Тело уверенно плыло вниз по реке, подгоняемое начинающимся приливом, к которому присоединился поток непрекращающегося дождя, столь нетипичного для этого времени года. Однако, зацепившись за один из быков Лондонского моста, тело на мгновение задержалось, а затем направилось к стремительно мелеющему потоку на левом берегу, где и осталось лежать прямо у поверхности, поддерживаемое раздувшимися юбками. Там его и нашел лодочник.

Дождь прекратился, но день оставался сумеречным и облачным, когда Джон Брейдедж направился через Лондонский мост в Бишопсгейт. В лавках по сторонам дороги горел огонь, но для июньского утра улица была на удивление пустой. Обычно ему приходилось проталкиваться сквозь толпу людей, спешащих в разных направлениях: покупателей в поисках тканей или вина, ремесленников, торопящихся в Сити из Бэнксайда, путешественников, насмотревшихся на гниющие головы, украшающие вход в северную часть города. Это была главная достопримечательность Лондона — мост, который был одновременно и улицей с лавками и домами. Сейчас затяжная плохая погода и страх перед чумой удерживали людей дома.

Но даже если бы мост был заполнен танцующими девушками из восточных гаремов, раскачивающимися под музыку сирен, Джон бы их не заметил: так был занят собственными мыслями. Разумеется, он должен был повиниться во всем перед хозяином, но дела шли так хорошо, и хозяин все больше доверял ему, поэтому он побоялся поставить под угрозу свою работу — место, лучше которого у него никогда не было и не будет. Но тут вставал вопрос о доверии.

Но ведь он не нарочно нарушил правила, верно? Разве он вел себя недобросовестно? Он действительно узнал Элайзу, только когда посмотрел на нее во второй раз, но ведь доктор спросил не только, узнал ли он ее, а еще не говорила ли она ему что-нибудь, что могло быть важным. Вот тогда он и должен был признаться. Что, если он утаил важную информацию?

Потому что на самом деле, после того как Элайза ушла с незаконченным гороскопом и снотворной микстурой, она приходила еще раз. Джон сказал ей, что доктора Формана нет и вернется он нескоро, но она доверительно сообщила, что только что встретила его у собора Святого Павла и объяснила, что направляется к нему за маковым сиропом для своей госпожи. Доктор сказал, что у него много пациентов, но велел зайти к нему домой и попросить Джона Брейдедж налить ей большую склянку макового сиропа. Надо сказать, что главным правилом, которое Саймон внушил Джону с самого начала, был запрет давать что-либо пациентам, даже самое безобидное. «Может случиться, что меня не будет и тебе захочется помочь, но ты должен попросить их подождать. Тебе может показаться, что ты знаешь причину болезни, но у тебя нет опыта, ты не умеешь распознавать симптомы, поэтому можешь дать лекарство, которое принесет вред. Когда ты проработаешь со мной несколько лет, я с радостью разрешу тебе раздавать мази от опухших суставов, но не сейчас. Обещай, что ты не нарушишь этого правила?» Разумеется, Джон пообещал.

Но тогда все показалось ему безобидным. Девушка уверяла, что сам Форман разрешил ей забрать лекарство. Поэтому она вошла в кабинет доктора и нашла бутылку с маковым сиропом среди многочисленных других бутылок. Джон смутился, когда она заговорила о плате. Он понятия не имел, сколько следует взять. В конце концов она дала ему полсоверена, который он бросил в коробку, куда доктор складывал гонорары и которая была уже наполовину заполнена. Саймон считал, что с богатых следует брать как можно больше, тогда у него будет возможность брать мало или совсем ничего с тех, кто беден. Хотя Джон и понимал, что нарушил правило, он начал волноваться только после ухода Элайзы и честно собирался во всем признаться доктору, как только он вернется, надеясь, по правде говоря, что Саймон сам спросит его, дал ли он маковый сироп девушке. Но Саймон ничего не сказал за весь вечер, и Джон решил отложить свое признание. Так или иначе, похоже, никакого вреда нанесено не было, а Саймон так и не заметил, что бутылка с сиропом наполовину пуста. И вскоре Джон почти забыл об этом происшествии. Но ведь тут не может быть никакой связи, верно?

Мысли Джона перенесли его не только через мост, но увели далеко в Бишопсгейт с его складами, церквями и торговыми домами, причем последние были надежно огорожены и заперты. И большинство стояло в глубине, подальше от дороги. Он быстро нашел то, что требовалось, — новые железные ворота с крашеными деревянными гербами на каждой створке. Он тайком достал из кармана подвеску и сверился. Точно, он. Теперь оставалось узнать, кто здесь живет.

Он раздумывал, пойти ли ему в ближайшую булочную или попробовать заглянуть в таверну на углу, когда ворота открылись и вышли двое мужчин, по виду торговцы, которые обменялись язвительными замечаниями с мрачным дворецким, аккуратно закрывшим за ними калитку. Когда они проходили мимо него, Джон отвернулся и уставился на афишу на стене, сообщавшую, что «Люди лорда адмирала» сегодня, в два часа дня, покажут в Розовом театре пьесу Марло «Великий тамбурин». Краем глаза Джон успел заметить, что мужчины перешли через улицу и вошли в таверну «Голубой кабан», и немедленно последовал за ними.

Утро уже разгулялось, и в таверне было тихо, так как большинство людей отправились на работу. Торговцы сидели за столиком в почти пустом зале и звали мальчика, требуя эля.

Джон похлопал паренька по плечу.

— И пинту для меня, парень. — Затем он плотно уселся на скамейку напротив двух мужчин и спросил: — Не возражаете? — Оба пожали плечами, а один заметил, что это общественное заведение и каждый может садиться, куда пожелает. Джон дождался, когда принесут кружку, от души к ней приложился, затем небрежно спросил, не знают ли его собутыльники, чей это дом на углу.

— Сэра Уолфорда Барнеса, — ответил один из них, — купца, ведущего заморскую торговлю. А почему вы спрашиваете?

— Да я работу ищу. Нам, вернувшимся с войны, не так легко найти работу. — При этих словах Джон потрогал пальцем шрам.

— По вас не скажешь, что вы в нужде, — заметил второй мужчина, оглядывая приличную куртку и бриджи Джона.

— Да малость в Голландии повезло, — быстро придумал Джон. — Заработал несколько крон, но они уже почти кончились. Мне нужно, чтобы кто-то порекомендовал меня в качестве слуги для господина здесь, в Сити.

Первый мужчина задумчиво сплюнул на пол.

— Я не в курсе, что сейчас тут происходит. Ты как думаешь, Гарри? У тебя же дочка там работает.

— Да не могу сказать, — ответил второй, — ведь мы сами тут не работаем. Мы с Уиллом только поставляем на кухню овощи, сыр и яйца. Приходим каждую неделю уже почти семь лет. Одно скажу за сэра Уолфорда: платит он точно и вовремя, не так как некоторые.

— Уж точно не так, как его бездельник зять, — вставил Уилл. — Поговаривают, что он всюду задолжал и сэру Уолфорду постоянно приходится за него расплачиваться. Дочка Гарри там помогает кухарке, так что она кое-что знает из того, что там происходит, уж поверьте мне. Там сегодня легкая паника, правда, Гарри?

Гарри кивнул.

— Горничная хозяйки исчезла, и она рвет и мечет. Говорит, не может обойтись без девушки. Моя дочка эту горничную не выносит, говорит, она зазнается и ведет себя так, будто она хозяйка в доме.

Джон мысленно вздохнул с облегчением. Все выходит просто. Кто знает, если он побольше выведает для доктора, может, тот простит его за Элайзу.

— Еще эля, парни? — спросил он. — Я плачу.

Джон вернулся в Ламбет в третьем часу довольно пьяным после нескольких пинт эля в таверне. Саймон знал, что его слуга способен споить любого мужика и голову имеет крепкую. Сам Саймон утром был очень занят. Полдюжины пациентов явились с пустяковыми жалобами, как, например, кашель или насморк, вызванные плохой погодой, и им всем он прописал дягиль и шандру. Затем появился большой потный малый с чирьями, их пришлось вскрыть и положить мазь из растения под названием сердечник луговой. За ним пришел плотник, который вмазал по ногтю вместо гвоздя. Затем явился старик, которому потребовался гороскоп, чтобы выяснить, изменяет ли ему его молодая жена (в среднем в неделю появляются по два таких посетителя), а потом еще молодая жена торговца шелком, чтобы узнать, не беременна ли она снова. Последняя консультация была несколько неловкой для них обоих. Когда Анна сказала ему, что его ждет молодая миссис Уолш, он заглянул в историю болезни, чтобы напомнить себе о ее последнем визите. Аккуратная запись заканчивалась словом «натура» и звездочкой. Так он тайно обозначал тех дам, которые предпочитали заплатить ему, не прибегая к деньгам, и чьими предложениями он воспользовался. Он сказал старой Саре чистую правду. Он был податлив и часто не мог устоять перед самыми разными женщинами, от молодых шлюх до зрелых жен торговцев.

Когда она ушла, не упустив возможности бросить на него томный взгляд и задержать свои пальцы в его руке, он пообедал, затем снова вернулся к своим записям и нашел там упоминание о визите умершей. Он тогда написал: «Элайза?..». Затем следовал короткий гороскоп и пометка, что он выдал ей маленькую склянку макового сиропа для неизвестной госпожи. Он все еще рассматривал эту запись, когда в дверь просунул голову Джон и попросил разрешения войти.

— Ну, конечно, заходи. Так что ты хотел мне рассказать?

Джон, у которого все еще бурчало в животе от избытка эля, начал с самого начала, рассказал, как увидел герб на воротах в Бишопсгейте и узнал, что дом принадлежит сэру Уолфорду Барнесу, который занимается заморской торговлей и пользуется уважением в Сити и при дворе.

— О нем говорят, как о строгом, но справедливом человеке. У него большой дом. Рыцарское звание получил пару лет назад за услуги, оказанные королевской власти. Обычное дело: хороший подарок королеве, взятки влиятельным чиновникам…

Гарри и Уилл под воздействием эля распустили языки. Несколько месяцев назад сэр Уолфорд выдал дочь замуж за молодого прощелыгу по имени сэр Маркус Такетт, наследника титула и больших владений в Кенте.

— Папаша у него лорд, так что, похоже, это откровенная сделка. Сэр Уолфорд желает видеть свою дочь леди или кем-то в этом роде, а отцу Такетта нужны деньги. Все говорят, что молодой Такетт транжира, так что хорошую невесту ему подыскать было непросто, — закончил Джон.

— А что леди?

— Перехожу к леди. Судя по разговорам, она аппетитная штучка и любительница горяченького. Сплетен ходило много. Сначала она спуталась с актером, причем настолько открыто, что папаша вынужден был вообще запретить ей приближаться к театру. Затем поговаривают, что у нее была интрижка с секретарем отца. Короче, чтобы избежать возможного скандала, требовалось поскорее выдать ее замуж. Отец Такетта болеет и думает только о внуке, чтобы род не прервался.

— Ты, похоже, поднабрался информации. И леди уже ублажила лорда в этом отношении?

— Пока нет. У одного из торговцев, с кем я разговаривал, в этом доме работает дочь, помогает кухарке и, сами понимаете, прислушивается к тому, что происходит в доме. Она сказала отцу, что Такетт жалуется, что его жена не подпускает его к себе, чтобы зачать ребенка, и ей наплевать, что об этом скажут. Об их ссорах известно всем. Такетт говорит, что он сыт по горло, потому что до брака он затаскивал в койку любую юбку, выражающую такое желание, и даже тех, кто такого желания не высказывал.

Саймон задумчиво улыбнулся.

— Ты отлично потрудился, Джон. И потратился, как я догадываюсь?

— Да мне пришлось подпоить их элем, сэр. И еще заказать пирог из дичи.

Саймон достал кошелек и протянул Джону крону.

— Это покроет все твои расходы, еще и останется.

Джон поблагодарил и сообщил самую горячую новость.

— Еще одно. Говорят, что сегодня в доме Уолфорда суета. Исчезла горничная хозяйки. Никто не видел ее со вчерашнего утра.

Саймон встал и потер руки.

— Мне нужно сегодня повидать ювелира в Чирсайде. Думаю, что потом я нанесу визит сэру Уолфорду — не узнает ли кто подвеску.

Саймон обычно легко засыпал, особенно если предыдущей ночью ему приходилось вставать. Но события так закрутились, что он никак не мог выкинуть их из головы: тело, с которого стекает вода, знакомое лицо девушки, предположения о том, что с ней могло произойти, семейство сэра Уолфорда со всеми его проблемами, встреча с прекрасной Оливией. Лица двух молодых женщин: одно — белое и безжизненное, другое — полное жизненных сил — мелькали перед его мысленным взором.

Образ мертвой девушки, с волосами подобными водорослям в пруду в Уилтшире, заставили его вспомнить то, о чем он предпочел бы забыть. Отсутствующий отец, который был или не был женат на безразличной матери, образование, которое он начал получать в бесплатной школе через луг от дома и продолжил в средней школе в Салисбери, где учителя пророчили ему великое будущее, что было весьма необычно для мальчика из его среды. Но денег не было, как не было и тех, кого интересовала его дальнейшая учеба там, куда он всей душой рвался, а именно в Оксфорде. Как и другие ученики его класса, он мог надеяться получить рабочую специальность, в лучшем случае, стать ремесленником.

Но он мечтал о возможности изучать новые науки, доступные тем, кто, предполагалось, был лучше его, — например, звезды, математику и особенно медицину. Но тут ситуация осложнилась, потому что он впал в немилость у местного землевладельца, который и без того терпеть его не мог, считая, что парень слишком много о себе воображает. Споры по поводу общественной земли привели к столкновениям с обеих сторон, его ошибочно записали в лидеры протестантов, и в результате он просидел двенадцать месяцев в местной тюрьме.

Выйдя оттуда с клеймом нарушителя спокойствия и без всяких видов на будущее, Саймон сделал то, что делали до него многие молодые люди, — отправился в Европу в качестве наемного солдата, при случае собирая медицинские познания, иногда даже на поле сражения. Он с удовлетворением понял, что у него большие способности к этому делу. Наконец, скопив немного денег и выучив во время путешествий итальянский, он поехал в Италию и поступил в Миланский университет на факультет медицины и астрологии. Там он очень преуспел и мог бы остаться навсегда, если бы не скучал так по Англии. Иногда ему казалось, что он принял неверное решение. Возвращение домой напомнило ему, что, невзирая на его квалификацию и опыт, существует огромная пропасть между ним и высокообразованными сынками богачей, которые гордо величают себя врачами.

Только к утру перетруженный мозг Саймона успокоился и он заснул беспокойным сном, от которого пробудился, совсем не отдохнув. К тому же он проспал. Был уже десятый час, когда он вскочил с кровати и ринулся, зевая, вниз, к насосу, а расследование должно было начаться точно в половине десятого. Вернувшись в комнату, он надел на себя все черное в соответствии с обстоятельствами, а сверху накинул длинную мантию, как полагается по профессии. Он очень злился на себя, поскольку опять не осталось времени, чтобы сделать записи о предыдущих пациентах. Он отмахнулся от завтрака, предложенного Анной, выпил кружку эля, заел его яблоком и направился в кабинет, чтобы достать две склянки с лекарством и баночку с мазью. Затем позвал Джона Брейдеджа.

Тот появился, держа в руках начищенные сапоги господина и его рапиру в ножнах. Саймон сел и натянул сапоги.

— Я тут написал, куда эти лекарства отнести, — сказал он, показывая на склянки. — Можешь отправляться сейчас.

— А как насчет этого? — Джон помахал рапирой, потому что Саймон направился к дверям. Носить рапиру вместе с длинной ученой мантией было крайне неудобно, да и вообще, в качестве врача он редко ходил вооруженным, хотя многие уважаемые граждане никогда не выходили из дома, не ощущая сбоку привычной тяжести.

Саймон вышел из дома под еле пробивающиеся лучи солнца. День был получше, чем накануне, но все равно было необычно холодно и резкий ветер бороздил воду Темзы. На реке он заметил несколько лодочников, похожих на водяных жуков, которые перевозили своих пассажиров на другой берег. Он закрыл за собой дверь, повернулся и увидел мужа Сары, который переходил через дорогу. Прекрасно зная, что времени у него в обрез, он все-таки не смог пройти мимо старика, потому что по его лицу было видно, что случилось.

— Она отошла к Господу? — спросил он.

Глаза старика наполнились слезами.

— Когда начался отлив, часа в четыре, заснула как дитя. Сироп, что вы ей дали, успокоил ее, и она умерла во сне, держась за мою руку. Она была хорошей женщиной и хорошей женой. Мы были вместе сорок лет, и за эти годы она ни разу не принесла мне печали, никогда не обманула. Господь не был к ней милостив, сделав ее бесплодной, так что у нас нет ни сыновей, ни дочерей, чтобы проводить ее до могилы. — Он вытер слезы. — Ее хоронят завтра. Может быть, вы смогли бы прийти, сэр?

— Если смогу, обязательно приду. — Саймон похлопал старика по руке. — Она отмучилась. Болезнь съедала ее легкие, ей приходилось бороться за каждый вздох. Но теперь мне пора, иначе я опоздаю к началу следствия.

Он прикинул, как лучше идти — вдоль реки, но там придется пробираться через торговцев, или рискнуть пойти напрямик через закоулки и переулки, составляющие владение епископа Винчестерского в Бэнксайде. Он выбрал второй вариант и ускорил шаг. Как только он двинулся вперед, парень, стоящий у стены дома напротив, выпрямился и последовал за ним, держа дистанцию в несколько шагов.

Попав в сам Бэнксайд, Саймон чертыхнулся, выругав себя за неразумное решение. Легкое потепление вывело на улицы толпы народа, причем все, как казалось Саймону, шли ему навстречу, отчего он вынужден был проталкиваться или рисковать выпачкаться в канаве, проходящей по центру улицы. Человека, идущего за ним следом, он не заметил. К тому же преследователь наполовину прикрыл лицо шарфом.

Часы на башне Спасской церкви пробили половину десятого, и Саймон понял, что опоздал. Дорога впереди была не только забита людьми, но к тому же перекрыта двумя столкнувшимися телегами. Возчики орали друг на друга, никто не хотел уступить дорогу. Справа, между двумя складами, был узкий проход, который, если он правильно помнил, выведет его снова к реке, причем совсем близко от гостиницы «Якорь». Вид у этого прохода был крайне неприятный: очень темный, с крыш капает вода и течет по стенам, мерзко пахнет мочой. Саймон немного поколебался, испытывая тягостное чувство, и огляделся по сторонам. Вроде бы, он был один и не было никакого здравого повода отказаться сократить путь при такой спешке. Недолго думая, он нырнул в темноту, и только эхо от стука его сапог нарушило тишину.

Он прошел уже почти полпути, когда почувствовал, что что-то не так. Он скорее ощутил, чем услышал, шаги, резко повернулся и увидел мужчину, с наполовину закрытым лицом, который надвигался на него, держа в поднятой руке кинжал. Саймон отреагировал мгновенно. Он попытался схватить нападающего за запястье, но ему мешали мантия, теснота и скользкий от воды грунт. Несколько минут они молча боролись, слышно было только напряженное дыхание, потом Саймону удалось схватить нападавшего за запястье с такой силой, что он вынужден был бросить нож, успев, однако, полоснуть Саймона по руке. Поняв, что попытка убийства не удалась, человек развернулся и убежал.

Саймон смотрел ему вслед, зализывая рану. Времени гнаться за ним не было, а если бы и было, то вряд ли это имело смысл. Пока он выйдет из этого прохода, несостоявшийся убийца скроется между старыми складами. Он пожал плечами, затем быстрыми шагами вышел из прохода на дневной свет, чтобы осмотреть рану. Рана не была серьезной, но сильно кровоточила. Выругавшись про себя, Саймон снял платок, обмотал им руку и зубами затянул узел, надеясь, что этого будет достаточно до возвращения домой. Он уже очень сильно опаздывал, но «Якорь» был совсем рядом. Следствие наверняка начали без него. Несмотря на это, Саймон не сразу направился к гостинице, а несколько минут простоял, глядя в воду. Если напавший на него человек был обыкновенным грабителем, он бы просто сбил его с ног и украл кошелек, но не пытался бы убить.

Скамейки для публики в большой комнате в гостинице «Якорь» были заполнены только наполовину. Там сидели обычные ротозеи, которые получали удовольствие от вида мертвого тела и ужасных подробностей преступления, а также несколько пожилых домовладельцев, которым нечем больше развлечься. Один из них, старина Джордж, был непременным участником всех заседаний здесь и даже в других районах. Несколько пожилых женщин, скорее всего живущих по соседству. Эти сгрудились в уголке и принесли с собой вязание. Если бы речь шла о трупе известного злодея или знатного мужчины, или женщины, на скамьях бы не осталось свободного места, но, когда стало известно, что погибшая — горничная, большого интереса она не возбудила. В помещении было прохладно и стоял запах застарелого перегара и давно не стираной одежды.

Ровно в половине десятого дверь открылась и появился констебль, вышагивающий впереди маленького пожилого человечка в мантии судьи, который держал перед лицом флакон с ароматическими солями. За ним шел судебный клерк, он нес свитки пергамента и несколько перьев. Он сложил все это на стол перед стулом, на который должен был усесться коронер.

— Труп не принадлежит знатному человеку, — пробормотал Джордж своему соседу, — иначе бы мы увидели коронера Дэнби, не этого старого ворчуна Монктона.

— Всем встать, — произнес клерк и затем прочел следующее: — Это следствие проводится сегодня для расследования смерти некой Элизабет Паргетер коронером Ее Величества сэром Томасом Монктоном. Следствие проводится в Саутуарке, в графстве Кент, 12 июня 1591 года, в 34-й год правления Елизаветы, да пребудет с ней Господь, королевы Англии, Франции и Ирландии, защитницы веры, в присутствии вышеупомянутого сэра Томаса Монктона и тела Элизабет Паргетер, почившей в бозе. Члены суда присяжных должны теперь принести клятву.

