© Крамер М., 2015

© ООО «Издательство «Эксмо», 2015

— Хочу вас предупредить — теперь играть втемную уже не получится. Адвокат в курсе многих вещей, в том числе знает и о вашем участии в деле.

— Ерунда. Обо мне она знает только то, что я интересовался делами «Снежинки» — не более. Не думаю, что у нее хватит связей или мозгов, чтобы понять истинную картину. Так что продолжаем поиски вдовы.

— Да поиски-то я продолжу… В конце концов, ваша племянница, вам виднее. Но мне кажется, что за ней кто-то стоит.

— Кто? Ну, кто может стоять за адвокатом, пусть даже таким, как Варька? Ну, был у нее какой-то ухажер из правительственных пиджаков, точно не скажу, кто именно, но был. Но это — максимум, и не факт, что он будет ей помогать в случае чего — такие обычно зубами за место держатся, скандалов боятся.

— Совершенно точно вам говорю, что у нее есть связи, и это не пустые слова. И связи эти — далеко не эмвэдэшные.

— Ты что хочешь сказать? Что Варвара в криминал влезла? Это чушь. Она слишком щепетильна во всем, что касается закона.

— Не был бы я в этом так уверен на вашем месте. Куда-то же пропали мои люди? Не растворились же, правда?

— Это не моя забота. Я плачу тебе деньги за конкретную работу, которую ты не можешь качественно и в срок выполнить. И об этом я тоже подумаю и приму решение. А со своими проблемами и своими тупыми подручными разбирайся сам, будь добр. Мне же предоставь вдову — и все.

Ненавижу телефоны. Вот честно: с одной стороны, это, конечно, полезное изобретение, но с другой — чаще всего именно телефон приносит неприятные новости. Даже в субботу, даже в такое прекрасное солнечное — на удивление — апрельское утро в Москве.

Я лежала в постели и наслаждалась первым робким птичьим пением за окном, теплым лучом солнца, пробившим штору на окне, запахом свежего кофе, доносившимся из кухни, — и тут… Тут зазвонил этот поганый мобильник, и голос подруги Аннушки ворвался в мой такой уютный и тихий утренний мир:

— Варька! Варька, кошмар!

— Не ори, — попросила я, морщась, как будто Аннушка могла это увидеть. — Что случилось?

— Бабушка… бабушка моя в больнице!

О, господи… Аннушкиной бабушке исполнилось восемьдесят семь, однако она была еще довольно бодрая, не нуждалась в уходе и каждую субботу ходила в театр без сопровождающих.

— Что с ней?

— Ты не поверишь — под машину попала! — Аннушка была близка к истерике, это явно слышалось в ее голосе.

— Так, сначала успокойся. Слезами ты никому не поможешь. Давай по порядку.

— Она с утра на рынок пошла — ну, вот скажи, какой, к черту, рынок в восемь утра?! Нет — творога свежего ей захотелось! Ну, на переходе ее машина и смела — идиот какой-то летел на красный, — всхлипнула подруга, — скрылся моментально, она, разумеется, ничего не помнит — ни марки машины, ни даже цвета. Удивительно, как ухитрилась отделаться переломом голени и сотрясением мозга, просто не понимаю!

— Она где?

— В Склифе. — В голосе подруги послышались чуть пренебрежительные нотки — успешный юрист из крупнейшей газовой компании не могла себе представить, что каким-то образом ее бабушка окажется в больнице с простыми смертными. — Хочу сегодня поехать, попробовать в более приличное место перевести, папе позвонила уже, он какие-то связи мидовские поднимает. Поможешь?

Не скажу, что просьба, больше походившая на утверждение, здорово меня взбодрила, но Аннушка — моя единственная подруга, и я не могла ее бросить.

— Конечно, — со вздохом согласилась я, — только мне нужно собраться — я еще в постели.

— Ой, прости, — спохватилась она, — я совсем забегалась, даже не сообразила, что утро еще. Тетки в истерике, от них никакого толку, все на мне…

— Да ладно… Заедешь к нам? Светик, кажется, блины печет, — принюхавшись, предложила я, и Аннушка радостно согласилась:

— Заеду. Ну, вот почему одним все — и муж с утренними блинами в том числе, а другим, как мне, — только попавшая под машину бабушка?

Я положила трубку — эту же речь Аннушка повторит после того, как позавтракает вместе с нами. Всю мою супружескую жизнь, а это не такой уж маленький срок, подруга боготворила моего мужа и отчаянно завидовала, хотя попыток привлечь к себе его внимание никогда не совершала. И дело было даже не в том, что Аннушка не могла разрушить нашей дружбы — как раз через это она легко перешагнула бы, — а в том, что Светик не замечал других женщин. Ну, во всяком случае, раньше я так и думала… Пока не узнала, что на стороне у моего супруга растет семилетний сын, которого родила его концертный директор. Это был настоящий шок, после которого я ушла из дома и почти месяц не находила в себе сил увидеться с мужем и хотя бы просто поговорить. И до сих пор я не смирилась с этим фактом, хотя и вернулась домой. Мальчик, оставшийся после неожиданной гибели матери один, теперь жил с бабушкой, а Светик в выходные навещал его. И я была очень благодарна мужу за то, что он не пытался привести сына в нашу жизнь. Я уже никогда не смогу иметь детей — последствия бурного любовного романа в юности — и давно смирилась с этим, так что ничего менять не собиралась. К счастью, Светик настолько любил меня, что не стал идти против. Я знаю, что даже моя родная мать считает меня чудовищем — так и сказала в телефонном разговоре, мол, ты не женщина, а монстр какой-то. Можно подумать, что сама — образец примерной матери! А я не могу заставить себя смотреть на чужого мальчика и знать, что муж обманывал меня. Я и так смирилась с его существованием, даже настояла на том, чтобы Светик общался с ним и делал это открыто. Но требовать от меня любви к этому ребенку — просто жестоко.

— Варенька, кто-то звонил?

Светик появился на пороге спальни, вытирая руки фартуком вместо полотенца — ну, к этому пора бы уже привыкнуть, хотя я до сих пор впадаю в бешенство, когда вижу подобное.

— Да, Аннушка. Сейчас заедет. Представляешь, Алевтина Петровна под машину попала, — сообщила я, вставая.

— Ох ты…

— Да, сходила за творожком. Мы сейчас поедем в Склиф, Аннушка хочет ее оттуда забирать, отца попросила поднять связи.

Светик присел на край кровати, наблюдая за тем, как я ищу в гардеробной, что бы надеть.

— Мне кажется, зря она это затеяла. В Склифе нормальные врачи, зачем будоражить пожилую женщину?

— Это не мое дело. Хочет перевести — пусть. Меня позвали для моральной поддержки, и я ее окажу. Больше ничего не требуется, советов тоже не просили.

Светик кивнул, по-прежнему не отводя от меня взгляда.

— Что? — Мне почему-то стало не по себе.

— Варя, ты сейчас говоришь правду?

Я застыла, задержав руку на вешалке с трикотажной майкой, и с удивлением переспросила:

— Ты серьезно?

— Вполне. Ты точно собираешься куда-то с Аннушкой?

— Светик, она сейчас приедет завтракать и нахваливать твои блины, спроси у нее, — разозлившись, ответила я и сдернула майку с вешалки. — И вообще — с чего вдруг?

— Не начинай. Если бы не было повода, я бы не задавал таких унизительных для меня вопросов.

Светик поднялся и вышел из комнаты, оставив меня в полном недоумении.

Вот уже четыре месяца, как о моей последней связи ни слуху ни духу. Кирилл Мельников, мой первый мужчина, мой вернувшийся спустя много лет любовник, снова исчез. Он пропал — а Светик начал что-то подозревать. И сделал это, как обычно, только когда все давно закончилось. Я никогда не была верной женой, но Светик начинал чуять неладное только в тот момент, когда связь обрывалась. Как сейчас.

Пока я плескалась в душе, явилась Аннушка. Я застала ее сидящей в кухне за столом, перед ней на тарелке дымились блины, рядом были аккуратно расставлены блюдца с вареньем, сметаной и сгущенным молоком, а Светик то и дело подкидывал горячий блинчик со сковороды.

— О, наконец-то! Я думала, что ты утонула, — облизывая палец, сообщила подруга. — Блины потрясающие.

— Не сомневаюсь, — буркнула я, усаживаясь напротив.

— А ты чего это не в настроении? — поинтересовалась она, аккуратно обмакивая блинчик в варенье. — Вроде по телефону нормальная была.

— Я и сейчас нормальная.

Светик, явно чувствовавший вину за беспочвенные подозрения, выложил мне в тарелку три блина, подвинул ближе сметану — сладких я не ела:

— Пока не остыли… — И в голосе столько вины, надо же…

— Светик, ты гений, — доедая, сообщила Аннушка. — Вот правильно говорят — талантливый человек во всем талантлив. Даже в блинах.

— Ой, да брось, — отмахнулся муж, садясь за стол рядом со мной, — великий талант нужен, чтобы блины испечь!

— Ну, что-то Варька не особенно разбежалась.

— Она создана для другого, — спокойно ответил Светик, — она — прекрасный адвокат, успешно себя реализует там, где ей интересно, и я считаю, что этого вполне достаточно.

Ого… что-то новое. Никогда прежде мой супруг не ставил мои профессиональные достижения так высоко, чтоб аж на первое место. Определенно, ревность творит со Светиком что-то невообразимое.

Расправившись с блинами, я встала и хотела убрать со стола, но муж перехватил мою руку, потянувшуюся к Аннушкиной тарелке:

— Не беспокойся, Варенька, я сам все уберу, вам же ехать нужно, — и поцеловал запястье.

Аннушка многозначительно хмыкнула, но тут же поймала мой предостерегающий взгляд и умолкла, хотя явно настроилась сказать что-то ядовитое. Я же прижалась на мгновение щекой к макушке мужа, потом потрепала его волосы:

— Спасибо за блинчики, дорогой, это было вкусно. Ты сегодня поедешь? — я не произнесла слова «к сыну», но мы оба отлично понимали, какую поездку и куда я имею в виду.

— Да, я обещал приехать, но постараюсь не задерживаться, хочу на ужин рыбу запечь, нужно еще на рынок зайти.

Вот это мне, если честно, было непонятно. Человек едет к сыну, которого, оказывается, так страстно хотел, а сам задним умом думает: рыбу купить, на рынок не опоздать. Как так можно… Нет бы — думать, как с ребенком время провести, куда сходить, о чем поговорить…

Аннушка старательно делала вид, что не слушает нашего диалога, копалась в телефоне, но я видела, что ее просто распирает от любопытства. Она так до сих пор и не смогла понять меня, не смогла осознать, почему я так спокойно приняла известие о внебрачном ребенке, почему не запретила Светику общаться с ним. Я не собиралась объяснять, потому, наверное, что и сама еще не до конца осознала. Мне некогда было слишком вникать в это…

— Ну что, едем? — спросила я, глядя на подругу, и та, сунув телефон в карман джинсов, встала:

— Эх, жалко покидать вашу гостеприимную кухню, но надо что-то решать с бабулей. Спасибо за завтрак, Светик.

— Заезжай почаще, — улыбнулся он.

— О, нет! Если почаще — я гардеробчик вынуждена буду сменить, — засмеялась Аннушка, выбираясь из-за стола.

Она непринужденно чмокнула Светика в щеку, как, собственно, делала всегда, с первого дня моего замужества — это был вполне себе сестринский поцелуй, и даже Светик считал, что это в порядке вещей.

Мы вышли на улицу, и я сразу нацепила очки — оказывается, пока мы завтракали, успело появиться довольно яркое солнце, и все вокруг сразу как-то оживилось и засветилось по-новому.

— Весна, между прочим, — отметила Аннушка, открывая машину. — Скорее бы уж, так слякоть эта надоела!

— И не говори…

Я немного задержалась, уцепившись пальцами за дверь, и вдруг почувствовала неприятный холодок, пробежавший по спине. Это ощущение заставило меня оглянуться, и тут же мне на глаза попалась старая, сильно битая «шестерка», которой — я могла поклясться — никогда прежде в нашем закрытом дворе я не видела. Ну, не ездят жильцы нашего комплекса на таких машинах, даже в шутку этого не делают. И почему-то с первой же секунды я уверовала в то, что эта машина принесет чудовищные неприятности.

Сев в Аннушкин «Рэйндж-Ровер», я захлопнула дверь и пристегнулась ремнем. Вяземская, краем глаза наблюдавшая за моими манипуляциями, удивленно спросила:

— Ты чего? Впервые вижу, чтобы ты ремень накидывала. Боишься, что ли?

В ее вопросе был определенный смысл — я побаивалась ездить с ней, потому что моя подруга, предпочитавшая джипы, совершенно при этом не чувствовала их габаритов, и на дороге частенько возникали казусы. Меня всегда удивляло, как это до сих пор Аннушка не попадала в серьезные аварии — разве что фары била регулярно. Но сегодня желание застегнуть ремень безопасности, увы, никак не было связано с водительскими навыками подруги. Меня не отпускало противное чувство, что по дороге с нами может что-то случиться, а потому я только процедила:

— На твоем месте я бы тоже не пренебрегала этой вещью. — И Аннушка, к моему удивлению, послушалась.

Время для поездки мы выбрали, конечно, не самое удачное. Хоть и суббота, а в первой половине дня всегда пробки. Но парадом командовала не я, поэтому молча сидела на пассажирском сиденье, испытывая острое желание закурить. После новогодних праздников я решила снова избавиться от пагубной привычки, но то и дело срывалась. Как говорится, бросить курить легко, сама сто раз бросала. Но иногда обстоятельства вынуждали хвататься за сигарету, чтобы не разбить что-нибудь, например. Последний арбитраж сильно вымотал меня, Светик даже настаивал на том, чтобы я взяла небольшой отпуск и уехала куда-нибудь. Но я не могла бросить дела, которых в конторе внезапно накопилось довольно много, и мои сотрудники вынуждены были подолгу пропадать в офисе, готовя документы для очередного суда. Конечно, в таких условиях я не считала возможным позволить себе отдых. Да и моя клиентка Анастасия Потемкина, вдова владельца жилого комплекса «Снежинка», по-прежнему находилась в бегах, пользуясь гостеприимством и защитой криминального авторитета Туза. Мы довольно часто созванивались с ней, и Анастасия тревожилась о состоянии здоровья своего пасынка Юрия. Старший сын Игоря Потемкина Александр умер при весьма туманных обстоятельствах в закрытой клинике для алкоголиков как раз в новогодние праздники, и Туз помог нам организовать похороны. Теперь наследников немалого состояния Потемкина осталось трое — вдова Анастасия, младший сын Юрий и десятилетняя дочь от второго брака Алена. И только от меня зависело, доберутся ли охотники за наследством до вдовы и ее дочери. Во всем этом деле меня смущали две вещи. Первая — возникший вдруг на пути мой собственный дядя, скоропостижно уехавший на Кипр. И вторая — незримое присутствие некоего человека по кличке Анвальт, адвоката Игоря Потемкина, которого никто никогда не видел. Этот человек-невидимка смущал меня сильнее, чем сбежавший дядюшка. То, что дядя Витя бескорыстно любит деньги и не упускает момента приумножить, так сказать, коллекцию, новостью не являлось, как, собственно, и его интерес к акциям «Снежинки». Но то, что операция по захвату велась с явно криминальным мотивом, настораживало. И еще этот Анвальт… У меня было ощущение, что он знает обо мне все, способен предугадать некоторые мои действия, а я в ответ ничего не могу противопоставить, потому что просто не знаю, кто он.

Резкий удар отбросил меня вперед, но ремень тут же вернул тело в исходное положение, а в лицо раскрылась вонючая резиновая подушка безопасности, едва не прикончившая меня. Я закашлялась, зашарила рукой в поисках защелки ремня. Рядом материлась Аннушка, тоже пытавшаяся избавиться от спасших нас от удара головами пут.

— Это… что еще за… хрень? — выдавила я, когда мне удалось отстегнуться.

— В нас кто-то въехал, — мрачно констатировала подруга, открывая дверь.

Я тоже выбралась на улицу и обнаружила, что впереди стоит слегка развернутая синяя «Шкода», на правом переднем крыле которой красуются вмятина и длинные царапины. Бампер Аннушкиного джипа погнут, левая фара разбита — стеклом засыпано все возле левого переднего колеса. На первый взгляд все выглядит как обычная авария. Но что-то мне подсказало, что сейчас мы станем жертвами авторазвода. Однако гости с юга, медленно выбиравшиеся из «Шкоды», понятия не имели, с кем связались, потому что в красном джипе сидели не просто «телки», а два весьма неплохих юриста.

