показала писателя нашего опять в новом свете, упрочив за ним почетное и славное имя в литературе, которое уже не могло быть забрасываемо грязью при помощи слухов или под предлогом критики[157].

Bo всяком случае, Тургенев нуждался тогда в литературе, почерпая в ней средства для своего существования. C самого начала сороковых годов он уже находился в ссоре с своей матерью, богатой и капризной помещицей Орловской губернии, которая, лишив содержания, предоставила его самому себе. Вплоть до конца его искуса, когда умерла мать (Варвара Петровна Тургенева скончалась в ноябре 1850 года), Тургенев представлял из себя какое-то подобие гордого нищего, хотя и сознававшегося в затруднительности своего положения, но никогда не показывавшего приятелям границ, до которых доходили его лишения. Гонимый нуждою и исполняя настоятельные требования матери, он по прибытии в Россию определился на службу в канцелярию министра внутренних дел[158], где попал под начальство известного этнографа В. Даля. Он пробыл тут не долго, потому что начальник его принадлежал к числу прямолинейных особ, которые требуют строгой аккуратности в исполнении обязанностей и уважения не только к своим служебным требованиям, но и к своим капризам… Тургенев невзлюбил начальника – собрата по ремеслу писателя – и скоро вышел в отставку, возвращаясь к старой скудости и к старому исканию эффектов и оригинальности. Чего он тогда не приносил в жертву этому Молоху? Он осмеивал тихие и искренние привязанности, к которым иногда сам приходил искать отдыха и успокоения, глумился над простыми сердечными верованиями, начало и развитие которых, однако же, тщательно разыскивал, примеривал к себе множество ролей и покидал их с отвращением, убедясь, что они казались всем не делом, а гениальничанием, и скоро забывались. K этому же времени относится и его сближение с семьей артистки Виардо, – он был ей представлен в 1845 году и нашел у нее сына директора театров, Степана Гедеонова, который по музыкальному и художественному вообще образованию и по серьезной эрудиции был достойный ему соперник. Может статься, чувство соперничества определило и довольно резкий тон критической статьи, написанной Тургеневым в 1846 году по поводу драмы С. Гедеонова «Смерть Ляпунова»[159]. Ho у него были еще в запасе и даровые, беспричинные, совсем не преднамеренные оскорбления, такие, какие может наносить шутя только всемирный ребенок, Weltkind, не обязанный помнить свои обязательства и заниматься тем, что говорит. Он часто ходил тогда на охоту, и раз, возвратившись с отъезжего поля, хвалился количеством побитой им птицы, а в подтверждение своих слов приглашал слушателей отобедать у него на другой день. Слушатели поверили и чудной охоте и приглашению. Ha другой день они поднялись в четвертый этаж громадного дома на Стремянной улице, где жил Тургенев (между ними были и грудные больные, C трудом одолевшие его лестницу), и долго стояли перед запертой дверью его квартиры, – до тех пор, пока вышедший человек не известил их как об отсутствии хозяина, так и всяких приготовлений к приему гостей. Тургенев долго смеялся потом, когда ему рассказывали о недоумении и ропоте обманутых гостей, но извинений никому не приносил: все это казалось ему в порядке вещей, и он удерживал за собой право играть доверием людей, не чувствуя, по-видимому, никакой вины на своей совести за проделки подобного рода. Он даже не очень долюбливал тех осторожных господ, которые защищали себя от увлекательности его речи, не доверяли наивному убеждению, с каким он относился к своим иллюзиям, и трезво берегли до конца свое суждение. Он называл их кожаными чемоданами, набитыми сеном, но, однако, сдерживал перед ними свои увлечения. Особенный зуб имел он против существовавших у нас литературных кружков и выразил даже в печати свое осуждение их нетерпимости друг к другу и узкости их воззрений. Ho причины его негодования на кружки, с корифеями которых он был на дружеской ноге, а с одним из таких кружков (так называемым западническим) разделял и тогда и после основы его учения, следует также искать и в личных отношениях. Кружки эти имели свои правила поведения, свои доктрины жизни, более или менее строгие, за исполнением которых тщательно следили[160]. Нападая на кружки, Тургенев защищал еще свое право стоять особняком от господствующих течений в обществе, не подчиняться деспотизму принятых условий существования ни в каком их виде и оградить себя от разного вмешательства посторонней силы в дела своей души, в свободное, независимое цветение своей мысли и фантазии.

To же самое делал он и по отношению к своей матери. Замечательно, что настоящие и лучшие качества сердца обнаруживались у него с наибольшей силой в деревне или в семье. Всякий раз, как он отрывался от Петербурга, от его искушений и того возбуждающего чувства, которое распространяет большой центр населения, Тургенев успокаивался. He перед кем было блестеть тогда, не для кого было изобретать сцены и думать о театральной постановке их. Деревня играла в его жизни ту самую роль, которую потом исполняли частые его отлучки за границу, – она с точностью определяла, что он должен думать и делать. Питая врожденное отвращение к насилию, получив от природы ненависть к попранию человеческих прав, которое тогда встречалось чуть ли не ежедневно, Тургенев мстил господству крепостничества в нравах и понятиях тем, что объявлял себя противником, без разбора, всех коренных, так называемых, основ русского быта. Он потешался благоговейными отношениями Москвы к некоторым излюбленным quasi-началам русской истории, но такой дальний, бесполезный протест был уже не у места в помещичьей деревне. Тут он беспрестанно наталкивался на конкретные случаи произвола и беззакония, которые затрагивали его душу и требовали если не скорой помощи, часто и невозможной, то участия и понимания страданий.