Послышался шум и топот ног шестнадцати присяжных, которые вошли в зал, взглянув предварительно на тело Элайзы в конюшне гостиницы. Каждый по очереди поклялся на Библии, предоставленной клерком, и сообщил свое имя, фамилию и род занятий. Все они были почтенными людьми средних лет из торговцев и высшей гильдии ремесленников.

— Вы видели тело? — спросил Монктон.

— Да, ваша честь, — ответили они хором.

— Выбрали ли вы из своего числа старшего?

— Мы решили, что старшим должен быть Кристофер Маунтджой, который делает парики и шляпы, — сказал один из присяжных.

— Спасибо, вы можете сесть. — Монктон взглянул на скамью, где обычно сидели свидетели, и обнаружил там одного-единственного темноволосого человека в аккуратном сером костюме.

Коронер нахмурился.

— Я предполагал, что доктор Форман собирается прийти и дать показания.

— Именно так, сэр, — подтвердил клерк. — Похоже, он опаздывает.

— Мы не можем ждать, чтобы доставить ему удовольствие, — сердито объявил Монктон, что вызвало у молодого человека на скамье свидетелей улыбку. — Давайте начинать.

Клерк встал и откашлялся.

— Мы здесь собрались, чтобы расследовать смерть Элизабет Паргетер, чье тело было обнаружено в Темзе утром 19 июня этого года Уиллом Хадсоном, лодочником.

— Лодочник здесь? — поинтересовался Монктон.

— Нет, сэр. Доктор Форман с ним говорил и отпустил его заняться своими делами.

— Тем больше резону для него появиться здесь, причем вовремя, — пробурчал Монктон. — Есть здесь свидетель, способный точно опознать жертву? — Клерк указал на молодого человека, сидящего на скамье, и тот тут же встал. Монктон повернулся к нему:

— Ваше имя и занятие?

— Фрэнсис Даун, сэр Томас. Личный секретарь сэра Уолфорда Барнеса, купца города Лондона.

— Пожалуйста, поклянитесь, мастер Даун, — сказал клерк. Когда Даун вышел вперед, открылась дверь и появился доктор Форман. Коронер жестом остановил процедуру, а Даун уставился на вновь прибывшего, как бы оценивая ситуацию.

— Вы опоздали, доктор Форман, — рявкнул Монктон. — Не соблаговолите ли объяснить, почему вы сочли возможным выказать такое неуважение к следствию?

Саймон поднял правую руку, замотанную пропитавшимся кровью шейным платком.

— Смиренно прошу прощения, но меня задержали. К сожалению, на меня напал грабитель, когда я шел сюда, и я был ранен. — Среди присутствующих сразу возник гул, люди поворачивались друг к другу, чтобы посетовать, какие плохие нынче дела, раз человек не может спокойно пройтись по общей дороге среди бела дня, не говоря уже о ночи, причем громче всех высказывался Джордж, утверждавший, что в его время «детишки воспитывались как истинные христиане, их даже водили в Тайберн, чтобы посмотреть, как вешают преступников, и внушить, что с ними будет то же самое, если они нарушат закон. Он тогда сам был еще совсем маленьким». Его сосед начал громогласно с ним соглашаться, но клерк призвал их к порядку.

— Тогда продолжим, — заявил Монктон. — Вы можете сесть, доктор Форман. То, что с вами случилось, это, безусловно, примета времени, в которое мы живем. Продолжайте, мистер Даун.

Даже не взглянув на Формана, Даун повернулся к коронеру.

— Я готов поклясться, что тело в гробу там, снаружи, принадлежит Элизабет Паргетер, личной горничной леди Оливии Такетт, жене сэра Маркуса Такетта и дочери сэра Уолфорда Барнеса.

— Если у вас какие-либо предположения, идеи, почему она была найдена в таком состоянии?

— Нет, сэр. Леди Оливия обнаружила, что она пропала два дня назад и опросила других слуг, не видел ли ее кто, но никто не знал, где она может быть. Миледи удивило ее отсутствие, потому что она была хорошей и надежной горничной.

Коронер подумал:

— Вполне возможно, что она упала в воду случайно, но в такого рода случаях всегда приходится задать один вопрос: не знаете ли вы причин, которые могли бы заставить ее покончить с собой?

— Нет, сэр. Но, — добавил он, — она была девушкой скрытной, хотя, возможно, кто-нибудь может что-либо знать.

— Вы решительно отрицаете, что ее выгнала госпожа за какой-нибудь проступок?

— Тут я могу ответить с полной уверенностью. Ничего подобного не происходило. Я уже говорил, что служанкой она была хорошей, миледи ей вполне доверяла.

— У нее есть семья?

— Ее родители в услужении у сэра Уолфорда, в его загородном имении. Как только я вчера вечером увидел тело и убедился, что это Элайза, миледи сразу же послала посыльного, чтобы известить родителей.

— Благодарю вас, вы можете сесть. Теперь вы, доктор Форман!

Саймон поклялся на Библии и остановился перед коронером, сообщив ему свой адрес в Бэнксайде и свою профессию — врач и хирург.

— Ваша квалификация? — спросил коронер. — Непривычно видеть человека вашего положения в такого рода суде. Я полагаю, у вас есть официальное признание?

Саймон вздохнул.

— Я учился в Милане, сэр. Но я признан Университетом в Кембридже, а также Королевским колледжем врачей. — «Последним — с большой неохотой», — подумал он, но ничего не сказал.

Монктон наклонился вперед.

— Если не возражаете, поведайте нам, каким образом вы оказались замешанным в это дело.

— Я возвращался домой от больного и проходил мимо лестницы, ведущей к воде, около моего дома. Посмотрел вниз и заметил, как лодочник и его пассажир пытаются вытащить из лодки тело женщины и поднять его по ступенькам. Они попросили меня помочь, что я и сделал. Я сразу понял, что девушка мертва, а разглядев лицо, узнал ее. Она приходила ко мне за советом четыре месяца назад. Поскольку лодочник уже и так потерял много драгоценного времени, я предложил перенести ее в мой дом, чтобы я мог известить власти.

— Ясно. — Монктон нахмурился. — И какой совет ей был от вас нужен?

— Она хотела, чтобы я составил гороскоп, сказал, повезет ли ей, — ответил Саймон, слегка изменив правду. — Многие девушки обращаются с такой просьбой. И еще она попросила снотворное для своей госпожи.

— Она сказала, кто ее госпожа?

— Нет, сэр, не сказала. Я дал ей маленькую склянку слабого макового сиропа, что обычно предписывается в таких случаях, но предупредил, что, если госпоже понадобится еще лекарство, она должна будет прийти ко мне сама, потому что с этим снадобьем следует обращаться осторожно. Что касается гороскопа, то мне мало что удалось, скорее всего, потому, что у нее не было будущего, у бедняжки.

Монктон посмотрел на лежащий перед ним листок.

— Как я понял, вы осмотрели тело? Почему?

— Потому что я врач. Я полагал, что смогу помочь суду.

Монктон посмотрел на него с сомнением.

— А разве есть разногласия? Девушка утонула. Нужно только решить, произошло это случайно или по ее собственной воле.

— Она и в самом деле утонула, сэр. Но я хочу сразу заявить, что не было никакого несчастного случая или самоубийства. — Заявление снова вызвало гул в зале. Клерк вынужден был предупредить, что, если сидящие на общественных скамьях не будут соблюдать тишину, он очистит зал.

Саймон продолжил:

— Присмотревшись к телу, я заметил, что ее запястья недавно были связаны тонкой веревкой — следы хорошо видны, если вы не посчитаете за труд присмотреться. Меня еще удивили ее зрачки, размер и цвет которых сильно изменились с того времени, когда я видел ее впервые. Я бы предположил, что ей дали сильное лекарство, какой-нибудь опий, вроде макового сиропа, чтобы она не сопротивлялась.

— Вы хотите сказать, что ее бросили в реку с дурными намерениями? — спросил Монктон в крайнем изумлении.

— Я не вижу другого объяснения. Вас также может заинтересовать тот факт, что осмотр показал, что у нее примерно трехмесячная беременность.

Монктон раздраженно стукнул рукой по столу.

— Вот вам и прекрасный повод для нее покончить с собой, разве не так? Она не хотела опозорить свою семью и дом сэра Барнеса, где работала.

— Весьма возможно, только вряд ли она бы сначала приняла сильное лекарство, а потом попросила кого-то связать ей руки.

Коронер выглядел явно недовольным.

— Я собирался спросить обоих, — джентльмены, не считаете ли вы вероятным, что девушка упала в реку случайно, но, похоже, доктор Форман уже пришел к другому выводу. Что скажете вы, мастер Даун?

Фрэнсис снова встал.

— Я не знаю, сэр. Раз мы не знаем, где она упала в реку, трудно решить, произошло это случайно или нет. Вдоль реки много опасных мест. Но это опять же не объясняет, почему она предпочла уйти из дома. Однако если предположение доктора Формана насчет беременности Элайзы соответствует действительности, то это объясняет, как вы уже изволили заметить, почему она решила расстаться с жизнью.

— А как насчет предположения доктора Формана, что она была перед смертью связана и, следовательно, сброшена в воду кем-то неизвестным?

— Я не врач, — скромно признал Фрэнсис Даун, — но это звучит неправдоподобно. У меня нет возможности узнать, так это или нет. Но если хотите знать мое мнение, то я считаю, что Элайза, к сожалению, покончила с собой.

Коронер подумал, потом сказал:

— Благодарю вас, джентльмены. Вы можете сесть. Вы, доктор Форман, наверняка хотите побыстрее вернуться домой и заняться своей раной. — Кровь уже сочилась сквозь повязку. Повернувшись к присяжным, Монктон продолжил: — Джентльмены, вы слышали, как мастер Даун сказал, что лично он не знает, по какой причине эта девушка могла решить покончить с собой, хотя он не исключает такой вероятности. Вы также узнали от доктора Формана, что она была беременна и связана перед смертью. Это, разумеется, всего лишь его личное мнение. Третья версия следующая: девушка поскользнулась и случайно упала в реку, но, как справедливо заметил мастер Даун, нам трудно решить, был ли это несчастный случай, не зная, где именно это произошло. Так что вы должны решить, была ли ее смерть случайной, утопилась ли она по собственной воле — не забывайте, что она носила ребенка, не будучи замужем, — или, как предполагает доктор Форман, ее связали, а затем силой сбросили в воду, что означает преднамеренное убийство.

Присяжные удалились, а Монктон шепотом затеял разговор с клерком. Саймон и Фрэнсис сидели рядом на скамье в неуютном молчании.

Первым не выдержал Фрэнсис.

— Вы все слишком драматизируете, доктор Форман. А вдруг вы ошибаетесь? Ведь эти следы на руках — если они и в самом деле есть — вполне могли возникнуть по другой причине. Она могла поцарапать руки о кусты или деревья где-нибудь на берегу или столкнуться с каким-нибудь препятствием в воде. Я склонен был считать ее смерть несчастным случаем, пока вы не сказали о ребенке. Теперь же наиболее вероятное объяснение — самоубийство.

Саймон, которому Даун не приглянулся еще при первой встрече накануне, почувствовал, что начинает испытывать к нему настоящую неприязнь.

— Я не ошибаюсь. Следы веревки четко видны на обоих запястьях. Пойдите и взгляните сами. Скорее всего, она была жива и беспомощна, когда ее бросили в реку.

Даун взглянул на окровавленный платок.

— Плохой порез. Вам повезло, что так легко отделались.

— Тут вы правы, — согласился Саймон, — потому что у меня есть твердая уверенность, что человек, напавший на меня, не простой грабитель. Возможно, мне повезло, потому что я нахватался приемов во время войны. В честной схватке с рапирой, полагаю, я лучше многих. Пожалуйста, поделитесь этой информацией с теми, кого она может заинтересовать.

Прежде чем Даун успел ответить, в зал вернулись присяжные, и клерк приказал всем присутствующим встать.

— Вы вынесли приговор? — спросил Монктон Маунтджоя.

— С трудом, сэр. Нам было ясно, что у девушки были основания, чтобы покончить с собой, но доктор Форман, эксперт в таких делах, считает, что ее связали перед смертью, что означает, что сделано это было намеренно и с дурными целями. Ни тот, ни другой приговор не удовлетворит всех, но, учитывая все обстоятельства, мы склонны согласиться с доктором Форманом: Элизабет Паргетер была убита неизвестным или неизвестными.

— Ясно. — Монктон был явно раздосадован таким приговором, потому что он означал, что расследование надлежит продолжить. — Вы все пришли к такому заключению?

— Да, сэр.

Монктон откашлялся.

— Прекрасно. Поскольку решено, что она не кончала жизнь самоубийством, она может быть похоронена по христианским обычаям. Те, кто собирается востребовать тело, должны позаботиться о том, чтобы его увезли. В противном случае, ее похоронят в общей могиле для нищих.

Фрэнсис Даун встал:

— Моя хозяйка дала мне деньги, чтобы я позаботился о приличном гробе и отправил тело ее родителям в Эссекс для захоронения.

— Тогда займитесь этим! — рявкнул Монктон и удалился.

Когда Саймон вернулся после заседания, Анна на кухне накладывала в миску мужа жаркое. Оба заохали и засуетились при виде завязанной и окровавленной руки.

— Согрей мне воды, Анна. И найди, чем перевязать, пока я ищу мазь, чтобы обработать рану, — крикнул он им, проходя к себе в кабинет. Он вышел оттуда через несколько минут с маленькой бутылочкой. Аккуратно размотал платок и осмотрел рану. Порез был длинным, от безымянного пальца почти до запястья, но рана уже не так кровоточила, поэтому он промыл ее, смазал мазью и попросил Анну покрепче забинтовать ему руку. Затем тоже сел за стол.

— Так что случилось? — спросил Джон, когда Саймон с энтузиазмом набросился на мясо с овощами.

— На меня напал какой-то человек в проходе у складов Хенслоу, рядом с таверной «Берлога».

Слуга хмыкнул:

— Сейчас в Бэнксайде по паре бандитов на каждого честного человека.

Саймон был с ним согласен, но решил высказать собственные сомнения.

— Наверно, но я не думаю, что это был простой воришка. Он крался за мной, не пытался стащить мой кошелек, но готов был всадить мне нож в спину. Кстати, — опередил он упреки Джона, — никакой пользы от рапиры в этом узком проходе не было бы, даже если бы она была со мной. Там слишком узко, даже оружие не выхватишь, и нападавший это явно учел. Нет, полагаю, меня выбрали не случайно, хотя зачем и по какой причине, я пока не понимаю.

Джон воздержался от комментариев. Он находил привычку своего хозяина путаться в чужие дела весьма сомнительной, ведь у него и так было полно работы с пациентами.

Саймон припомнил недавнее расследование. Коронер явно был очень раздражен его показаниями и тем влиянием, которое они оказали на приговор. Вне всякого сомнения, сэр Томас Монктон слышал о сэре Уолфорде Барнесе и его богатстве, возможно, был даже знаком с ним лично и вообще не мог понять, зачем столько суеты по поводу смерти обыкновенной горничной. Если бы не показания Саймона, все сомнения касательно того, как умерла девушка, были бы забыты, а закон, Сити и знать в лице неоперившегося еще сэра Маркуса Такетта сплотили бы ряды ради избежания публичного скандала. Саймон грустно улыбнулся по поводу своей собственной, уже привычной реакции на отношение власть имущих к тем, кто ниже их по статусу. Когда в шестнадцать лет сэр Джайлс Эсткорт из Куидхэмптона приговорил его к тюремному заключению, он получил урок, который не забыл до сих пор.

Теперь же он не мог выбросить смерть Элайзы из головы. Каким бы влюбчивым он ни был, Саймон мог честно признаться, что узнать, как она умерла, он хотел не потому, что она казалась ему привлекательной, — им руководило стремление к простой справедливости. К этому еще стоило добавить утреннее происшествие. Возможно, это просто совпадение и не имеет ничего общего с его визитом к сэру Уолфорду Барнесу накануне, но… Он снова вспомнил реакцию прелестной Оливии и ее мужа. Способен ли кто-то из них позаботиться, чтобы он не смог явиться на следствие и дать показания? А что семья Элайзы? Как они ко всему этому относятся? Что бы они ни чувствовали, тот факт, что и мать, и отец работают в услужении у сэра Уолфорда и его жены в загородном поместье, вряд ли дает им возможность требовать выяснения правды, ведь их кров и кусок хлеба зависят от сэра Уолфорда Барнеса.

Была уже среда. Если тело Элайзы увезли сразу после следствия, то на место ее привезут где-то в середине следующего дня, и даже если родители уже извещены о трагедии, как утверждал Даун, все равно понадобится время на приготовление к похоронам и рытье могилы. Следовательно, вряд ли похороны смогут состояться раньше, чем в пятницу. Саймон отправился в кабинет и посмотрел на свой календарь, чтобы узнать, есть у него в ближайшие дни что-нибудь срочное. Ничего особенного не намечалось. Он решился. Может быть, разгадка тайны смерти девушки находится не в Лондоне, а в Эссексе? Возможно, она не имеет никакого отношения к дому купца, а гнездится в ревности влюбленного негодяя, которого бросили в деревне? Он решил, что сделает все возможное, чтобы это выяснить.

Раздумья о похоронах Элайзы напомнили ему о старушке Саре, которую хоронили на следующее утро. Он пойдет туда, как и пообещал, а затем направится в Стратфорд-Сен-Энн, что в Дедхэм Вейл, и возьмет с собой Джона Брейдеджа. С этой целью он велел слуге позаботиться, чтобы его лошадь привели оттуда, где ее держали, в середине утра и чтобы он сам нашел себе лошадь.

На следующее утро погода определенно улучшилась: иногда проглядывало солнце, а крепкий бриз приносил в затхлые переулки Бэнксайда свежий запах моря. Саймон, направляющийся на похороны Сары, с удовольствием вдохнул свежий воздух и порадовался, что, скорее всего, ему не грозит промокнуть до нитки во время сегодняшнего путешествия.

Небольшая группа родственников и знакомых уже собралась на кладбище, чтобы проститься с усопшей. Среди них были постоянные покупатели старой женщины и соседи. Рядом с мужем Сары стояли две женщины — одна полная, средних лет в приличном коричневом плаще и юбке, другая помоложе, одетая в темный бархат. Муж Сары тепло пожал руку Саймона и повернулся, чтобы представить его двум женщинам.

— Это Мэри, сестра Сары, и моя племянница.

Саймон поздоровался с женщинами и спросил сестру Сары, издалека ли они приехали.

— Из Кента. Я выехала сразу, как только узнала, что Сара так больна, — печально сказала она, — но она умерла еще до того, как я добралась до дома моей дочери в Сити. Дочери и ее мужа не было в Лондоне, и они слишком поздно узнали о болезни тети. — Она похлопала молодую женщину по руке. — Это моя младшая дочь, Авиза.

Саймон с любопытством взглянул на молодую женщину. Наверняка, плод любви Сары. Она была симпатичная, с гладкой кожей и большими, очень темными глазами, скорее всего унаследованными от отца-цыгана. У нее были приятные черты лица, а волосы, насколько он мог судить по нескольким прядям, выглядывавшим из-под капора замужней женщины, тоже были темными.

— Значит, вы живете в Сити? — спросил Саймон.

— Как вышла замуж, — тихо ответила она.

— Моя дочь вышла замуж за Уильяма Аллена, торговца шелком, — сообщила ему Мэри с некоторой гордостью, затем повернулась к мужу Сары.

Саймон еще раз взглянул на Авизу. Она тоже посмотрела на него, и ее щеки слегка зарумянились. Но, прежде чем он успел ей что-то либо сказать, прибежал запыхавшийся викарий и начал похоронную службу. Денег на такую роскошь, как колокола, гимны и дополнительный молебен, не было.

Затем гроб опустили в могилу, провожающие бросили туда по горсти земли и веточки или цветы и разошлись. Только несколько человек, включая Мэри и Авизу, решили вернуться в маленький домик Сары вместе с ее мужем. Саймон еще раз высказал свои соболезнования.

Авиза Аллен действительно очень красивая молодая женщина, думал Саймон, быстрым шагом направляясь к дому. Скорее всего, она и понятия не имеет, что только что похоронила свою настоящую мать.

Ближе к полудню Саймон и Джон уже пересекали Лондонский мост верхом. Прилив был низким, и они могли видеть женщин, которые, подобрав юбки, копались в прибое в поисках дикой редиски. Джон и Саймон проехали по узким улочкам Сити на восток — мимо складов и особняков купцов, спрятанных за высокими заборами, и выехали в Алдгейт, совсем иной мир. Соблазн быстро растущего города привлекал деревенскую бедноту, убежденную, что в городе можно заработать состояние. Еще через десять минут езды им стали попадаться бедные жилища, около которых в грязи и мусоре копались босоногие дети с лицами стариков.

Один или два из них кинули во всадников камнями, когда те проезжали мимо, что заставило Джона задержаться и погрозить им дубинкой, которую он всегда брал с собой в такого рода поездки.

— Помойные крысы! — крикнул он, когда камень пролетел очень близко. — Родились только для того, чтобы быть повешенными. — Он пришпорил лошадь и вскоре догнал своего хозяина. — Можно не сомневаться, что их старшие братья давно уже бандиты, а сестры — шлюхи.

Саймон был с ним согласен.

— Ты, конечно, прав, но какой шанс у них есть, если нет профессии и работы? Меня больше всего волнует, как быстро среди них распространяются болезни. Уже отмечены случаи смерти от чумы и лихорадки. Начавшись здесь, эти болезни начнут расползаться, и мы получим новую эпидемию.