— Ты что, коза слепая, не видишь, куда едешь? — заголосил водитель, приближаясь к Аннушке, искавшей в телефоне какой-то номер.

— Так, спокойно, — я встала между подругой и горячим парнем, — не нервничаем. Сейчас сотрудников ДПС вызовем и будем разбираться, кто чего не видел.

— Что тут видеть? Что видеть? Вы нас подрезали! — напирал он.

— Я не была бы так категорична, — спокойно проговорила я. — Сейчас видеорегистратор снимем и все посмотрим.

— Какой регистратор? — чуть остыл водитель, а я мысленно возблагодарила Анну, которая после моих слов мгновенно заблокировала двери машины. Не думаю, что эти ребята рискнут колотить стекла джипа на глазах у проезжающих, чтобы достать злосчастную вещицу, так некстати поломавшую им всю схему.

— Обыкновенный регистратор. — Вот не думала, что такой старый развод все еще действует, — я краем глаза заметила, как из остановившейся неподалеку машины к нам приближаются трое крепких парней, бритых наголо, и почему-то мне стало спокойно — вряд ли они идут на помощь этим двум мужикам. Судя по битам в руках, вовсе нет… — А сейчас на вашем месте я бы села в тачку и быстро смоталась отсюда, пока чего не вышло.

Водитель, бросив взгляд мне за спину, тоже оценил ситуацию как невыигрышную, выматерился и быстро побежал к «Шкоде», на ходу пригласив приятеля присоединяться. Мимо нас пронеслись трое с битами, но расстояние было чуть длиннее, чем они могли преодолеть за короткое время, потому несчастной «Шкоде» досталась только брошенная в заднее стекло бита. Аннушка, открыв рот, наблюдала за происходящим и, кажется, вообще перестала понимать, что творится. Бритые парни подошли к нам и, поздоровавшись, предложили помощь, от которой мы, поблагодарив, отказались — джип был на ходу, до Склифа мы как-нибудь доберемся, а потом уж Аннушка решит, что делать.

Сев в машину, мы закурили, чтобы немного успокоиться.

— Ну, ты даешь, Варька, — выдохнула Вяземская, выпуская облако дыма, — я чуть лужу не сделала, когда водитель на меня полетел, а ты как скала…

— Ань, ну, это же просто — на регистраторе видно будет, что они нас подрезали, рассчитывая на то, что две бабы испугаются и отвалят денег столько, сколько попросят. Но схема-то лоховская, я сто раз про такое слышала. Они просто не увидели, что у нас регистратор стоит, иначе не связались бы, скорее всего.

— Я испугалась, аж дар речи потеряла… а что за мужики были? Ну, те, с битами?

— А я знаю? Может, скинхеды какие — ты рожи-то их видела? Но все равно спасибо мужикам, помогли.

— Да уж… — Аннушка выбросила сигарету и посмотрела на трясущиеся руки: — Варь, может, ты за руль, а? Не могу, нервы совсем…

Я только вздохнула. Водить джип я не любила, как, собственно, и принадлежавший мужу «Мерседес», предпочитала маленький юркий «Смарт», но сейчас выбора не было.

— Пересаживайся.

Мы поменялись местами и снова направились к больнице. Я очень рассчитывала, что сегодня больше ничего не произойдет, хотя особой уверенности в этом не было. Что-то подсказывало, что и авария эта — далеко не случайность, хотя тут я могла и ошибиться. Красный дорогой джип и блондинка за рулем вполне могли привлечь внимание охотников за легкими деньгами, и за этим вряд ли стояло что-то еще. Но события последних четырех месяцев моей жизни заставляли каждую мелочь рассматривать со всех сторон буквально под микроскопом. Мне не особенно хотелось погибнуть, не дожив даже до сорока, особенно теперь, когда у меня имелась весомая цель.

Я очень хотела построить для Светика театр — его собственный, не принадлежащий никому, кроме него. Он, дирижер с мировым именем и неплохой композитор, должен был жить так, как того заслуживает, и заниматься только тем, что ему интересно, а не решать проблемы с арендой и прочие мелочи. И я обязана обеспечить ему такую жизнь, обязана хоть как-то отплатить ему за его отношение ко мне, за то, что сумел стать мне настоящим другом и поддержкой.

— Варька, ну паркуйся ты уже! — донесся до меня голос Аннушки, и я поняла, что, задумавшись о своем, на каком-то автопилоте доехала до Склифа и теперь бесцельно кружу по парковке. — Кошмар, как зомби! — пожаловалась подруга, когда я наконец припарковала машину на свободное место. — Я с тобой разговариваю, а ты молчишь и вообще не реагируешь.

— Ань, ты извини, меня эта авария прямо из колеи выбила, — соврала я, чтобы не объяснять истинную причину своего «зомбеобразного» состояния.

Однако Аннушка, похоже, не особенно в это поверила, если учесть то, как я вела себя на месте аварии. Но это ее проблемы, мне они неинтересны.

— Со мной пойдешь? — спросила она, выбираясь из машины, и я кивнула:

— Пойду.

— Отлично, — обрадовалась подруга, — поддержка мне не помешает. Ой, погоди, телефон… — Она начала копаться в сумке, где разрывался телефон.

Звонил ее отец, успевший уже договориться в мидовской больнице о том, что Алевтину Петровну примут на лечение туда. Нам теперь оставалось только организовать перевозку в Щелково, потому что этим Аннушкин папаша заниматься не захотел. Но это мы и без него организуем, дело нетрудное.

— Варь, ты мне только помоги, ладно? — попросила Аннушка, когда мы, получив пропуск на посещение, шли в травматологию. — Я же ее знаю, она сейчас упираться начнет, скажет — не поеду. А тебя послушает, всегда тебя считала сверхчеловеком.

— Сильно сомневаюсь, что ей в такой уж кайф лежать тут, а не в отдельной палате со всеми удобствами. Но если что — конечно, попробую поговорить.

Алевтина Петровна была дамой, избалованной удобствами, и я справедливо полагала, что местный колорит, никогда прежде ей неведомый, уже успел сильно повлиять на ее состояние. Так что вряд ли моя помощь Аннушке пригодится. Но я ошиблась.

Едва мы вошли, как лежащая на кровати у окна Алевтина Петровна категорически заявила:

— Если ты, Анна, собираешься говорить о переводе в Щелково, то даже рта не открывай. Я никуда не поеду, здесь прекрасный врач, и я ему доверяю.

— Ба-а-бушка, — плачущим голосом протянула Аннушка, усаживаясь с брезгливой миной на придвинутую ногой табуретку, — ну что ты как ребенок? Посмотри, какие здесь условия!

— Зато врач здесь отменный, — отрезала та, поправляя седую прядь волос, выбившуюся из высокой прически на аккуратную заклейку через весь лоб. — И потом — как ты повезешь меня с этой бандурой? — ее левая конечность лежала на приспособлении для скелетного вытяжения, внизу болтался прикрепленный груз, а сама нога, пронзенная в четырех местах металлическими спицами, выглядела просто устрашающе. — И голова у меня болит, между прочим.

Аннушка начала что-то горячо доказывать, но в этот момент дверь в палату открылась, и на пороге появился такой широкоплечий красавец в голубой хирургической робе и накрахмаленном белом халате, что даже у меня слегка сбилось дыхание. Переведя взгляд на Аннушку, я четко поняла, что никто ни в какое Щелково уже не поедет…

— Добрый день, — поздоровался вошедший, — я так понимаю, вы к Алевтине Петровне?

— Да-а, — с придыханием сказала Аннушка, хлопая тщательно накрашенными ресницами, — я ее внучка.

— А я — ее лечащий врач, зовут меня Сергей Андреевич. Готов ответить на любые вопросы.

Глядя на Аннушку, можно было подумать, что та вот-вот лишится чувств, но я-то хорошо знала свою подругу. Именно сейчас она была собранна, как никогда, и в ее белокурой головке уже созрел план по заманиванию очередного потенциального «кота» в ловушку. Наблюдать за этим мне совершенно не хотелось, видела подобное не раз, а потому я, буркнув извинения, вышла из палаты, справедливо решив подождать подругу в коридоре.

Усевшись на подоконник, так как не обнаружила более подходящего места, я приготовилась к долгому ожиданию. Аннушка не упустит случая пофлиртовать с красавцем доктором, пусть даже это будет происходить на глазах ее не совсем здоровой бабушки. Но, надо признать, молодой врач заслуживал внимания, чего уж…

Меня же почему-то занимали происшествия сегодняшнего дня — сперва странная машина во дворе, потом авария и появление незнакомых мужиков с битами. Ну, не бывает в жизни таких совпадений! Столько машин ехало мимо, и никому не пришло в голову остановиться, а эти… Да, это могли быть скинхеды, как я и объяснила Аннушке, но все-таки это маловероятно. Оставался еще один вариант, конечно… Вариант звался Анатолием Ивановичем Веревкиным, более известным как Туз. Тот самый Туз, что помог мне спрятать вдову Потемкина. Он отлично знал моего дядю и, кажется, не сомневался в том, что тот запросто может ради выгоды пренебречь родственными связями, а потому еще в новогодние праздники обещал, что за мной «присмотрят», как он тогда выразился. И скорее всего, сегодняшние бритоголовые граждане и были тем самым «присмотром», почему нет. Но тогда выходило, что они сопровождали нас от моего дома, а я ничего не заметила, и это плохо. Так можно прозевать не только охрану, но и чего похуже. Обычно чутье меня не подводило, а сегодня, видимо, я расслабилась. Так не пойдет.

Я пропустила момент, когда доктор покинул палату, зато увидела, как оттуда кошачьей походкой выплыла моя подруга, разрумянившаяся, как после мороза. Небрежно обмахиваясь листком бумаги, на котором, как я догадалась, был записан телефон врача, Аннушка приблизилась и томным голосом, словно все еще не вышла из роли роковой соблазнительницы, сказала:

— Все в порядке.

— Что ты имеешь в виду? Алевтину Петровну или медицинского мачо?

Аннушка обиженно поджала губы:

— Ну, Ва-арь! Ну, что я, даже пофлиртовать не могу? Я девушка свободная.

— Да кто ж спорит? И что он сказал?

Аннушка еще раз помахала листочком, аккуратно сложила его и убрала в сумочку:

— Завтра у меня свидание.

— Тьфу ты… Я про Алевтину Петровну спросила!

— А-а… ну, с ней все не так плохо, как могло быть. Сотрясение мозга, конечно, и перелом сложный… но прогноз вроде ничего, разве что с палочкой придется потом ходить.

— Ну, она не балерина. Главное, чтобы срослось хорошо. Но, чувствую, ты будешь держать процесс лечения под контролем, — не удержалась я, чтобы не съязвить, однако окрыленная предвкушением свидания Аннушка пропустила это мимо ушей.

— Может, поедем, посидим где-нибудь? — предложила она, когда мы вышли из здания и направились к стоянке.

— Как?! — Я приостановилась и сделала вид, что шокирована. — У тебя завтра свидание — и ты не собираешься провести остаток сегодняшнего дня в подготовке?! А как же ванна, маникюр, педикюр и разные прочие приятности? Как ты можешь тратить свое драгоценное время на посиделки со мной?

— Варька, прекрати, — попросила Аннушка, — ну, кто виноват, что у тебя дома не муж, а сказка, а у меня только кот Батон?

— Нашла чему завидовать.

У меня почему-то вдруг испортилось настроение при словах о том, что дома меня ждет муж. Никто меня там не ждал, наверняка Светик укатил к сыну и явится только поздно вечером. Но не объяснять же это Аннушке…

— Ладно, как хочешь, — обижено заявила она, поняв, что я никуда с ней не поеду. — Тогда подброшу тебя до Пятницкой, а там прогуляешься. Поеду в сервис, машину отдам — не ездить же с битой мордой.

— Разумно, — согласилась я, садясь в машину.

Кмоему великому изумлению, Светик оказался дома, а из кухни доносились запахи тушеного мяса с овощами. Странно… Мне показалось, что он собирался ехать к сыну — сегодня была суббота, тот день, который Светик проводил с Макаром. И где обещанная рыба, кстати?

— Варенька, ты одна? — спросил муж, выходя из кабинета.

— Ну, а с кем мне быть-то? — не совсем ласково отозвалась я, стягивая сапоги.

— Я подумал, что Аннушка с тобой вернется, вот, мясо по-бургундски запек. Не захотелось из дома выходить.

— С мясом мы и без нее справимся. В аварию мы попали, Светик, Аньке джип слегка покорежили — фара и бампер, ну, она в сервис поехала.

Светик покачал головой:

— Надо же… Ну, хоть с вами все в порядке, и то хорошо.

— Да, тачка — черт с ней, за пару дней сделают. Мне никто не звонил?

— Звонил твой Кукушкин, не может какие-то бумаги найти.

Димочка Кукушкин, молодой амбициозный адвокат, был моей правой рукой в конторе, и именно ему я поручала те дела, возиться с которыми сама не очень хотела. У Димочки имелось ценное качество — он всегда знал, когда нужно промолчать, а в наше время это редкость. Мы отлично ладили, и к осени Кукушкин должен был стать партнером.

— Я тогда пойду, переговорю с ним.

— Но мясо готово, будет нехорошо, если перестоит, — возразил муж, и я решила для разнообразия согласиться с ним:

— Ну, тогда сперва поедим, Димка никуда не денется. А ты… не поехал? — Мне всегда с трудом давались эти вопросы о его сыне, слова застревали в горле, как комки старого кефира.

— Макар сегодня с классом на экскурсию уехал, так что не было смысла… просидел бы там весь день без толку. А мне нужно поработать.

После сытного и необыкновенно вкусного ужина я решила вопросы с помощником и улеглась на диван в кабинете, куда доносились звуки рояля из гостиной — Светик дописывал что-то новое. Я же, прикрыв глаза, снова вернулась к мыслям о «Снежинке» и всему, что творилось вокруг.

Загородный поселок для иностранцев, работающих в России, набирал популярность. Я была там только один раз, но даже того короткого визита хватило, чтобы понять — дома там стоят бешеных денег, равно как и земельные участки. Сам поселок имел хорошую инфраструктуру, удобный подъезд, даже собственное озеро и небольшую лодочную пристань, не говоря уже о таких мелочах, как школа, салон красоты и довольно большой медицинский центр. Плюс — подмосковная природа. Разумеется, после смерти владельца контрольного пакета акций сразу нашлись желающие завладеть сказочным богатством, и в их числе, как случайно выяснилось, и мой дядя Витя. Открытие это меня не порадовало — перспектива схлестнуться с родственником была отнюдь не радужной. И еще этот Анвальт…

Вот кто по-настоящему будоражил мое сознание и не давал спокойно спать. Я чувствовала, что именно от этого человека исходит основная угроза Анастасии с девочкой, а заодно и мне — потому что только я знаю, где они. Перед смертью старший сын Потемкина Алик успел продать кому-то свою долю акций, однако никаких денег на его счету брат покойного Юрий так и не нашел. Алик же теперь ничего никому не расскажет — от него остался только пепел, который мы с Тузом похоронили в могиле Потемкина-старшего. И — никаких следов, только визит неуловимого адвоката в санаторий, где лечился от алкоголизма Алик. И никак невозможно даже приблизительно прикинуть, где искать этого Анвальта.

Стоп. А почему мне никогда не приходила в голову мысль о том, что неуловимый невидимка Анвальт — мой родной дядюшка? Почему я не рассматривала эту версию, а сразу отвела ему исключительно роль покупателя акций — и все? Что мешало ему совмещать, к примеру? Он — отличный юрист «старой школы», со связями, с возможностями, с репутацией. Ведь никто не мог толком сказать мне, какого возраста адвокат, работавший на Игоря Потемкина, — а по голосу и дядя мой вполне мог сойти за относительно молодого. И он знал — знал! — Потемкина и сам мне об этом сказал, когда я приезжала советоваться, стоит ли браться за предложение Анастасии. Почему я не подумала об этом хотя бы чуть раньше, пока дядя Витя еще не уехал неизвестно куда? То, что он на Кипре, всего лишь мои догадки, и даже бабушка ничего не знает. Я специально просила Светика поговорить с ней на эту тему аккуратно, и он выполнил просьбу, однако яснее не стало — она знала ровно то же, что и все.

Может, мне на самом деле стоит пожить в этой самой «Снежинке», покрутиться там — вдруг что? Я могу сказаться какой-нибудь родственницей Анастасии, например, и воспользоваться ее домом. Но как уговорить Светика? Вряд ли он согласится каждый день преодолевать довольно приличное расстояние на машине, да еще проделывать это дважды. А одна я там жить просто побоюсь — огромный пустой дом, где умер человек и в который, возможно, вхож этот Анвальт. Что будет, если мы столкнемся там? Да и вообще — большие пространства наводили на меня ужас, а дом у Потемкиных был громадным, как дворец. Но попробовать поговорить с мужем все-таки стоило — кто знает, вдруг он согласится, ведь в прошлый наш с ним визит в поселок Светику там понравилось.