Варвара Петровна Тургенева, мать его, обладала в одной Орловской губернии состоянием, равным, по тогдашнему счету, силе 5000 душ крепостных работников. Это была женщина далеко недюжинная и по-своему образованная: она говорила большею частью и вела свой дневник по-французски. Воспитание, которое она дала обоим сыновьям, показывает, что она понимала цену образования, но понимала очень своеобразно. Ей казалось, что знакомство с литературами Европы и сближение с передовыми людьми всех стран не может изменить коренных понятий русского дворянина, и притом таких, какие господствовали в ее семействе из рода в род. Она изумилась, увидав разрушение, произведенное университетским образованием в одном из ее сыновей, который полагал за честь и долг отрицание именно тех коренных начал, какие казались ей непоколебимыми. При врожденном властолюбии вспыльчивость и быстрота решений развились у нее от противоречий. Она не могла простить своим детям, что они не обменивали полученного ими воспитания на успехи в обществе, на служебные отличия, на житейские выгоды разных видов, в чем тогда и заключались для многих цели образования. Так как наш Тургенев не изменял ни своего образа мыслей, ни своего поведения в угоду ей, то между ними воцарился непримиримый, сознательный, постоянный разлад, чему еще способствовали и подробности ее управления имением.

Как женщина развитая, она не унижалась до личных расправ, но подверженная гонениям и оскорблениям в молодости, озлобившим ее характер, она была совсем не прочь от домашних радикальных мер исправления непокорных или нелюбимых ею подвластных. Сама она, по изобретательности и дальновидному расчету злобы, была гораздо опаснее, чем ненавидимые фавориты ее, исполнявшие ее повеления. Никто не мог равняться с нею в искусстве оскорблять, унижать, сделать несчастным человека, сохраняя приличие, спокойствие и свое достоинство. Она не затруднилась произнести смертный приговор несчастной собачонке своего дворника Герасима, зная, что приговором своим наносит смертельную рану сердцу ее хозяина. И что же? Одно появление Тургенева в деревне водворяло тишину, вселяло уверенность в наступлении спокойной годины существования, облегчало всем жизнь – и это несмотря на его натянутые отношения к матери и в силу только нравственного его влияния, которому подчинялась даже и необузданная, уверенная в себе власть. Приводим здесь в подтверждение наших слов выдержки из письма B.H. Житовой, которая воспитывалась в доме Тургеневой и видела с малолетства все, что происходило в нем. Свидетельство ее тем ценнее, что написано с одушевлением, которое дает отчасти понятие о впечатлении, порождаемом каждым наездом нашего поэта в деревню или в московский дом между их обитателями.

«Как себя помню, так помню свое и всеобщее, в доме матери, обожание к нему. Редко он бывал у нас; но когда его ждали, все крестились, все радовались: «Наш ангел едет! Теперь у нас все будет хорошо, теперь ничего не будет!» Вот что слышалось со всех сторон. И действительно, велика была сила его кротости и доброты. Она все побеждала, все укрощала… Около него ничто лживое и злое не имело места. Настолько обаятелен он был, настолько сам хорош, что его нравственная, так сказать, красота разливалась на все окружающее его. Да, его доброты боялись! Читала я отзыв Рольстона о «Муму». He то бы я сказала. Я воочию присутствовала при всей этой драме, я была единственная, допущенная в каморку Герасима, я ласкала, я кормила Муму, когда мне удавалось ускользнуть от зорких глаз приставленных ко мне француженок и англичанок, – и часто, очень часто дитятей прогуливалась на могучих руках Герасима… Я 18 лет даю уроки. Проходя историю русской литературы с моими ученицами, я сама читаю образцовые сочинения. Mory читать самые драматические места, но последних страниц «Муму» никогда не могла дочитать громко: меня всегда душили слезы. И прежде и теперь последовательно затем мысли переносятся к тому нашему освободителю, который дал нам 19 февраля и избавил навеки нашу родину от того гнета, при котором наш простолюдин не смел ни любить, ни чувствовать…» Октябрь 1883[161].

Красноречивые строки хорошо передают то, чем сделался Тургенев для своего села Спасского, доставшегося ему по наследству и после раздела с братом; но уже недалеко было время, когда он сделается любимцем не только своих спасовцев, как называл жителей деревни, но и любимцем читающей России вообще и русских женщин в особенности. Произошло это вскоре после кончины Варвары Петровны Тургеневой и после известного его ареста в 1852 году, сообщившего большую популярность его имени. Круг его знакомства еще не раздвигался до тех огромных размеров, как впоследствии, и литературная деятельность еще не имела за себя голоса всей Европы. Ha виду стояли «Записки охотника», а за ними теплились малыми, мелькающими огоньками повести, где уже сказывались первые проблески воззрений Тургенева на русскую женщину как на представительницу нравственной силы в обществе. Гораздо позднее заметили, что между этими повестями есть маленькие шедевры, вроде «Дневника лишнего человека». Современникам его трудно было усмотреть также, что он в течение десяти лет занимался обработкой одного и того же типа – благородного, но неумелого человека, начиная с 1846 года, когда написаны были «Три портрета», и вплоть до «Рудина», появившегося в 1856 году, где самый образ такого человека нашел полное свое воплощение[162].