Выбравшись из разросшегося пригорода, они перешли на рысь. Дорога вела их через долину Уонстед, славящуюся грабителями с большой дороги и разбойниками. Джон снова покрепче вцепился в свою дубинку, но все было тихо, и они добрались до Гэллоуз Кросс без приключений. Там дорога сворачивала на северо-восток и проходила через несколько маленьких поселков. Вышедшее наконец солнце ярко освещало подтопленные поля и подмерзшие сады. Хорошего урожая ждать не приходилось.

Саймон так спешил, что они остановились на окраине Челмсфорда, только чтобы сменить лошадей и быстро выпить пинту эля с хлебом и сыром, который им дала с собой Анна. Вид дымящихся блюд, которые подносили к столам, не улучшил настроения Джона. Он даже пробормотал, что, прежде чем гоняться неизвестно за чем, не мешало бы как следует поесть.

— Перестань ворчать, любезный, — сказал ему Саймон, допивая эль. — Чем быстрее мы туда доберемся, тем скорее ты увидишь перед собой блюдо с бараньей ногой. Если девушку хоронят завтра, мы не можем мешкать.

Чем дальше они ехали, тем хуже становилась дорога. Продолжительные суровые морозы, за которыми последовали проливные дожди, образовали глубокие ямы, отчего дорога местами превращалась в узкую тропинку. В центр Колчестера они попали в сумерках, а к гостинице в деревне Стратфорд-Сен-Энн они подъехали уже в восемь часов.

— Мы остановимся здесь, Джон. Дружеская беседа с хозяином или хозяйкой, а также внимание к собеседникам за столом пойдут нам на пользу.

Хозяин оказался дружелюбным и приветливым и, отдав приказание конюху позаботиться о лошадях, провел гостей в большой зал с длинным столом в одном конце, вокруг которого уже сидели за ужином люди. В комнате было тепло, потому что, несмотря на лето, в большом камине горели дрова. Судя по всему, это было любимое местечко здешних жителей — они сидели полукругом на стульях и беседовали. Хозяин, оценив плащ Саймона и его камзол из хорошей шерсти, решил, что для него найдется отдельная комната, а слуга, если захочет, может спать на чердаке.

— И у нас сегодня пирог с голубями и сладкий крем, если пожелаете. Моя жена Маргарет считается хорошей стряпухой.

Джон и Саймон уселись за стол, поприветствовав сотрапезников, и энергично принялись за еду, которую перед ними поставили. Насытившись, Саймон подтолкнул локтем Джона, кивком головы указав на компанию выпивох у камина, а когда его слуга, поняв намек, встал и направился в их сторону, сам сел в укромный уголок, чтобы наблюдать за происходящим.

Так вышло, что им повезло, потому что еще через несколько минут дверь пивной открылась и вошел пожилой человек, чьи плечи были покрыты мешком, а руки выпачканы землей. Хозяин по собственной инициативе налил эль в большую кружку и поставил перед ним.

— Твоя работа вызывает жажду, верно, могильщик?

— Да уж. — Могильщик поблагодарил трактирщика и дал ему монету. — Особенно если приходится кончать работу в темноте.

— Какую бедную душу хоронишь на этот раз? — спросил один из выпивох, тогда как его сосед заметил, что год выдался тяжелый, тут уж никто не поспорит, и наверняка это не последние похороны.

— Дочку Мэри Паргетер, — ответил могильщик. — Ту, которая поехала в Лондон в услужение к мисс Оливии. — Новость мгновенно заставила всех замолчать. Могильщик, почувствовав себя в центре внимания, еще раз от души приложился к кружке.

— Смилуйся, Господь! — воскликнут тот, кто заговорил первым. — Как же так вышло… она ведь совсем молоденькая? — Его сосед побледнел и, заикаясь, спросил:

— Да сохранит нас Господь, это ведь не чума, могильщик?

Могильщик сделал паузу для пущего эффекта.

— Да какая чума, сосед Оатс, — с важным видом сказал он, — но дело тут странное, это точно. Говорят, что горничную нашли в Темзе, утонула вроде. — При этом сенсационном заявлении несколько выпивох сгрудились вокруг него, причем один потребовал еще эля для рассказчика, а другой настаивал, чтобы он поскорее продолжал. Могильщик, наслаждаясь каждым мгновением, сделал, прежде чем продолжить, несколько медленных глотков. — Пастор сказал, что было следствие, боялись, что она сама утопилась и тогда ее нельзя хоронить в священной земле. Но там потом решили, что бедняжка нечаянно свалилась и утопла. — Последовал целый град новых вопросов, но могильщику уже надоело. — Я больше ничего не знаю, — твердо сказал он, приканчивая эль. — Теперь домой — и в койку.

Значит, решил Саймон, так и будет здесь считаться: несчастный случай, никаких подозрений в убийстве, дней девять, и все забудут. После ухода могильщика многие посетители тоже потянулись к выходу, и скоро в таверне осталось всего несколько человек, сидящих вокруг огня. Среди них был и тот, к кому обратились как к соседу Оатсу. Лишившись своего компаньона, он повернулся к Джону, спрашивая, из каких он краев. Джон спокойно ответил, что он с господином (он кивком указал на угол, где сидел Саймон) едут из Лондона по делам. Затем он предложил купить Оатсу выпивку, добавив, что случайная смерть девушки — настоящий кошмар.

— Если это в самом деле несчастный случай, — мрачно заметил Оатс, беря предложенную кружку. — И девчонка не кончала жизнь самоубийством. Было там следствие коронера, не было ли, эти наверху, навроде сэра Уолфорда, могут все устроить по-своему, не в пример бедным. Когда малышка Джинни Дейкин утопилась, потому что залетела от Сэма Беруика две зимы назад, ее, бедняжку, похоронили на обочине. Мать ее сама вскоре ушла в могилу.

Джон торжественно кивнул, соглашаясь, что деньги могут все. И спросил:

— А кто такой этот сэр Уолфорд?

Оатс сплюнул.

— Сразу видно, что ты не из этих мест, раз спрашиваешь. Он владеет имением старого Филда в Вейле и недвижимостью в Лондоне. — Оатс явно был местным скандалистом и потому был несказанно рад найти себе слушателя.

— Знатный древний род? — поинтересовался Джон.

— Ну, уж нет! — презрительно вскричал Оатс. — Это его жена унаследовала все от отца, старого сэра Джона Филда. Вот он был настоящим джентльменом, — добавил он, обрадовавшись новой теме. — Видишь ли, у сэра Джона остался только один ребенок, оба его сына померли смолоду, а этот сэр Уолфорд хотел получить хорошее имение, вот он и женился на дочери Филда, хотя ей было уже за тридцать и личико — отворотясь не насмотришься. Только ничего путного из этого не вышло.

Джон поинтересовался почему.

— Потому что и у него нет сына, чтобы наследовать его имущество, только дочка, которую он выдал замуж за этого лорда из Кента. Но он очень влиятельный человек, этот сэр Уолфорд, и здесь, и в Лондоне. Говорят, он делает что хочет. А что касается мисс Оливии, его дочки, то это та еще штучка. Всегда все делает по-своему, как и ее отец, обуздать ее невозможно. Если она сказала, чтобы девчонку Паргетер похоронили по-христиански, то по-христиански ее и похоронят. Утонула девушка, и все.

— А у горничной тут любовника не было? — спросил Джон. — Который бы надругался над ней, а жениться отказался?

Сосед Оатс немного подумал.

— Она была смазливенькой по-своему, и поклонники у нее были, но я так не думаю. Стоило ей податься в Лондон, она так задрала нос, что на местных парней и не смотрела. Если с ней такое и случилось, то я думаю, что она подцепила какого-то негодяя в городе.

Саймон забавлялся, наблюдая за действиями своего слуги. В подобных обстоятельствах Джон дорогого стоил. Видя, что дела идут хорошо, он зевнул и поднялся. Он притомился от езды верхом, и к тому же день был длинным, ведь он присутствовал на похоронах Сары с самого утра. Пожелав слуге спокойной ночи, он поднялся наверх. Разделся, лег и задул свечу. Воспоминание о похоронах Сары напомнили ему о темноволосой и красивой Авизе Аллен, ее дочери, не ведавшей, кто ее настоящая мать. Интересно, а ее муж, торговец шелком, — один из пронырливых новых дельцов, или пожилой купец, решивший приобрести себе симпатичную вторую жену? Он так и заснул, размышляя над этим интересным вопросом.

По виду Джона Брейдеджа на следующее утро можно было сделать вывод, что пил он много и допоздна: когда он, спотыкаясь, спустился вниз, доктор уже успел позавтракать. Однако ему удалось вспомнить почти все из вчерашних рассказов собутыльника, о чем он теперь и поведал, добавив, что, как ему представляется, похороны состоятся рано утром. Поскольку из пивной кладбище было отлично видно, пропустить похоронную процессию было просто невозможно, Саймон и Джон устроились поудобнее и принялись ждать. Саймон, который никогда не путешествовал без чтива, сел у окна и погрузился в «Подробное описание природной астрологии», написанное неким Джоном Индаджайном Пристом, а Джон так крепко заснул в углу, что прислуга, моющая пол, не смогла его разбудить и ей пришлось мыть пол вокруг него.

Примерно через полчаса снаружи послышался шум и грохот повозки. Саймон выглянул и увидел, что повозка остановилась у ворот кладбища, а за ней следует группа провожающих в темной одежде. Четверо мужчин выступили вперед и подняли простой деревянный гроб, на крышке которого лежали белые цветы, связанные белой лентой. Они поставили гроб на камень у калитки, и тут начал звонить колокол. Первые шесть ударов возвещали о смерти женщины, следующие восемнадцать отбивали каждый год ее жизни и затем, когда мужчины подняли гроб и понесли его к могиле, колокола перешли на похоронный звон.

Без лишних церемоний Саймон хорошенько встряхнул Джона и вытащил его через дверь, не обращая внимания на сонные протесты. Дорожка, ведущая к церкви, была густо обсажена деревьями и кустами, так что вполне можно было остаться незамеченными и все видеть. Женщину в черном, очевидно, мать Элайзы, поддерживал молодой парень — цвет его волос и глаз свидетельствовал о родственных связях с умершей. Рядом с ними стояла девочка лет десяти, такая же светлая, как и остальное семейство. Присутствовали еще две молодые женщины с небольшими букетиками трав — судя по одежде, служанки из имения — и важного вида мужчина постарше. «Наверное, — подумал Саймон, — дворецкий Уолфорда». В этот момент появилась карета и остановилась недалеко от могилы. Дворецкий тут же бросился к ней, открыл дверцу и услужливо помог сидящей там даме в сером бархате спуститься на землю. По всей видимости, то была леди Барнес.

Когда все приблизились к могиле, им навстречу вышел священник, высокий и худой, который без всякого предисловия повернулся и начал читать похоронную молитву. Резкий ветер уносил его слова прочь от Саймона и Джона, но они не смели передвинуться, боясь, что их обнаружат. И все же похоронная служба показалась Саймону слишком короткой, почти такой же, как и у бедной Сары, родственникам которой было нечем заплатить за более богатые похороны. Когда гроб опустили в могилу и все присутствующие бросили туда по горсти земли, молодой парень, скорее всего брат Элайзы, отошел от матери, приблизился к священнику и, судя по их виду, сказал ему что-то неприятное. Это привело к дальнейшей ссоре, потому что один из тех, кто нес гроб, по-видимому отец, тоже подошел к священнику и, что-то ему резко сказав, увел прочь дочь и сына. Тем временем его жена, бросив последний взгляд на открытую еще могилу, сделала реверанс перед госпожой и поспешила за своей семьей. Леди Барнес, даже ни с кем не поздоровавшись, вернулась в карету под неусыпным присмотром дворецкого.

После того как все ушли, священник несколько минут стоял у открытой могилы и задумчиво смотрел им вслед. Саймон решил воспользоваться возможностью, подошел к нему и поклонился.

— Доктор Саймон Форман к вашим услугам. Прошу простить меня за то, что присутствовал здесь во время похоронной службы. Мне рассказывали о вашей замечательной старой церкви, а поскольку эту ночь я провел в деревне, то решил зайти и взглянуть на нее перед отъездом в Лондон.

Священник ответил ему вежливым поклоном. Саймон сразу понял, что он далеко не бедный священнослужитель, живущий на подачки богатых прихожан, потому что его мантия из отличного материала была оторочена отменными кружевами, а длинный плащ сшит из прекрасной шерстяной ткани. Можно сказать, он выглядел джентльменом. Он представился как доктор Джеймс Филд и согласился, что церковь и в самом деле очень хороша, особенно великолепны витражи на восточной стороне, которые он советует посмотреть доктору Форману.

Саймон, заметив, что Джон неловко мнется в сторонке, сказал, что был бы счастлив, вот только распорядится, чтобы слуга позаботился о лошадях, так как днем они возвращаются в Лондон.

— Как я догадываюсь, доктор Форман, вы медик, а не священнослужитель, как я? — спросил Филд.

— Окончил Кембридж, сэр. И еще учился в Милане.

Священник, видимо, принял какое-то решение.

— Тогда я приглашаю вас к себе на бокал вина, потому что очень нуждаюсь в совете.

— Наверное, мне придется болтаться в этой мертвой дыре все утро, пока вы беседуете с пастором, — проворчал Джон.

Саймон усмехнулся.

— Не сомневаюсь, ты найдешь, чем себя занять. Я выясню, о чем он хотел потолковать, а затем мне надо пообщаться с родственниками Элайзы. Скажи хозяину, что днем мы уезжаем, но до отъезда хотели бы поесть. — Он присоединился к священнику, который привел его в действительно прекрасную церковь, видимо веками пользовавшуюся благосклонностью щедрых патронов. Саймон послушно восхитился восточным окном, затем заговорил о только что состоявшихся похоронах.

— Если я понял правильно, — сказал он, — сегодня вы хоронили молодую девушку. Так печально, когда молодые уходят от нас.

Филд согласился, потом добавил:

— Это действительно была молодая женщина, и именно об этом я и хотел бы с вами поговорить. — Они вышли из церкви, прошли мимо могилы Элайзы, где могильщик с молодым помощником энергично засыпал яму землей и при этом весело насвистывал.

Дом у священника был очень симпатичный, с фигурной штукатуркой и сводчатыми окнами. Попав вовнутрь, посетитель сразу понимал, что это не обычный дом сельского священника, потому что комната, куда хозяин ввел Саймона, была прекрасно обставлена, а на одной стене весел прекрасный гобелен, изображающий суд Соломона. «Похоже, — подумал Саймон, — доктор Джеймс Филд имеет значительные личные средства». Появилась приятная, аккуратно одетая женщина, спросила, чего желает хозяин, и тут же отправилась за вином. Еще через несколько минут горничная принесла бутылку и два изящных бокала на серебряном подносе.

Филд жестом предложил Саймону сесть, затем открыл бутылку и налил бокал красного вина.

— Думаю, вы оцените это вино. Мне присылают его из Бордо. Вы должны извинить меня за то, что я не предлагаю вам отобедать, но жена и дочери уехали навестить мою тещу, которая живет в нескольких милях отсюда. — Он передал бокал Саймону. — Простите, что я к вам обратился, доктор Форман, но для меня это такая редкая возможность — поделиться сомнениями с человеком своего круга.

Саймон мысленно улыбнулся комплименту. Он может быть одет как джентльмен, говорить как джентльмен, но он прекрасно отдавал себе отчет в том, что ему никогда не обрести той легкости, которая у хозяина дома была врожденной. Профессия врача давала Саймону право называться «джентльменом», но это не было титулом по праву.

Филд наполнил свой бокал и переменил тему.

— Скажите мне, доктор Форман, возможно ли определить по утопленнику, каким образом человек утонул? — Заметив удивление Саймона, он быстро добавил: — То есть есть ли признаки, по которым можно определить, что человек покончил с собой?

«Неужели, — подумал Саймон, — есть кто-то еще, кто сомневается в этом?»

— Это довольно сложно, — осторожно ответил он, — разве что человек бросился в воду с такого места, до которого очень трудно добраться, и, следовательно, он сделал это намеренно. Но если вас интересует, возможно ли с медицинской точки зрения определить, как человек утонул, то я отвечу отрицательно. Если только будут заметны явные признаки преступления, вроде удара по голове, но это, разумеется, уже совсем другое дело.

Филд кивнул.

— Ту девушку, о которой мы говорили, вытащили из Темзы несколько дней назад. Она была горничной у леди Оливии Такетт, так что все, что мне известно, я узнал из письма, которое она мне отправила и где написала, что было следствие и что девушка не кончала жизнь самоубийством. Она также добавила, что дела мешают ей уехать из Лондона, но что ее мать приедет на похороны и мне заплатят за погребение, могилу и колокольный звон. Вот и все. Родители девушки люди приличные, они глубоко потрясены.

Саймон прикинул, не стоит ли рассказать ему о своем собственном мнении по поводу этого дела, затем решил воздержаться, по крайней мере пока. Но он все же спросил, почему священника расстраивают полученные им сведения.

— Потому что мне кажется странным, что девушка где-то бродила и случайно упала в воду. Вы должны понять, что это не пустые размышления. Если присутствовало намерения, то я не должен был разрешать хоронить ее на моем кладбище. В данном случае, у меня не было выбора, пришлось положиться на слова леди Такетт, но я совсем не удовлетворен. До такой степени, что послал в офис коронера запрос с просьбой прислать мне копию протокола следствия. Именно поэтому я провел самую короткую службу. Это сильно расстроило брата девушки. — Он вздохнул. — Проще говоря, я совершенно не доверяю сэру Уолфорду и его семье. Если я узнаю от коронера, что меня ввели в заблуждение, дело примет серьезный оборот.

Саймон воздержался от комментариев, но, учитывая мнение священника о семействе Барнес, рискнул спросить, является ли его должность приходского священника даром от поместья.

Ответ Филда поразил его своей неожиданностью.

— Да, действительно, — с горечью сказал он. — Но по праву все имение принадлежит мне. Тут много споров. По завещанию оно было оставлено сэру Уолфорду Джоном Филдом как часть приданого его дочери, но по справедливости оно должно было бы перейти к моей ветви семьи. Мой дед был братом сэра Джона, и, поскольку у того не было сыновей, имение должно было быть унаследовано сначала моим отцом, потом мною. Мой дядя, похоже, испытывал некоторые угрызения совести по этому поводу, так что приход и церковь были его подарком. Он завещал, чтобы они были переданы мне, после того как я получу степень доктора. — Он снова наполнил бокал Саймона и скупо улыбнулся. — Однако еще не все потеряно. Если леди Оливия не родит сына сэру Уолфорду, имение перейдет ко мне. Таковы условия завещания. Пока наследника нет, но она молода и недавно замужем.

Он коротко обрисовал Саймону обстоятельства, приведшие к составлению такого противоречивого завещания, затем перевел разговор на более общие темы. Они болтали, пока не кончилось вино. Когда Саймон уходил, Филд пригласил его заезжать еще, если окажется поблизости, и пообещал, приехав в Лондон, навестить Саймона. Саймон дал ему свой адрес в Бэнксайде, и они дружески расстались.

Саймон покинул дом священника и в задумчивости направился к дому семейства Паргетеров, который указал ему Филд. Джон Брейдедж запомнил историю семьи Филдов и поместья достаточно хорошо, но его собеседник не сказал ему ничего о завещании старого сквайра, возможно, он ничего не ведал о его содержании. Значит, в семье был конфликт по поводу передачи имения сэру Уолфорду, так? Если верить Филду, его дед был чем-то вроде паршивой овцы, чуть ли не пиратом, хотя позднее успокоился, стал почтенным членом общества и накопил много денег. Однако сэр Джон много лет отказывался общаться со своим печально известным братом, хотя, если бы судьба в виде сэра Уолфорда не вмешалась, он мог со временем смягчиться и изменить свое решение. Возможно, он думал именно об этом, когда настоял, чтобы адвокаты сэра Уолфорда включили в брачное свидетельство пункт, согласно которому в случае отсутствия наследника мужского пола у сэра Уолфорда до его смерти, имение возвращается в семью. Сэр Уолфорд согласился, не видя никаких проблем с рождением нескольких сыновей, а если уж не повезет, то дочерей, которые в свою очередь родят ему кучу крепких внуков.

Итак, оба семейства, Барнесы и Такетты, целиком зависели сейчас от того, сможет ли Оливия родить крепкого малыша мужского пола. Тем временем доктор Джеймс Филд, приходской священник церкви святой Анны, фактически потерявший свое наследство, тихо ждал в сторонке.

Дорожка вильнула вправо и привела к главным воротам имения и крепкому деревянному особняку, который и являлся выше упомянутым наследством. Солнце отражалось в высоких окнах, а из сада доносился тоскливый крик павлина. Домик Паргетеров, почти что хижина, стоял слева от главного дома, рядом с конюшней, коровником, пивоварней и прачечной.

Никто не остановил Саймона, когда он шел мимо господского дома к хижине, где обитали родители погибшей девушки. На двери висел венок из трав, перевязанный черной лентой. Саймон уже собрался постучать, как дверь открылась и вышел брат Элайзы, провожающий нескольких человек, которые, видимо, оставались погоревать вместе с родными, потому что перед уходом они пожали молодому человеку руку. Внутри было тихо.

Брат Элайзы несколько оторопел при виде хорошо одетого незнакомца на пороге и хотел было закрыть дверь, но Саймон остановил его.

— Простите, но не мог бы я поговорить с вашими родителями? — спросил он. — Я из Лондона, меня зовут доктор Саймон Форман, я проезжал мимо и узнал о смерти вашей сестры. Я зашел, чтобы выразить свои соболезнования вашим родителям, потому что, видите ли, я ее знал, она консультировалась со мной несколько месяцев назад.

Парень стоял, не зная, как поступить, пока не появилась мать, чтобы взглянуть, почему он не закрывает дверь. Саймон повторил все еще раз, и мать тут же жестом прогнала сына и поклонилась Саймону.