Я встала с дивана, потянулась и пошла в гостиную, решив не откладывать разговор с мужем, пока у самой не убавилось решимости. Ничего, машина у нас есть, а у меня еще и водитель, так что переживем поездки. Зато я смогу изнутри посмотреть, как что работает в этом поселке и не происходит ли там чего интересного для меня.

Светик сидел за роялем, сосредоточенно сверял что-то на нотных листах, черкал ручкой и добавлял какие-то знаки. Когда я вошла, он оторвался от занятия и встал, взял меня за руку и потянул за собой к роялю. Я подчинилась. Муж уселся на крутящуюся табуретку, посадил меня на колени и замер, зарывшись лицом в волосы.

— Что, не идет? — спросила я, прекрасно зная его привычку вот так искать у меня поддержки в том случае, когда, по его же выражению, «затыкало».

— Да, что-то не так, — пробормотал он, — не могу понять что, но чувствую, что должно быть немного иначе. Гармонии нет.

— Так отвлекись немного, попозже вернешься и сразу увидишь, где не так, — посоветовала я, поглаживая его по затылку.

— Да, пожалуй… Может, чайку попьем?

— Ну, пойдем, попьем, — согласилась я, слезая с его колен, — заодно поговорим, я тут кое-что придумала, хочу узнать, как ты отнесешься.

Мы устроились в кухне за столом, Светик налил чай в тонкие фарфоровые чашки — он любил такие, без рисунка, почти прозрачные.

— О чем ты хотела поговорить? — спросил он, делая глоток.

— Помнишь, мы с тобой в праздники ездили в загородный поселок? Ты еще сказал, что там воздух хороший и места красивые…

— Помню. И что?

— А тот дом, в котором мы были, помнишь?

— Варя, не темни. Помню я и дом, и поселок, но к чему ты этот разговор завела? — Светик отставил чашку и внимательно посмотрел мне в глаза.

— А к тому, что хозяйка этого дома предложила мне там пожить какое-то время. Она моя клиентка, если помнишь.

— И с чего такая щедрость? А сама она где?

— Она в отъезде, надолго. Вот, решила отблагодарить за услуги — мол, там условия для жизни лучше, чем в городе, да и тихо. Ты сможешь работать — видел же, там и рояль имеется…

Светик по-прежнему изучал мое лицо, и мне все труднее было держаться непринужденно и делать вид, что в предложении клиентки нет ничего особенного. Но внутри крепла уверенность в том, что я приняла правильное решение — мне нужно пожить в «Снежинке», потому что, возможно, именно там я найду ответы на свои вопросы.

— Так что? Как думаешь? — спросила я, разрывая повисшую тишину.

— Я так понимаю, что от моего мнения мало что зависит, — сказал Светик, снова принимаясь за чай, — ты ведь уже решила, правда? Просто хочешь соблюсти приличия.

— Зачем ты так? — немного обиделась я. — Если я советуюсь с тобой, значит, мне важно твое мнение.

Светик только махнул рукой:

— Не смеши меня, Варенька. Если ты хочешь, мы поедем и поживем там. Но ты подумала о том, что это повлечет за собой массу дополнительных сложностей?

— Если ты о том, что нужно будет добираться в город и обратно, то это не проблема. Мой водитель всегда к твоим услугам.

— Ты забыла, что у меня гастроли через две недели. Как ты останешься одна в этом дворце?

О, черт… Действительно, о предстоящих гастролях в Болгарии я совершенно забыла.

— Ну… я могу позвать Аннушку… — не совсем уверенно произнесла я.

— А она согласится?

Если ее завтрашнее свидание сложится удачно, то вероятность отказа — процентов сто примерно. Никогда Аннушка не поменяет очередного кавалера на возможность пожить со мной в шикарном особняке за городом, это-то я знаю как никто. И эта затея превратится в проблему, потому что жить одна в пустом доме я действительно побоюсь.

— Светик, давай решать проблемы по мере их поступления. Дальше будет видно, — уклонилась я от ответа. — Ты скажи — согласен?

— Согласен, согласен, — со вздохом отозвался муж, — может, у меня там работа веселее пойдет. Так бывает — стоит сменить обстановку, и все налаживается.

— Конечно! — с энтузиазмом подхватила я, понимая, что нашла правильную струну, на которой стоит сыграть. — Тебя ничто не будет отвлекать, и потом — лес, природа…

— Варя, что-то в твоих словах меня настораживает, — с улыбкой отозвался Светик, — только пока не могу понять, что именно.

— Ну, вечно ты! Я же хочу, чтобы тебе хорошо было, — немного обиделась я.

— Ну, конечно, — все с той же улыбкой ответил он, — только почему именно теперь? И почему «Снежинка»?

— Светик, твоя подозрительность переходит все границы. «Снежинка» — потому, что у меня просто есть возможность там пожить. Я же сказала: клиентка предлагает свой дом, мы там были, нам понравилось — почему не воспользоваться? Ну, подумаешь, придется немного дальше ездить, но мы же не безлошадные, к тому же у меня водитель, что ему зря зарплату платить? Пусть отрабатывает.

— Варенька, как скажешь, «Снежинка» так «Снежинка», — покладисто согласился Светик.

И я с облегчением выдохнула — первая часть плана была выполнена, осталось только переговорить с Потемкиной, но тут, я была уверена, никаких проблем не возникнет. В конце концов, это в Настиных же интересах — вдруг я на самом деле обнаружу в поселке то, что нас обеих интересует.

…Аннушка рыдала в трубку. Я сначала испугалась, решив, что с ее бабушкой что-то пошло не так, однако, когда подруга немного успокоилась и речь ее стала более внятной, выяснилось, что вожделенный доктор не явился на свидание. Продинамил, выражаясь современным языком.

— Я, как идиотка, сидела в этом ресторане, на меня разве что пальцами не показывали! — захлебывалась Аннушка.

— Ой, перестань драматизировать! Кому надо в тебя пальцами тыкать? — поморщилась я. — Можно подумать, что женщина не имеет права одна в ресторане посидеть. Чай, не восемнадцатый век-то.

— Ты не понимаешь! Не понимаешь! Ведь он сам позвонил мне утром, сам предложил этот ресторан! Я полдня в салоне проторчала, вышла оттуда, как фея лесная!

— Что — зеленая и в веточках? — не удержалась я, и совершенно напрасно — в состоянии крайнего расстройства моя подруга отказывалась понимать любой юмор и заорала:

— Жигульская! Ты идиотка, да?! Совсем сочувствия нет?

— Ну, прости, прости, я неудачно пошутила. И что — он даже не перезвонил, не сказал, что задержится или что не придет совсем? Может, его на операцию вызвали — ну, такое ведь тоже бывает у хирургов?

— Ты еще и оправдания ему ищешь? Совсем хорошо! Мужик заставил меня сидеть одну в ресторане, не позвонил даже, а лучшая подруга не на моей стороне, а на его, еще и оправдания выискивает!

Тут я поняла, что самое умное поведение в этой ситуации — молчать и сочувственно вставлять в Аннушкину речь что-то вроде «да-да», «как он мог» и «вот же подлец какой». Признаться, делать это мне не очень хотелось, но прервать разговор я тоже не могла — как-никак Аннушка моя единственная подруга. Я понимала, что ей не особенно нужно сочувствие, скорее, просто хотелось произнести гневный монолог, который поможет выплеснуть обиду, а я должна выступить слушателем — ну, не в зеркало же об этом говорить, правда?

Доктор был не первым мужчиной, который поступил с ней подобным образом. Я никогда не могла понять этого феномена: почему вдруг кукольно милая, белокурая Аннушка с идеально стерильным мозгом не может удержать мужчину. Ведь это то, чего они в идеале хотят, — чтобы красотка и чтобы лишними проблемами не грузила. Еще в университете все парни как один признавали, что Вяземская подходит на роль жены как никто другой, однако на серьезные отношения с ней ни один из них так и не решился. У нее всегда было много поклонников, но как только Аннушка начинала строить далекоидущие планы, очередной ухажер растворялся в пространстве, а я вынуждена была выслушивать ее печальные монологи и утирать слезы, потоком лившиеся из голубых глаз.

— Ну, так плюнь и забудь, — посоветовала я, когда Аннушка на секунду умолкла. — Мало ли на свете мужиков? И твой тоже найдется.

— Когда мне стукнет сорок? Так это уже не за горами!

— В Европе это вообще не возраст.

— Жигульская, мы не в Европе! Я не хочу выглядеть не мамой, а бабушкой первоклассника!

Для Аннушки это был весомый аргумент — ее родня постоянно заводила разговоры о детях, в том числе и со мной, и это, конечно, было невыносимо. Однажды на каком-то дне рождения я перестала соблюдать приличия и посоветовала Аннушкиной матери заняться жизнью собственной дочери и перестать лезть в мою. Та, разумеется, обиделась, но больше эту тему в разговорах со мной не затрагивала.

— Ань, ну, успеешь ты еще с наследниками навозиться…

— Тебе этого, боюсь, не понять! У тебя другие ценности в жизни! Ты всегда была на другом помешана — карьера, деньги, статус! И все, что могло этому помешать, ты отвергала. Так и будешь куковать на мешках с деньгами до самой смерти!

— Ты еще про стакан воды вспомни, — огрызнулась я.

— И вспомню! Вспомню! Дети — это важно, понимаешь? Без этого ты не женщина, а так — придаток к твоему Светику!

— Я не обижусь только потому, что отлично знаю — завтра ты вспомнишь этот разговор в подробностях, и тебе будет стыдно. Но имей в виду — мое терпение на исходе, — предупредила я, шаря рукой по тумбочке в поисках сигарет. — Главное, не вздумай извиняться.

— И в мыслях не было! — запальчиво выкрикнула она и бросила трубку.

Я с облегчением отключила телефон, хотя на душе сделалось довольно мерзко. Дело не в том, что Аннушка затронула эту тему, а в том, что в последнее время она стала делать это довольно регулярно, словно проверяла, как долго я буду это терпеть. Признаться, я уже давно не чувствовала в себе сил для этого. Ну, почему я должна оправдываться за свое нежелание иметь детей даже перед лучшей подругой, знающей меня едва ли не с пеленок? Да, меня никогда не увлекала мысль стать матерью, но что — я одна такая? Нет, нас — тысячи. Даже в Интернете полно сайтов и форумов, где общаются так называемые чайлд-фри, люди, решительно не желающие иметь детей. Я же не навязываю свою точку зрения никому, не говорю, что это для всех правильно. Для меня — да, а остальные имеют право выбора, которое лично я уважаю и не подвергаю сомнению. Ну, так и отвечайте мне взаимностью, не старайтесь переубедить — и все будут счастливы.

Я так разозлилась, что даже расхотела курить, так и бросила незажженную сигарету обратно на тумбочку.

— Светик! — крикнула я, потягиваясь на кровати. — Ты занят?

— Нет, — отозвался он из гостиной, — я смотрю концерт Берлинского оркестра, не хочешь присоединиться?

— Не особенно. Может, мы прогуляемся перед сном?

— Можно. — Он вошел в спальню и присел на край кровати. — Ты расстроена чем-то?

— С чего ты взял? — я перекатилась к нему и положила голову на колени.

— Лицо у тебя хмурое. Кто звонил?

— Аннушка.

— Поссорились?

— Как можно поссориться с человеком, у которого интеллект как у бабочки? Ей же от жизни ничего в принципе не нужно. Очередной хахаль продинамил, вот единственная причина для проявления эмоций.

— Но ты явно раздражена, даже голос злой, — заметил Светик.

— Ну, хоть ты-то не домогайся, а? — попросила я, спуская ноги на коврик и нашаривая тапочки. — Идем лучше на улицу, там вроде вечер хороший, тихий. Прогуляемся немного, вдруг потом усну нормально.

Я взглянула на мужа, и мне вдруг показалось, что Светик не особенно расположен к прогулкам и делает над собой усилие, чтобы угодить мне. Но, возможно, я была слишком раздражена разговором с Аннушкой и потому подозревала даже мужа во всех грехах. И вообще — с чего я взяла, что Светик делает что-то через силу? Он мог отказаться от прогулки, не выдумывая причин, — собственный комфорт мой муж ценил превыше всего и ни за что не сделал бы ничего, если бы сам не хотел.

На улице оказалось довольно тепло, хоть недавно прошел дождь — лужи все еще стояли на асфальте. Мы вышли на набережную и пошли в сторону Кремля. Светик казался мрачным и погруженным в свои мысли, шел молча, изредка вздыхая. Взяв его под руку, я спросила:

— У тебя все в порядке?

Светик снова вздохнул, но ничего не ответил. Больше всего я ненавидела эту его привычку отмалчиваться и уходить таким образом от нежелательных расспросов. В такие моменты мне хотелось взять его за грудки и как следует встряхнуть, и теперь я еле сдержалась, чтобы не сделать этого.

— Тебе неприятно, что я спросила?

— Варенька, мне не хочется говорить об этом, прости.

Я остановилась, выдернула руку из-под его руки и сказала:

— Мне надоели твои недомолвки. Если что-то происходит, ты должен мне сказать. Если помнишь, однажды ты уже домолчался до того, что я ушла из дома. Хочешь повторить? Понравилось?

Муж остановился и удивленно посмотрел на меня:

— Варя, что с тобой? В чем дело?

— В чем дело? А сам как думаешь?

— Я ничего от тебя не скрываю, если ты об этом. И мне неприятно, что ты снова заговорила о том, что произошло перед Новым годом. Если я молчу, то это не значит, что я все забыл.

— Да? То есть ты помнишь, что твое молчание и тайны заставили меня…

— Варя, остановись, — предостерегающе сказал он, и я вдруг поняла, что не стоит сейчас напоминать ему о том, как я почти месяц прожила с любовником в отеле, когда узнала о существовании у мужа ребенка на стороне.

— Я-то остановлюсь. Но ты подумай, прежде чем снова заводить какие-то секреты, — буркнула я, оттолкнулась от перил, на которые опиралась, и пошла вперед.

Он догнал меня и крепко взял за плечо, развернул к себе:

— Варя, у меня нет секретов. Просто есть темы, которые, я уверен, тебе будут неприятны, потому и не хочу их касаться.

— Что-то с Макаром?

— Да. Но не думаю, что тебе стоит…

— Светик, хватит. Если я сама спросила, значит, хочу знать.

Он снова тяжело вздохнул, вынул пачку сигарет и предложил мне, но я отрицательно помотала головой. Он закурил, сунул пачку в карман и произнес:

— Я говорил сегодня с его бабушкой. Она настаивает, чтобы я забрал мальчика к себе.

Это прозвучало как гром. Куда — к себе? В нашу с ним квартиру? В ту самую квартиру, которую я покупала на свои деньги? В ту квартиру, где мы прожили столько довольно спокойных и вполне беззаботных лет? Я никак не предполагала, что мать его случайной любовницы начнет требовать подобного. Да, я смирилась с наличием Макара в жизни мужа, но остальное-то тут при чем? Почему я должна жить бок о бок с ребенком, который мне чужой? Иметь рядом постоянное напоминание об измене мужа? Нет, увольте меня. Я не хочу этого — и имею право не хотеть, по-человечески это, мне кажется, понятно.

— И что ты ей ответил? — с замирающим сердцем спросила я.

— А что я должен был ответить? Что ты никогда на это не согласишься?

— А хотя бы и так.

— Варя, это мой сын…

— А я здесь при чем? При чем здесь я, скажи?! — заорала я, чувствуя, как к глазам подступают слезы. — Ты меня спрашивал, когда спал с Иркой? Спрашивал, когда разрешил ей оставить ребенка?

— Варя, Варя… — Светик попытался взять меня за руку, но я вырвалась.

— Ты про закон взаимодействия своего устава и чужого монастыря слышал? Имеешь представление? Ну, так постарайся донести свои знания до матери Ирины, будь так добр! Если говорить коротко — я никогда не соглашусь на это, вот и все!

— По-твоему, я должен отказаться от Макара? — тихо спросил Светик, снова беря меня за руку.

— Разве я это сказала? Услышь меня — я не прошу тебя отказаться от ребенка, я прошу сделать так, чтобы я с ним не сталкивалась, вот и все! Прошу сделать так, чтобы мне не пришлось жить с ним под одной крышей, потому что считаю, что имею на это право! Имею право не видеть постоянно результат твоей измены, неужели ты не можешь этого понять?