C Рудиным кончается и молодость Ивана Сергеевича – ему было уже 38 лет. Никому и в голову не приходило тогда заниматься разбором теории, весьма важной в биографическом отношении и в силу которой русская жизнь распадалась на два элемента – мужественную, очаровательную по любви и простоте женщину и очень развитого, но запутанного и слабого по природе своей мужчину. B авторе этой теории всего более интересовало мастерство кисти, приемы творчества, верные картины жизни, а разоблачающий внутренний смысл его творений закрывался для многих яркой мозаикой внешних его похождений между людьми.

Тогда было в моде некоторого рода предательство, состоявшее в том, что за глаза выставлялись карикатурные изображения привычек людей и способов их выражаться, что возбуждало смех и доставляло успех рассказу. Тургенев был большой мастер на такого рода представления. Никто не сердился на это злоупотребление, никто не думал о прекращении связей вследствие дошедших слухов о совершенной над ним диффамации – напротив, все старались платить тою же монетой авторам карикатур, что и объясняет большое количество анекдотов, остающихся от этой эпохи. Надо прибавить, что ко всем своим качествам изобретательности, наблюдательности и вдумчивости в явления Тургенев присоединял еще в значительной доле едкое остроумие и эпиграмматическую способность. Он давал им ход с той же неразборчивостью и с тем же обилием мотивов, как и всему, что выходило от него. Он составлял весьма забавные эпиграммы на выдающихся людей своего времени, не стесняясь их репутацией и серьезностью задач, которые они преследовали и которым сам сочувствовал[163]. He удерживали его и дружеские отношения. Bce это, конечно, не способствовало к уменьшению неблагосклонного говора, раздававшегося вокруг его имени, но слух о меткости его эпиграмматических заметок, имевших пошиб народных поговорок, был так распространен, что В.П. Боткин вздумал однажды записывать его речи и привел свой план в исполнение. Затерянная книжка эта где-нибудь должна существовать, но она утратила свой интерес после того, как сам Тургенев прекратил свою юмористическую деятельность и оставил в сыром виде старые попытки и проявления ее.

Весьма ошибся бы тот, кто на основании здесь сказанного пришел бы к заключению, что Тургенев обманывал свою публику и, пока она приглядывалась к нему, отдавал пороки ее и недостатки на общее посмеяние. Такое коварство не вязалось с добротой сердца, отражавшейся на всем, что он делал, и с его недоверием к себе, с весьма невысоким мнением о своих качествах и способностях. Он нуждался в помощи и благорасположении, а не в вызове и посрамлении кого-либо. Только с течением времени и возрастанием успеха приобретает он более правдивый, твердый, уверенный взгляд на самого себя. Вначале он брался за все с намерением ото всего отступиться, смотря по обстоятельствам. Если он силился походить на Манфреда или Дон-Жуана, то, конечно, это был застенчивый Манфред или стыдливый Дон-Жуан, готовый всегда убежать от затеянного им дела.

Его сравнивали с Ювеналом в некоторых случаях его жизни, особенно за памфлетическую сторону таланта, как в «Дыме», например; но если присмотреться ближе, то легко можно распознать, что он не питал никакого отвращения к жертвам своих сатир, а биографические сведения показывают, что ядовитое жало свое он обращал прежде всего на самого себя. Довольно упомянуть о той жажде осуждения, критики своих произведений, которой он страдал всю свою молодость и которая обратилась у него почти в болезнь. Он радовался всякому разбору своих произведений, выслушивал его с покорностью школьника, обнаруживая и готовность исправления. Одного замечания о неуместности сравнения Хоря и Калиныча с Гете и Шиллером, допущенного им, достаточно было, чтобы сравнение осталось только на страницах «Современника» 1847, где впервые явилось, и не перешло в следующие издания. Вообще говоря, нельзя было никогда угадать, куда увлечет его голова, работающая в различных направлениях, но можно было указать, зная его прямое сердце, место, где он остановится. Было что-то женственное в этом сочетании решимости и осторожности, смелости и расчета, одновременной готовности на почин и на раскаяние, сообщавшее прелесть его меняющемуся существованию.