— Вы очень добры, сэр. Будьте так любезны, соблаговолите зайти.

Комната, куда его провели, была аккуратно прибранной, чистой и почти без мебели — явно парадная гостиная. Через открытую дверь виднелась солидных размеров кухня, откуда появился отец Элайзы, успевший уже переодеться в свою рабочую одежду. В доме пахло краской, потому что Паргетеры, как и многие бедные люди, не могли позволить себе траурной одежды и красили свои вещи в черный цвет. Увидев Саймона, Гарри Паргетер замер.

— Это доктор Форман из Лондона, Гарри, — сказала ему жена. — Он говорит, что наша Элайза консультировалась с ним некоторое время назад, а когда он услышал в деревне о нашем горе, то решил зайти и выразить свои соболезнования.

Гарри поздоровался с Саймоном с некоторым подозрением.

— Так вы доктор, сэр? И вы говорите, что моя дочь приходила к вам, потому что заболела?

— Нет, она не была больна, — мягко ответил Саймон, — она лишь просила меня составить ее гороскоп. Так делают многие девушки.

Эти новость разозлила Гарри.

— Я должен сказать вам, сэр, что я в такую ерунду не верю. Не годится христианам прибегать к языческим ритуалам, чтобы предвидеть волю Господа.

— Будет тебе, Гарри, — вмешалась жена, едва не плача. — Не будем ссориться в такой день. Наверное, подруги Элайзы поступали так же, а ведь ты знаешь, что молодые девушки подражают друг другу.

— Многие врачи используют астрологию, чтобы установить диагноз и предсказать исход болезни, — добавил Саймон. — Это очень почтенная практика досталась нам еще от наших предков.

— И все же я считаю, что это дело Бога, а не человека. И больше ничего моя дочь от вас не хотела?

— Только снотворное для своей госпожи.

— Ты иди, Гарри, у тебя ведь кобыла болеет. — Миссис Паргетер с жалостью посмотрела на своего мужа. — Тебе лучше на конюшне, чем сидеть здесь без дела. И ты тоже можешь вернуться к работе, Джошуа, — сказала она, поворачиваясь к сыну, — и утешить отца. Мы будем ждать вас обоих к ужину, хотя что касается еды… — Слезы снова побежали по ее щекам.

Паргетер обнял ее одной рукой.

— Ты правда хочешь, чтобы я ушел?

Она кивнула и вытерла слезы.

— Оставьте меня. Мы с Грейс уберем в доме и предложим доктору что-нибудь прохладительное. — Муж поцеловал ее в щеку и, все еще сомневаясь, позвал сына и вышел с ним из дома.

После их ухода миссис Паргетер предложила Саймону кусок поминального пирога и эля и отправилась за ними на кухню. Она была симпатичной женщиной, более яркой, чем ее дочь, и он подумал, что в нормальных обстоятельствах она должна быть быстрой и деловой. Она вернулась с кружкой эля и куском темного пирога на тарелке и поставила перед ним.

— Моя хозяйка разрешила мне не возвращаться в коровник до завтрашнего дня или даже позже, если я захочу, но я думаю, что завтра выйду на работу. Как я сказала Гарри, лучше чем-то заниматься, и мне легче будет с другими женщинами. — Голос ее снова задрожал, и сестра Элайзы, которая все это время сидела тихонько в уголке, подошла к матери и взяла ее за руку. — Что вы обнаружили в гороскопе Элайзы? — спросила она. — Вы знали, что случится что-то ужасное?

Саймон ободряюще улыбнулся ей.

— По правде, я не увидел ничего плохого. Более того, я смог узнать так мало, что сказал ей, что, по-видимому, она еще слишком молода, чтобы я мог составить надежный гороскоп, и что ей лучше вернуться позднее, когда она станет постарше.

— На сегодня хватит, Грейс, — сказала мать дочери, похлопав ее по руке. — Иди и надень другое платье, потом возвращайся на кухню к своей прялке. Ты можешь прясть и думать о нашей бедной Элайзе. Вы говорите нам правду, доктор Форман? — спросила она, когда Грейс неохотно вышла из комнаты. — Если с дочкой было что-то не так, я бы хотела знать. Теперь уже ничего не изменишь.

«Да, — подумал Саймон, — очень проницательная женщина».

— Вы так говорите, — заметил он, — будто подозреваете, что не все было ладно.

Миссис Паргетер долго смотрела на него.

— Поскольку вы врач, вы должны уметь хранить чужие тайны. Я хочу вам кое-что показать. Может быть, вы сможете мне объяснить. — Она подошла к буфету, который стоял рядом с камином, взяла оттуда деревянную коробку и поставила ее на стол. Внутри лежали четыре небольших кожаных мешочка. Она подняла один и потрясла. Послышался звон. — Это золото. Сто гиней золотом.

Саймон вытаращил на нее глаза. Сумма была огромной.

— Полагаю, Гарри будет считать, что мы должны оставить эти деньги себе, но я должна кому-то рассказать, особенно сейчас, когда… она ушла от нас. Примерно месяц назад, возможно, раньше, она приехала сюда с леди Оливией и пришла к нам, пока ее госпожа навещала свою мать. Она показала нам коробку, сказала, что в ней и как мы должны этими деньгами распорядиться. Двадцать гиней предназначались Джошуа, чтобы он получил специальность и смог потом организовать свое дело, ведь пока он только грум. Еще двадцать должны были пойти на приданое Грейс. Остальные делились пополам и тридцать гиней должны были обеспечить мне и Гарри спокойную старость, а оставшиеся тридцать должны были стать ее приданым. Когда я спросила, почему ее доля больше, чем у всех остальных, она ответила, что на это есть веские причины.

— Вы спросили ее, откуда у нее такие деньги? — поинтересовался Саймон.

— Разумеется. Гарри очень беспокоился и все время пытался выпытать у нее, где она их взяла, но она только сказала, что деньги эти не краденые и не связаны ни с каким преступлением. Гарри даже заставил ее поклясться на Священной Книге. Она уверила его, что получила их честным путем, что это подарок. Но лично я всегда по этому поводу беспокоилась. И сейчас беспокоюсь еще больше.

— И вы до сих пор не имеете представления, откуда они взялись?

Она поколебалась.

— Я все думала, что, может быть, ее затащил в постель какой-нибудь богатый господин и это была плата за ее девственность. Потому что я могу поклясться, что она была невинной, когда поступила в услужение к миледи, хотя за ней ухаживали многие славные парни, например Джон, сын нашего соседа, но наша Элайза была холодной девушкой. Хотя, перед тем как уехать, она сказала, что теперь может выйти замуж и успокоиться и Джон подойдет, как и любой другой. Еще мне приходило в голову, что она обнаружила, что беременна, и виновный в этом человек дал ей денег, чтобы она могла выйти замуж, хотя… — с горечью добавила она, — редкий господин расстанется с такой крупной суммой. Что касается мужа, то молодой Джон и в самом деле был ею очень увлечен, а тридцать гиней способны склонить любого молодого человека к такому браку, неважно, есть ребенок или нет. Тем более что срок у нее наверняка был очень небольшой и ребенка вполне можно было выдать за недоношенного. Вот почему я спросила про гороскоп, действительно ли она приходила к вам за этим или вы просто решили нас пожалеть?

Саймон покачал головой.

— Нет, я сказал правду. Она действительно приходила за гороскопом и маковым сиропом для госпожи, и я могу с уверенностью сказать вам, что тогда она никак не могла быть беременной.

Она сразу разобралась в нюансе.

— Что вы имеете в виду?

— То, что она была беременна, когда умерла. Срок — месяца три. Так вышло, что я помогал вытаскивать ее тело из реки и осмотрел ее.

Миссис Паргетер побледнела.

— Значит, она все же могла покончить с собой?

— Это возможно, но я так не думаю. От вас утаили правду. Я скажу вам сейчас, что я видел ее тело и могу утверждать, что ее связывали, прежде чем бросить в воду, где она и утонула. Приговор следствия был «преднамеренное убийство».

— Милостивый Боже! — воскликнула женщина. — Господи всемогущий! Нам сказали только, что она не сама утопилась. Так она все же была беременна? Если вы правы, то, возможно, из-за этого ее убили? Хотя зачем кому-то поступать так ужасно?

— Я не знаю, миссис Паргетер, — сказал Саймон. — Но я собираюсь сделать все возможное, чтобы выяснить. А пока мне думается, что вам лучше ни с кем об этом не разговаривать. Конечно, если у вас хватит сил.

Она подняла голову.

— Мне придется быть сильной. Мне представить трудно, что сделают Гарри и Джошуа, если им такое придет в голову, и один Господь ведает, что произойдет, если они узнают наверняка. — Когда Саймон уходил, она сжала его руку в молчаливой благодарности. — Вы были очень добры, сэр. Очень редко случается, когда человек в вашем положении проявляет такой интерес.

— Поверьте мне, — сказал он, — я сам не успокоюсь, пока во всем не разберусь. Когда я узнаю больше, я свяжусь с вами.

Через полчаса миссис Паргетер с удивлением увидела у своих дверей дворецкого сэра Уолфорда. Мэтью Лоуренс был напыщенным, самовлюбленным человеком, которого терпеть не могли остальные слуги, главным образом, потому, что мало что из происходящего в имении ускользало от его глаз, о чем он немедленно докладывал господину. Миссис Паргетер ничего не оставалось, как пригласить его зайти. Она уже начала говорить, что вернется на работу на следующий день, но он перебил ее.

— Это вы сами решите, так распорядилась миледи. Но я пришел сюда по другой причине. Мне сообщили, что у вас побывал гость. Человек из Лондона. Могу я поинтересоваться, почему он навестил вас именно сегодня, в такой день?

Она подивилась, как он смог узнать о визите так быстро.

— Это был доктор, господин Лоуренс. Доктор Саймон Форман. Он, похоже, случайно заночевал в деревне и, услышав о смерти Элайзы, зашел, чтобы выразить свои соболезнования, потому что она консультировалась у него в Лондоне. — Даже если бы Саймон не предупреждал ее, она настолько не любила дворецкого, что все равно больше бы ничего не сказала.

— Ясно. Он рассказал, зачем она к нему приходила?

— Он сказал, что она попросила лекарство для своей госпожи, леди Оливии, а так же, как многие молодые глупышки, хотела, чтобы он составил ее гороскоп.

Дворецкий подумал.

— И это все?

— А что еще может быть?

Дворецкий молча разглядывал женщину.

— Так вы говорите, что доктора звали Форман?

Миссис Паргетер кивнула и закрыла за ним дверь. Вернувшись в дом, Лоуренс немедленно взял перо и бумагу и быстро написал записку своему хозяину, сэру Уолфорду, после чего позвал слугу и приказал ему немедленно отвезти записку в Лондон, причем ехать быстро, останавливаясь только в случае крайней необходимости.

Усталый посыльный благополучно прибыл в дом сэра Уолфорда на следующее утро и после долгих препирательств с привратником был впущен в дом. Сэр Уолфорд, который по утрам обычно пребывал в дурном настроении, не проявил восторга, когда ему сообщили, что прибыл курьер со срочным посланием из поместья, но, прочитав записку, тут же послал за секретарем. Судьба Элайзы была настолько ему безразлична, что он даже не удосужился спросить, чем закончилось следствие. Девушка умерла, ее увезли домой, чтобы похоронить, и все, больше говорить не о чем. Если он вообще думал на эту тему, то только чтобы порадоваться, что дорогая безделушка была найдена на ее теле и возвращена в дом. Поэтому, когда ему напомнили об этом деле, он разозлился.

Когда Фрэнсис Даун вошел, он сунул ему письмо и потребовал объяснения. При этом он раздраженно ходил по комнате.

— Что это значит? — прорычал он, когда Даун прочитал письмо управляющего. — Этот доктор Форман. Это не тот человек, который приходил сюда и рассказывал нам о смерти девицы?

Дайн подтвердил, что да, тот самый.

— Тогда какого черта он рыскает по моему имению?

— Если верить письму Лоуренса, он оказался в деревне случайно, он так сказал миссис Паргетер, — спокойно ответил секретарь. — Но если хотите знать мое мнение, то я считаю, что он поехал туда намеренно, с собственной целью.

— И какой целью? Почему он вмешивается в мои дела?

— Наверное, сэр, вы не знаете, что выяснилось во время следствия?

— Чего я не знаю? Только ради бога, не ходи вокруг да около.

Даун заговорил самым своим ласковым тоном.

— Не знаете, что приговор по делу Элайзы был — «преднамеренное убийство»? И все благодаря доктору Форману.

Сэр Уолфорд так удивился, что застыл на месте.

— Ты что, совсем рехнулся?

— Доктор Форман заметил следы на запястьях девушки, — продолжил Даун. — Следы эти, как он сказал, могли быть оставлены только веревкой, которой она была связана. Были и другие признаки, которые говорили о том, что она была убита, и присяжные с удовольствием согласились, хотя коронера это разозлило. Поэтому я полагаю, что Форман направился в Вейл, чтобы узнать, не найдется ли там других доказательств его версии.

— Этот человек представляет для нас угрозу! — рявкнул сэр Уолфорд.

— Не возражаю, — согласился Даун.

— Так что мы будем с этим делать, — снова проревел хозяин, — пока он не поставил на уши не только весь город, но и предместье?

— Если вы дадите мне высказаться, сэр, — ответил Даун, — то я скажу, что, по моему мнению, есть два способа помешать ему причинить нам еще большее зло. Во-первых, когда я рассказал вашей дочери в приговоре, она поведала мне, что Элайза как-то говорила ей, что завела буйного любовника, который иногда ее поколачивал. Ваша дочь из сочувствия к горничной умоляла ее бросить этого любовника. Если доктор Форман прав, то можно сделать вывод, что она не последовала совету леди Такетт. В таком случае на нее могли напасть, прежде чем утопить, и виновником здесь, без сомнения, является этот ее любовник. Возможно, даже, что она собиралась передать ему украденную подвеску, но прежде чем она успела это сделать, они разругались.

Сэр Уолфорд задумался.

— А Оливия знает, как зовут этого человека?

— Не думаю. Она только сказала, что он вроде бы моряк. Нет сомнений, что в данный момент он уже благополучно плывет на другой конец света.

— Ну, это хоть что-то, — проворчал сэр Уолфорд. — Так какое это имеет отношение к доктору Форману?

— Я предложил вашей дочери написать письмо коронеру, изложив ситуацию и пояснив, что она была слишком расстроена, чтобы сообщить ему об этом до следствия. Она также может предложить рассказать об этом доктору Форману, если он никак не успокоится. Это поможет утрясти дела с конторой коронера.

— А Оливия написала?

— Я не спрашивал.

— Тогда давай выясним. Пойди и скажи ей, что я желаю немедленно ее видеть.

Он ждал с нарастающим нетерпением, но Даун вернулся и сообщил, что леди Оливия куда-то уехала.

— Ладно, тогда я напишу коронеру! Вернее, ты напишешь, а я подпишу. Сделай это сейчас же. И немедленно отправь! — Сэр Уолфорд помолчал. — Ты вроде говорил, что есть еще второй способ избавиться от Формана?

Даун улыбнулся.

— Я потрудился и собрал все сведения о нем. От вашего имени, — поспешно добавил он. — И я узнал, что Королевский колледж врачей не слишком хорошего о нем мнения. Он никто, появившийся ниоткуда, и ему пришлось постараться, чтобы убедить Королевский колледж, что он обладает хорошей квалификацией. Более того, они вызывали его на Совет несколько раз. Один из них даже сказал мне, что считает Формана самозванцем. Они некоторое время отказывали ему в лицензии на практику.

— Выходит, он не настоящий врач? — спросил сэр Уолфорд.

— Он утверждает, что обучался в Италии, и создается впечатление, что в конечном итоге ему удалось убедить Кембриджский университет признать его, так что Колледж был вынужден последовать примеру университета. Но имеется изрядное количество людей, которые были бы рады, если бы у него отняли лицензию. Разумеется, стоит привлечь их внимание к врачу, который вмешивается в дела других людей, не имеющих ничего общего с медициной. Если еще учесть, что он только что огорчил выдающегося коронера. Юридической жалобы в Королевский колледж будет достаточно, чтобы лишить его практики.

Сэр Уолфорд потер ладони.

— Ты хорошо поработал, Даун, очень хорошо. Напиши письмо врачам и отправь его поскорее. Я не позволю никому вмешиваться в мои дела!

Оливия покинула дом Саймона в задумчивом настроении. За ней шел слуга, который весь иззевался, дожидаясь свою госпожу и досадуя, что ей не пришло в голову разрешить ему подождать в таверне. Бэнксайд был неподходящим районом, где знатная леди могла ходить пешком, поэтому у него всегда была с собой большая палка на всякий пожарный случай. Она шла быстро, вряд ли замечая что-то вокруг, не в состоянии выбросить из головы «блестящую идею», с которой и начались все эти ужасные события.

Она так глубоко задумалась, что едва не прошла мимо собственных ворот. Здесь ей пришлось расстаться с воспоминаниями. Она встала рано, оставив Маркуса, как обычно, храпеть в их постели, распространяя кислый запах перегара, и улизнула из дома незаметно. Она предполагала, что отец, занятый своими делами, вряд ли ее хватится, а что касается Маркуса, то у каждого была своя жизнь, хотя они и жили под одной крышей.

Она не сразу застала доктора Формана, поэтому отсутствовала дольше, чем собиралась, но она была совершенно неготова к тому приему дома, который был ей оказан. Прежде всего взволнованная служанка доложила ей, что разгневанный отец искал ее все утро и велел слугам прислать ее к нему сразу же, как она вернется. Затем, не успела она отдать свой плащ горничной и отправиться на поиски сэра Уолфорда, как появился Маркус в сапогах со шпорами, явно готовый к путешествию. Из его дома прибыла депеша, в которой говорилось, что у его отца накануне случился приступ, поэтому он немедленно собрался в путь, чтобы узнать, насколько это серьезно. Он сказал Оливии, что, вероятно, задержится ненадолго, но если придется остаться в Кенте на продолжительный срок, она должна будет к нему присоединиться.

Оливия ответила что-то невнятное. Она терпеть не могла дом Такеттов в Кенте. Мать Маркуса умерла несколько лет назад, и это, помимо того, что папаша и сыночек промотали свое состояние, привело к тому, что все там было страшно запущено. Крыша когда-то величественного здания протекала, везде было сыро, полы изъели жучки, гобелены сгнили и в таком виде продолжали висеть. У плохих хозяев всегда плохие слуги, так что обслуживание было из рук вон плохое. Оливия, привыкшая к комфорту своего лондонского дома и уюту загородного поместья, находила все это невыносимым. Она даже считала, что ей повезло: Маркус ненавидел провинцию и предпочитал жить в Лондоне. Она попрощалась с ним, вежливо передала отцу привет и пожелания скорейшего выздоровления и пошла своим путем.

Она застала сэра Уолфорда, склонившимся над бухгалтерскими книгами вместе с Фрэнсисом Дауном. Когда она вошла в комнату, он поднял голову, буркнул приветствие и раздраженно спросил, где она была.

— Я всего лишь ходила выбрать новый шелк на платье, — сказала она, — а затем пошла к мастерице, которая делает воротники. Заказала у нее модный, желтый.

— Ты явно не торопилась, — проворчал он. — Да ладно, теперь по крайней мере ты можешь мне сказать, почему меня не известили о приговоре, вынесенном на следствии у коронера по поводу твоей горничной, Элайзы?

— Ты был занят, папа, к тому же, если ты помнишь, ты мне четко сказал, когда доктор Форман приходил, чтобы известить нас о ее смерти, что это мое дело, не твое. Я не сочла нужным тебя беспокоить.

Упоминание о докторе Формане заставило сэра Уолфорда витиевато выругаться, что он редко позволял себе в присутствии членов семьи.

— Черт побери, но этот человек для нас опасен, это шарлатан, сующий нос не в свои дела, которому каким-то образом удалось околдовать присяжных и заставить их вынести идиотский приговор, просто курам на смех, и все только ради того, чтобы ославить славный дом Барнесов. — Далее сэр Уолфорд круто сменил курс и спросил у дочери, написала ли она письмо коронеру, как советовал Даун, чтобы поведать ему о том, что у Элайзы был буйный любовник. Она ответила, что еще не успела.

— Тогда очень кстати, — огрызнулся он, — что нашелся человек, который сделал это за тебя. Когда Даун мне все рассказал, я сам послал письмо Монктону сегодня утром, где обо всем написал.

— Если ты злишься из-за этого, то я прошу прощения: я сожалею, что не написала письмо, но теперь, полагаю, главное то, что такое письмо все же отправлено.

— Дело не только в этом, моя девочка. Ты знаешь, что Форман был в Стратфорде-Сен-Энн? Лоуренс выяснил, что у него хватило нахальства там все разнюхивать. Похоже, он провел довольно много времени с Джеймсом Филдом и, кроме того, навестил Паргетеров в день похорон.

Это ее удивило, но она постаралась скрыть свое удивление, только спросила у отца, зачем, по его мнению, ему это нужно.

Сэр Уолфорд нетерпеливо отмахнулся.

— Откуда я знаю? Лоуренс пишет, что вытянуть что-то из миссис Паргетер ему не удалось, она лишь сказала, что он проезжал мимо и, узнав о смерти ее дочери, зашел, чтобы выразить соболезнования. Но не говорите мне, что он оказался там случайно! Не знаю зачем, но он отправился туда преднамеренно, чтобы там поразнюхать, хотя я представить себе не могу, что он надеялся там найти. Тем не менее благодаря Дауну этому будет положен конец.

На секунду ей показалось, что отец с Дауном решили разделаться с Форманом так, как она недавно просила секретаря. Она обнаружила, что уже не хочет этого, разве что не будет никаких других вариантов. Фрэнсис Даун улыбнулся ей, глядя прямо в глаза, как будто догадывался, о чем она думает.