— Измены… — Светик словно пробовал это слово на вкус и удивлялся, что этот термин относится к нему. — Варя, а как же я? Ведь я отлично знаю, что ты тоже неверна мне, что у тебя были — да и сейчас наверняка есть — любовники…

— Хорошо, пусть так! Но ты всегда об этом знал, я не особенно скрывала. Но заметь — никогда я не сделала так, чтобы ты почувствовал себя униженным, правда? Я не рожаю детей от своих мужчин!

— И считаешь, что это делает тебя невиновной, да?

— Представь себе, именно так я и считаю. Я не унижаю тебя напоминаниями, не демонстрирую вот так свои связи! Пусть это имеет мало отношения к добродетели, согласна, но ты-то пытаешься навязать мне своего внебрачного сына!

Светик выпустил мою руку и пошел вперед, даже не оглядываясь, чтобы проверить, последую ли я за ним. Он удалялся быстрыми шагами, и в его походке было столько решительности, что на секунду мне стало страшно — а что, если он сейчас вот так совсем уйдет? Просто уйдет, уедет жить туда, где его сын, оставит меня? Но потом мне вдруг стало совершенно все равно, что он будет делать дальше. Я почувствовала, что устала, ужасно устала от этой неопределенности, от постоянной тревоги, от мыслей об этом мальчике. Я просто не могу больше так жить, мне это мешает. Может, пора позволить Светику сделать выбор? Даже если этот выбор будет не в мою пользу? В конце концов, я выживу, мне уже не восемнадцать, когда любой разрыв кажется катастрофой и концом жизни. Я самостоятельная, состоявшаяся в профессии и в жизни женщина, почему я должна цепляться за мужа, у которого появился другой интерес? Может, так будет честнее — отпустить его, дать возможность жить так, как он хочет? Ведь Светик много лет потратил на меня, поддерживал, понимал, прощал — так, может, он заслужил право на свои желания?

Замерзли руки, как всегда бывало, когда я начинала нервничать, и стало трудно дышать. Вот только приступа мне сейчас и не хватает — здесь, посреди набережной, когда вокруг никого. Я сильно ущипнула себя за мочку уха, так сильно, что от боли потемнело в глазах, но дышать стало легче. Я огляделась, увидела небольшое кафе через дорогу и направилась туда.

Сев за столик, заказала коньяк и кофе, вынула сигареты и огляделась по сторонам. Почти пустой зал, в углу компания молодежи, сидят с открытыми ноутбуками, пьют чай, переговариваются вполголоса. За столиком слева от меня — влюбленная парочка, наверное, первое свидание — букетик роз в вазе, бутылка вина, пирожные, девушка с красивой стрижкой, в нарядном платье, молодой человек в бежевом пуловере, на щеках румянец — волнуется, видимо, то и дело поправляет волосы. Мне принесли коньяк и чашку кофе, я сделала глоток, чувствуя, как внутри все начинает отогреваться. В кармане завибрировал мобильный, я решила, что это Светик, и не стала отвечать. Мне сейчас нечего ему сказать, а продолжать ссору совершенно не хочется. Телефон звонил все настойчивее, на меня начали оборачиваться, и пришлось снять трубку. К моему удивлению, это оказался Кирилл. Мой пропавший в новогодние праздники любовник. Как всегда, вовремя… Он как будто почувствовал, что я одна, что мне плохо…

— Привет, Варюша, — и в голосе ни намека на раскаяние, как будто мы расстались только вчера, — чем занимаешься, не отрываю?

— Что тебе нужно? — не совсем приветливо поинтересовалась я, потому что мне чем-то неприятен был его звонок, но чем, я не успела еще понять.

— А что так грубо? Злишься?

— Ты действительно не понимаешь? Или прикидываешься?

— Варя, если ты о том, что я исчез, так прости — у меня была длительная командировка, ездил по делам, был за границей.

— Мельников, мне совершенно все равно, где ты был. Зачем ты звонишь?

— А ты не рада меня слышать?

— А должна?

— Ты определенно чем-то раздражена. Что случилось? Я могу помочь?

— Супермен нашелся! Решил спасти мир? Так успокойся — у меня все в порядке.

— Не сказал бы… Но как знаешь, выпытывать не буду. Хотел тебя увидеть, но чувствую, это без взаимности.

Я вдруг подумала, что совершенно не хочу возвращаться домой, тем более что Светик наверняка уехал к сыну, а оставаться на ночь в пустой квартире сейчас для меня не лучший вариант.

— Если ты так хочешь меня увидеть, я сижу… погоди минутку, — я подозвала официанта и спросила адрес кафе, затем повторила его Кириллу.

Он обрадовался:

— Я на Тверской, сейчас подъеду, не уходи только.

— Куда я денусь. — Но он уже отключился.

У меня не было мысли отомстить Светику, проведя ночь с Мельниковым, просто не хотелось оставаться в одиночестве, а с ним я хотя бы смогу поболтать на отвлеченные темы, забыть неприятный разговор с мужем. Но где-то внутри опять всколыхнулось недоверие. Кирилл был за границей… как-то много совпадений. Дядюшка мой тоже уехал за пределы России, и почему-то у меня было подозрение, что Кирилл все-таки как-то связан с ним, не знаю, откуда я это взяла. Но слишком много мелких совпадений, на которые в свое время обращал мое внимание и Туз. Я не хотела верить в то, что Мельников может быть каким-то образом причастен к попыткам захвата «Снежинки», тем более что дядя, когда я попросила его найти мне досье Кирилла, сказал, что он всего-навсего мелкий адвокат в какой-то конторе. Но в свете нынешних событий дядя был последним человеком, кому стоило верить. Я несколько раз пыталась поймать Мельникова на мелочах, но всякий раз у него находились весомые аргументы, о которые мгновенно разбивались все мои подозрения. Может, я просто стала излишне подозрительной? Но ситуация, в которой я оказалась, согласившись заниматься делами Анастасии Потемкиной, заставляла меня не верить до конца никому, даже близким.

Мельников ворвался в кафе как вихрь, с букетом белых лилий — успел купить где-то по дороге, и это было очень приятно, я даже улыбнулась непроизвольно, когда он, подойдя к столику, положил букет мне на колени.

— Варька, ты еще похорошела за это время, — проговорил он, целуя меня в щеку. — Духи сменила, что ли?

— Сменила, — с улыбкой подтвердила я, опуская лицо в самую гущу цветов. — Нравятся?

— Да. Тебе подходит запах.

Духи были «летние», легкие, но я пользовалась ими не в сезон, потому что они соответствовали настроению. Кирилл сел напротив, махнул официанту и заказал еще коньяк и кофе.

— Ну, рассказывай, как ты. — Он закурил и откинулся на спинку кресла, внимательно изучая мое лицо.

— Я нормально. — Подошедший официант поставил на стол вазу для цветов, аккуратно взял у меня букет и поставил в воду, щелкнул зажигалкой и зажег все свечи на небольшом канделябре.

— Что-то мне так не кажется, — проводив официанта взглядом, отозвался Кирилл. — Случилось что?

— Кира, прекрати. У меня совершенно нет настроения пререкаться с тобой.

Мельников прищурился — о, как хорошо я помнила это выражение лица, именно с таким Кирилл начинал говорить гадости, неизменно сохраняя при этом легкую полуулыбку. Но сегодня я ошиблась. Он дотянулся до моей руки, сжал ее и проговорил шепотом:

— Надеюсь, что у тебя есть настроение для другого.

— Для чего? — В принципе, задавать подобный вопрос не было никакого смысла, потому что ответ очевиден, но меня вдруг стали пугать паузы в разговоре, и я изо всех сил старалась залепить бреши вот такими глупостями.

— Я думал, ты проницательнее, госпожа адвокат.

— Мы не на процессе.

— Кстати, странно — мы ни разу не пересекались с тобой по рабочим вопросам за все годы, ты не находишь?

Я пожала плечами и осторожно вытащила пальцы из сжатой ладони Мельникова.

— Может, это и к лучшему, а?

Кирилл рассмеялся, откинув назад голову:

— А ведь и правда! Судя по тому, что о тебе рассказывают, я избежал публичного позора проигранных дел.

— Проигранных мне, — уточнила я, испытывая странное желание уязвить его.

— А тебе, безусловно, хотелось бы этого, а? — Кирилл чуть ослабил галстук и крепко прижал в синей стеклянной пепельнице окурок. — Я не могу представить кого-то, кроме тебя, кто мог бы столько лет культивировать в себе ненависть и жажду мести.

Это было как удар — я не ожидала, что он решится заговорить на подобную тему, более того — мне казалось, что этот вопрос мы прояснили еще тогда, до Нового года, лежа в гостиничной постели. Я никогда не хотела мстить ему — все чувства умерли во мне давно, в больнице, при первом осмысленном взгляде на сгорбившегося рядом с кроватью на стуле Светика в белой накидке. Именно тогда я поняла, что только Светик не бросит меня, не оставит, поддержит. Он — а не Кирилл, любовь к которому и загнала меня в больничную палату. Правда, и со Светиком я, как оказалось, ошиблась, но это другое. А Кирилл… нет, я никогда не думала о мести, я вычеркнула его из жизни, не появись он в прошлом году — так и не вспомнила бы. Но он пришел, и оказалось, что я не так уж бесчувственна, не так безразлична. И память моя тут же услужливо сунула мне же в нос все, что когда-то связывало меня с ним.

— Ты слишком высокого мнения о себе, Кира, если считаешь, что я до сих пор вынашиваю какие-то планы мести, — спокойно сказала я, собрав все свое самообладание в кулак, чтобы не расплакаться. — Поверь, в моей жизни было много всяких эпизодов, и ты — всего лишь один из них.

Мельников вдруг поднялся, обошел стол и, остановившись у меня за спиной, положил руки на плечи. Я вздрогнула — что-то недоброе почудилось мне в этом жесте, что-то неуловимо опасное и одновременно… зовущее. Я непроизвольно прижалась щекой к лежавшей на плече руке, и Кирилл, наклонившись, прошептал мне на ухо:

— Пусть так… пусть эпизод… но сейчас ты встанешь из-за стола и пойдешь со мной туда, куда я скажу. Потому что сама этого хочешь. — Сказав это, он резко выпрямил спину и направился к барной стойке оплачивать счет, нимало не сомневаясь, что все будет так, как он сказал.

Самое ужасное заключалось в том, что он не ошибся. Как бы ни старалась я сохранить лицо и холодную отстраненность во взгляде, но его голос, его руки, вообще его присутствие лишали меня способности соображать и сопротивляться. Никому из моих мужчин никогда не удавалось влиять на меня не то что подобным образом, а вообще хоть как-то. Я всегда уходила первой, меня никогда не бросали — я успевала сделать это сама, и потому самолюбие не страдало. Я вела себя с мужчинами только так, как хотела сама, не подчиняясь их «хочу» и всевозможным претензиям. И только Мельников…

Мы вышли из кафе, и на крыльце он крепко обнял меня, прижимая к себе каким-то совсем уж хозяйским жестом:

— Видишь, как все просто? Главное — себе не врать, Варвара.

Не скажу, что у меня были возражения на этот счет.

— И куда же мы? — поинтересовалась я, садясь в его припаркованную неподалеку машину.

— Ко мне, — просто ответил Мельников. — Ремонт закончен, в квартире полный порядок, есть даже хорошее кипрское домашнее вино. — При упоминании Кипра меня передернуло — ну вот что это опять? Совпадение? Или нет?

— И кто же доставляет тебе подобное? — как можно легкомысленнее поинтересовалась я.

— Сам привез, — выезжая из парковочного «кармана», ответил он, и мне стало совсем нехорошо.

— Что ты делал на Кипре?

— А что там можно делать, скажи? Отдыхал.

— Долго?

— Нет, всего семь дней, дольше не вышло.

— Один? — я даже сама не поняла, как у меня вырвался этот вопрос, но было поздно.

Мельников с удивлением повернулся ко мне:

— Ба, да ты ревнуешь, что ли, Жигульская?

— Больно надо. Просто поинтересовалась.

— Учитывая, что просто так ты ничего не спрашиваешь, признаюсь сразу — компания была сугубо мужская, коллеги по работе, — усмехнулся Кирилл. — Это было нечто вроде выездного совещания.

— А говоришь — отдыхал.

— Ну, не все же время мы совещались, правда? Отдохнуть тоже успели.

«Забавная, однако, у тебя контора, — подумала я. — Вряд ли маленькая фирмочка может позволить себе такие вояжи для сотрудников». Опять чудится мне вранье, а я никак не могу ухватить конец нити, и это раздражает.

— Подвох ищешь? — неожиданно спросил Мельников, и я вздрогнула — неужели ухитрилась вслух что-то шепнуть? Со мной подобное иногда случается, если я задумалась.

— Какой подвох? Я тебе не жена, чтобы кругом подозревать, — я пожала плечами и постаралась не отворачиваться в окно, хотя очень хотелось.

— Почему ты такая? Даже соврать ленишься, — как-то грустно констатировал Кирилл. — Ну, сказала бы — да, ищу, потому что ревную. Может, мне было бы приятно.

— А мне, может быть, не было бы. Так зачем напрягаться?

— Сколько тебя знаю, Варька, ты всегда лишних движений боялась. Все рассчитывала так, чтобы не суетиться. Может, потому и рванула так высоко, а? Пока мы тут в мелочах копались, ты четко по продуманному плану шла.

— Я никак не пойму — тебе моя карьера покоя не дает, что ли? Ты и спишь со мной так, словно наказываешь за это, — усмехнулась я.

— Может, это я себя наказываю, когда сплю с тобой, не думала? — парировал Мельников с улыбкой. — Ты представляешь, каково это — знать, что твоя женщина успешнее тебя?

Я снова пожала плечами:

— Ну, так спи с секретаршей — у нее карьера уж всяко менее успешна, чем твоя. Зачем над собой издеваться? Или у тебя извечный мужской комплекс таким образом реализуется — хоть в постели, но ты главнее? Прямо бесовреберный идиотизм какой-то…

— Что? — захохотал Мельников. — Бесовреберный? Это как?

— Это когда бес в ребро, Кирочка. Захотелось тебе острых ощущений в немолодые уже годы.

— Ну, с этой точки зрения ты — несомненное острое ощущение, даже без вариантов. Но вот с идиотизмом перегнула.

— Обиделся?

— На другую обиделся бы. А ты всегда такая была. За то и люблю столько лет.

Ну, вот зачем он опять начинает эту тему? Какая любовь, что он говорит? Любовь…

— Ты не знаешь, как это, — сказала я, отвернувшись-таки в окно.

— А ты?

— И я не знаю, к сожалению. Почему мы остановились?

— Приехали.

Я никогда не понимала Тверскую, уж не знаю почему, но она всегда казалась мне неуютной и какой-то бестолковой. Я слишком давно живу в Замоскворечье, и вот там мне все родное, другие же районы города не вызывают никаких положительных эмоций. Светик называл это «урбанистическим снобизмом».

— Ты чего оглядываешься? — спросил Мельников, запирая машину. — Слежку ищешь?

— Что за глупости? Кому надо следить за мной?

— Что — совсем нет конкурентов? Никому дорогу не перебегала? — Этот вопрос был задан в шутливой манере и с легкой улыбкой, но мне не понравился — я, разумеется, оглядывалась невольно как раз по причине мерещившейся в последнее время слежки.

— Прекрати. — Поморщившись, я пошла к подъезду, испытывая желание как можно скорее оказаться за стеной, в помещении — там, где меня никто не увидит.

Едва за нами захлопнулась входная дверь квартиры, как Кирилл словно сбросил маску, сильно мешавшую ему дышать. Он швырнул на пол кейс, рывком снял плащ и потянул меня к себе. В его глазах я увидела что-то странное, чужое и на секунду испугалась, но потом поняла — это элемент игры, он просто так заводит себя, ему нравится быть сильнее, главнее, и расслабилась.

Избавив от всей одежды здесь же, в коридоре, Кирилл легко подхватил меня на руки и понес в спальню. Холод покрывала неприятно обжег кожу, я вздрогнула и съежилась, но Мельников, начавший раздеваться, тут же повернулся:

— Ляг, как лежала.

Пришлось снова вытянуться, хотя все тело покрылось противными мурашками, и закрыть глаза. Я не стеснялась себя — для своих лет выглядела спортивно и подтянуто, спасибо хорошей генетике и нечастым походам в тренажерный зал. Я знала, что Кирилл, раздеваясь, смотрит на меня, изучает каждый сантиметр, каждый изгиб — он всегда так делал, еще с юности. Не знаю, почему ему так нравился вид моего распростертого тела — как символ победы, что ли? Наконец он лег рядом и неожиданно нежно поцеловал меня в губы, я даже вздрогнула и открыла глаза:

— Ты что?