Никто не замечал меланхолического оттенка в жизни Тургенева, а между тем он был несчастным человеком в собственных глазах: ему недоставало женской любви и привязанности, которых он искал с ранних пор. Недаром повторял он замечание, что общество мужчин без присутствия доброй и умной женщины походит на тяжелый обоз с несмазанными колесами, который раздирает уши нестерпимым, однообразным своим скрипом. Призыв и поиски идеальной женщины помогли ему создать тот Олимп, который он населил благороднейшими женскими существами, великими в своей простоте и в своих стремлениях. Пока требовательная критика разбирала, после Рудина, человека с большими претензиями и ничтожной волей, перенося на все поколение сороковых годов презрение, которое возбуждал в ней этот тип, Тургенев уже сделался идолом прекрасной половины человеческого рода. Любовь эта сопровождала его до могилы, но то была любовь платоническая. Сам он страдал сознанием, что не может победить женской души и управлять ею: он мог только измучить ее. Для торжества при столкновениях страсти ему недоставало наглости, безумства, ослепления. B одной из чудных повестей своих, «Первая любовь», он рассказывает ужас, наведенный на него ударом хлыста, которым раздраженный любовник отвечал своей возлюбленной, побеждая ее волю и своенравие[164]. C тех пор ужас от дикого поступка, казалось, и не проходил у Тургенева и одолевал его, когда требовалась решимость выбора. Он не отвечал ни на одну из симпатий, которые шли ему навстречу, за исключением разве трогательных связей его с О.Л. Тургеневой в 1854 году, но и она длилась недолго и кончилась, как кончаются минутные вспышки, капризы и причуды, на которые он разменял свирепое одушевление истинной страсти, то есть мирным разрывом и поэтическим воспоминанием о прожитом времени.

Немаловажную роль в его жизни играл другой афоризм, который он тоже любил повторять: «Только с теми людьми и жить можно, которые все видят и понимают – и умеют молчать». Чуткий ко всему, что происходило в обществе, он спускался в отдаленные края его и выводил оттуда людей, замеченных им по серьезности своего образа мыслей и по характеру, рассчитывая на их скромность и привязанность, потому что сочувствие и преданность людей были ему необходимы, как воздух для существования. После 1850 года гостиная его сделалась сборным местом для людей из всех классов общества. Тут встречались герои светских салонов, привлеченные его репутацией возникающего модного писателя, корифеи литературы, готовившие себя в вожаков общественного мнения, знаменитые артисты и актрисы, состоявшие под неотразимым эффектом его красивой фигуры и высокого понимания искусства, наконец ученые, приходившие послушать умные разговоры светских людей. Высокопоставленные особы тогда еще не посещали его приемной: это явилось уже с началом нового царствования.

Между всеми его гостями не редкость была найти людей без имени, никому не известных и отличавшихся своей сдержанностью. Тургенев дорожил ими столько же по крайней мере, сколько и теми, которые носили громкие имена в литературе и обществе. Беседа его с бойкими и развитыми людьми своего общества не стоила ему большого труда. C его образованием и находчивым умом, с его речью, исполненною того, что французы называют point (искрой), он легко приводил слушателей в восторг. Ввиду потребностей легкой эрудиции, столь необходимой для успеха в обществе, у него был недюжинный запас положительного знания и помощь справочных книг: так, в это время ему служила настольной книгой многотомная «Biographic universelle». B разговоре с отысканными им и выведенными в свет людьми все было, наоборот, просто. Он говорил с ними о том, что они знали и чем интересовались, и внимательно прислушивался к их мнениям, которые нигде более не мог встретить. Он обладал одним замечательным качеством: за ним ничего не пропадало. Он никогда не оставался в долгу ни за какое дело, ни за оказанное расположение, ни за наслаждение, доставленное ему произведением, ни за простую потеху, почерпнутую в той или другой форме. Bce это он помнил хорошо и так или иначе, рано или поздно находил случай отыскать и отблагодарить по-своему человека за интеллектуальную услугу, полученную от него когда-то.

Сколько имен просятся под перо в подтверждение факта – имен мужского и женского пола. Конечно, он мог и ошибаться в своих приговорах. Пишущий эти строки случайно натолкнулся на одну из оригинальных сцен в его квартире. Однажды ему довелось прийти к Тургеневу довольно рано утром. B кабинете его сидел критик Аполлон Григорьев, мыслитель и всегдашний энтузиаст, сказавший про Тургенева слово, которое долго оставалось в памяти автора «Дворянского гнезда»: «Вы ненужный более продолжатель традиций Пушкина в нашем обществе». Едва А. Григорьев завидел меня в дверях кабинета, как вскочил с дивана, где сидел, и, указывая мне на своего соседа, молодого морского офицера очень скромной и приличной наружности, торжественным и зычным голосом воскликнул:

«На колени! Становитесь на колени! Вы находитесь в присутствии гения!» Молодой офицер был поэт Случевский, никому тогда не известный. Он покраснел и не знал, что делать от смущения. Поднявшийся Тургенев тоже проговорил: «Да, батюшка, это будущий великий писатель»[165]. Пошли расспросы – оказалось, что они только что выслушали произведения Случевского и приведены ими были в восторженное состояние, которое – увы! – не разделили ни критики, ни общественное мнение, когда те же самые произведения предоставлены были их суду.