— Я уже доложил вашему отцу, миледи, что мне удалось узнать, будто доктора Формана очень недолюбливает Королевский колледж врачей, который дал ему лицензию на практику под значительным давлением Кембриджского университета. По сути, многие считают его едва ли не шарлатаном. Я, от имени вашего отца, направил письмо в колледж, сообщив им, что доктор Форман дискредитирует профессию врача, вмешиваясь в дела, к которым он не имеет никакого отношения, и что он серьезно оскорбил сэра Уолфорда. Он также вызвал раздражение выдающегося коронера, сделав нелепые заявления, которые убедили присяжных вынести приговор, совершенно неподобающий, с точки зрения коронера, и бросающий тень на уважаемый дом сэра Уолфорда. Сэр Уолфорд считает, что они примут незамедлительные меры относительно доктора Формана.

— Пусть попробуют не принять! — вмешался сэр Уолфорд. — Я не успокоюсь, пока этот негодяй не потеряет средства к существованию. Что скажешь, Оливия?

— Похоже, ты все учел, папа, так что, если я больше тебе не нужна, я займусь домашними делами. Ты, по-видимому, знаешь, что Маркус отправился в Кент, поскольку лорд Такетт заболел.

— Ты можешь идти. Полагаю, — добавил сэр Уолфорд, — если старый Такетт умрет, тебе придется проводить много времени в Кенте. Вот там уж домашних дел у тебя будет по горло. — Он повернулся к своим книгам, и Оливия, избегая смотреть на Дауна, быстро вышла из комнаты.

Хотя леди Барнес мало времени проводила в Лондоне, в ее доме все было прекрасно налажено. Кухарка, с которой Оливия теперь обсуждала меню на сегодня и на завтрашний день, была просто замечательной, а старательная экономка следила за тем, чтобы в доме был порядок, достойный богатого купца, который часто принимает гостей и коллег, как английских, так и из-за рубежа. Убедившись, что все в порядке, Оливия вернулась к себе в комнату в крайне возбужденном состоянии. Она была довольна тем, как вела себя с Саймоном Форманом. Он в самом деле был очень привлекательным мужчиной, так что ее предложение было не совсем шуткой. Она вспомнила, как резко он прореагировал на ее вопрос о жене, и задумалась о том, что за этим может скрываться. Она ушла от него убежденной в том, что он поверил в ее алиби и нет никакого смысла дальше ворошить это дело о смерти девушки. Если же он не примет к сведению ее слова, то ее отец, науськанный Фрэнсисом Дауном, обязательно разворошит все это осиное гнездо.

Обнаружив пропажу макового сиропа, Саймон провел большую часть дня над размышлениями, не следует ли ему что-нибудь сделать в связи с этим. Может быть, обратиться напрямую к Оливии Такетт и объяснить, что такое большое количество опасно и она должна вернуть ему то, что осталось. Но она может сказать, что никогда не посылала Элайзу за сиропом и, следовательно, ничего о нем не знает, или напомнить ему, что за сироп заплачено и поэтому он принадлежит ей. Саймон всегда был исключительно осторожен, когда прописывал лекарства. Он знал, что некоторых врачей не волнует, что они дают своим больным, большинство из которых они видят очень редко либо вообще только один раз. Кроме того, он знал, что многие из них были простыми знахарями, не имели образования, лечили случайных людей и пичкали их снадобьями, от которых было больше вреда, чем пользы. И теперь подобное случилось с ним, а ведь он записывал каждый случай и каждое прописанное лекарство в свой специальный журнал.

На следующее утро было много работы, пациенты один за другим стучались в дверь начиная с восьми часов. Женщина привела двоих детей со стригущим лишаем. Он дал ей порошок из можжевельника и сказал, что это растение наверняка есть у нее в саду, так что она сама впредь сможет делать лекарство. Затем появился рабочий с фурункулами, от которых Саймон прописал ему барбарис, прокипяченный в белом вине. Затем появилась молодая женщина с раскосыми глазами, этой нужен был гороскоп. Последним пришел Томас Поуп, актер из труппы «Люди лорда адмирала», выступающей в местном театре. Театральные деятели часто обращались к Саймону за советом и не только потому, что он жил среди них, но, как заядлый театрал, был на короткой ноге с большинством актеров и их семьей.

— Нетрудно догадаться, что с тобой приключилось, друг мой! — сказал он, когда Поуп вошел в кабинет. — Глаза слезятся, из носа течет.

— Сомневаюсь, что вылечить будет так же легко, — ответил актер охрипшим голосом. — Это все поганая погода виновата. В театре ужасно холодно, а сырость плохо влияет на голос. Хенслоу, — добавил он, — собирался сам меня лечить.

Филипп Хенслоу, торговец древесиной, строитель, самодеятельный антрепренер и заодно владелец местного театра славился тем, что воображал себя целителем и прописывал свои чудовищные снадобья членам своей труппы. Его стремление попробовать свои силы в этой области заканчивалось либо тем, что под угрозой лечения его снадобьем больной чудесным образом немедленно выздоравливал, либо, если это было нереально, несся галопом к ближайшему врачу.

— Ну, теперь ты не хуже меня знаешь, что вылечить насморк практически невозможно, но я сделаю все, чтобы облегчить твои страдания. — Он порылся среди бутылок, нашел две и приготовил пару склянок, одну побольше, другую поменьше. Затем заполнил обе.

— Первое — лакричник обыкновенный, его надо принимать в течение дня. Меньше будет течь из носа. Второе следует мешать с вином, оно поможет твоему больному горлу. Это чистец сарацина, очень сильное растение, на него влияет Сатурн, и его можно принимать от многих болезней. Как явствует из названия, его привезли сюда крестоносцы вместе с соком белого мака… — Он замолчал, внезапно вспомнив о пропавшем снотворном. В голове возникла идея.

— Сядь на минутку, Томас, — попросил Саймон, — мне хочется с тобой посоветоваться. Я дам тебе стакан чистеца с вином, чтобы облегчить твои страдания. Скажи мне, — спросил он, наливая смесь в стакан и передавая его актеру, — много ты знаешь пьес, в которых госпожа меняется местами со своей горничной?

Поуп немного подумал.

— Есть несколько старых комедий, но мы их сейчас не ставим. Такие комедии писались еще римскими драматургами, но если я правильно помню, подобные сюжеты случались и в веселых рассказах Боккаччо.

— Ты не припомнишь, зачем производилась такая замена?

— А, обычное дело. Чтобы госпожа могла улизнуть из дома от своего отца или мужа и встретиться с любовником. Попадаются еще сюжеты, которые мы называем «подмена в постели», в которых одна девушка, причем не обязательно горничная, ложится в постель вместо другой в брачную ночь, потому что на самом деле женой должна была стать она, но после помолвки жених ее бросил, а она его продолжает любить, тогда как настоящая невеста не любит. Лично я считаю это глупостью, потому что не верю, что в реальной жизни мужчину можно надуть таким образом. Я никогда бы не принял чужую девицу за мою Дженни в брачную ночь, это же нужно упиться до беспамятства!

Саймон улыбнулся. Все знали, как тепло Томас с Дженни относятся друг к другу. Но тема его заинтересовала.

— Значительно больше историй, в которых хозяин меняется местами со слугой, потому что хочет, не раскрывая себя, завладеть очаровавшей его девушкой, а слуга тем временем выполняет его обязанности в обществе, и никто ни о чем не догадывается. Есть такой сюжет в старой пьесе, где жених укрощает умную невесту. — Он помолчал. — Ты подал мне идею. Возможно, я предложу кому-нибудь из молодых борзописцев переписать эту пьесу. Надо будет сказать Хенслоу.

Саймон задумался.

— Но если ставки велики и госпожа и горничная поменялись местами, не может так случиться, что горничная впоследствии будет представлять угрозу для госпожи?

— Теперь мы уже говорим об интриге и трагедии, а не о комедии, — заметил Поуп. — Это больше напоминает итальянские или испанские пьесы, чем все остальное, что мы ставили в театре. — Внезапно он с любопытством взглянул на Саймона: — Не хочешь ли ты сказать, что такое и в самом деле произошло? В жизни?

Саймону всегда нравился Поуп, к тому же ему ужасно хотелось поделиться с кем-нибудь.

— Пожалуйста, держи язык за зубами, но да, хоть я и не уверен, мне кажется, что такое произошло. Только я не могу понять, каким образом и зачем. Просто у меня такое чувство. Но произошло это или нет, горничная теперь мертва, ее вытащили несколько дней назад из реки со следами от веревок на запястьях.

Поуп присвистнул.

— Вот мировой сюжет для драмы! Может быть, я внесу это предложение, разумеется, только в качестве идеи: «Трагическая ошибка — убили одну вместо другой». — Затем он замолчал, как будто его поразила неожиданная мысль. — Слушай, ты ведь говоришь о девушке, которую нашли неделю назад, так? Я с компанией был в тот вечер в «Якоре», когда состоялось слушание, так все только и говорили, что о приговоре — преднамеренное убийство! Как неприятно. Если я что-либо еще узнаю, я тут же дам тебе знать, а сейчас, думается, мне лучше заняться работой, пока Хенслоу не заставил меня пить зелье из земляных червей, настоянных в моче подростков, или что-нибудь в этом роде. — Он встал. — Твое лекарство смягчило мне глотку, но я все же не понимаю, как я смогу играть сегодня с таким голосом.

— Разве ты не можешь пару дней отдохнуть? Ты рискуешь связками, если будешь продолжать в том же духе.

— Ты же знаешь Хенслоу, если дело касается денег. У него редко подменяют заболевших актеров. А сегодня опять дают «Тамбурин». Мне предстоит убедить аудиторию, что я сильный и храбрый вояка, готовый присоединиться к Тамбурину и «победить во всем мире», а я могу издать только писк. Зрители меня изничтожат! — С этими словами он вышел.

Разговор с Поупом растревожил Саймона. Если его предварительная версия верна и Оливия и Элайза по какой-то причине поменялись местами, то возникает много вопросов. Самое главное — зачем это было нужно и почему Элайза согласилась. Очевидный ответ на последний вопрос — деньги, хотя она могла так поступить и из преданности или по принуждению. Что же касается причины… Не рискнула ли Оливия завести любовника, уже будучи замужем, и не маскировалась ли она под Элайзу? Эта мысль заставила его вспомнить о нежеланном ребенке Оливии и задуматься о том, кто мог быть его отцом.

Это наверняка был кто-то, кого ее семья не приняла бы ни в коем случае в качестве ее мужа, потому что в противном случае все можно было устроить, если учесть, насколько страстно сэр Уолфорд жаждал иметь наследника мужского пола. В венчании беременной невесты не было ничего необычного, к тому же мода на широкие блузы и пышные юбки помогала скрыть округлившийся живот. А что касается даты рождения, то ему уже довелось наглядеться на якобы семимесячных младенцев, чьи размеры и развитие явно опровергали названную дату зачатия.

Хотя, возможно, идея, возникшая у него, когда он принял Оливию за призрак Элайзы, была всего лишь фантазией, и его сильно занесло, но откуда тогда взялись те деньги, которые горничная оставила матери? Пригрозила ли она Оливии, что расскажет сэру Уолфорду и Такеттам, что у Оливии были любовники? Имело ли это какое-то отношение к незаконному ребенку, которого носила Элайза? Был ли это ребенок Такетта и не пригрозила ли она ему рассказать все Оливии? Но, разумеется, убивать ее за это не было смысла. По опыту Саймона у таких молодых повес, как Такетт, часто рождались дети от служанок. Он мог предложить ей пять или даже десять гиней, чтобы она уехала и молчала, но сотню он никогда бы ей не дал. Он вполне мог похваляться своими достижениями перед друзьями, особенно если учесть, что законного наследника не предвиделось. Саймон никак не мог придумать ничего такого, что вынудило бы прибегнуть к такой мере, как убийство.

Потом еще это неуклюжее покушение на его собственную жизнь. Если она зародилась не у кого-то из семейства Уолфордов, тогда кому еще могли помешать его показания? Интересно, ограничатся ли они одной попыткой или попытаются еще? Он вспомнил, как хвастался перед Фрэнсисом Дауном на следствии своими способностями владеть мечом, и сильно усомнился, соответствует ли это сейчас действительности. Работа и плохая погода в последнее время мешали его тренировкам, так что он находился не в лучшей форме.

Не придя ни к какому удовлетворительному результату, Саймон решил обратиться к одному из своих пациентов, который держал фехтовальную школу за таверной «Зеленый Дракон», и узнать, не сможет ли тот дать ему несколько уроков.

Следующий час был напряженным. Тренер, понимая, что Саймон слегка «заржавел», сначала обошелся с ним легко, но через некоторое время задал ему перцу, так что Саймон весь покрылся потом и еле отдышался.

— Неплохо, — заметил учитель, — но тебе действительно не мешает потренироваться.

Саймон не возражал.

— Так трудно выбрать время, я в последние месяцы был сильно перегружен.

— Тогда что привело тебя сюда сегодня? — спросил тренер, вытирая свою рапиру, перед тем как убрать ее.

— Потому что мне нужна тренировка. И еще потому, что на этой неделе кто-то пытался меня убить.

Тренер замер.

— Всерьез?

— Очень даже всерьез, уверяю тебя.

— Скорее всего, это был воришка, потому что наверняка у врача мало врагов? — Саймон промолчал. — Похоже, ты сомневаешься. Или ты мне не все рассказал?

— Может быть, мне просто не повезло и я нарвался на обычного вора, но я больше склоняюсь к тому, что это связано с делом, которым я занимался, потому что покушение было сделано как раз перед тем, как я должен был давать показания на следствии. Если это так, то тот, кто стоит за этим, может попытаться снова.

— Понятно, — отозвался тренер. — И ты с ним боролся?

— Не смог. Он напал сзади в узкой аллее, я не мог выдернуть меч, даже если бы он со мной был. Я мог лишь вцепиться в него руками, видишь, что получилось. — Он поднял руку с заживающим шрамом.

Тренер посмотрел на шрам.

— Если дело обстоит таким образом, то полагаю, тебе следует вернуться к регулярным тренировками и всегда брать с собой рапиру. Я могу показать тебе, в меру своих способностей, как бороться с убийцей, нападающим сзади с кинжалом или веревкой, если ты считаешь, что это пойдет тебе на пользу. Если хочешь, могу научить тебя нескольким броскам и падениям, пока ты еще полностью не одеревенел.

Когда Саймон добрался до дому, у него болел каждый мускул, но, несмотря на это, раздражение и беспокойство не оставляли его. В конце концов, предупредив Анну, что его не будет к ужину, он снова вышел из дома, поел в таверне и зашел в игорный дом — что с ним случалось крайне редко, — где бросал кости почти до полуночи, после чего снял знакомую проститутку, с которой ему доводилось иметь дело раньше. С ней он отправился в ее комнату и после некоторых физических упражнений заснул как бревно.

Домой он вернулся на следующий день рано утром. Там он застал не одного, а целых двух посыльных, слоняющихся по дому со срочными посланиями для него. Бросив плащ и меч в угол, Саймон направился в кухню и потребовал завтрак, во время которого он ознакомился с посланиями. Первое — скорее приказание, чем приглашение, — было от сэра Томаса Монктона, настаивающего, чтобы он навестил его как можно скорее в суде. Затем он обратил свое внимание на второе послание, и сердце его упало, когда он разглядел печать Королевского колледжа врачей. Их приказ он никак не мог оспорить. Они повелевали ему явиться на специальное заседание Совета, которое состоится сегодня же в три часа, и дать объяснения по поводу серьезного обвинения.

Кто-то трудился не покладая рук. Ему трудно было поверить, что эти два требования не связаны, но, каким образом сюда впутался Королевский колледж, он не мог себе представить, хотя ничуть не сомневался, основываясь на прошлом опыте, что они найдут повод устроить ему обструкцию. Ему в голову пришла ужасная мысль. Что, если это как-то связано с пропавшим маковым сиропом?

Он отправился на первую встречу, с сэром Томасом Монктоном, в подавленном настроении. Он пришел, назвался и вынужден был прождать за дверями более получаса или даже дольше. Когда его наконец впустили, Монктон не стал терять времени и сразу перешел к делу.

— А, доктор Форман, я тут получил письмо от сэра Уолфорда Барнеса, на которое, как мне кажется, вам следует обратить серьезное внимание. В письме он пишет, что его дочь рассказала ему, будто ее горничная завела себе буйного любовника, который несколько раз нападал на нее. Несмотря на увещевания хозяйки, девушка отказывалась его прогнать. Что вы на это скажете?

Значит, вот в чем дело.

— Тогда странно, почему леди Оливия Такетт не сообщила эту информацию на следствии сама или не послала мистер Дауна, который, по-видимому, тоже был свидетелем.

Монктон снова взглянул на письмо.

— Сэр Уолфорд пишет, что леди Такетт была очень расстроена смертью горничной и не считала свою информацию важной, пока не узнала о приговоре. Она ведь полагала, что девушка утопилась сама. Скорее всего, этот ее любовник моряк и сейчас находится уже далеко, если он понимает, что ему грозит. Таким образом, дело можно считать законченным, как вы считаете?

— Возможно. Хотя я думаю, что вряд ли у девушки был буйный любовник, да и вообще, вряд ли у нее был любовник, за исключением самого последнего времени.

Монктон раздраженно вздохнул.

— То, что вы думаете, доктор Форман, вряд ли имеет значение. Мы имеем логичное объяснение, так что я предлагаю на этом дело закончить. Мы и так огорчили сэра Уолфорда и его семью, впутав их по вашей инициативе и…

— Он никак не мог этого избежать, ведь девушка была горничной его дочери, — перебил его Саймон.

— Пожалуйста, не перебивайте меня, доктор Форман. Повторяю, вы рассердили и обидели сэра Уолфорда, который больше не желает ничего слышать на эту тему. Ведь он, — продолжил Монктон, воодушевляясь, — очень влиятельный человек в Сити и должен заботиться о своей репутации. Что касается меня, то я ставлю в этом деле точку.

— Тогда мне следует уйти, — заметил Саймон. — У меня встреча в Королевском колледже врачей, мне не хотелось бы опаздывать.

Итак, сэр Уолфорд вмешался лично. Пока Саймон шагал мимо доминиканской церкви в сторону зала Совета на Найтрайдер-стрит, он раздумывал, не вызван ли новый поворот событий его поездкой в Стратфорд-Сен-Энн, о которой узнал купец, или он просто выполняет просьбу своей дочери. В последнем он сильно сомневался. Оливия Такетт казалась ему женщиной, способной самой разобраться со своими делами. Еще он размышлял, удастся ли ему узнать, где живет Селия Уинтер, и сможет ли она подтвердить, что Оливия действительно провела у нее тот вечер, когда умерла Элайза, и как поздно она там засиделась. Он прекрасно понимал, что добиться этого ему будет трудно: придется придумать какой-то повод, причем достаточно убедительный, чтобы сразу не показали на дверь. Он не должен вызывать никаких подозрений, иначе о его визите немедленно доложат Оливии. А это будет некстати.

Он думал о своей встрече с Советом врачей с неприятным чувством. Он каждый день благодарил судьбу за то, что ему, хотя и с огромными трудностями, удалось добиться желаемого и стать врачом с полной квалификацией, что было практически недостижимо для такого деревенского парнишки, как он. Он был невероятно горд тем, что его называли «доктором», что великий Кембриджский университет признал его заслуги и он получил лицензию Королевского колледжа.

Профессия помогла ему достичь определенного положения в обществе, среди его пациентов были молодые лорды королевского двора, богатые семьи из Сити, а также ремесленники, игроки и беднота Бэнксайда. Он мог запросто начать практиковать в каком-нибудь маленьком городке вроде Сэлисбери, но твердо решил добиться успеха в Лондоне и пока вполне преуспевал.

Саймон также гордился той широтой знаний и новыми идеями, которых нахватался в Италии, и считал своих английских коллег консервативными практически во всех отраслях медицины и астрологии. Вне сомнения, именно это и послужило основанием для обвинений его в некромантии, и, безусловно, некоторые члены будут рады сыграть на этой сплетне. Но за его уверенностью в собственных способностях и гордостью достигнутым положением все еще скрывался мальчишка, который провел двенадцать месяцев в грязной тюрьме за то, что нагрубил местному сквайру. Может быть, сэр Уолфорд пожаловался не только коронеру, но и Королевскому колледжу?

Он прибыл в Зал врачей примерно через пятнадцать минут, и слуга, сообщивший, что его ждут, провел его в палату Совета. Слуга постучал, открыл дверь, и Саймон предстал перед полным составом Совета в длинных мантиях, сидящих вдоль длинного полированного стола, на дальнем конце которого восседал президент.

— Вас снова пригласили сюда, доктор Форман, — сказал президент, — чтобы рассмотреть обвинение вас в грубом нарушении правил поведения. Вы можете сесть.

Саймон сел. Президент порылся в листах пергамента и продолжил:

— Доктора и надзиратели Королевского колледжа врачей, я напомню вам о предыдущих нарушениях, допущенных доктором Форманом.

— Он впервые был призван на наш суд за сочинение о еретике Парацельсе, тогда как наш колледж единодушно придерживается ортодоксальных взглядов Галена в области анатомии. Я верно излагаю, доктор Форман?

Саймон подтвердил, что это в самом деле так, и добавил, что колледж сейчас настолько отстал от времени, что его обогнала вся Европа, которая ныне цитирует Везалия в вопросах анатомии.

— Изучение Галена не способствовало прогрессу в искусстве врачевания, — добавил он.

Ничего удивительного, что ответом ему была самая холодная реакция президента, который продолжал, не удостоив замечание Саймона своим комментарием:

— Далее, господа, доктора Формана призывали сюда, чтобы он пояснил свой метод лечения тяжелых больных кашкой из ароматных роз в растворе полыни и затем отмечал прогресс при лечении этих больных с помощью астрономических альманахов. Те, кто присутствовал на том заседании, наверняка помнят, что доктор Уильям Джилберт, бывший тогда нашим президентом, устроил доктору Форману экзамен по принципам астрологии, в котором доктор показал себя крайне неадекватным. В результате на него наложили штраф в пять гиней.