— Молчи, — пробормотал он, наваливаясь сверху и беря лицо в ладони, — молчи, я не хочу слышать твой голос. — И я вспомнила, что он уже произносил эту фразу однажды — там, в гостинице.

Сегодня все было как-то иначе, не так, как я привыкла, и Мельников выглядел виноватым каким-то, осторожным и на удивление нежным, что было ему совершенно несвойственно. «Только бы не задал опять этого идиотского вопроса про «было ли хорошо», иначе я просто взвою», — подумала я, уплывая куда-то под напором захватившего меня чувства. И он не спросил, как будто услышал. Да и к чему бы ему спрашивать? Я сильно сомневаюсь, что хоть какая-то из его женщин могла ответить на этот вопрос отрицательно.

— Ты останешься? — вдруг спросил Кирилл, ложась рядом со мной и набрасывая на нас покрывало.

— Ты этого хочешь?

— Да.

— Значит, я останусь.

— А муж? — не удержался он от едкого напоминания о моем не совсем свободном положении.

— Тебе что за заботы? Если ты хочешь, чтобы я осталась, то при чем тут мой муж?

— Не боишься неприятностей?

— Нет.

Я на самом деле не боялась того, что Светик завтра начнет устраивать мне сцены, — во-первых, он сам затеял ссору и ушел, бросив меня одну на набережной, а во-вторых, я была уверена, что ночевать дома он тоже не станет, уедет к сыну. Так что винить некого.

Кирилл не стал больше ничего спрашивать, поднялся и вышел из комнаты. Я лежала в темноте и улыбалась — почему-то вдруг все страхи и подозрения рассеялись, и мне было просто хорошо от присутствия в этой квартире, от шагов Кирилла где-то в ее глубине, даже от звука разбившегося стекла и раздавшегося вслед за этим негромкого чертыхания.

— Тебе помочь? — громко спросила я, не открывая глаз.

— Нет, не нужно. Бокал уронил, сейчас уберу и вернусь.

Он пришел минут через пять, неся в руках два наполненных красным вином бокала и тарелку с виноградом и сыром, водрузил все это на кровать рядом со мной и уселся, набросив покрывало на ноги.

— Давай выпьем, Варька.

Я взяла бокал, принюхалась — вино источало тонкий терпкий аромат, от которого немного закружилась голова.

— За что же мы выпьем, Кира?

— Оставайся со мной, — вдруг сказал Мельников, глядя мне в глаза. — Оставайся насовсем, ведь ты же сама этого хочешь.

Моя рука дрогнула, вино выплеснулось на покрывало, и дальше последовало ровно то же, что и всегда в тех случаях, когда я видела перед собой расползающееся по ткани красное пятно. Меня затрясло, однако в этот раз я не впала в ступор, не заплакала, а наоборот, впала в какую-то неуправляемую агрессию. Отшвырнув бокал, я, тыча пальцем в пятно, заорала:

— Вот!!! Вот, смотри сюда! Ты думаешь, это вино?! Нет! Нет! Это — кровь, понимаешь? Кровь! И тогда все было точно так же! Только вместо покрывала были халат и ванна — полная воды и моей крови! Я умирала — а где был ты? Скажи мне, где ты был?!

Мельников в отличие от Светика в истерику не впал, а развернулся и врезал мне такую оглушительную пощечину, что меня как взрывной волной откинуло к спинке кровати, и я мгновенно умолкла.

— Все? — спросил он глухо и мгновенно оказался рядом со мной, обнял, прижал к груди и забормотал куда-то в макушку: — Успокойся, родная моя, успокойся. Все хорошо. Я с тобой, я всегда буду с тобой. Верь мне, Варенька.

Я всхлипывала у него на груди, но с каждым всхлипом мне становилось все легче. Как будто груз с души упал.

— Я испортила твое покрывало, — сквозь рыдания проговорила я, и Мельников усмехнулся:

— Это, несомненно, большая потеря. А я испортил тебе жизнь — и как быть?

И в этот момент я вдруг поняла, что никогда не считала так. Да, я не считала, что Мельников испортил мне жизнь, наоборот — именно благодаря ему я стала той, кем стала. Именно Кирилл дал мне стимул учиться и работать, рассчитывая только на себя и свою голову, именно благодаря ему я много лет была довольно счастлива в браке — что бы там ни было. Так что никаких претензий у меня к нему, по сути, нет и не может быть.

Я обняла его за шею и прошептала на ухо:

— Не надо так говорить, Кира. Кто знает, что было бы с нами, останься мы тогда вместе. Возможно, сейчас мы ненавидели бы друг друга и обговаривали развод.

— Развод? — чуть удивленно спросил он, немного отстраняя меня и вглядываясь в лицо. — Ты думаешь, я отпустил бы тебя?

— Не надо, Кира, — снова повторила я, — не надо — отпустил же.

Он безвольно уронил голову мне на грудь и тяжело задышал. От его дыхания я снова начала покрываться мурашками, но не замечала этого, гладила его плечи, волосы и снова хотела плакать.

— Что мне сделать, чтобы ты простила меня?

— Перестать говорить об этом.

— Тебе неприятно?

— Меня это бесит.

— Я понял. — Он сильнее сжал меня в объятиях и затих.

Не знаю, почему, но эта наша поза, темнота квартиры, разрываемая лишь узким лучом фонарного света из-за штор, абсолютная тишина, не нарушаемая ничем, — все это казалось мне совершенно естественным. Как будто мы каждую ночь проводили вот так, в объятиях друг друга.

Кирилл вскоре уснул, так и не выпуская меня из рук, только распластался на постели, и я оказалась сверху, не имея возможности выбраться. Сна не было, и я терпеливо, чтобы не потревожить спящего Мельникова, ждала, когда его хватка ослабнет и у меня появится возможность встать. Очень хотелось закурить и попить воды, но Кирилл спал, и будить его я не хотела.

Так прошло довольно много времени, и наконец он, глухо пробормотав что-то, выпустил меня и повернулся на бок. Я полежала еще немного и выбралась из постели. Ничего, кроме брошенной на пол рубашки Кирилла, не было — мои вещи остались в коридоре, и я надела ее, закатав рукава до локтей. Есть что-то пошлое в этих мужских рубашках на голое тело, не понимаю, кто придумал, что это выглядит красиво и маняще…

Я вышла в коридор, собрала с пола свою одежду, и тут мой взгляд зацепился за брошенный здесь же кейс Кирилла. Я опустилась рядом с ним на корточки, изо всех сил борясь с искушением попытаться открыть. Ну, что может лежать в кейсе адвоката? Можно подумать, я этого не знаю. И все же, все же… Воспитание и любопытство боролись во мне на равных. Никогда прежде я не позволяла себе заглядывать, например, в почту или телефон Светика — просто не представляла, как смогу сделать это. Но ситуация с Кириллом была несколько иной. Я ему не верила — и потому посчитала, что имею право хотя бы опровергнуть подозрения. Достаточно всего пары листков, названия фирмы, где он работает, каких-то контактов. Я же не буду вникать в тонкости, только посмотрю название — и все. Уговорив себя, я аккуратно открыла замки — удивительно, что Мельников не запирал кейс, я лично всегда делала это, охраняя тайну своей профессиональной жизни. В коридоре было темно, но включать свет опрометчиво — вдруг Мельников проснется… Я коснулась пальцами пластиковой папки, лежавшей сверху, и уже почти вынула ее, как вдруг надо мной раздался голос:

— А где санкция на обыск, госпожа адвокат? — и я от неожиданности отшатнулась, выронив папку обратно — надо мной возвышался Кирилл, скрестив на груди руки.

Я готова была провалиться от стыда — хорошо, что здесь темно, не так видно виноватое выражение лица. Мельников молча наклонился, поднял кейс и защелкнул замки.

— Ну что — поговорим? — произнес он, водрузив его на верхнюю полку шкафа.

— О чем? Если об этом, то я могу объяснить…

— Не надо объяснять ничего, Варя. — Кирилл помог мне подняться и подтолкнул в сторону спальни. — Ты что же думаешь — если бы я что-то хотел скрыть, то оставил бы незапертый кейс вот так, на полу в коридоре, чтобы ты спокойно обыскала его, пока я сплю? Ты совсем меня за дурака держишь, да?

Что тут скажешь? Так глупо попасться — это надо уметь.

— Ты не допускаешь, что это обычное бабское любопытство? — спросила я, садясь на кровать.

— Бабское любопытство? У тебя? — усмехнулся Кирилл, садясь рядом. — Ну, Варька, ты лучше другое что придумай.

— А почему, собственно?

— Так, все, прекрати, — вдруг совершенно другим тоном попросил Мельников и сжал мой локоть. — Что ты хотела найти там? Спроси — я покажу сам.

Я попыталась освободиться, но не тут-то было — крепкие пальцы сжимали руку и вроде как боли не причиняли, однако малейшее движение доставляло дискомфорт.

— Кира, мне ничего не нужно. Даже не знаю, как это вышло.

— Я же попросил — не ври мне. Что ты искала в кейсе?

— Хорошо, — сдалась я, понимая, что говорить что-нибудь все равно придется, — я хотела увидеть название фирмы, в которой ты работаешь.

— Это все? — недоверчиво прищурился Кирилл, и я подтвердила:

— Это — все.

Он отпустил меня и вышел в коридор, а через пару минут вернулся с какими-то листками:

— Вот, можешь посмотреть. Это договор подряда, там стоит название фирмы, реквизиты и моя фамилия как юриста.

Я отвела его руку с листками, но Мельников бросил их на кровать:

— Можешь взять на память, это копии.

Сказав это, он сбросил банный халат, в котором ходил все это время, и скользнул ужом под одеяло, отвернувшись от меня. Господи, да ведь он обиделся… На самом деле обиделся, не играет… Какая я идиотка. Я действительно сделала ему больно своими подозрениями, и, судя по всему, он вообще ни при чем — ну не верю я в такие актерские способности.

Я еще немного посидела на кровати, обхватив руками голову и прислушиваясь к размеренному дыханию Кирилла. Мне хотелось извиниться, но слова, как нарочно, будто прилипли где-то глубоко внутри и никак не желали выходить наружу. Говорить «прости» мне всегда было тяжело, с самого детства. Так и не сумев извиниться, я легла под одеяло и постаралась как можно плотнее прижаться к Кириллу, обняла его и уткнулась лбом между лопаток.

— Наверное, я это заслужил, — произнес он, и я вздрогнула:

— Ты не спишь…

— А как я могу уснуть — после всего? — Кирилл развернулся и обнял меня, упираясь подбородком в мою макушку. — Я думаю, что действительно заслужил все это — недоверие, подозрения, проверки. На твоем месте, скорее всего, я вел бы себя так же.

— Кира, я…

— Не надо, Варя. Все правильно. Только ты поверь — я ничего не скрываю и могу подтвердить каждое сказанное тебе слово, если это будет нужно. Просто… это не отношения уже, когда не доверяешь и готовишь алиби.

Я села и обхватила руками колени. Самым правильным сейчас казалось встать, одеться и уйти, чтобы больше не возвращаться, потому что невыносимо стыдно, но внутри все сопротивлялось. У меня есть только один выход — научиться доверять ему и не искать подвох в словах, но как? Слишком много совпадений, говорящих не в пользу Кирилла.

— Обдумываешь план побега? — Он развернулся и коснулся рукой моей спины. И вот эта его манера чувствовать меня, мое настроение…

Разве можно бросить человека, обладающего таким ценным качеством? В сущности, я такая же, как большинство женщин, — мне нужен мужчина сильнее меня. Просто при моем характере это практически невозможно. Практически — потому что есть Мельников, властный, умный и гораздо сильнее меня во всех смыслах. И я с удовольствием подчиняюсь ему, отступаю, признаю свою слабость. Тогда почему у нас все так сложно?

Я повернулась к нему лицом и серьезно ответила:

— Да, обдумываю. Но чем больше думаю, тем отчетливее понимаю — некуда бежать.

Мельников легко улыбнулся, потянул меня за руку и прижал к себе:

— Так не беги. Я же предлагаю — оставайся. Разберемся с твоим браком — что мы, не юристы, что ли?

— Ты не понимаешь, что дело не в браке?

— А в чем? Объясни, чтобы я понял.

Если бы я могла объяснить это в первую очередь себе, то уж до него-то донесла бы такую вещь запросто, но увы — я и сама плохо понимала, что удерживает меня рядом со Светиком сейчас, в сложившихся в нашей семье обстоятельствах. Однако слово «развод» не звучало в моей голове даже теперь.

— Давай оставим эту тему, — попросила я, прижимаясь к нему всем телом.

Мельников вздохнул:

— Ты так и не разучилась переводить неприятный разговор на другую тему.

— На то я и юрист.

— Глупая баба ты, а не юрист, — со вздохом произнес Кирилл, обнимая меня. — Зачем все портишь? В кои-то веки осталась на ночь и ухитрилась тут же романтику убить. Ладно, не хочешь сейчас об этом, не будем. Но пойми меня тоже — я не люблю подвешенное состояние, хочу определенности. А теперь давай спать.

Утром, когда мы завтракали, Кириллу кто-то позвонил, и он, изменившись в лице, вышел в соседнюю комнату. Мне стоило больших трудов не прислушиваться к разговору, так как я дала себе слово доверять человеку, с которым сплю. Я размешивала сахар в кофе с такой сосредоточенностью, что еще немного — и провертела бы в чашке дыру. Но тут зазвонил мой мобильный — это оказался Светик.

— Варя, ты где?

— А что, ты заметил отсутствие? — зло спросила я, и муж опешил:

— Ты серьезно?

— Нет, я пошутила! Что ты хочешь?

— Хотел узнать, где ты. У Аннушки?

Святой, незамутненный человек! Боясь услышать правду, сам дает мне вариант ответа, который его устроит, и — готова об заклад биться — даже проверять не станет. Ну, вот как можно от такого уйти?

— Я буду дома через час, — сдалась я.

— Тамара Борисовна просила ее в Загорянку отвезти, я звоню, чтобы предупредить. Постараюсь не задерживаться, туда и обратно.

— Хорошо. Передай ей привет.

Бросив телефон на стол, я подперла щеки кулаками и задумалась. Что держит людей вместе? Через столько лет, когда ни о какой любви уже нет речи, когда даже страсть — если она была — уже остыла? Когда, казалось бы, уже нет ничего совместного — ни детей, ни интересов? Светик всегда устраивал меня как друг — надежный, верный, с которым интересно. Но как муж и мужчина он и прежде был не на высоте. Тогда почему?

— Соскучилась? — подкравшийся сзади Мельников запустил руки за воротник моего халата и заскользил вниз, к талии.

— Мне пора домой. — Я освободилась и встала, заметив тень недовольства, промелькнувшую по его лицу.

— Что так?

— Дела, — неопределенно сказала я, ставя чашку в раковину.

— Я отвезу.

— Не нужно, лучше вызови такси.

Кирилл пожал плечами и защелкал кнопками телефона, отыскивая номер.

Уже полностью одетая, я зашла в спальню, чтобы забрать с тумбочки серьги и кольцо, которые снимала на ночь, и взгляд мой упал на небрежно брошенные на комод копии договора подряда. Не совсем понимая, зачем делаю это, я взяла их, свернула и сунула в карман.

Светика дома уже не оказалось, и я почему-то обрадовалась этому. Не хотелось никаких разговоров — да и о чем говорить? Послонявшись без дела по квартире, я вспомнила о договоре, вынула листки из кармана и ушла в кабинет, где, нацепив очки, внимательно изучила каждую букву. Ничего подозрительного не нашла, но внутри шевельнулось какое-то неприятное чувство. Включив компьютер, я полезла в реестр строительных фирм и с удивлением обнаружила, что название компании-подрядчика там есть, а вот заказчика — нет. То есть с конторой Мельникова все было в порядке — во всяком случае, она существовала, а вот той, что заказала им работы, не было даже близко. Интересно, а Кирилл вообще в курсе? Или это какая-то неведомая мне схема? Вполне может быть, кстати. Очень захотелось позвонить ему и сказать о своей находке, но я одернула себя — опять получится, что я проверяю его и — что еще хуже — лезу в деловые вопросы. Но внутри скреблось — а что, если Мельников не в курсе, а потому попадет в какую-то финансовую передрягу? Хотя… Что угрожает компании-подрядчику? Если только… Если только через контору Кирилла не идет банальный «отмыв». Эта мысль понравилась мне еще меньше. По складу характера раньше Мельников к авантюрам склонен не был, но кто знает, что могло измениться за эти годы? И вот, кстати…

Я мысленно почему-то вернулась в тот день, когда он снова возник в моей жизни. Что он тогда заявил мне? Да, точно… «Ты переманила у меня клиента». А какого клиента я могла переманить у юриста строительной фирмы?