Почетные, смеем сказать, ошибки Тургенева в оценке новых талантов происходили от его горячности служить им и приводили иногда к комическим результатам. Нельзя не рассказать здесь анекдота, слышанного от В.П. Боткина. Известно, что ничто так не возбуждало и не оскорбляло Боткина, как превознесение человека без достаточных оснований. Он уже наслышался о необычайном таланте г. Леонтьева, которого Тургенев провозгласил рассказчиком вне сравнения и ставил далеко выше себя, принижаясь, по обыкновению, без меры для того, чтобы увеличить рост соперника[166]. Достав одно из произведений г. Леонтьева и прочитав его внимательно, Боткин дождался панегириста и с документом в руке, усадив его за стол, требовал, чтобы он показал, где тут сила и гениальность. Разбор его до того был резок и привязчив, что Тургенев не выдержал и убежал в сад, «где и принялся сочинять на меня эпиграмму», прибавлял Боткин. Эпиграмма вышла действительно забавная. Пародируя пушкинского «Анчара», Тургенев предоставил роль древа яда самому Боткину, умерщвляющему все живое кругом себя: «Панаев сдуру налетит и, корчась в муках, погибает» и проч. Мы уже не говорим о том, что кошелек Тургенева был открыт для всех, кто прибегал к нему. Пересчитать людей, материально ему обязанных, почти и невозможно за их многочисленностью. Ему случалось вменять себе в заслугу отказ в помощи слишком назойливому человеку, но были и такие друзья, которые принимали и это заявление за обычное хвастовство его. Денежное пособие было, однако же, низшим видом его благотворительности: он являлся с услугой, когда нужно было поднять дух пациента, разбудить его волю, внушить доверенность к себе. Между прочим, OH подарил первое издание «Записок охотника» в 1852 году H.X. Кетчеру, которому оно досталось не без труда, потому что сопровождалось увольнением цензора, допустившего книгу в обращение, и вопросом о ее конфискации[167].

Кстати, это напоминает нам, что и администрация и публика одинаково смотрели тогда на сочинение Тургенева как на проповедь освобождения крестьян. Графиня Растопчина (урожденная Сушкова), получив книгу, заметила перед Чаадаевым: «Voila un livre incendiaire». – «Потрудитесь перевести фразу по-русски, – отвечал Чаадаев, – так как мы говорим о русской книге». Оказалось, что в переводе фразы – зажигающая книга – получится нестерпимое преувеличение. Можно думать, что арест Тургенева в том же 1852 году явился наказанием столько же за статью о Гоголе, сколько и за это издание «Записок». Мы знали вельможу, очень образованного и гуманного, немало способствовавшего и облегчению уз нашей печати, который до конца своей жизни думал, что успехом своей книги Тургенев обязан французской манере возбуждения одного сословия против другого. Ho весь говор, сопровождавший деятельность Тургенева, не мешал ему идти своей дорогой. Составитель этой статьи сам слышал от почтенного историка нашего Ивана Ег. Забелина, как Тургенев умолял его дать свое согласие на напечатание какого-либо из его трудов. «Нельзя же мне, – говорил тогда Тургенев, – тяготить весь век мой землю без пользы для других: дайте мне возможность сделать что-либо для общества»[168]. Предложение было отклонено, по неимению готового труда, но способ выразить свое сочувствие исследователю отличался оригинальностью. Вообще говоря, нравственная доблесть его превышала все его недостатки, и требовалось много усилий и громадное количество литературных и жизненных неприличий, чтобы из такого человека сделать себе врага и недоброжелателя.

Первую поездку за границу, после 1840 года, Тургенев совершил спустя семь лет, провожая семейство Виардо из России в Берлин, в 1847 году[169], и отправляясь оттуда в Штеттин для встречи больного Белинского, которого привез с собой на Шпре, а затем сопутствовал ему и в Зальцбрунн.

Никто из друзей не догадывался о скудости его средств в это время. Он умел мастерски скрывать свое положение, и никому в голову не могла прийти мысль, что по временам он нуждался в куске хлеба. Развязность его речей, видная роль, которую он всегда предоставлял себе в рассказах, и какая-то кажущаяся, фальшивая расточительность, побуждавшая его не отставать от затейливых похождений и удовольствий и уклоняться незаметно от расплаты и ответственности, отводили глаза. До получения наследства в 1850 году он пробавлялся участием в обычной жизни богатых друзей своих – займами в счет будущих благ, забиранием денег у редакторов под не написанные еще произведения – словом, вел жизнь богемы знатного происхождения, аристократического нищенства, какую вела тогда и вся золотая молодежь Петербурга, начиная с гвардейских офицеров. Впрочем, он никогда не терял надежды сделаться большим барином и однажды, несмотря на свои лишения, обещал Белинскому 100 душ крестьян, как только представится возможность к тому. Белинский принял в шутку подарок. «Жена, – закричал он, – иди благодарить Ивана Сергеевича: он нас помещиками делает». A между тем критик серьезно нуждался в устройстве своей судьбы. За год до отъезда своего в Зальцбрунн, именно, в 1846 году, он разорвал связи с «Отечественными записками» и собирал труды друзей для большого альманаха «Левиафан». Тургенев был из первых, обещавших ему свою лепту, а между тем по лукавству, часто встречаемому в литературных кружках, ему не хотелось конечной гибели органа «Отечественные записки», которую уже им пророчили[170]. Тогда он свел редактора их с В. Майковым, молодым писателем, эстетика которого, построенная на этнографических данных, могла дать своего рода окраску журналу. Майков имел несчастие утонуть, купаясь близ Ропши, но на первых порах успел сохранить за «Отечественными записками» влияние, приобретенное ими при старом критике. Bce остальное хорошо известно и много раз повторялось. Сборник статей куплен был у Белинского Панаевым и Некрасовым, которые с помощию его вздумали основать свой собственный журнал, нашли в старом «Современнике» Плетнева готовый материал для издания и приобрели его… Менее известно, что Тургенев был душой всего плана, устроителем его, за исключением, разумеется, личных особенностей, введенных в него будущими издателями, с которыми делил покамест все перипетии предприятия. Некрасов совещался с ним каждодневно; журнал наполнился его трудами. B одном углу журнала блистал рассказ «Хорь и Калиныч», как путеводная звезда, восходящая на горизонте; в «Критике» явился его пространный разбор драмы Кукольника, и наконец множество его заметок разбросано было в последнем отделе журнала. B одной из них находилась латинская цитата; не доверяя лингвистическим познаниям своего друга, Некрасов испортил ее нарочно в корректуре, чтоб иметь возможность, при случае, свалить вину на типографию, и признался в своей хитрости автору. Дождавшись первой книжки «Современника» на 1847 год, Тургенев выехал за границу.