— В третий раз, уже когда он каким-то образом заполучил признание и поддержку Кембриджского университета, — с презрительной ухмылкой продолжил президент, — он снова был проэкзаменован, на этот раз по физике, которой он якобы обучался у пресловутого доктора Кокса, и повторно по астрологии. Что касается последнего, то он оказался невеждой в том, что мы в нашей стране почитаем основополагающими принципами. На этот раз колледж наложил на него штраф в десять гиней. Поступали также предложения засадить его в тюрьму как шарлатана и, возможно, некроманта, но по непонятным причинам этому помешало прямое вмешательство государственного секретаря, покойного сэра Фрэнсиса Уолшинхэма. Вы желаете что-нибудь сказать, доктор Форман?

Присутствующие зашумели, когда Саймон встал.

— Я не знаю, господа, почему вы снова послали за мной. Но я могу по крайней мере высказаться по поводу предыдущих обвинений. Вы сочли меня виновным в этих трех случаях, потому что ваши методы и знания устарели. — В ответ послышались гневные возгласы. — Пожалуйста, выслушайте меня, джентльмены, хотя я не сомневаюсь, что вам не терпится обвинить меня в каком-то другом, неизвестном мне деянии. Во мне вам не нравится не противопоставление Галена Парацельсу или не тот метод астрологии, который я предпочитаю, — вся беда в том, что мы с вами расходимся по основным принципам медицины. Например, я против непрерывного кровопускания, которое, по моему разумению, только ослабляет пациента, равно как я считаю невозможным следить за течением болезни, разглядывая бутылки с мочой.

Президент с трудом утихомирил разбушевавшихся слушателей.

— Доктор Форман, — в гневе произнес он, — вряд ли вы помогли себе в отношении последней жалобы. — Он взял лист, который показал собравшимся. — Здесь сообщается, что вы вмешиваетесь в дела других людей недостойным для врача способом. Здесь у меня жалоба сэра Уолфорда Барнеса, известного купца, в которой он сообщает, что сначала вы предположили, что горничная его дочери была преднамеренно убита, а затем позволили себе поехать в деревню, нарушили границы его собственности, сплетничали в местной таверне и завершили ваши деяния допросом одного из слуг по поводу смерти девушки. Мы ждем ваших объяснений.

Значит, вот в чем дело. Сэр Уолфорд и в самом деле не терял времени даром. Вряд ли он это сам придумал, решил Саймон. Опять же, вряд ли это работа Оливии или ее недоумка-мужа. Скорее всего, инициатором всех этих жалоб выступил Фрэнсис Даун.

— Мы ждем, доктор Форман, — повторил президент.

— Не сомневаюсь, меня заклеймят, прежде чем я открою рот, — сказал Саймон. — Так что я постараюсь быть кратким. Мертвую девушку, которую выловили из реки, совершенно случайно принесли в мой дом. Я узнал в ней пациентку, которая обращалась ко мне примерно четырьмя месяцами ранее. Осмотр убедительно показал, что она беременна и что до того, как утонуть, была связана. Это я и сообщил на следствии, хотя вызвал, как мне показалось, недовольство коронера, которому приговор насчет преднамеренного убийства пришелся явно не по душе. Через несколько дней я попал в деревню, Стратфорд-Сен-Энн, где я задержался на ночь, чтобы с утра отправиться по делам в Ипсвич. Опять совершенно случайно, — соврал он, — я узнал, что эта самая девушка будет похоронена здесь, в деревне, на следующий день. Кстати, сплетничал в таверне не я, а мой слуга. Как вы догадываетесь, там только и говорили, что об этой трагедии. Я же отправился спать.

— Похороны девушки состоялись, как раз когда мы собрались тронуться в путь, и священник, доктор Джеймс Филд, узнав, что я врач и нахожусь в данное время в деревне, послал за мной и задал много вопросов, касающихся симптомов утопления, на которые я, как мог, ответил. Он опасался, что девушка совершила самоубийство и потому не может быть похоронена на церковной земле. От него я узнал, где живут родители бедной девушки, и забежал к ним, чтобы выразить свои соболезнования. Я не считаю, что таким образом мог нарушить неприкосновенность владений сэра Уолфорда. Это все, джентльмены. Я теряюсь в догадках, где здесь повод для жалобы.

Президент едва сдерживался.

— Разве вы не видите, доктор Форман, что вы тут кругом лезли не в свое дело? Вы не должны были осматривать девушку. Вряд ли вас вызвали бы в качестве свидетеля на слушании, если бы вы сами не напросились. И даже если ваш визит в эту деревню и был, как вы выражаетесь, «случайным», — с отвращением продолжил он, — вы уже внесли свою лепту в это дело, и дальнейшее вас не касалось. Должен честно признаться, я не верю, что вы оказались в Эссексе случайно, думаю, вы поехали туда преднамеренно. Сэр Уолфорд считает, что вы собирались продолжать вмешиваться в его дела.

— Выкиньте этого парня вон! — завопил седой бородач под аплодисменты присутствующих. — Похоже, он получил свои знания где-то под забором! — Другой пробормотал, что он вообще не доверяет так называемым врачам, которые обучались за границей.

— Так вы не возражаете, джентльмены, что на этот раз мы должны лишить доктора Формана лицензии на врачебную практику? — спросил президент. — Голосуйте обычным порядком.

— Благодарю вас, джентльмены. Вы зашли слишком далеко, доктор Форман, и от имени Совета и надзирателей Королевского колледжа врачей я объявляю, что с данного момента вы лишаетесь своей лицензии на практику. На этот раз вам вряд ли удастся апеллировать в высшие инстанции. Сэр Фрэнсис Уолшингхэм умер, и какой бы способ воздействия на него вы не использовали раньше, вряд ли вам удастся так же переубедить его приемника, сэра Роберта Сесила, и заинтересовать его вашими делами. Его точка зрения на ересь и некромантию хорошо известна.

— Не менее хорошо известно, что его позиция еще должна быть утверждена королевой, — заметил Саймон, дрожа от злости.

— Вы понимаете, что все это означает? — ледяным тоном спросил президент.

— Отлично понимаю. Но я хочу вам напомнить, что ваши распоряжения действительны только в пределах Сити. Я предпочитаю жить в Бэнксайде, где мне достаточно моих кембриджских полномочий, хотя я не буду притворяться и утверждать, что это незаслуженное наказание не нанесет мне большого урона. Но уверяю вас всех, я не успокоюсь, пока вы не восстановите мою лицензию.

— Пустые угрозы, доктор Форман, пустые угрозы, — заметил президент. — Оставьте нас. Нам нечего больше вам сказать.

Саймон с тяжелым сердцем спускался по ступенькам под лучи неяркого солнца. Что ждет его в будущем? Впервые он пожалел, что Элайзу не выудили из Темзы где-нибудь в другом месте, не в Бэнксайде.

Несколькими днями позже Маркус Такетт вернулся из Кента в мрачном и раздраженном настроении. Удар лишил лорда Такетта речи и парализовал левую сторону, что, по словам его лечащего врача, означало, что он может протянуть еще несколько месяцев или получить второй удар в любую минуту. Следовательно, он должен быть готов отправиться в Кент на длительный период, чтобы побыть с отцом.

— Отец все еще составляет свое последнее завещание с адвокатом, — сказал он Оливии, — а у нас никаких надежд на внука, разве что ты понесла в течение этого последнего месяца.

— Вряд ли в этом следует винить меня, — огрызнулась Оливия.

— Да уж точно не меня, — ответил Маркус в своей обычной недовольной манере. — Я уже начинаю думать, что женился на бесплодной женщине. Я больше тебе скажу. В Кенте есть две девицы, которые родили от меня незаконнорожденных, один еще сиську сосет. Значит, Оливия, тут все дело в тебе.

— Мы женаты всего четыре месяца, — горячо возразила она, — еще рано о чем-то говорить. Но раз уж ты так беспокоишься, то должна сказать, что я консультировалась у опытного врача. — Сначала она собиралась сказать, что это был Саймон Форман, поскольку Маркус находил доктора забавным, но в связи с действиями отца, это сейчас было бы неразумно. Ни отец, ни Фрэнсис Даун не сумели скрыть своего ликования, получив ответ на жалобы сэра Уолфорда от сэра Томаса Монктона и президента Королевского колледжа врачей. Сэр Томас сообщил, что вызвал Формана и в свете новых данных объявил ему, что считает дело закрытым, а президент Королевского колледжа официально информировал торговца, что доктор Саймон Форман лишен лицензии на медицинскую практику в Сити Лондона.

— И что сказал тебе этот врач? — поинтересовался Маркус.

— Он сказал, что с моей стороны глупо беспокоиться так рано, некоторые молодые жены не могут забеременеть несколько недель и даже месяцев.

— Одна из моих девиц залетела после того, как мы всего один раз покувыркались, — угрюмо сообщил он. — И я старался в первую брачную ночь, да и в другие тоже. — Он оглядел ее с ног до головы. — Должен сказать тебе, что до нашей помолвки мне доводилось слышать немало слухов относительно твоей добродетельности, вернее, отсутствия оной. Но размер твоего приданого и брачный договор вполне устраивал моего отца, который заставил меня отбросить сомнения и считать слухи ложными. Но это не повлияло на остальное. Отец ждет новостей о внуке до своей смерти.

— Тогда давай надеяться, что мы сможем такие новости ему сообщить, — сказала Оливия и удалилась, раздумывая, что, даже если она и забеременеет, нет никакой гарантии, что это будет мальчик.

За последние два дня погода значительно улучшилась, и она отправилась в сад за домом. Еще не все цветы распустились, но на тропинке приятно пахло тимьяном и полынью. Она вытерла платком скамью и села. Мысли путались. Большую часть своей жизни ей удавалось манипулировать событиями себе на пользу, но теперь она чувствовала, что просто плывет по воле волн и ничего не может поделать.

Ее рождение глубоко огорчило отца и не только потому, что он надеялся на сына, но и потому, что с той поры мать удалилась от него и вела жизнь полуинвалида, предоставив воспитание Оливии нянькам в деревне. К счастью, сэру Уолфорду удалось смириться с мыслью, что Оливия будет его единственным ребенком. Кроме того, он видел, что она необычна, умна и красива. После нескольких лет жизни в поселении сапожников он купил большой дом рядом с Бишопсгейт и привез ее с собой в Лондон, наняв ей в гувернантки разумную женщину. Он также сам занимался с ней, дав ей основные знания, при этом она оказалась такой способной ученицей, что вскоре превзошла его.

От нового учителя она узнала, что у нее способности к языкам, что, с точки зрения ее отца, могло быть полезным, так как он сам не говорил ни на одном языке, кроме родного английского. Таким образом, дочь, которая могла говорить по-французски и по-итальянски была очень кстати, когда его навещали иностранные торговцы. С возрастом она стала полезной и в других областях, поскольку леди Барнес редко выезжала из Стратфорда-Сен-Энн, а он нуждался в хозяйке, когда принимал гостей.

Такой образ жизни устраивал обоих, пока она не повзрослела. Теперь сэр Уолфорд ее баловал, ничего не жалел для своей драгоценной дочери, начиная от множества красивых платьев до чистокровных лошадей, если ей приходила в голову идея поездить верхом. Потому нет ничего удивительного в том, что с той поры, как ей исполнилось шестнадцать, претенденты на ее руку вставали в очередь у дверей сэра Уолфорда, но они оба пока не собирались ничего менять. Именно в этот период Оливия познала удовольствие более острое, чем все остальное, и проявила к этому завидный аппетит.

Но этот приятный распорядок вскоре был грубо нарушен. Под присмотром гувернантки или слуги она могла направиться всюду, куда бы ни пожелала. Особенно ей нравились театры, и вскоре она была знакома со всеми последними постановками и участвующими в них актерами. Именно там она познакомилась с Чарльзом Шелдоном, смуглым, обаятельным молодым актером, который только-только начал выбиваться в люди. Связи между актерами и их поклонницами из публики были обычным делом, но женщины почти всегда были замужними, связь не влекла за собой никаких обязательств и тщательно скрывалась.

Оливия, хоть и была способной ученицей, не имела никакого опыта в амурных делах и без ума влюбилась в Чарльза. Роман вскоре перешел от вздохов, плохих стихов и целования ручек к более смелым действиям. Сэр Уолфорд уехал на несколько недель в Эссекс, и это дало молодой паре возможность наплевать на все условности и забираться в постель при малейшей возможности. Сейчас, оглядываясь на те дни, Оливия понимала, насколько глупой и беззаботной она тогда была, потому что стоило отцу вернуться в Лондон, как некоторые соседи сочли своим долгом посоветовать ему получше смотреть за поведением своей дочери, если он не хочет остаться с испорченным товаром, а может, и незаконнорожденным ребенком.

Последовала бурная сцена со слезами, в результате чего Оливию отправили к матери в Эссекс на полгода, а когда она вернулась в Лондон, прошло еще очень много времени, прежде чем ей разрешили выходить из дома без сопровождения отца или кого-нибудь, кому он доверял. Что касается Чарльза Шелдона, все отношения между молодыми людьми были вскоре прерваны, а его самого как-то поймали после спектакля и жестоко избили. Отец никогда больше не возвращался к этой теме, но Оливия знала наверняка, что это он устроил нападение.

Через два года, умирая от скуки, она завела роман с Фрэнсисом Дауном, который в дальнейшем доставил ей много хлопот.

В ту ночь не один Саймон не спал в предчувствии беды, прокручивая в голове одни и те же мысли. Оливия снова и снова возвращалась к ужасному крушению своих планов. Сначала она не поверила Элайзе.

— Ты наверняка ошибаешься. Ведь у тебя нет опыта в таких делах.

Но Элайза была настойчивой.

— Нет, миссис. У меня уже два месяца не было месячных. Кроме того, меня тошнит по утрам и болят груди, точно так, как рассказывают женщины.

Оливию трудно было убедить.

— Но как это могло произойти после одного раза?

— Доктор Форман сказал мне, что этого вполне может хватить.

— И ты консультировалась с ним по этому поводу? — с растущей тревогой спросила Оливия.

— Нет, нет, миссис, — уверила ее Элайза. — Я не говорила с ним об этом после того дня, когда ходила за своим гороскопом и вашим снотворным. Я только спросила, может ли девушка залететь после первого раза с мужчиной. Он сказал, что может. Его это даже позабавило, он решил, что у меня любовник, который уговаривает меня отдаться ему и утверждает, что я ничем не рискую.

— Но, — продолжила она со вздохом, — я доктору не поверила и потому ничего вам не сказала. И что мне теперь делать?

— Поскорее возвращайся к своим родителям, — не задумываясь ответила Оливия. — Они смогут найти тебе мужа. Деньги, которые я тебе дала, будут приданым.

— Деньги, которые вы мне дали, миссис, были платой за сделку. И я свою часть сделки выполнила. О ребенке никто ничего не узнал. Теперь я в ловушке, и вы говорите, что я должна тихонько уехать и найти какого-нибудь простофилю себе в мужья. Почему я должна так портить свою жизнь?

— Тогда тебе следует пойти к женщине, которая избавила от ребенка меня, и сделать то же самое.

Элайза покачала головой.

— И рисковать жизнью, как рисковали вы? Не думаю. Нет, если я буду вынашивать этого ребенка, мне кажется, вы должны дать мне еще денег.

Оливия возмутилась.

— Как ты можешь такое говорить! Черт побери, сто гиней неплохое приданое для дочки сквайра.

— Я уже поделила эти деньги между членами моей семьи. Ребенок, которого я ношу, должен вырасти в приличных условиях. Если это мальчик, он должен получить хорошее образование, а девочке понадобится достойное приданое. Если, как вы предлагаете, мне следует найти отца своему ребенку, то наверняка еще, скажем, пятьдесят гиней будут кстати. Пока.

Смысл последних слов не прошел мимо Оливии.

— Пока? Что ты этим хочешь сказать?

— На роды, белье для ребенка и хорошую для него одежду тоже потребуются деньги. Может быть, придется нанять кормилицу, если у меня не будет молока. А пятидесяти гиней вряд ли хватит, чтобы вырастить ребенка.

Оливия в ужасе смотрела на нее.

— Мне и первую сумму было трудно собрать. Каким образом, ради всего святого, я смогу найти еще большую сумму, да так скоро? Это невозможно.

— Тогда, — спокойно заявила Элайза, — я не вижу другого выхода, как сказать сэру Маркусу правду. Ведь, по сути, все сейчас переменилось.

Оливия так сжала руки, что костяшки пальцев побелели.

— Он никогда тебе не поверит!

Девушка улыбнулась кошачьей улыбкой.

— Может быть, попробуем, миссис?

Оливии ничего не оставалось, как обратиться к Фрэнсису Дауну. Этот тоже потребовал плату.

Поскольку на следующее утро Саймона одолели пациенты, он решил, что у него нет иного выбора, как лечить их, невзирая на то, включает ли юрисдикция Королевского колледжа Бэнксайд или нет. Прием затянулся, потому что в дополнение к обычным незначительным заболеваниям и травмам, появилась пожилая женщина, жалующаяся на боли в животе. Она уже бывала у него, и ему удавалось временно избавить ее от болей, но сейчас стало очевидно, что она постепенно слабеет.

Она хотела, чтобы он составил для нее гороскоп и определил курс болезни и, возможно, причину, и он удовлетворил ее просьбу. Прогноз был плохим. Он снова дал ей лекарство и попытался ее утешить, но им обоим было ясно, что вылечить ее он не сможет.

После ее ухода он долго сидел, думая о том, что, несмотря на все его способности, иногда случается, что как врач он может сделать очень мало. Нелегко сообщать такие новости даже человеку, которого почти не знаешь. А уж когда дело касается кого-то из знакомых, он по своему горькому опыту знал, как невероятно трудно с этим справиться.

Несмотря на это, он не удержался от улыбки, увидев лицо последнего ожидавшего его посетителя. Роберт Грин, поэт, был одним из самых ярких персонажей в Бэнксайде. Робин, как его называли друзья, был сыном норфолкского сквайра, считал себе «джентльменом», хотя его поведение не всегда тому соответствовало. Он утверждал, что учился и в Оксфорде, и в Кембридже, закончил образование в Европе, а сейчас является популярным драматургом и главной фигурой в тавернах, театрах, игорных домах и борделях в районе Винчестера. Он жаловался, что снова подцепил триппер.

Саймон быстро осмотрел заболевший орган.

— Ты ведь знаешь, что нужно делать, чтобы этого избежать, Робин.

Грин небрежно махнул рукой.

— Мужчина имеет право на удовольствие.

Саймон подошел к полке и нашел лекарство.

— Во-первых, я дам тебе скипидарную мазь. Регулярно мажься ею, слышишь? — Затем он насыпал в ступку горсть семян и размял их пестиком.

— И что еще за гадость ты там готовишь? — спросил пациент.

— То же самое, что я давал тебе раньше. Семена аниса, кориандра и тмина, их нужно смешать с отваром лакричника и сарсапариллы. Принимай трижды в день, если через неделю не будет улучшения, приходи снова.

Грин взял бутылку и баночку и начал безуспешно рыться в карманах.

— Похоже, я не захватил с собой денег, — сообщил он Саймону.

— Ты никогда не захватываешь с собой деньги, Робин.

— В этом виноваты таверны и игорные дома, — без малейшего намека на стыд признался Робин.

— Вот в следующий раз и проси трактирщика или хозяина игорного дома лечить тебя от триппера! — сказал Саймон.

Грин принял обиженный вид.

— Ты можешь себе это позволить, Саймон. Ведь у тебя столько богатых пациентов из Сити. Я же поэт. Ты должен почитать за честь, что я доверяю тебе лечить себя.

— Скоро мне от этой чести придется отказаться, — заметил Саймон, но не стал объяснять, в чем дело. Он смотрел, как Грин едет по аллее Бэнксайда, наверняка направляясь к ближайшей таверне. Поэт вел себя возмутительно, но то, что он сказал, было правдой.

Выхода у него не оставалось. Надо было довести дело до конца. Из рассказа Джона, передавшего слова этой ужасной Энид, было ясно, что в ночь своей смерти Элайза уехала куда-то с Фрэнсисом Дауном и живой ее больше никто не видел. Также было очевидно, что, если информация лодочника точна (а он в этом не сомневался), ее бросили в воду где-то в Челси, и ему удалось обнаружить точное место, где это произошло, если, конечно, он не ошибся в выводах. Более того, он видел лодку, в которой ее в ту же ночь кто-то вывез на середину реки. К тому же сэр Уолфорд владел землей около Челси-Крик.

Саймон сел и написал тщательно продуманное письмо леди Оливии Такетт, в котором сообщил, что ему необходимо срочно поговорить с ней наедине, чтобы обсудить некую информацию, касающуюся смерти ее служанки. Теперь оставалось придумать, как передать письмо так, чтобы никто другой его не увидел. Ему не хотелось снова посылать Джона: вдруг кто-нибудь, вроде бдительной Энид, его запомнил. Не хотелось ему и впутывать в эти дела Анну — не только из-за ее датского акцента, который ее сразу выделит, но и потому, что Оливия видела ее, когда приходила к нему, и может сказать об этом отцу или мужу.

Беседа с Робертом Грином навела его на мысль. Хотя Грин был человеком женатым, жену с сыном он бросил в Норфолке, после того как промотал ее приданое, и жил со своей любовницей, которую звали Эмма Болл. Эмма мало походила на других шлюх в Бэнксайде. Она и ее братец, теперь знаменитый грабитель с большой дороги, известный под кличкой «Джек с ножом», с детства росли на улице, причем он воровал и кормил обоих, а она, как только ей исполнилось двенадцать, занялась проституцией.