Открытие меня взволновало еще сильнее — выходит, он все-таки врал мне. Но в какой момент? Тогда или сейчас? Чем он на самом деле занимается? Арбитражем или юридическими делами этой своей конторы? Это же разные вещи… Как теперь выяснить это? Спрашивать напрямую бесполезно — всякий раз у меня возникало ощущение, что я держу в пальцах угря, и он в решающий момент выскальзывает и уплывает восвояси. Значит, нужно искать другие способы проверки.

Что за времена — никому нельзя верить…

Я как-то незаметно для себя положила голову на скрещенные на столешнице руки и задремала, даже не сняв очков. Проснулась от неудобной позы и неприятного ощущения возле правого глаза. Распрямив спину, я сняла очки и потерла онемевшую переносицу. Бросив взгляд на зеркальную стенку шкафа, я с ужасом обнаружила, что под правым глазом налился довольно приличный синяк — следствие впившегося носового упора очков. Ну, и как теперь с таким лицом в люди?

Я направилась в кухню, взяла там несколько кубиков льда и, завернув в салфетку, приложила к синяку, понимая, что вряд ли что-то исправлю при помощи этого средства. У меня заседание в понедельник, как вообще я теперь там появлюсь? Хорош адвокат! Представляю удивленное лицо клиента…

В замке входной двери заворочался ключ — вернулся Светик. Я как-то забыла продумать линию поведения, не успела выбрать тактику — строить из себя обиженную или сразу напасть с обвинениями, но потом подумала: а вот пусть это Светика заботит, а я посмотрю-послушаю. В конце концов, это он раздул ссору на пустом месте, вот пусть и думает, как мириться. Я убрала намокшую от растаявшего льда салфетку, еще раз осмотрела синяк и вздохнула — разумеется, меньше он не стал.

Муж появился на пороге кабинета с виноватой улыбкой на лице и букетом лилий:

— Я тебе не помешал? Готовишься к процессу?

— Не помешал, не готовлюсь, — я смотрела на него в упор и ждала, когда же он заметит синяк и хоть что-то скажет по этому поводу, но тщетно — Светик положил букет поверх бумаг на столе, чмокнул меня в щеку:

— Тогда я сейчас ужин приготовлю, только отдохну минут тридцать.

Мне захотелось смести со стола этот злосчастный букет, растоптать его, а заодно врезать мужу хорошую пощечину, но я сдержалась. Почему в последнее время он вызывает во мне только такие эмоции? Почему меня раздражает все, что он говорит и делает? Наверное, я перешла тот рубеж, на котором заканчивается лимит терпения. Я больше не могу выносить его присутствия… Но и ссориться постоянно тоже нет сил, нельзя ведь существовать в атмосфере напряженности и недовольства, это и работе мешает, и вообще — жизнь укорачивает, как Аннушка сказала бы. Придется снова сцепить зубы и молчать. Больше молчать.

Так, в гробовом молчании, прошел вечер. После ужина я читала, устроившись в кабинете на диване под пледом. Светик принес мне туда чай с шиповником, но попыток заговорить больше не сделал — букет, так и не поставленный в вазу, красноречиво донес до него мысль о невозможности примирения. Цветы Светик поставил в воду сам, но не принес снова в кабинет, а оставил на кухонном столе.

Утро понедельника выдалось хмурым и дождливым. Я долго искала зонт, чтобы не промокнуть, пока дойду до машины, но так и не нашла, зато обнаружила на антресолях в коридоре сверток в подарочной упаковке. Для семейных торжеств было рановато, никаких дней рождения не предвиделось, а на оберточной бумаге плясали веселые буковки «С днем рождения». Это могло означать только одно — Макар. Настроение испортилось. Любое напоминание об измене Светика причиняло мне если не боль, то дискомфорт точно. Очень не вовремя…

Я решила, что уеду в «Снежинку» прямо на этой неделе, так будет лучше. Захочет Светик — пусть едет со мной, а нет… Позову Аннушку. Только сперва придется заручиться согласием подруги, а заодно и помириться с ней.

Но вышло так, что до вечера среды я оказалась занята настолько, что даже на телефонный звонок времени не находилось. Видимо, подсознательно я старалась загрузить себя работой максимально, чтобы не оставалось ни секунды свободной. Возвращаясь домой, я что-то съедала — или не съедала — и тут же ложилась в постель, укрывалась с головой одеялом и засыпала почти мгновенно. Это помогало мне избежать любых разговоров со Светиком.

В среду вечером я вспомнила о том, что хотела переезжать завтра, а потому после работы поехала к Вяземской.

Аннушка встретила меня приветливо и с выражением какой-то щенячьей радости в глазах — видимо, была уверена, что после того злополучного телефонного разговора я вряд ли приеду к ней первая. Но я действительно не могла долго обижаться — мы вместе выросли, и человека ближе ее у меня не было, как, впрочем, и у нее тоже. В квартире Аннушки всегда пахло свежевыглаженным бельем — ее домработница была помешана на этом и каждую тряпочку в доме проглаживала с двух сторон. Этот запах почему-то всегда возвращал меня в детство, моя бабушка тоже была ненормальной чистюлей и педантично следила за всем текстилем в доме. Скинув туфли и повесив плащ на вешалку, я прошла в комнату, и первым, что увидела, оказались пяльцы с натянутой на них канвой и мотки разноцветных ниток, горкой возвышавшиеся на журнальном столике.

— Что это? — с удивлением спросила я, разглядывая диковинный предмет, на что Аннушка невозмутимо ответила, усаживаясь в мягкое кресло:

— Вышиваю лошадь. Прочитала в каком-то журнале, что если вышить лошадь, то непременно выйдешь замуж.

— Извини, но я ржу, как эта самая вышитая лошадь, — это же бред, Аннушка, — я уселась напротив и взяла вышивку в руки — на канве действительно уже отчетливо угадывался силуэт серой лошади с роскошной развевающейся гривой.

— Зря смеешься, — отозвалась Вяземская, забирая у меня пяльцы, — знающие люди говорят, что это правда работает.

— Ага — одна девочка пятьдесят лет не могла выйти замуж, а потом вышила лошадь Пржевальского, и моментально в ее двери постучался принц на точно такой же, да?

— Ой, перестань! Твой скептицизм просто невыносим, — поморщилась Анна, убирая работу в большую плетеную корзинку.

Мне было смешно слышать подобные вещи от Аннушки — от человека, который, к примеру, понятия не имел, кто такая Матрона Московская, зато однажды затащил меня к ее мощам. То еще было приключение…

Мы стояли в длиннющей очереди страждущих, Анька курила, вызывая неодобрительные взгляды истинно верующих, и вдруг спросила своим звонким голосом:

— Варь, я вот не знаю, а что надо говорить?

— Где говорить? — не поняла я.

— Ну, вот мы сейчас войдем к этой женщине, она же спросит, зачем мы пришли, так что я ей должна сказать-то?

Я потеряла дар речи, а вокруг нас мгновенно образовалась пустота — верующие расступились, как воды моря перед Моисеем, как будто не желая даже дышать одним воздухом с нами. Я, если честно, решила, что сейчас нас начнут просто бить…

— Дура! — прошипела я, хватая ее за руку. — Нет там никакой женщины, там мощи, понимаешь? И говорить ничего не надо — просто попроси про себя то, чего хочешь! Могла бы хоть узнать, куда прешься!

— А-а! — разочарованно протянула Аннушка, совершенно не смутившись. — Ну, ладно…

И вот теперь она же, начитавшись какой-то ерунды в глянцевом журнальчике, мается над пяльцами, вышивая какую-то там лошадь, чтобы выйти замуж… Ну, скажите — реально обижаться на такого незамутненного человека?

Меня всегда удивляло, как Аннушка, воспитанная в интеллигентной и образованной семье, ухитряется выдавать иной раз такое, от чего я теряла возможность соображать и не знала, что сказать. Однажды в опере, куда она же меня затянула, после просмотра «Травиаты» Аннушка вдруг спросила:

— А автор на поклон не выйдет?

— Кто? — Я сперва решила, что она шутит, но, взглянув на подругу, поняла, что она спрашивает совершенно серьезно.

— Ну, вот в театре всегда автор на поклон выходит, а здесь не так, что ли?

— Тебя не смущает, что Верди умер примерно лет двести назад?

— Да? — захлопала густо накрашенными ресницами Аннушка. — Ну, я не знала… Это у тебя муж дирижер.

На самом деле она не была дурой, просто не придавала значения каким-то мелочам, не способным приблизить ее к осуществлению главной мечты — замужеству. Я давно привыкла к этому, но и меня она порой ухитрялась удивить, что же говорить об окружающих. Светик, например, называл ее домашней кошкой, от которой нет вреда и даже шерсти на диване нет, причем говорил это ей в глаза, и Аннушка не обижалась, только тянула капризным тоном:

— Ну, Све-е-етик!

Однако даже такие вот казусы не мешали нам общаться, хотя иногда я приходила в тихое бешенство от ее незамутненности.

— Как дела? — поинтересовалась она, словно мы не виделись не неделю, а примерно полгода.

— Нормально. Суд вот выиграла пару дней назад, а так все по-старому.

— А я ведь с доктором встретилась все-таки, — сообщила она, вставая. — Чайку? Или покрепче чего?

— Если кофе сваришь, будет отлично. Я что-то умоталась сегодня, клиент капризный попался, — призналась я. — Да и вообще неделька та еще выдалась.

— Тогда идем на кухню, там посидим, у меня паэлья есть, сегодня Люда готовила, а я еще не притронулась.

Паэлья была кстати — я почувствовала, что проголодалась. Мы переместились на кухоньку, довольно маленькую, но очень уютную, обставленную белой мебелью «под старину». Я забралась с ногами на мягкий «уголок», Аннушка стала хлопотать у плиты, подогревая паэлью на большой сковороде и одновременно насыпая в джезву кофе.

— Ты чего приехала-то? Светик дома?

— Нет, он в театре. Гастроли через неделю, в Болгарию едут. Я к тебе с предложением, но теперь, в свете объявившегося доктора, думаю, что ты не согласишься.

— Смотря что предложишь. — Передо мной оказалась чашка с дымящимся кофе, ложка и крахмальная салфетка, обшитая кружевом.

— Мне тут от клиентки перепал неожиданно пустой дом в «Снежинке», хотела тебя позвать там пожить месяц-другой.

— А работа?

— Ну, у меня же водитель есть. Будем тебя подбрасывать, а вечером забирать.

— Я согласна, — моментально согласилась она, усаживаясь за стол.

— А доктор?

— А что доктор? Он женат, кстати. Не хочу возиться.

— Женат? Надо же… Я думала, такие стерильные не женятся, — заметила я, пробуя паэлью, которая оказалась просто неземного вкуса.

— Ой, перестань. Все женятся. Мы с ним пару раз в ресторане посидели, но я поняла, что на роль любовницы как-то не согласна.

— Странно, — заметила я осторожно, — раньше тебя это не очень смущало.

— Так то — раньше. Я замуж хочу, понимаешь? А это все так… развод, алименты, дети — ну, на фиг?

— Тогда все отлично. Там поселок элитный, иностранцы косяком, думаю, что и соотечественники найдутся. Так поедем?

— Я же сказала — поедем. Может, обстановку сменю, встряхнусь. На работе дурдом какой-то, начальник, как с дерева упал, гоняет меня… И отпуск не возьмешь, хочу все-таки летом в Европу рвануть.

Это меня устраивало. С Аннушкой не будет скучно, а Светик все равно после Болгарии поедет в Голландию и Швецию, так что его не будет около месяца. А за месяц я надеялась хоть немного приблизиться к разгадке дел, творившихся вокруг моей клиентки и «Снежинки». Кто знает, может, и Аннушка пригодится…

Мы отлично поужинали, попили кофе, договорились, что завтра вечером я с водителем подъеду к ней, чтобы забрать с вещами, и я засобиралась домой.

Уже на пороге Аннушка вдруг порывисто обняла меня и пробормотала:

— Варька, ты меня прости за тот разговор, ладно? Я иногда сама не понимаю, что несу, потом стыдно…

— Ну, я же просила — не извиняйся. Я не обижаюсь, я же тебя люблю, ты мне как сестра, — я поцеловала ее в щеку и вышла из квартиры с чувством выполненного долга — возможно, эта поездка поможет внести хоть какую-то ясность в то, что творится в проклятой «Снежинке».

Идея уехать в «Снежинку» без Светика посетила меня внезапно и очень вовремя. После ссоры на набережной мы всю неделю не разговаривали, хотя Светик готовил завтраки и ужины, если успевал, даже дважды встретил меня у офиса, чем несказанно удивил. Но потом я догадалась — он просто проверял, не делает ли этого кто-то еще. Я сменила гнев на милость после визита к Аннушке, не желая все-таки уезжать, оставаясь в ссоре, тем более что Светик сам начал разговор о моем переезде в «Снежинку»:

— Варенька, а может, тебе стоит уехать сразу с Аннушкой?

— А ты? — удивилась я, так как буквально сегодня сама решила именно так и договорилась с подругой.

— А что я? У меня предгастрольная подготовка, я возвращаюсь поздно, какой смысл держать водителя в городе до ночи? А тебе нужен свежий воздух. А после гастролей, если ты все еще будешь жить там, я могу переехать к тебе.

Это показалось мне странным, и я без обиняков заявила:

— Если ты хочешь в мое отсутствие перевезти сюда Макара, а потом поставить меня перед фактом, то сразу говорю — этого не будет.

— Варя, ну зачем ты? — обиделся Светик. — Мне казалось, что мы обсудили этот вопрос. Ты не хочешь видеть его тут, так почему я должен за твоей спиной предпринимать какие-то шаги? Неужели ты считаешь меня таким подлецом?

— Конечно, нет. Прости. Просто ты так неожиданно это предложил…

— Я хочу, чтобы тебе было хорошо.

— А ты справишься тут без меня?

Он засмеялся и потрепал меня по волосам:

— Ты как маленькая. Конечно, справлюсь. А у тебя в последнее время совсем нездоровый вид, тебе воздух нужен.

И я согласилась. И вот теперь, заручившись поддержкой Аннушки, вполне можно переезжать, благо, у меня есть согласие Анастасии.

Был еще момент — Мельников. С тех пор, как наши отношения возобновились, он хотел хотя бы пару раз в неделю видеть меня, а я вовсе не собиралась посвящать его в свои планы. Но это я тоже решу — в конце концов, кроме машины с водителем, есть еще «Смарт», на котором я смогу сама добраться до «Снежинки», она не так уж далеко находится.

Остаток вечера я посвятила сборам чемодана, положив туда все, что может пригодиться на первое время, упаковала рабочий ноутбук — завтра утром все это загружу в машину к Володе, а вечером после работы мы заберем Вяземскую и поедем в поселок.

Светик в эту ночь был как-то особенно нежен, перед этим приготовил ужин, мы посидели за бутылкой вина и неспешным разговором и переместились в спальню. Я чувствовала, что должна продемонстрировать хоть какие-то чувства к мужу, хотя, признаться, в последнее время мне это давалось нелегко. Но и расставаться на длительный срок в ссоре тоже не хотелось. Когда Светик уснул, я, мучаясь от неожиданно навалившейся бессонницы, перебралась в кабинет, устроилась там на диване и включила диск с фильмом Феллини. Налив себе еще бокал вина и закурив сигарету, я наблюдала за Джульеттой Мазиной и совершенно не понимала сюжета. Мыслями я была уже далеко, за МКАДом, в «Снежинке». А что, если я действительно найду там что-то такое, что поставит под угрозу и меня, и Аннушку? Разве у меня есть право рисковать жизнью подруги? Ведь все, что связано с этим поселком, непременно таит в себе какие-то неприятности. Надо, кстати, позвонить Юрию Потемкину и поинтересоваться, что происходит у него. После смерти его старшего брата Александра мне казалось, что следующей мишенью станет он, Юрий, потому что достать Настю и ее дочь ни у кого не получится. Юрий болен, ему нужны врачи и лекарства, но он упорно отказывался принимать от меня помощь, и даже Насте не удалось убедить его эту помощь принять. Кроме того, Юрий — игрок, и кто знает, не успел ли он наделать долгов, которые ему нечем будет отдавать? А это — та ахиллесова пята, на которую могут надавить люди, заинтересованные в покупке акций «Снежинки». Ведь Алик перед смертью подписал документы о продаже своей доли, но денег на его счету мы так и не нашли. И кто может поручиться, что припертый кредиторами к стенке Юрий не сделает того же? Хотя он казался человеком разумным и понимал, что последует за этим. Но кто знает, как повернутся обстоятельства?