Удивительный был этот 1846 год[171]. По странной случайности к нему относится единовременное появление замечательных памятников русской литературы. Тогда были кончены и опубликованы: «Обыкновенная история» И. А. Гончарова, «Бедные люди» Ф. M. Достоевского, «Антон Горемыка» Д. В. Григоровича – произведения, открывавшие новые дороги талантам и возвещавшие цветение литературы в скором будущем, не оправданное, однако же, событиями и обстоятельствами, вскоре за тем наступившими…

Я уже с год жил в Париже, когда Иван Сергеевич прибыл в Зальцбрунн с больным Белинским. Я поспешил присоединиться к ним, и мы встретились в этом только что возникавшем тогда месте лечения грудных страданий, как это видно из моей статьи «Замечательное десятилетие», к которой и отсылаем читателя за подробностями. Тургенев писал тогда «Бурмистра» и прилежно учился по-испански. Известно, что он покинул нас с Белинским тайком, выехав из Зальцбрунна под каким-то благовидным предлогом на короткое время, оставив в нем часть белья и платья и уже не возвращаясь более назад. Когда по осени того же года я спрашивал его в Париже о причинах бесполезной хитрости, употребленной им в Зальцбрунне, он только пожал плечами, как бы говоря: «Да и сам не знаю». Дела его были в плохом состоянии: он не мог жить в Париже, поселился в пустом замке, предоставленном ему Жорж Санд где-то на юге, и наезжал по временам в Париж, обегал своих знакомых и скрывался опять. Перед революцией 1848 года он, однако же, переехал совсем в Париж, занял очень красивую комнату в угловом доме Rue de la Paix и Итальянского бульвара, теперь уже снесенном, и переходил в том же доме то выше, то ниже, смотр я по благоприятным или неблагоприятным известиям из России. Февральские и июньские дни 1848 года застали его еще в Париже, и при этом нельзя не сказать о замечательной его способности подмечать характерные общественные явления, мелькавшие у него перед глазами, и делать из них картины, выдающие дух и физиономию данного момента с поразительной верностью. Таковы небольшие рассказы его из французской революции, как «Наши послали» и проч., хотя, собственно, сам он не принимал никакого участия в социальном движении знаменитого 1848 года и только говорил о нем[172].

B октябре я уехал в Россию, оставив Тургенева в Париже, и только через два года снова встретил его на родине. Извещенный о тяжкой болезни своей матери – 1850 год – он явился принять ее последний вздох и помириться с нею перед смертию, HO уже не застал ее на свете. По какой-то чужой оплошности он не мог даже поспеть и на похороны ее в Донском монастыре, прибыв в

Москву, где она скончалась, в самый день совершения обряда[173]. Всеми подробностями церемонии распоряжался покойный брат его H.C. Тургенев.

Шесть лет за тем прожил наш поэт безвыездно в России. B эти последние шесть лет его молодости произошло многое и в нем самом и в обстановке его. Мы уже говорили в упомянутой выше статье «Замечательное десятилетие» о внезапном аресте, постигшем его за статью о Гоголе. Замечательно, что сам он отзывался всю жизнь о событии без малейшего признака злобы, без чувства оскорбленной личности, почти равнодушно. Да и были причины на то. Несмотря на суровое начало, арест в дальнейшем своем течении принес ему немало добра, обнаружив общие симпатии к его лицу, дав возможность создать одну крупную вещь – рассказ «Муму» – и, главное, открыв ему, что он и продиктован был без раздражения и ненависти как простая полицейская мера для обуздания и принижения писателей, не раз употреблявшаяся и прежде относительно журналистов и цензоров.

Гораздо хуже ареста была последовавшая за ним административная высылка в деревню, без права выезда из нее – во-первых, потому, что она могла продолжаться неопределенное количество лет, а во-вторых, потому, что Тургенев лишался возможности, имея к тому все нужные средства, располагать собою. Стеснение это раздражало его более всего. Мы видели подложный паспорт на имя какого-то мещанина, приобретенный им где-то, и с которым он явился однажды в Москву, к изумлению и ужасу своих приятелей. He желая, однако ж, рисковать всякий раз дальнейшей своей судьбой, он жаловался в Петербург и получил оттуда совет составить письмо с просьбой об освобождении (прилагался даже и образчик такого официально-просительного письма, с признанием своей вины). Тургенев последовал этому совету и был возвращен в следующем, 1853 году. Впоследствии, при заключении парижского мира, старый князь Орлов, бывший начальник III отделения в оное время и семейству которого Тургенев имел случай оказать услугу, дружески знакомясь с ним и целуя его в лоб, примолвил: «Кажется, вы не имеете причин сердиться на меня». Действительно, никто не сердился, начиная с потерпевшего, на событие. Разве можно сердиться на установившиеся нравы и обычаи, против которых не слышится и протеста общественной совести?