К двадцати годам она стала любовницей великого клоуна Тарлетона, который, к негодованию всей своей семьи, умер у нее на руках после любовных утех. Искренне к нему привязавшись, она сделала его счастливым и была очень тронута, узнав, что он завещал ей маленький домик. Все попытки разъяренной вдовы лишить ее этого наследства оказались тщетными. Имея хоть небольшую, но все же крышу над головой, Эмма обрела сравнительную независимость, которая позволила ей выбирать клиентов намного тщательнее, чем раньше. Другой работы, кроме работы поденщицы, ей все равно было не найти. Она часто сокрушалась, что женщинам не разрешается быть актрисами и появляться на сцене, потому что она ощущала, что именно там ее место. К сожалению, ее угораздило влюбиться в непутевого Грина, и мало кто сомневался, что он бесстыдно отнимает у нее деньги на выпивку и игру. Но она была девушкой сообразительной и нравилась Саймону.

Он разыскал ее в гостинице «Якорь», где она высматривала куда-то пропавшего Грина. Она обреченно выслушала то, что сказал ей Саймон о ее заблудшем любовнике.

— Я уже несколько дней твердила Робину, чтобы он сходил к вам, но вы же знаете, какой он. Он вам хоть заплатил?

Саймон покачал головой. Эмма заглянула в сумку и хотела достать оттуда деньги, но Саймон остановил ее.

— Брось, Эмма, это тебе вряд ли по карману. Но ты можешь кое-что для меня сделать.

Эмма широко ему улыбнулась. Саймон всегда ей нравился.

— Я не об этом, Эмма, — улыбнулся Саймон. — Я хочу, чтобы ты отнесла письмо от меня одной даме в Сити. Нет, — продолжил он, заметив понимающий взгляд Эммы, — ты опять не о том подумала. Единственное, о чем я хочу попросить, — это чтобы ты никому об этом письме не говорила, оно касается той девушки, которую недавно выловили из Темзы. Возможно, ты об этом слышала. Письмо ее госпоже, леди Оливии Такетт. У меня есть веские причины не показываться там самому или посылать своего слугу. Важно, чтобы она получила его так, чтобы никто не узнал. У нее есть и отец, и муж, да еще и пронырливый секретарь, всегда готовый сделать пакость. Как ты думаешь, смогла бы ты помочь мне?

Эмма перестала улыбаться и внимательно слушала.

— Должно быть, это очень серьезное дело, доктор Форман, — заметила она, когда он закончил.

— Невероятно серьезное. Достаточно сказать, что отец этой дамы позаботился о том, чтобы лишить меня средств к существованию.

Эмма мгновение молчала.

— Трудно будет встретиться с этой дамой наедине. Если я просто постучу в дверь, то ее, скорее всего, откроет слуга, возьмет у меня письмо и она никогда его не увидит. Или я не смогу даже этого сделать, потому что меня прогонят. Мне нужен хороший повод и возможность как-то замаскироваться. Вряд ли я могу пойти в таком виде. — Она показала на свое потрепанное, но очень пестрое платье. Затем ей в голову пришла хорошая мысль.

— Моя подруга, Молли, летом продает лаванду. Утром я видела, как она поднималась по ступенькам от воды. Она была на полях Уондеруорта и вернулась на лодке с целым подносом лаванды, которую надеялась быстро продать, потому что в этом году ее мало из-за плохой погоды. Может быть, Молли разрешит мне продать ее в Сити. У нее нет мужа, только маленький ребенок, который цепляется за ее юбку. Она должна согласиться.

Саймон дал ей несколько монет.

— Отдай ей деньги и купи все, что у нее осталось. Если ты не встретишься с леди Такетт или она откажется купить, то я с радостью возьму ее у тебя. Лаванда всегда пригодится, потому что это одно из самых полезных растений, известных человеку как в сушеном виде, так и отжатое в масло. Уверен, что ты сообразишь сама, как одеться, чтобы подойти к этой роли.

— Я постараюсь.

Он наклонился и поцеловал ее в щеку.

— Я очень благодарен за то, что ты согласилась, Эмма. Зайди ко мне потом и расскажи, удалась тебе эта затея или нет.

Эмма вернулась в свой маленький домик и взобралась по лестнице на чердак в единственную спальню. Переступая через грязные панталоны Робина, разбросанные по полу, она сняла с крючка самое чистое и скромное из своих платьев. Все они видали лучшие дни. Затем она умылась, расчесала и подколола волосы, даже нашла льняной капор, накинула на плечи унылую серую шаль и взглянула в треснувшее зеркало, чтобы оценить результат. Решила, что сойдет.

Она разыскала свою подругу на южном конце Лондонского моста, где та уныло сидела вместе с маленькой девочкой и почти полным подносом лаванды.

— Для большинства слишком дорого, — пожаловалась она. — Люди ждут солнечных дней, тогда она станет дешевле. — Ничего удивительного, что она охотно согласилась на предложение Эммы купить все «оптом для доктора» и довольная повела ребенка домой.

Эмму несколько ошарашило великолепие дома сэра Уолфорда. Более того, она не ожидала, что калитка будет закрытой, а открывает ее привратник. Казалось, она простояла в тени целую вечность, пока калитка не открылась и из нее не вышел важный господин в меховом плаще в сопровождении молодого человека, который нес большой и туго набитый кожаный мешок, перекинув его через плечо. На улице мужчины свернули направо и направились к собору Святого Павла.

Она подождала, пока они не скрылись из вида, потом подошла к калитке и позвонила. Привратник презрительно окинул ее взглядом и спросил, что ей нужно. Она скорчила жалобную мину и сказала, что принесла, как ее просили, свежую лаванду для госпожи. Привратник почесал затылок, с сомнением глядя на нее, и велел ей подождать, пока он не поговорит с госпожой. Время шло, она уже собралась позвонить еще раз, когда он снова появился.

— Никто ничего об этом не знает, — заявил он. — Слуги считают, что, очевидно, заказывала горничная леди Такетт от ее имени.

— Тогда спросите у нее? — предложила Эмма, которой стало интересно услышать, что он ответит.

Предложение несколько озадачило привратника.

— Она… ее уже здесь нет, — ответил он тоном, который подразумевал конец переговоров. Эмма думала, чтобы ей еще сказать, когда он раздраженно добавил: — Однако экономка велела вам войти, а дальше она сама разберется.

Привратник провел ее вокруг дома к черному ходу и оставил в маленьком дворе, приказав стоять на месте, пока он не сходит за экономкой. Оставшись одна, Эмма начала осторожно оглядываться. Справа во дворе за сараями она заметила полосу кустарника, а в нем арку, ведущую в сад. Она подошла и заглянула. Молодая светловолосая женщина в зеленом сидела на скамейке и читала книгу. Эмма оглянулась. Не было видно ни привратника, ни экономки. Осмелев, она вошла в сад и приблизилась к молодой женщине, остановившись в двух шагах от нее.

— Леди Такетт? — спросила она.

Оливия подняла голову.

— Кто вы? — удивленно спросила она. — Что вы здесь делаете? Кто вас впустил?

Эмма оглянулась на дом, испугавшись, что звуки голосов привлекут чье-то внимание, но вокруг было тихо и спокойно. Она повернулась к Оливии и сделала книксен.

— Я принесла вам лаванду, которую вы просили, мадам.

— Я не заказывала лаванду, — возразила Оливия. — Не знаю, в какие игры вы играете, но вам лучше уйти, пока я не позвала слуг.

Эмма поняла, что это ее последний шанс. Сейчас или никогда. Сунув руку под лаванду, она достала письмо и вложила его в руку Оливии.

— Это от доктора Формана. Он сказал, что я должна отдать его вам, когда вы будете одна. И что дело срочное.

Оливия посмотрела в сторону дома, сломала печать на письме и быстро прочитала его. Было видно, что содержание ей не понравилось. Она сложила письмо и спрятала его за корсажем.

— Скажите доктору Форману, что я встречусь с ним, а когда и где, сообщу, как только у меня будет возможность. — Она с некоторым интересом взглянула на Эмму. — Вы одна из его служанок?

Эмма сказала, что нет.

Оливия оценивающе взглянула на нее.

— Тогда его любовница?

— Нет, миледи, просто соседка. Доктор лечил… моего мужа.

В этот момент экономка, которая вышла к двери черного хода и не обнаружила там Эмму, увидела двух женщин и сразу же позвала слуг. Немедленно появился молодой парень, за ним привратник, и вся троица с угрожающим видом приближалась к арке, причем привратник кричал:

— Немедленно убирайся оттуда!

— Они думают, что лаванду заказала ваша горничная, — торопливо сказала Эмма, — но они не могли у нее спросить, так как ее здесь больше нет.

Оливия ничего не сказала, но, когда слуги приблизились и экономка потребовала, чтобы Эмма ответила, как она посмела надоедать миледи, Оливия успокоила ее.

— Все в порядке, Ханна. Ничего не случилось. Девушка просто невежественна, не умеет себя вести. Я просила Элайзу достать мне свежей лаванды, и, похоже, она велела этой молодой женщине принести ее, как только она зацветет. — Затем она повернулась к Эмме. — Прекрасно, моя дорогая. Вы можете отдать лаванду экономке, и вот вам монета за ваши труды. Но если вы придете еще, ждите там, где вам велели, пока за вами не пошлют.

Оливия снова села на скамейку, расправила подол платья и взяла в руки книгу.

— Можете идти. Но сначала скажите Ханне, где вас найти, если мне еще понадобится лаванда. — Эмма последовала за экономкой по дорожке и сказала, где она живет. Затем привратник проводил ее к выходу, выразив свое отношение к происходящему, громко захлопнув за ней калитку.

Оливия, оставшись в саду одна, вынула письмо и перечитала его. Затем отшвырнула его и закрыла лицо руками.

Прошло несколько дней, а Саймон все не получал ответа на свое письмо. Он постарался приспособиться к сложившимся обстоятельствам и придерживаться обычного распорядка, хотя теперь он не мог посещать пациентов на северной стороне реки. С утра он приводил в порядок свой журнал для посетителей, записи, которые слегка запустил, затем принимал жителей Бэнксайда, у которых наиболее частыми болезнями были язвы, кашель, нарывы, сифилис и триппер, а также любителей гороскопов. Последние приносили ему наибольший доход.

Прошло уже почти три недели с того дня, как тело Элайзы выловили из Темзы, когда к нему в кабинет, где он записывал историю болезни, вошла Анна и сообщила, что его спрашивает джентльмен «религиозного вида». Он сразу поднялся и вышел в холл, чтобы поприветствовать посетителя, который оказался читающим книгу доктором Джеймсом Филдом, а вовсе не пациентом. Саймон тепло поздоровался с ним.

— Крайне редко можно увидеть человека, читающего Слово Господне в ожидании меня, сэр.

Филд улыбнулся и встал, чтобы ответить на приветствие.

— Боюсь, доктор Форман, что вы ошибаетесь. Это Гомер в переводе Чэпмана. Я вчера купил эту книгу. Крайне занимательно. — Саймон провел Филда в свой кабинет и спросил, что привело его в Лондон.

— У меня кое-какие дела в Сити, — ответил он, — да и жена с дочерьми хотят немного приобщиться к городской жизни. Мы здесь всей семьей, остановились у моего старого коллеги недалеко от собора Святого Павла. И еще я хотел снова увидеть вас, доктор, потому что недавно меня посетила миссис Паргетер, она была в очень расстроенных чувствах.

— Понятно, — ответил Саймон.

— Она сказала, что вы просили ее не рассказывать никому о том разговоре, который состоялся между вами, но для нее этот груз слишком тяжел, ведь она не может поделиться даже с членами семьи. Я заверил ее, как сейчас заверяю и вас, что дальше меня это не пойдет. — Он внезапно замолчал, потом продолжил: — После нашей встречи, я прочел протокол судебного заседания. Скажите, доктор Форман, почему вы не сказали мне, что подозреваете, что Элайза была преднамеренно убита и что именно таков был приговор присяжных?

— Если честно, доктор Филд, едва отъехав от вашего дома, я пожалел, что не сделал этого. Но я еще не был вполне уверен, и мы с вами раньше не встречались, вот я и решил промолчать. Теперь я признаю, что мое решение было ошибочным.

Филд кивнул.

— Я понимаю ваши трудности. Однако, если то, что вы сказали миссис Паргетер, правда, выходит, что сэр Уолфорд и его семья участники ужасного преступления.

— Именно так я и считаю, — сказал Саймон.

— На каком основании?

— Я все еще пытаюсь разобраться. Миссис Паргетер говорила вам о деньгах, которые получила Элайза? Такая огромная сумма для молодой девушки. Я не вижу никаких других оснований для получения таких больших денег, как плата за молчание, за обещание не разглашать то, что может привести к беде или скандалу в семье ее госпожи.

— И в результате с ней разделались, — заключил Филд.

— Вот именно.

Священник задумался.

— А ребенок, которого она носила? Возможно ли, чтобы его отцом был сам сэр Уолфорд или сэр Маркус?

Саймон признался, что ему не удалось прийти ни к какому выводу относительно отца ребенка.

— Если не в этом дело, — сказал Филд, — тогда вот еще вариант. Как вы знаете, эта леди Оливия обязана произвести на свет наследника. Вдруг у них возник план выдать ребенка горничной за сына ее хозяйки, если она сама не сможет забеременеть? Такой обман вполне можно осуществить, если она откажется от всех постельных отношений с мужем сразу же после того, как ребенок был якобы зачат, под предлогом бережного отношения к ребенку.

Такая мысль не приходила Саймону в голову.

— Наверное, такое возможно, — сказал он после некоторых раздумий, — ведь если Оливия Такетт тоже забеременеет, в этом не только не будет необходимости, но все усложнит.

— Разве что ребенок умрет или родится мертвым. Такие несчастья случаются сплошь и рядом. А сэр Уолфорд — человек безжалостный. Я действительно считаю, что он не остановится ни перед чем, чтобы удержать имение в своих руках.

— Меня в этом убеждать не надо, — заметил Саймон и рассказал Филду о попытке помешать ему принять участие в следствии, а затем о давлении, оказанном сэром Уолфордом на Королевский колледж, и, как следствие, лишении его лицензии на практику.

Филд вздохнул.

— Мне очень жаль, доктор Форман, но я ничуть не удивляюсь. Особенно неприятно об этом узнать сейчас, потому что, когда я разыскивал вас в Лондоне, я наслушался столько хорошего о вас, особенно о том, как вы лечите бедняков, порой не ожидая никакого вознаграждения.

— Больным беднякам вскоре придется самим заботиться о себе, — мрачно сказал Саймон, — поскольку, чтобы им помочь, мне нужны гонорары от богатых.

Филд поднялся.

— Мне не следует так долго отрывать вас от работы. Я зашел, только чтобы сообщить, что я в городе и останусь здесь по меньшей мере еще неделю. За это время я тоже попытаюсь кое-что разузнать. Мы могли бы с вами еще раз встретиться до моего возвращения в Стратфорд-Сен-Энн?

Доктор Филд оказался не единственным посетителем. Позднее в дверь постучал молодой парень с письмом «для доктора». Письмо было от Оливии Такетт.

«Уважаемый доктор Форман, — писала она, — устроить нашу встречу не так просто, поскольку я обязана сообщать отцу или мужу, куда я направляюсь. Однако сейчас мой муж требует, чтобы я сопровождала его в поездке в Кент, его отец серьезно болен. Он уезжает завтра, и я пообещала, что вскоре последую за ним, но сначала приведу в порядок кое-какие дела здесь, дома. Раз нам невозможно встретиться так, чтобы одного из нас не узнали, я предлагаю назначить свидание в гостинице „Три голубя“ в Брентфорде послезавтра. Я попрошу вас приехать в начале вечера. У меня в данный момент нет горничной, поэтому сопровождать меня будет только грум, ничего не знающий о предстоящей встрече…»

Предложение леди касательно «Трех голубей» вызвало у Саймона улыбку, потому что гостиница славилась не только своими великолепными конюшнями, где путешественники могли сменить лошадей, но и считалась удобным местом для любовных свиданий. Довольно умно со стороны Оливии было назначить встречу там, ведь считалось, что хозяин и персонал должны уметь держать язык за зубами, особенно когда дамы и джентльмены приезжают и уезжают по отдельности.

Джон Брейдедж возмутился, когда узнал, что хозяин собрался в Брэнтфорд один.

— Вы совсем рехнулись, — объявил он хозяину. — Неужели вы не понимаете, к чему это приведет? Там вас будет ждать в темном переулке не один головорез, там будет с полдюжины молодцов с ножами и дубинами, а может, и с пистолетами.

Саймон попытался его успокоить.

— Я еще не совсем сошел с ума. Я постоянно буду следить за своей спиной и обязательно возьму с собой рапиру. А даме, когда мы встретимся, скажу, что я оставил в надежном месте записку, в которой объяснил, куда поехал и изложил детали моих подозрений. И ее письмо там же спрятал. Вряд ли ей захочется, чтобы такие документы стали достоянием общественности.

— Но если вас убьют, кто в это поверит? — возразил Джон. — И какое место можно считать надежным, если имеешь дело с такими типами, как сэр Уолфорд Барнес? Он изобретет повод обыскать ваш дом, куда бы вы бумаги не прятали.

— Я дам тебе пакет, который ты отвезешь доктору Джеймсу Филду. Как я понял, он остановился у каноника собора Святого Павла, и я сомневаюсь, что даже у сэра Уолфорда хватит влияния, чтобы заставить обыскать такое место. Если тебе так будет спокойнее, скажи Филду, когда будешь отдавать пакет, что, если я не вернусь на следующее утро и от меня не будет известий, он может открыть пакет и поступить, как сочтет нужным.

Двумя днями позже Джон смотрел, как его хозяин направился в Брентфорд, и, стоило ему скрыться из вида, крикнул Анне, что он идет нанять приличную лошадь, а она должна к его возвращению приготовить ему сапоги, плащ и оружие.

— Я отвезу письмо пастору и поеду вслед за хозяином. Он книг начитался и знает все про звезды, но у него не хватает здравого смысла, когда дело касается таких вещей. Поверь мне, он обязательно нарвется на неприятности.

Через полчаса он поцеловал Анну и маленького Саймона, велел своей жене не беспокоиться и поспешил через Лондонский мост, вооруженный мечом, удобным кинжалом и пистолетом в мешочке, привязанном к седлу.

Джон Брейдедж прикинул, что доктор Саймон приехал в «Три голубя», как минимум, за два часа до него, ведь его лошадь была куда резвее. Когда он ставил свою в конюшню, то увидел там кобылу Саймона, мирно жующую сено. В гостинице было много посетителей, и в очередной раз он вынужден был сидеть в незнакомой комнате и ждать, что произойдет. Время шло, он заказал ужин. Он недоумевал, почему доктор Саймон так долго остается наедине с леди Такетт и где именно они находятся в таком запутанном месте.

Начало темнеть, пришел парнишка и зажег свечи в металлических подсвечниках. Джон дважды наведывался в конюшню: вдруг доктор уехал, а он его прозевал. Но лошадь была на месте. Время близилось к ночи. Возможно, была очевидная, хотя и не совсем пристойная, причина для его отсутствия. Джон знал слабость Саймона в отношении женщин. Пусть эта дама и леди, но ведь она все равно женщина. Возможно, ей захотелось перемен, а тайное свидание было удобным предлогом. Джон вздохнул. Похоже, ночь будет длинной.

Как только Саймон окончательно потерял сознание, Оливия оделась попроще, выскользнула из комнаты и спустилась по ступеням заднего хода прямо в конюшню, где подозвала конюха и велела ему немедленно найти ее грума. Ее планы поменялись, и она едет домой.

Через несколько минут в ее комнату вошел Фрэнсис Даун, одетый в костюм грума.

— Все в порядке?

Она кивнула.

— Он спит мертвым сном. Он знает слишком много, а еще о большем догадывается. Я попробовала уверить его, что он ошибается, но он мне не поверил.

Даун подошел к Саймону и поднял одно веко.

— Ну, сейчас уже без разницы. Я скажу возчику, чтобы подготовил коляску, затем мы сведем его вниз, хозяину скажем, что он напился в стельку. Он не должен проснуться, но на всякий случай, нет ли у тебя чего-нибудь, чем я мог бы связать ему руки? — Она сняла пояс, он перевернул Саймона на бок и со знанием дела связал ему руки. — Я скоро вернусь. У тебя есть деньги за все тут заплатить? — Она молча протянула ему кошелек. — Тогда я расплачусь и скажу хозяину, что мы все вместе уезжаем. Ты садись с ним в коляску, а я возьму его лошадь.

Он действительно скоро вернулся. Вместе с кучером коляски они подняли Саймона, натянули на него сапоги, затем Оливия пошла впереди, а они потащили Саймона вниз по лестнице. Даун предусмотрительно облил его одежду вином, чтобы все выглядело достоверно. Их появление рассмешило присутствующих, один из которых спросил, успел ли джентльмен осуществить то, за чем приехал, прежде чем так нализался. Даун, когда расплачивался с хозяином, сказал, что поедет на лошади своего хозяина, поэтому, когда они вышли к коляске, она уже была оседлана. Саймона погрузили в коляску, за ним туда села Оливия. Кучер щелкнул кнутом, и коляска резво выкатилась со двора гостиницы. Даун ехал следом.

Когда гостиница скрылась из вида, коляска остановилась и Оливия вышла. Даун спешился и протянул ей поводья.

— Поезжайте как можно быстрее. Я подкупил привратника перед нашим отъездом, он будет ждать, чтобы впустить вас через черный ход. Пусть он поставит лошадь в стойло, а дальше уже все зависит от вас. Если вас кто-то увидит, объясните как-нибудь, почему вы так рано встали. Я вернусь, как только смогу. — Оливия подобрала юбки, чтобы сесть на лошадь, и поскакала в Лондон.