Телефон, переведенный в беззвучный режим, заморгал — кто-то звонил. Я взяла в руки трубку и увидела, что это Мельников.

— Алло.

— Ты не спишь?

— Откуда ты знаешь?

— Я ехал мимо, увидел свет в кабинете, подумал, что это ты.

— Да, не могу уснуть, — призналась я.

— Не хочешь прокатиться? Я припарковался недалеко.

— Нет, спасибо. Лень одеваться. А ты чего это колесишь так поздно?

— Засиделся в ресторане, возвращаюсь домой. Как твои дела?

— Все хорошо.

Повисла пауза. Я поймала себя на том, что опять ему не верю — ну что за наказание? Ведь он действительно мог просто ехать мимо, что в этом такого?

— Варь… я соскучился. — Я никогда не могла равнодушно слышать его хрипловатые нотки, когда он говорил такие вещи, даже внутри все заныло.

— Кира, я действительно не могу сейчас… — неужели я извиняюсь? Ужас какой…

— Ну, как знаешь. Завтра увидимся?

— К сожалению, не могу, дела, — уклонилась я.

— Тогда — в субботу?

— Посмотрим.

— Тогда сама позвони, хорошо?

— Хорошо.

— Целую тебя…

— И я…

Я положила трубку и заплакала. Почему я никак не могу решиться на что-то? Я, которая в делах бескомпромиссна, я, принимающая решения мгновенно, — и вдруг столько лет не могу определиться и расставить точки в отношениях с мужем и с человеком, причинившим мне в прошлом столько горя. Ведь это именно Кирилл заставил меня пройти через ад подпольного аборта, именно из-за него я едва не отправилась на тот свет. Он исчез на долгие годы, совершенно не интересовался тем, что произошло со мной, а потом возник, как ни в чем не бывало, и возобновил наши отношения так, словно вообще ничего не произошло и не было этих мучительных лет. Я не верю ему и все равно никак не могу порвать с ним. Что со мной? Ведь я не одинока, вокруг меня постоянно люди, у меня есть муж — а я цепляюсь за эту связь, как за последнюю возможность. Это странно, необъяснимо, непонятно. Но без Кирилла мне куда хуже, чем рядом с ним. И сейчас, если бы не спящий в спальне Светик, я с удовольствием бы оделась и ушла из дома, поехала бы с Мельниковым куда угодно. Почему так?

Фильм закончился, телевизор рябил и издавал негромкое шипение, но я не замечала этого. Не было сил даже нажать кнопку пульта, встать и пойти в постель. Да и не хотелось делать этого. Завтра предстоит довольно нелегкий день, и надо бы выспаться, а я все сижу перед экраном, как будто это может что-то изменить. Если бы так же легко, как запустить диск с фильмом по новой, можно было начать сначала всю жизнь… Не знаю, что тогда изменилось бы, но, уверена, я вела бы себя иначе. Хотя бы в отношениях с Мельниковым. Но, если разобраться, что я тогда сделала неправильно? И что могла сделать по-другому? Оставить ребенка, который никому не был нужен? Стать матерью-одиночкой, наплевать на карьеру и будущее? Кому бы от этого было лучше? Мне? Ребенку? Нет. Тогда о чем я жалею? Если бы Кирилл хотел жениться тогда, он бы сделал это. Но он предпочел раствориться и забыть обо мне. Зачем я снова возвращаюсь туда, в прошлое? Ничего уже не изменится…

Опять засветился экран мобильного, и я взяла трубку в руки — на дисплее значилось «Анатолий-театрал», это был Туз. Среди ночи? Что могло заставить его звонить в такое время?

— Алло.

— Варвара, ты не спишь? Извини за поздний звонок, дело важное.

— Нет-нет, я не сплю, говорите.

— Скажи, ты давно разговаривала с младшим Потемкиным?

Я едва не подпрыгнула на диване — буквально только что я думала о Юрии, и тут такой вопрос.

— Давно. Что-то случилось?

— Я сейчас сижу в одном ресторане, здесь есть подпольный покер-клуб. И только что туда вошел Потемкин. Но это не главное. Рядом с рестораном стоит припаркованная машина, номера я хорошо знаю. И мне кажется, что это по его головушку приехали.

Я испугалась — вот оно, то, чего я ждала.

— Анатолий Иванович, миленький, а можно как-то предотвратить эту встречу? — взмолилась я, чувствуя, что все тело охватила слабость.

— Да это-то можно, я не один здесь. Вопрос в другом — что потом с ним делать? Если его пасут, то будут продолжать делать это, а мне не очень хочется демонстрировать заинтересованность. Это может повредить тебе в первую очередь, — произнес Туз.

— Я не думаю… мне важно, чтобы с Юрием ничего не случилось. Если он в долгах, то его могут вынудить подписать бумаги, и тогда все совсем осложнится.

— Хорошо, я постараюсь сделать так, чтобы из клуба он исчез незаметно. Но, Варя, ты сама будь осторожна.

— Я завтра переезжаю в «Снежинку», — призналась я.

— С ума сошла? — взревел Туз, откинув политесы. — Зачем тебе это надо? Ты знаешь, что там живет один из тех, кто заинтересован в ее приобретении?

— Нет. Откуда мне это знать?

— Теперь знаешь. Мой тебе совет — не лезь туда, не светись.

— Иначе я не смогу понять, что именно происходит. А так у меня будет возможность посмотреть на ситуацию изнутри.

— Изнутри?! Совсем сдурела? Да тебя там задавят ночью в пустом доме, как паршивого котенка, и в пруду утопят — концов твой дирижер не отыщет!

— Так помогите мне, — невозмутимо проговорила я, стараясь не показать, что его слова вызвали у меня приступ паники.

— Да я-то помогу, но зачем ты все обостряешь? Почему нельзя заниматься этим делом, не выезжая из Москвы?

— Потому что здесь все следы перепутаны, все теряется. А там, на месте, наверняка многое станет ясно.

— Дура ты, Варвара. Хорошо, будь по-твоему. Я сам спрошу у вдовы, есть ли возможность поселить там пару моих ребят, не с тобой в доме, разумеется, а как-то иначе, чтобы присматривали. Но ты будь всегда на связи, поняла? Даже ночью телефон не отключай.

— Хорошо, я все поняла. Спасибо.

Дрожащей рукой я опустила телефон на диван и задумалась. Значит, все на самом деле плохо, гораздо хуже, чем я думала. Может, на самом деле — ну ее, эту «Снежинку»? Но все мои сбережения вложены туда, и это такая сумма денег, расстаться с которой я совершенно не хочу. Ладно, поедем, поглядим, что и как. Если рядом будут люди Туза, мне уже не будет так страшно — я видела его ребят в деле, и это внушало спокойствие и уверенность. Лишь бы они оказались в нужном месте, если вдруг что…

Дом произвел на Аннушку впечатление, равно как и территория поселка. Пока мы ехали, она крутила головой и восторженно ахала:

— Варька, с ума сойти! Вот это место! Я даже не думала, что за МКАДом такое водится!

— Ну, для тебя все, что за МКАДом, вообще не существует, ты ж Саратов от Кемерова не отличаешь, так и говоришь — а, это где-то там, рядом, за МКАДом, — усмехнулась я.

— Ой, да ладно! Скажешь, это как-то иначе? Вся жизнь протекает в Москве, остальное — густая провинция, и какая разница, где это географически, — отмахнулась Аннушка, выпрыгивая из припарковавшейся во дворе машины. — Ух ты, какой домина! — она восхищенно задрала голову и разглядывала потемкинские хоромы. — Тут навигатор дают? Заблудиться же можно.

— Не заблудишься.

— Тут что — и салон красоты есть?

— Ну, мы же мимо ехали. Говорят, хороший, все услуги.

— О, это я опробую, — промурлыкала Аннушка. — А домработница здесь есть?

Домработница здесь была, но мы с Анастасией условились, что та позвонит и попросит ее не появляться, чтобы никто не смог задать ей лишних вопросов по поводу нашего с Аннушкой пребывания в этом доме.

— Нет.

Вяземская изумленно открыла рот:

— То есть?

— А что тебя смущает? — спросила я, показывая Володе лестницу, по которой следовало поднять чемоданы в жилые комнаты. — Распишем дежурства, будем по очереди убираться.

— Сдурела?! Да чтобы убрать этот дворец, надо брать на работе пару отгулов! И потом — я не нанималась тут полы драить!

Я только усмехнулась и не ответила. На самом деле мы с Тузом договорились, что в качестве домработницы он пришлет сюда девушку Наташу — та много лет работала в его доме и имела черный пояс по каким-то единоборствам, так что в случае чего могла здорово помочь. Но к чему такие подробности Аннушке?

— Успокойся, я пошутила, — сжалилась я, потому что увидела, какое страдальческое выражение лица сделалось у моей подруги, избалованной бабушкой и тетками. — Есть домработница, живет в «Снежинке-2», вместе с остальным персоналом, сюда будет приходить раз в пару дней. И повар тоже есть.

— Жигульская, твои шутки меня загонят в гроб, — пожаловалась Аннушка. — Я даже в своей трешке полы не мою, а тут такие площади…

— Говорю же — пошутила. Все тут есть, а в подвале даже бассейн, так что сможешь расслабиться и получать от пребывания здесь только положительные эмоции. Идем, спальни посмотрим.

Володя как раз спустился, отрапортовал, что чемоданы в комнатах, и спросил:

— Завтра к которому часу подъезжать, Варвара Валерьевна?

— В девять. Пропуск только не забывай, прикрепи на стекло, чтобы вопросов не задавали на шлагбауме.

— Я понял.

— Тогда до завтра.

Володя попрощался и ушел, во дворе взревел мотор, открылись и снова закрылись ворота, и мы с Аннушкой остались одни. Мне вдруг стало жутковато — чужой дом, огромная площадь, и никого, только мы… Но Аннушка излучала безмятежность и демонстрировала полное удовлетворение жизнью, и это оказалось заразительно. Мы быстро распаковали чемоданы, прихватили из хозяйского бара бутылку вина и направились в бассейн.

— Хорошая клиентка у тебя, — заметила Вяземская, курсируя в голубоватой воде вдоль бортика, — кто бы мне такие хоромы предложил на пару недель…

— Ну, вот и пользуйся, — лениво отозвалась я, развалившись на краю бассейна с бокалом вина.

— Что же за дела у тебя с ней, если она так расщедрилась?

— Ой, какая тебе-то разница? Есть дом, есть все удобства, есть природа и свежий воздух — живи и радуйся.

— Темнишь ты, Варька. Но как хочешь.

Я кувыркнулась в воду и поплыла к противоположному краю бассейна. Вода расслабляла и дарила покой, все тревоги как-то улетучились, и совершенно не хотелось думать о том, что где-то рядом живет человек, в любую минуту могущий раскусить меня и… Но я старалась выбросить это из головы. Пусть все развивается так, как сейчас, — может, ничего и не произойдет.

— Слушай, Варька, а как твоя мама? Ты давно с ней разговаривала? — вдруг спросила Аннушка.

— А что мама? Живет себе в Швеции своей, довольна жизнью, любима — ей всегда было проще. Признаться, мне так даже легче.

— Вот не понимала я никогда ваших отношений. Ты ей вроде как и не дочь. Захотела — собралась и отвалила.

— А что — должна была до старости мне манную кашу варить и в рот складывать? Так она и в детстве не особенно этим заморачивалась, если помнишь.

Это было правдой. Мама, довольно известная театральная актриса, была скорее старшей сестрой, чем моей матерью, вся ответственность и заботы лежали на бабушке и папе, мама же была таким праздником, событием. Если она не уезжала на гастроли, то большую часть времени проводила в театре или в ресторанах, окруженная многочисленными поклонниками. Как терпел это мой отец — ума не приложу, но никаких скандалов и сцен ревности в нашем доме я не помню. Даже в первый класс меня отводила бабушка, а на родительские собрания ходил папа. Мама же появилась в школе единственный раз — на выпускном вечере, вела себя как снизошедшая до челяди царственная особа и, кажется, была не особо довольна тем, что все внимание публики приковано вовсе не к ней. У нас никогда не было доверительных отношений. Ее не интересовали мои проблемы, со всеми неприятностями и обидами я шла к бабушке или папе. Даже на моей свадьбе она держалась чуть отстраненно, как приглашенная на торжество звезда. Мне, скажу честно, это было обидно — как будто я падчерица, нелюбимая и приносящая только неприятности своим существованием. Со временем я смирилась, перестала обращать на это внимание и начала относиться к матери снисходительно. Мне казалось, что она несчастна в браке, потому постоянно ищет внимания у публики и театральных завсегдатаев. Между ними с папой никогда не было той душевной теплоты, что существует между супругами, много лет прожившими в браке. Речь даже не о любви, а именно об отношении друг к другу — до папы она снисходила точно так же, как до всех остальных. Я помню, как в первом классе нам задали нарисовать свою семью, и я изобразила маму на троне, с короной и мантией, а нас — карликами, стоящими вокруг этого трона. Именно так я всю жизнь и воспринимала свою мать — королевой в окружении челяди…

— Я замерзла, — подала голос Аннушка, и я очнулась от воспоминаний:

— Так давай выбираться.

— Здесь страшно спать, — вдруг сказала Аннушка, кутаясь в большое махровое полотенце.

— Глупости. В этот поселок можно попасть только по спецпропуску, здесь просто не может быть посторонних, видела, какая система охраны? Тут, по-моему, даже воробьи с пропусками летают.

— Все равно жутковато.

— Перестань. Зачем соглашалась тогда?

Она пожала плечами и пошла к выходу из бассейна. Я последовала за ней, в душе совершенно согласная с ее тревогами — мне тоже здесь было неуютно, но не показывать же этого Аннушке.

Уже устроившись в постели, я позвонила Светику. Он был дома, сказал, что готовит какую-то партитуру, и я извинилась, что оторвала его от дел.

— Ну, что ты, — возразил муж, — наоборот, я рад, что ты звонишь. Как устроились?

— Все хорошо, даже поплавали. Как тебе одиночество?

— Я привык.

— Что значит — ты привык? — возмутилась я.

— Варя, не придирайся. Ты прекрасно поняла, о чем я. Но мне тебя не хватает.

— Мне тебя тоже, — призналась я неожиданно. — Пообещай, что после гастролей ты приедешь сюда.

— А как же Аннушка?

— Ну, что она — помешает? Тут такая площадь, что можно вообще весь день не встретиться.

— Конечно, я приеду.

— Вот и хорошо.

Мы попрощались, и я сунула трубку под подушку, вспомнив, что обещала Тузу не выключать ее.

Уснула я неожиданно крепко и так проспала до утра, едва не проморгав звонок будильника. Подпрыгнув от резкого звука, открыла глаза и не сразу смогла понять, где нахожусь. Незнакомая комната, чужая постель…

— Варька, семь утра! — на пороге появилась заспанная Аннушка в голубом пеньюаре. — А кто-то завтрак приготовил, кстати, и это меня пугает, — призналась она, садясь на край моей кровати. — Почему тут люди приходят, когда им вздумается?

— Потому что им за это, удивишься, деньги платят. Что на завтрак? — поинтересовалась я, откидывая одеяло.

— Блинчики с джемом, ветчина, сыр и каша какая-то, — отрапортовала подруга. — Но что странно — в кухне никого нет.

— Ну, видимо, повар приготовил и ушел.

— Сервис… — хмыкнула Аннушка. — Давай-ка в душ, да и я пойду, потом позавтракаем.

После душа голова обрела возможность соображать нормально, и за столом я выглядела бодрой и отдохнувшей. Здесь на самом деле отлично спалось, это видно было и по румянцу на Аннушкиных щеках.

В самый разгар завтрака появилась домработница — высокая, крепкая молодая женщина лет двадцати семи, в серой униформе и с заплетенными в тугую косичку черными волосами:

— Доброе утро, — приветливо поздоровалась она. — Меня Натальей зовут. Если вам что-то нужно постирать-погладить, скажите.

— Нет, спасибо, — отказалась я. — Вы уборку делать будете?

— Да, верхний этаж. Повар спрашивал, к которому часу ужин готовить и есть ли пожелания.

Я бросила взгляд на Аннушку, и та, манерно отставив пальчик руки, державшей чашку с кофе, попросила:

— Если можно, салатик легкий и… Варька, пирогов хочется…

— Я печь не буду, — фыркнула я. — Наташа, попросите повара пирог с рыбой приготовить, хорошо?

Та улыбнулась и кивнула, а потом попросила:

— Варвара Валерьевна, можно вас на минутку?

Я вышла из-за стола и направилась за домработницей в холл. Там Наташа, стерев с лица улыбку, негромко сказала:

— Анатолий Иванович просил передать, чтобы вы по поселку слишком открыто не гуляли. Если хотите, то звоните вот по этому номеру, — она вынула из кармана белого фартука листочек. — Это Леша, он здесь устроен уборщиком территории. Если пойдете гулять, он будет рядом.