Накануне постигшей его катастрофы Тургенев сделал еще одно доброе дело. Пользуясь дружескими отношениями с редакторами «Современника», он ввел в круг петербургских литераторов сотрудников журнала «Москвитянин», показав пример терпимости и беспристрастия, довольно редкий в то время. (См. мою статью о А.Ф. Писемском, «Художник и простой человек» в «Вестнике Европы», 1882, апрель)[174].

Между тем года шли и приносили те плоды, семена которых давно в них были заложены. Разразилась свирепая война между нами и Турцией и англо-французскими ее союзниками в виду Европы, приготовляющейся к коалиции… Война перешла уже на нашу почву, обложила Севастополь и стучалась в Кронштадт; готовились большие приготовления к отпору, предвиделись новые жертвы и новые напряженные усилия отвечать нуждам минуты без особой надежды на успех. Мы все жили, как бы притаившись, чувствуя инстинктивно, что времена серьезны в высшей степени, и не питая радужных надежд на перемену обстоятельств. Летом 1854 года Тургенев поселился на даче по петергофской дороге, недалеко от O.A. Тургеневой, которая с отцом и теткой жила в самом Петергофе. Общество этой чрезвычайно умной и доброй девушки сделалось для него необходимостью…

Однажды и уже по зиме следующего, 1855 года, зашед к нему на квартиру, я узнал, к великому моему удовольствию, что в задней ее комнате спит приезжий из армии молодой артиллерийский офицер граф Лев Николаевич Толстой. Публике было уже известно это имя, а литераторы превозносили его в один голос. Лев Толстой выслал в «Современник» первый свой рассказ «Детство и отрочество», поразивший всех поэтическим реализмом своим и картиной провинциальной семьи, гордо живущей со своими недостатками и ограниченностью, как явление вполне самостоятельное и непререкаемое[175]. Он готовил еще и многое другое. Будучи соседом Толстого по деревне и движимый своим неугомонным демоном любопытства и участия, Тургенев пригласил его к себе. Ho Л.Н. Толстой был очень оригинальный ум, с которым надо было осторожно обращаться. Он искал пояснения всех явлений жизни и всех вопросов совести в себе самом, не зная и не желая знать ни эстетических, ни философских их пояснений, не признавая никаких традиций, ни исторических, ни теоретических, и полагая, что они выдуманы нарочно людьми для самообольщения или для обольщения других. Как курьез воззрение это еще могло поддерживаться при громадном образовании и большой начитанности, но гр. Толстой не гонялся за курьезами. To был сектантский ум по преимуществу, очень логический, когда касалось выводов, но покорявшийся только вдохновенному слову, сказавшемуся, неизвестно как, в глубине его души. Поэтому столь же интересно было следить за его мнением, всегда новым и неожиданным, сколько и за происхождением этого мнения. Нередко встречались у него приговоры, поражавшие своим ультрарадикальным характером. Так, шекспировского короля Лира он считал нелепостью, за неправдоподобие сказки, лежащей в основании трагедии, и в то же время все симпатии его принадлежали пьяному артисту-немцу, которого встретил в публичном доме и сделал героем одной из повестей своих[176]. B Тургеневе он распознал многосторонний ум и наклонность к эффекту – последнее особенно раздражало его, так как искание жизненной правды и простоты и здравомысленности существования составляло и тогда идеал в его мыслях. Он находил подтверждение своего мнения о Тургеневе даже в физиологических его особенностях и утверждал, например, что он имеет фразистые ляжки. Вызывающий тон и холодное презрение, которые он выказывал перед Тургеневым даже и тогда, когда тот успел уже отделаться от многих увлечений своей молодости, заставляли ожидать разрыва и катастрофы, которые и явились. Уже в шестидесятых годах, находясь в гостях, в селе Спасском, Толстой сделал презрительное и едкое замечание об опытах воспитания, которым Тургенев подвергает свою дочь, увезенную им за границу, и окончательно вывел из себя терпеливого хозяина, отвечавшего ему грубостью. Последствием было назначение дуэли, не состоявшейся за отказом Толстого. За несколько лет до кончины Тургенева Толстой, вероятно очнувшийся от своих предубеждений против старого друга, ввиду общего уважения, которое тот приобрел, обратился к нему с трогательной просьбой забыть прошлое и восстановить их прежние дружеские отношения, на что Тургенев, пораженный этим, актом мужественного великодушия, отвечал не только полной готовностью на сделку, но приехал сам к нему в деревню протянуть руку примирения, которое им обоим делало великую честь[177].

И пора было. He говоря уже о том, что странным казалось видеть корифеев русской литературы, так связанных всем своим прошлым, во вражде друг с другом; но Тургенев оставался еще жарким поклонником Толстого во все время ссоры. Он признавал в нем, кроме качеств примерного товарища и честнейшей души, еще человека инициативы, почина, способного выдержать до конца любое предприятие, которому посвятил себя, лишь бы только не пропадала у него вера в достоинство начатого дела. O литературных трудах Толстого и толковать нечего: Тургенев был одними из его панегиристов. Он говорил во всеуслышание, что из всех русских романистов, не исключая и его самого, первое место должно принадлежать графу Л.Н. Толстому за его способность проникать в сущность характеров, исторических событий и целых эпох, какой не обладает ни один из существующих ныне писателей.