Оливия, смертельно уставшая и продрогшая добралась до городского пригорода. Занималась утренняя заря. Когда она подъехала к Бишопсгейту, она была почти уверена, что дома нет никого, кроме слуг, поэтому ей ничего не грозит. Маркус находился в Кенте у постели отца, а сэр Уолфорд и сэр Генри Клавелл оба были в Бристоле по делу и должны были вернуться только через несколько дней. Слуги могут усомниться в ее истории об утренней прогулке верхом без грума, но они будут держать язык за зубами.

Она объехала дом, спешилась и отвела лошадь Саймона к конюшне, где, как договорились, ее ждал конюх. Он ничего не сказал, только взглянул на Оливию с неприятным огоньком в глазах, почти с удовлетворением, а потом взял у нее явно чужую лошадь и повел на конюшню.

Она тихонько открыла дверь черного хода, ведущего в кухню и помещение для слуг, уверенная, что сможет проскользнуть в свою комнату незамеченной. Но вместо тишины в доме ее встретил шум, свет и хождение, затем появилась расстроенная Ханна, одевавшаяся явно в спешке, а за ней на лестнице показались сонные слуги, они терли глаза и зевали.

— Ой, вот и вы, миледи, слава Богу, — с явным облегчением приветствовала ее Ханна. — Мы никак не могли понять, почему вас нет в вашей постели, искали всюду. Вы же ничего не сказали, что проведете ночь не дома. И хозяина тоже нет.

— Я была дома, — возразила Оливия, — просто уехала рано. — Затем ее охватило дурное предчувствие, и она спросила: — Почему меня искали? Что случилось?

Экономка выглядела совсем расстроенной.

— Не я должна вам это говорить. Сэр Маркус ждет вас в гостиной.

Оливия начала дрожать, ее затошнило. Еле передвигая ноги, она прошла по коридору до большой гостиной, освещенной десятками свечей. Маркус сидел за большим столом и смотрел на дверь, и она сразу обратила внимание, что он, как ни странно, абсолютно трезв. Она попыталась улыбнуться.

— Почему ты так рано вернулся, Маркус? Я собиралась сегодня ехать к тебе во второй половине дня.

— В самом деле? — Он оглядел ее с ног до головы, сразу заметив грязную одежду и спутанные волосы. — Могу задать тебе тот же вопрос. Где вы были, мадам? И почему вы бродите так поздно вечером, или, вернее, так рано утром?

— Я не могла заснуть. Встала рано, чтобы поездить верхом.

Он неприятно и недоверчиво улыбнулся.

— Я вернулся домой примерно полчаса назад, Оливия, но не обнаружил тебя в постели, которая была холодной и свидетельствовала о том, что в ней не спали. Никто не знал, где ты, и хотя они все могут соврать, но они уверяли, что ты не предупреждала, что не будешь ночевать дома.

Она открыла было рот, но не нашлась, что сказать.

— Видишь ли, я вернулся, потому что отец вчера скончался. Вот я и приехал за своей любящей и верной женой, чтобы вместе с ней вернуться в Кент после обсуждения некоторых важных вопросов с твоим отцом.

Она с трудом сглотнула.

— Мне очень жаль, что лорд Такетт умер, и, разумеется, я сразу же поеду с тобой в Кент. Но что касается моего отца, то он сейчас в Бристоле с сэром Генри Клавеллом и вернется только в конце недели.

Маркус встал.

— Когда стало ясно, что отец умирает и ничто не может ему помочь, я послал посыльного к сэру Уолфорду, поскольку он сообщил мне, где именно в Бристоле он будет находиться, и он сразу же мне ответил. Сейчас он уже едет домой и может прибыть в любое время. — Он подошел к ней поближе. — А теперь, Оливия, может быть, ты будешь так любезна, что сообщишь мне, где ты была и почему.

Она уже готова была придумать что-нибудь, когда услышала, как во дворе остановилась коляска, в гостиную вбежала Ханна и сообщила, что из Бристоля приехал хозяин.

— Мертвый? — взревел Саймон. — Ты говоришь, что он умер? Как это он мог умереть?

Джон Брейдедж пожал плечами.

— Так мне сказал ключник в тюрьме. Он сказал, что ночью у Дауна начались страшные желудочные боли и к утру он умер. А ведь завтра он должен был явиться в суд.

Уже наступил июль, но погода все еще оставляла желать лучшего, хотя и выдавались солнечные дни вроде сегодняшнего. Саймон уже сделал все необходимые записи и возился в огороде с лекарственными растениями. От его деревенского детства, от сына сельского наемного рабочего в нем осталась любовь к растениям и уходу за ними. Это занятие успокаивало и утешало его. Здесь также требовались знания не только сельскохозяйственные. Многие лекарственные растения следовало сажать при определенной фазе луны или при определенном положении планет — от этого зависела их эффективность. Воздух наполнял аромат трав.

Его положение все еще оставалось неопределенным. Доктор Филд уехал, пообещав ему сделать все возможное, чтобы вынудить Королевский колледж врачей вернуть ему его лицензию, и он свое слово сдержал — не только написал им, но, вернувшись в Лондон, лично посетил президента. Они явно не спешили с решением, и тем временем Саймон осторожно навещал своих старых пациентов в Сити и Блэкфрайерз, пока, к счастью, без неприятностей.

Задача Филда облегчилась тем, что, как и ожидал Саймон, сэр Уолфорд, пролежав неделю без сознания, умер от апоплексического удара. Похороны были спешными, что не прошло незамеченным. Об Оливии Такетт ничего не было слышно, так что, вероятно, Даун передумал и не стал втягивать ее в это дело, а если что и говорил, ему не поверили. Пусть сэр Уолфорд мертв, а Такетты устранились, но коллегам сэра Уолфорда в Сити был вовсе не нужен открытый скандал. Даун оказался удобным козлом отпущения, и Саймон не сомневался, что все делалось для того, чтобы ситуация не изменилась.

Но теперь, если сведения Джона Брейдеджа достоверны, суда не будет и Даун, в конечном итоге, надул виселицу. Саймон вернулся в дом и смыл землю с рук. Итак, теперь никто ничего не узнает и сэр Томас Монктон может не беспокоиться о своем приговоре. Саймон взял пиджак и шляпу.

— Я вернусь до полудня, — сказал он Анне. — Пойду к дому сэра Уолфорда, а потом в «Ньюгейт».

Саймон зашагал через шумный Бэнксайд к Лондонскому мосту. Пока он мучился над загадкой смерти Элайзы, вокруг шла обычная жизнь. Вся история казалась теперь нереальной, напоминала театральную постановку. Мысль о театре заставила его взглянуть на здание театра, над которым развевался флаг, возвещавший, что сегодня будет представление.

Переходя через мост, он вспомнил Оливию и ее слова, произнесенные у двери в спальню отца. Просто слова, или она действительно что-то еще затеяла? Он вспомнил вечер в «Трех голубях» и что бы могло произойти, если бы его не опоили. Конечно, не изнасилование, он был совершенно уверен, что ее действительно влекло к нему, даже если она и собиралась использовать это в своих целях. Он не сомневался, ночь с Оливией была бы незабываемой. Однако теперь его мысли были заняты другой дамой, потому что за последнее время он дважды видел очаровательную Авизу Аллен, когда она шла в контору к своему дяде, и во второй раз она очень мило покраснела и сообщила, что собирается зайти к нему по поводу своего здоровья. Он ждал ее визита с нетерпением.

Несмотря на то что со дня смерти сэра Уолфорда прошло всего несколько недель, дом уже выглядел заброшенным. Привратника не было видно, а когда Саймон позвонил, появилась Ханна. Он спросил, может ли он поговорить с Оливией.

Ханна сообщила, что леди Такетт уехала, но она спросит леди Барнес, не примет ли она мистера Формана.

— Бедняжка, ее так расстроили все эти события, — вздохнула она, — хотя она не отличалась бодростью и в лучшие времена.

Она провела его в дом и попросила подождать в холле, пока она узнает у госпожи, сможет ли та принять посетителя. Она вернулась через несколько минут и провела Саймона в маленькую гостиную. Леди Барнес, тусклая копия своего портрета, лежала на небольшом диване. Колени были прикрыты пледом. Она жестом предложила ему сесть.

— Надеюсь, вы будете кратки, доктор Форман, вы видите, что я слаба и плохо себя чувствую.

Саймон заверил, что он не отнимет у нее много времени, и соврал, что был очень огорчен, узнав о смерти ее мужа. Добавил, что рассчитывал поговорить с ее дочерью. Можно было не сомневаться, что леди Барнес имела весьма смутное представление о том, что здесь произошло и какую роль он сыграл в этих событиях. Ее волновал только результат: она вынуждена была покинуть деревню в Эссексе, где была вполне счастлива, и перебраться в город, и что Маркус, теперь лорд Такетт, отказывается жить с Оливией как с женой.

— Чем все это кончится, представления не имею, как и не знаю, за что Господь послал нам такие испытания, — пожаловалась она. — Что касается Оливии, то моя дочь вчера уехала в Париж. У моего мужа там был деловой партнер, вот она и поехала навестить его семью и собирается остаться там на несколько месяцев.

«До окончания суда над Фрэнсисом Дауном», — мрачно подумал Саймон. Хотя теперь ей уже вообще можно не волноваться, поскольку Даун умер. Интересно, побег во Францию она имела в виду, когда говорила, что игра еще не закончена? Спрашивать о чем-то леди Барнес не имело смысла, поэтому он откланялся и направился к «Ньюгейту».

Значит, леди Барнес одна в огромном доме. Он задумался, останется ли она там без мужа и какой-то светской жизни, которая бы несомненно была при Оливии и ее муже, если бы они воспользовались этим домом для себя и будущих детей. Но то, что было так болезненно для леди Барнес, принесло огромное удовольствие Джеймсу Филду.

Он с радостью вступал в права наследования. Саймон спросил его, останется ли он ректором в своем приходе, и он ответил, что планирует какое-то время продолжать, хотя начнет подыскивать себе подходящего помощника для повседневных дел в церкви. Он сказал, что был удивлен, когда выяснилось, что прихожане его любят.

Что касается Паргетеров, он рассказал им столько, сколько, по его разумению, им стоило знать.

«По крайней мере, — писал он, — они могут получить удовлетворение от сознания, что главный виновник предстанет перед судом, к тому же я уверил их, что их аренда и работа останутся за ними. Что касается ста гиней, то раз они не знают, откуда они взялись, я сказал им, что не вижу причины, почему бы им не оставить их себе». Он закончил письмо заверениями, что будет очень рад, если доктор Форман навестит его с семьей в любое удобное для доктора время.

Саймон уже подошел к тюрьме «Ньюгейт». Стал бы Фрэнсис Даун под угрозой виселицы рассказывать о роли Оливии в этой истории, чтобы отомстить? Что же, теперь этот вопрос был чисто риторическим. Он подошел к главному входу, посмотрел сквозь решетку и попросил ключника позвать главного тюремщика. Его просьба встретила лишь отсутствующий взгляд, пришлось сунуть дежурному монету. Тогда дверь открылась, и ключник, шаркая ногами, пошел впереди него по грязному коридору. Вонь из переполненных камер, расположенных внизу, заставила Саймона зажать нос платком.

Главного тюремщика они нашли в его комнате, где было немного чище, чем в коридоре. Он сидел за замызганным столом, разбираясь в стопке документов. Рядом стояла початая бутылка бренди. Он знал Саймона, видел его несколько раз, когда посылал за ним для осмотра больного заключенного, у которого имелись деньги, чтобы заплатить врачу. Многие доктора никогда бы не поехали в тюрьму.

Он показал на бумаги.

— Пища для Тайберна, — пошутил он. — Тут те, кого завтра будут вешать. Итак, доктор, что вы хотите?

— Дело касается одного из ваших подопечных, который явно заслуживал Тайберна. Он должен был завтра явиться в суд, но, как я слышал, он вас надул.

Главный тюремщик нахмурился.

— Это вы о ком?

— Его звали Фрэнсис Даун. Он был секретарем покойного сэра Уолфорда Барнеса, торговца тканями. Мне сказали, что он умер.

— И почему это вас интересует?

Саймон объяснил, что принимал участие в разоблачении преступника.

— К тому же его смерть была для меня неожиданностью, потому что, когда я в последний раз его видел, он был в добром здравии, если не считать царапину на голове. К тому же я не слышал, чтобы у вас в тюрьме была эпидемия лихорадки или кровавого поноса.

Тюремщик подтвердил, что ничего подобного нет, а Дауну к тому же повезло, у него нашлись деньги и он сидел в роскошных условиях, в отдельной комнате, а не в большой общей камере, так что вряд ли он мог подхватить какую-то инфекцию. Он даже арендовал себе матрас, на котором спал, покупал свечи и посылал за едой.

— Так что вы не можете сказать, что он отравился тем, что ел здесь, — закончил тюремщик.

— К нему кто-нибудь приходил?

— Почему вы спрашиваете? — Тюремщик неожиданно забеспокоился.

— Так что, приходил? — настаивал Саймон.

Тюремщик поскреб в паху.

— Насекомых тут тьма, — пожаловался он. — Вчера приходила женщина, — наконец признался он. — Дала мне гинею, чтобы я разрешил ей поговорить с заключенным. Я не увидел в этом ничего плохого.

— Как она выглядела?

— Честно, не могу сказать. На ней был глухой плащ с капюшоном, который закрывал лицо. Но говорит гладко. Я бы сказал, она из знати. Я решил, что она, наверное, его подружка.

— Она что-нибудь с собой приносила? — продолжал настаивать Саймон.

— Она принесла еду и выпивку в корзинке. Показала мне пирог, апельсины и две бутылки вина. Больше ничего не было, я посмотрел.

«Я должен был догадаться», — подумал Саймон. Именно так, а не иначе. Оливия сделала свой последний ход. Интересно, что произошло между ними, когда она принесла ему вкусный ужин, где она достала яд, который, наверняка, подсыпала в вино, и какой именно яд она использовала. Аконит? Слишком медленно действует. Белладонна? Не те симптомы. Наверное, какой-то минеральный яд. Теперь он этого уже никогда не узнает.

— Это все? — проворчал главный тюремщик.

Саймон сказал, что это все и он больше не будет отрывать его от важных дел. Тюремщик пожал плечами.

— Разве вы не хотите знать, кто была эта женщина? — спросил он.

Саймон изумленно взглянул на него. Наверняка у Оливии не хватило наглости назваться своим собственным именем. Тюремщик протянул руку к полке и снял с нее большую потрепанную книгу. Открыл ее и, водя по строчкам сальным пальцем, нашел нужный день. Затем повернул книгу так, чтобы Саймон мог прочесть сам.

Ясным и четким почерком было написано: «Элайза Паргетер».

Практически единственные сведения, которые мы долгое время имели о нем, содержались в статье, вошедшей в «Национальный словарь биографий» и написанной сэром Сидни Ли в конце 1870-х годов. Там полно неточностей, более того, автор считал его шарлатаном и знахарем. По-видимому, к такому выводу он пришел, читая отчеты заседаний Королевского колледжа врачей за несколько лет, в которых упоминалось о столкновениях с доктором Форманом. Более поздние исследования, за которые мы должны быть благодарны, главным образом, доктору А. Л. Роузу, доказывают, что он вовсе не был шарлатаном, напротив, он мог похвастать многими свежими идеями, которыми напитался в Европе и которые далеко опережали медицинскую практику в Англии тех дней. Например, он считал, что столь популярное в те времена кровопускание панацеей не является, а только ослабляет пациента. Кроме того, то, что он занимался астрологией, составлял гороскопы и использовал эти данные при установлении диагноза, не делает его знахарем. Тогда так поступали многие медики, включая одного из первых президентов Королевского колледжа врачей.

Саймон Форман родился в Куидхэмптоне, Уилтшир, примерно в 1558 году и был младшим из пятерых детей в семье. Его отец, занимавшийся земледелием, умер, когда Саймон был совсем маленьким, оставив семью практически без средств к существованию. Окончив сельскую начальную школу, Саймон пробился в среднюю школу, где считался хорошим учеником. Его увлекали новые науки, он мечтал изучать медицину, и его учителя пророчили ему Оксфордский университет, но, что вполне естественно в таких обстоятельствах, мать не поддерживала его стремлений. Самое большее, чего ему удалось добиться, — это иногда прислуживать сыну местного пастора, который учился в Оксфорде, да посещать некоторые лекции. Но стать студентом ему не разрешили, поскольку денег у него не было, а стипендии не предложили.

Через год он вернулся в Уилтшир, чтобы найти там работу. Вскоре он умудрился разгневать местного землевладельца, в результате чего ему пришлось год просидеть в тюрьме. Некоторое время сведения о нем отсутствуют и появляются, только когда он открыл медицинскую практику в Салисбери (в этот период у него родился внебрачный ребенок), а затем перебрался в Лондон, где уже был профессиональным врачом, признанным Кембриджским университетом. Трудно точно сказать, учился он в Италии или нет (или где-то еще на континенте), но где-то он учился, и для этой книги я выбрала Италию.

Когда он впервые начал практиковать в Лондоне, его постоянно преследовал Королевский колледж врачей, который отказывался признать его врачом, даже когда его статус был подтвержден Кембриджем. Им не нравились его принципы, они считали его выскочкой и, скорее всего, именно от них и пошли сплетни о том, что он некромант и практикует черную магию.

Доктор Роуз считает, что он обосновался в Лондоне примерно в 1593–1594 годах. Есть также сведения, что однажды придворный королевы Елизаветы, сэр Фрэнсис Уолмингхэм, вступился за него перед Королевским колледжем врачей. Если это так, тогда он должен был практиковать в Лондоне уже в 1590 году, потому что достопочтенный сэр отдал богу душу весной этого года.

Нет сомнений, что в первой половине 1590-х Саймон Форман жил в приличном доме рядом с Бэнксайдом (который не входил в юрисдикцию Королевского колледжа врачей), с садом, в котором он выращивал лекарственные травы и цветы. Он принимал больных у себя и навещал их на дому, и в число его пациентов входили представители всех слоев населения — от политиков, актеров, писателей, шлюх из Бэнксайда до торговцев в Сити и даже придворных аристократов. Он очень любил театр. Он оставил нам первые заметки о шекспировских пьесах, а хозяйка дома, где жил Шекспир, была его пациенткой, также как и жена Ричарда Бёрбеджа. Он был очень падок на женщин. У него даже было тайное слово для обозначения тех дам, которые предпочитали уплатить ему натурой, а не деньгами. Он также пережил короткий, но бурный роман с Эмилией Ланье, известной как Бассано, главной претенденткой на роль шекспировской леди Макбет.

Главной любовью его жизни была тем не менее Авиза Аллен, которая вышла замуж за торговца намного старше ее. Этот торговец между делом занимался изготовлением лекарств из трав. Он пережил жену, о разводе вообще не было речи, жениться на ней Саймон не мог. Она стала его любовницей, и их отношения продолжались до самой ее смерти. Много лет спустя он женился на Джейн Бейкер, дочери кентского рыцаря. Он был экспертом по ядам и убийствам и должен был выступать свидетелем на суде над леди Говард, убившей своего мужа, сэра Томаса Овербери, но внезапно умер перед самым судом, скорее всего, от аппендицита.

Саймон Форман, как и многие врачи его времени, включая зятя Шекспира Джона Холла, тщательно записывал истории болезни своих пациентов, а также составляемые им гороскопы. Форман написал также несколько книг по медицине и астрологии. Хотя мое изображение Саймона Формана несколько опоэтизировано, совершенно очевидно, что это был полный жизни, находчивый и решительный человек с взыскательным умом.

История его слуг, Джона и Анны Брейдедж, совпадает с тем, что описано мною во второй главе, хотя в его жизни они появились несколько позже, чем в книге. Однако сэр Уолфорд Барнес, его дочь Оливия, сэр Маркус Такетт и доктор Джеймс Филд — персонажи полностью вымышленные.

Слуги, которые меняются местами со своими господами или госпожами, впервые появились в работах римских драматургов, и этот сюжет, наряду с другими, где действовали близнецы, которых путали друг с другом, был очень популярен среди публики времен Елизаветы и Иакова.

Шекспир воспользовался обоими вариантами. Перепутанные близнецы появляются в «Комедии ошибок» и «Двенадцатой ночи». В «Укрощении строптивой» Лючентуио меняется местами со своим слугой Транио, чтобы иметь возможность ухаживать за Бианкой, сестрой Кейт.

«Подмена в постели», когда вместо одной женщины в постель с мужчиной ложится другая, свидетельствовала уже о более серьезной драме. Шекспир пользовался таким сюжетом дважды. В пьесе «Все хорошо, что хорошо кончается» неприятный тип Бертрам отказывается спать с нежеланной женой, Еленой, и говорит, что будет считать ее своей женой, только если она от него забеременеет. Чтобы осуществить невозможное, она меняется местами с Дианой, женщиной, которая влюбилась в Бертрама. В пьесе «Мера за меру» после того, как деспотичный правитель Анжело сказал героине, Изабелле, что он спасет ее брата от казни, только если она ляжет с ним в постель, Изабелла уговаривает бывшую любовницу Анжело Марианну занять ее место.

Но наиболее яркий пример, который в известной степени подтолкнул меня к написанию данной книги, — «Как обмануть старика» Томаса Мидлтона и Уильяма Роули, одна из величайших трагедий времен короля Иакова. В этой трагедии развратная Беатрис Джоанна уговаривает влюбленного в нее слугу убить своего поклонника, чтобы она могла выйти замуж за другого человека. Но в качестве платы за свои услуги он требует ее девственность. Узнав, что ее будущий муж изобретает способы, коими можно точно определить, девственница она или нет, она уговаривает свою горничную занять ее место в первую брачную ночь. Последствия оказываются весьма трагичными. В той трагедии роль горничной, хоть и важна для сюжета, но весьма незначительна. Она — просто невинная жертва. Однако события нашей книги происходят задолго до описанных в этих пьесах, так что Оливия не могла почерпнуть свою идею из них.