Приближалось, однако, время общественных, в прямом смысле слова, романов и для Тургенева, превративших его в политического деятеля. Оно началось с появления повести «Рудин», в 1856 году. Это еще не был тот полный шедевр, каким оказались впоследствии «Дворянское гнездо», «Отцы и дети», «Новь», HO роман уже заключал в себе данные, которые так блестяще развились с годами. Впечатление, произведенное им, мало уступало тому, какое сопровождало появление «Хоря и Калиныча»; роман может считаться крупным торжеством автора, хотя журналистика отнеслась к нему очень сдержанно. Впервые является тут почти историческое лицо, давно занимавшее как самого автора, так и русское общество, своим смело-отрицательным, пропагандирующим характером, и является как несостоятельная личность в делах общежития, в столкновениях рефлектирующей своей природы с реальным домашним событием. Роман был погребальным венком на гробе всех старых рассказов Тургенева о тех абстрактных русских натурах, устраняющихся и пассирующих перед явлениями, ими же и вызванными на свет, – с тех пор они уже более не производились им. И понятно почему – последний, прощальный венок сплетался из качеств человека, заведомо могущественного по уму и способностям; после этого нечего было прибавлять более. Некоторые органы журналистики, оскорбленные унижением героя, объясняли это унижение негодованием автора на человека, который брал деньги взаймы и не отдавал их, но это было объяснение неверное[178]. Публика поняла повесть иначе и правильнее. Она увидала в ней разоблачение одного из свойств у передовых людей той эпохи, которая не могла же, в долгом своем течении, не надорвать их силы и не сделать их тем, чем они явились, когда выступили, по своему произволу, на арену действия. Выразителем этого мнения сделался известный О.И. Сенковский. Он написал восторженное письмо к г. Старчевскому о «Рудине», которое тот и поспешил сообщить Тургеневу. B письме Сенковский замечал, что автор обнаружил признаки руководящего пера, указывающего новые дороги, о чем он, Сенковский, имеет право судить, потому что сам был таким руководящим пером, и без проклятого (выражение письма) цензора Пейкера, испортившего его карьеру, может статься, и выдержал бы свое призвание. B «Рудине» Сенковский находил множество вещей, не выговоренных романом, но видимых глазу читателя под прозрачными волнами, в которых он движется. Политическое и общественное значение повести открывается во всех ее частях и притом с такой ясностию и вместе с таким приличием, что не допускает ни упрека в утайке, ни обвинения в злостных нападках. Сенковский сулил большую будущность автору повести и был в этом случае не фальшивым пророком, как часто с ним случалось прежде.

Между тем молодость Тургенева уже прошла. Ему предстояло еще около 30 лет обширной деятельности, но тем же ветхим человеком, каким его знали в эпоху появления «Параши», он оставаться не мог. Еще прежде «Рудина» он почувствовал сам роль, которая выпала ему на долю в отечестве, – служить зеркалом, в котором отражаются здоровые и болезненные черты родины; но для этого необходимо было держать зеркало в надлежащей чистоте.

Всякое человеческое начинание имеет свой пункт отправления, который и указать можно; только одно действие времени не имеет такого пункта – оно мгновенно обнаруживает во всей полноте и цельности явление, которое готовилось в его недрах долго и невидимо для людского глаза. Нечто подобное такому действию времени случилось и с Тургеневым: только с эпохи появления «Рудина» обнаружилось, что он уже давно работает над собою. Порывы фантазии, жажда говора вокруг его имени, безграничная свобода языка и поступка – все приходило в нем или складывалось на наших глазах в равновесие. Ни одному из опасных элементов своей психической природы он уже не позволял, как бывало прежде, вырваться стремительно наружу и потопить на время в мутной волне своей лучшие качества его ума и сердца. Может быть, это было произведение годов, пережитых Тургеневым; может быть, приобретенный опыт и воля действовали при этом механически, безотчетно, в силу одного своего тяготения к добру и истине.

Как бы то ни было, преобразование Тургенева свершилось без труда и само собой: ему не предстояло никакой работы для выбора новых материалов морали и постройки из них своего созерцания, никаких аскетических элементов для замены старых верований, ничего, что могло бы коверкать его природу и насиловать его способности. Оно произошло просто и натурально, благодаря одному наблюдению за собою и упразднению того потворства дурным инстинктам, которое вошло у него в привычку. Лучшие материалы для реформы лежали с детства в нем самом, лучшие верования жили с ним от рождения; стоило только их высвободить от помех и уз, наложенных невниманием к самому себе. Ho зато с тех пор, как воссияла для Тургенева звезда самообразования и самовоспитания, он шел за ней неуклонно в течение 30 лет, поверяя себя каждодневно, и достиг того, что на могиле его сошлось целое поколение со словами умиления и благодарности как к писателю и человеку. He вправе ли были мы сказать, что редкие из людей выказали более выдержки в характере, чем он?..

Дрезден. Декабрь 1883.