— Спасибо, — я сунула листок в карман пиджака.

— Я ночую в «Снежинке-2», но если что — там мой номер тоже есть. Днем буду стараться быть в доме, мало ли что. Ваша подруга в курсе?

— Нет. И я хотела бы, чтобы так и оставалось.

— Понятненько. Если будут какие-то просьбы, вы не стесняйтесь, я не просто телохранитель.

— Вам не сложно в таком доме убираться? — спросила я, и Наташа улыбнулась:

— Это ерунда. Зато так точно никто лишний в дом не войдет. Можете спокойно на работу уезжать, все будет в порядке.

Я поблагодарила и вернулась к завтраку.

Володя подъехал точно в назначенное время, мы сели в машину и направились к выезду. Аннушка просматривала какие-то бумаги, а я отрешенно смотрела в окно. Вдруг мой взгляд уцепился за мужскую фигуру — мне показалось, что спина человека, двигавшегося впереди, мне знакома.

— Володя, чуть помедленнее, — попросила я, подавшись вперед, и водитель замедлил ход.

Человек неожиданно свернул в аллею, и я не успела рассмотреть его, но могла поклясться — походка эта мне знакома. Так, размахивая левой рукой, ходил мой дядя… Похоже на паранойю, но я могла голову прозакладывать, что это он.

— Тормози! — велела я водителю, и тот, недоуменно глянув в зеркало, остановился.

Я выскочила из машины и побежала в аллею. Человек в это время уже входил в дом, я чуть-чуть не успела. Черт… Я посмотрела на номер дома, чтобы потом позвонить Насте и спросить, кто живет здесь, — вдруг она в курсе. Но это точно был мой дядя. Что он делает здесь? Ведь он должен сейчас быть на Кипре. Как же тогда он оказался здесь, в «Снежинке»? Неужели…

От отчаяния захотелось заорать и заплакать, но делать этого было нельзя — через два часа у меня встреча с клиентом, я не могу быть зареванной и с потекшим макияжем. Решение пришло мгновенно — я вынула телефон и позвонила бабушке. Та совершенно не выказала удивления, словно не прошло многих месяцев, в течение которых я с ней вообще не общалась:

— Здравствуй, Варенька. Как твои дела?

— Бабушка, скажи мне одну вещь. Дядя Витя сейчас в Москве? — не ответив на приветствие, спросила я.

— Витюша? — удивилась она. — Да, он вернулся. А что?

— Нет, ничего. Он про меня не спрашивал?

— А почему он должен про тебя спрашивать? У вас какие-то совместные дела? — ровным тоном поинтересовалась она.

— Нет. Просто мне показалось, что сейчас я видела его там, где он оказаться не должен.

— Это где же?

— Неважно. Ты не говори ему, что я звонила тебе и интересовалась, ладно? — попросила я.

— Хорошо, — отозвалась она. — У тебя все в порядке?

— Да, все хорошо, Светик через четыре дня летит в Болгарию, а у меня много работы, — скороговоркой выпалила я. — Прости, я опаздываю.

— Может, ты вспомнишь, что у тебя есть довольно немолодая родственница, и как-нибудь заедешь? — с легкой иронией поинтересовалась бабушка.

— Да, как-нибудь — непременно, — пообещала я, — а сейчас прости, мне действительно пора.

Сунув трубку в карман плаща, я еще раз бросила взгляд на номер дома и пошла к машине. Там я проигнорировала вопросительный взгляд Аннушки, отодвинулась в самый угол и задумалась. Если я не обозналась и скрывшийся за забором человек на самом деле мой дядя Витя, то все намного хуже, чем представляли мы с Тузом. Если дядя вернулся в Россию, хотя явно догадывается уже о заинтересованности Анатолия Ивановича, это может значить только одно — он вложил очень много денег в проект, столько, что, как и я, не может позволить себе выйти из дела. И в доме, куда он вошел, может жить тот, кого я ищу, человек, руководящий поисками Анастасии. Либо сам господин Анвальт — неуловимый адвокат покойного Потемкина. Проверить же свою догадку хотя бы частично я смогу только в разговоре с Настей. Правда, для этого нужно уединенное место, а мой офис явно не годился — в последнее время я не слишком доверяла службе охраны и подозревала, что в кабинетах могут быть установлены прослушки. Придется брать телефон и идти на улицу. Выглядит глупо, зато надежно.

Мы довезли Аннушку до ее офиса, условились о времени вечерней встречи и направились к себе.

Нина была уже на месте, выглядела довольной и благоухала туалетной водой — пятница, видимо, после работы собирается куда-то. Поприветствовав меня, она тут же предложила кофе.

— Не откажусь. Что у нас на сегодня? — поинтересовалась я, убирая плащ в шкаф.

Нина привычно зашелестела страницами ежедневника:

— В одиннадцать приедет Левченко, привезет недостающие документы к арбитражу в понедельник. Я основные бумаги уже готовлю, через двадцать минут будут у вас на столе. Встреч больше не планируется, заседание, как вы поняли, отложено на понедельник. Звонил Святослав Георгиевич, беспокоился, что у вас не отвечает телефон.

— Ох ты черт, совсем забыла, — пробормотала я, усаживаясь за стол и роясь в сумке в поисках мобильного. — Видимо, случайно выключился. Спасибо, Нина, несите кофе.

Секретарь вышла, плотно закрыв за собой дверь. Включив телефон, я обнаружила несколько пропущенных звонков от Светика и сразу набрала его номер. Голос мужа звучал обеспокоенно:

— Варя, что случилось? Я звонил трижды.

— Да, прости, случайно отключила телефон. У тебя что-то важное?

— Звонила Тамара Борисовна.

— И..? — Я закурила, отметив про себя, что бабушка мгновенно кинулась к моему мужу, едва я начала задавать ей вопросы.

— Сказала, что ты интересовалась приездом Виктора Михайловича.

— И что криминального в моем интересе?

— Ей показалось, что ты взволнована и испугана.

— Светик, ну что за ерунда? Кого мне пугаться? Родного дяди? Нашли монстра… — Но, видимо, слова мои прозвучали недостаточно уверенно, потому что муж тут же напомнил:

— В январе мне казалось, что ты его в чем-то подозреваешь, а твои подозрения редко бывают беспочвенными.

— Тебе показалось, — как можно тверже отрезала я и поспешила перевести разговор на другую тему: — Ты еще не начал вещи собирать? Если нужно, я приду и помогу.

— Пока не начал. Ты не волнуйся, у меня все готово, только в чемодан положить, я сам справлюсь.

Зная Светика, в этом я как раз уверена не была. Скорее всего, он просто побросает одежду в чемодан, а уже на месте, в отеле, отдаст рубашки и брюки в глажку, потому что сложить аккуратно не сможет. Хорошо еще, что концертный костюм он возит в отдельном кофре и за его состоянием я слежу. Придется все-таки заехать домой и хотя бы сложить в стопку рубашки, все равно, кроме встречи в одиннадцать, других дел сегодня не предвидится, так что можно пару часов посвятить чемодану мужа. Бабушка, кстати, всегда упрекала меня в том, что, по ее мнению, я недостаточно внимания уделяю проблемам мужа, недостаточно забочусь о нем. Когда был жив дед, вся ее жизнь вертелась вокруг него, все было направлено на создание ему комфорта и покоя. Мне, правда, казалось, что дед иногда уставал от жесткого бабушкиного распорядка, от ее здоровой пищи, от режима. Иногда, чаще всего в субботу, он любил расслабиться вечером, выпить рюмочку-другую настойки собственного приготовления, поесть чего-то не диетического — например, жареного мяса, и бабушка позволяла ему подобные вольности. Однако утром в воскресенье все возвращалось в привычное русло — овсянка и вареное яйцо на завтрак, суп и паровые куриные котлеты на обед, легкий ужин и ни капли спиртного. Дед ворчал, но подчинялся. Зато бабушка четко знала, что он, например, не носит рубашек с карманами на груди, не любит носки с высокой резинкой и обувь с зауженным носом, и могла часами ездить по Москве в поисках нужной вещи. Даже преподавательская деятельность в консерватории не мешала ей делать это. Дед всегда был для нее важнее всего остального. Не понимаю, как она ухитрилась воспитать мою маму полной своей противоположностью. Та, кажется, не умела ничего вообще, а уж заботиться о ком-то — и подавно. Я, по бабушкиному мнению, унаследовала от маменьки ее эгоизм, хотя и не в такой вопиющей степени. Бабушка постоянно выговаривала мне, что я ставлю свою карьеру выше отношений с мужем, не слежу за его режимом, не готовлю завтраков и ужинов. Но сам Светик никогда об этом не заговаривал, любил готовить, а потому я не видела смысла заниматься этим и не испытывала угрызений совести.

Обсудив с клиентом все вопросы по предстоящему заседанию, я решила позвонить Потемкиной. Проигнорировав удивленный взгляд секретарши, я вышла на улицу и, отойдя на некоторое расстояние от здания, набрала номер. Настя довольно долго не отвечала, и я забеспокоилась, не случилось ли чего. Но она наконец ответила, хотя голос показался мне усталым:

— Да, Варя, я слушаю.

— У тебя все в порядке?

— Алена заболела, ночью был сильный приступ, привозили врача.

— Но сейчас-то как она?

— Уже лучше, спит.

— Ну, хорошо. Настя, скажи, в поселке есть какие-то… не знаю, списки жильцов, что ли? Мне нужно узнать, кто живет в одном из домов по Весенней улице.

— Списки есть у начальника охраны, но он, конечно, тебе их не покажет, это информация для внутреннего пользования, чтобы их посмотреть, кажется, нужна какая-то специальная бумага. Это одно из условий — полная конфиденциальность. А в каком именно доме, может быть, я знаю?

Я назвала номер дома, и Потемкина тут же ответила:

— Николас Карибидис, он управляющий московским филиалом кипрского банка, но названия я, конечно же, не помню. Я его довольно хорошо знаю, Игорь вел с этим банком какие-то дела, и мы несколько раз ужинали вместе.

Сочетание слов «кипрский» и «банк» мне не понравилось — ну, не люблю я такие совпадения. Выяснить название большого труда не составит, мне даже не придется самой демонстрировать интерес, просто попрошу Саркиса Алишьяна, консультанта по фирмам, занимавшимся недвижимостью, он уже добывал для меня информацию по фирме «Калимера». И не хватало еще, чтобы эта злополучная контора оказалась связана с банком! Хотя в этом случае все могло бы здорово упроститься и встать на свои места…

— Скажи, Настя, а как бы мне познакомиться с этим Карибидисом поближе?

Потемкина снова задумалась. Я же сама не успела понять, каким образом из моего рта вылетела эта фраза про знакомство, как вообще подобное пришло мне в голову и главное — зачем? Что дальше делать с этим знакомством, если оно состоится? Вряд ли расчувствовавшийся банкир с радостью вывалит мне все подробности своего бизнеса и назовет партнеров, присовокупив к этому еще и листок со всеми данными и номерами счетов, а также расскажет обо всех проводимых банком операциях. Ведь это же такая очевидная глупость. Тогда к чему я все это затеяла? Но вдруг… Кто знает, что может выплыть в случайном разговоре «ни о чем», главное — уметь слушать и слышать.

— В принципе, он вроде как балет любит, если я правильно запомнила, — вдруг произнесла Анастасия, и я воодушевилась — это ли не знак?

Балет — это как раз то, в чем я неплохо разбираюсь, о чем могу с интересом слушать и рассказывать сама. Следовательно, стоит как-то озадачиться организацией нашей якобы случайной встречи именно на балетном спектакле, а уж там дело техники. В арсенале всякой уважающей себя женщины есть масса мелких уловок и крючков, чтобы привлечь к себе внимание нужного мужчины. Но вот как все устроить, чтобы это не вызвало подозрений? Может, Светика попросить — вроде как предложить банку выступить спонсором, например, а в знак благодарности — ну, или просто как аванс — предложить управляющему и его замам хорошие билеты в Большой. Сложновато, конечно, и дорого, но ничего другого в голову не приходит… И Светика втягивать не хочется. Могу, конечно, представиться его концертным директором, но вдруг все выплывет — объясняйся потом… Ладно, на ходу такие вещи не решают.

— Я все поняла, спасибо, Настя. Тебе ничего не нужно?

— Чего? — с какой-то горечью отозвалась она. — Деньги тратить некуда, мы тут на всем готовом, даже неудобно.

— Об этом не волнуйся, хозяин дачи не против. Ну, до связи тогда? Если вдруг что — ты звони сразу, не раздумывай.

Мы попрощались, и я, сунув трубку в карман плаща, пошла в офис. Нужно поскорее решить, как именно познакомиться с банкиром и как потом использовать это знакомство.

— Вам звонили, — встретила меня в приемной Ниночка, и я удивилась:

— Кто? — и только потом сообразила, что основной телефон я оставила на столе в кабинете.

— Я не посмотрела, но звонили трижды.

Пройдя к себе, я взяла трубку — Мельников. Это слегка испортило мне настроение. Перезванивать почему-то не хотелось…

Если честно, я боялась, что Кирилл снова заговорит о встрече, и я не удержусь, потому что мне очень хочется увидеть его. Но я прекрасно понимаю — стоит только уступить, поддаться слабости, и все — жизнь снова выйдет из колеи. Я буду изворачиваться, выдумывать объяснения для Светика, мотаться по отелям, окончательно потеряю голову. Жить, не видя Кирилла, оказалось значительно легче. Это как болезнь, как навязчивое состояние, от которого хочешь и одновременно боишься избавиться.

Я так и не решилась позвонить ему — иначе все выходные придется провести в городе, а мне хотелось погулять по поселку и пристальнее присмотреться к происходящему там. Можно, например, Аннушку в салон красоты затащить, да и самой полежать на массажной кушетке, прислушиваясь к разговорам. Работники таких салонов — кладезь информации, хотя сами вряд ли об этом задумываются. Они, просто переговариваясь между собой, способны такого наговорить…

Именно поэтому я никогда не вступаю в задушевные беседы ни с косметологом, ни с маникюршей, ни с парикмахером, не делюсь никакой информацией о себе, ограничиваясь лишь безобидным обсуждением погоды и незначительных сплетен. А то расслабишься, наговоришь, а потом они с другими клиентками все это перетирают.

— Варвара Валерьевна, я на обед отлучусь? — зазвучал голос Ниночки по интеркому.

— Конечно. Я еще посижу, просмотрю документы к понедельнику. Ты, когда вернешься, собери мне все в папку, я заеду с утра перед заседанием.

— Хорошо.

Однако сосредоточиться на документах мне не удавалось. Мысли путались, я перечитывала каждую строчку дважды, а то и трижды и в конце концов разозлилась — нельзя, чтобы личное мешало работе, так недолго и клиентуру растерять. Достаточно пары проигранных дел, чтобы люди начали задумываться, а я слишком много работала на свою репутацию, чтобы позволить любовнику спустить мои труды в сточную канаву. Нет уж — Кирилл и без того достаточно наследил в моей жизни. Я заставила себя отбросить все лишние мысли и заново погрузиться в чтение. Это заняло часа полтора — дело было запутанное, но зацепки все-таки имелись — как, впрочем, в любом деле. Всегда находятся некие моменты, используя которые можно повернуть все в свою пользу, главное — уметь их видеть. А я, к счастью, это умею.

Определившись с линией защиты, я почувствовала себя лучше, как всегда, если понимала, что выиграю. Я с детства была такой — мне необходимо первенство во всем, за что берусь. В глазах от напряжения защипало, сняв очки, я сильно зажмурилась и вновь открыла глаза — обычно подобное упражнение помогало. Но не сегодня. Открыв ящик стола, я начала рыться там, точно помня, что где-то здесь должен лежать флакон «искусственной слезы» и пара капель этой жидкости мне очень облегчила бы жизнь. Однако вместо флакона я наткнулась пальцами на нечто совершенно не напоминавшее его по форме. К дальней стенке ящика оказалась приклеена небольшого диаметра «пуговка». Сомнений в ее предназначении у меня вообще не возникло, зато появился логичный вопрос — кто и зачем? Хотя «зачем» — понятно… А вот кто…

Пятница мгновенно перестала быть такой уж приятной и привлекательной. Сюрпризы вроде этого не несут никакого позитива, и все планы вытесняются одним — как можно скорее разобраться, выяснить, устранить. Черт…

Я выбралась из-за стола и прошлась по кабинету, сжимая пальцами вырванную «прослушку». Беспокоить Туза не хотелось, а потому, пару минут помучившись сомнениями, я решила звонить старому приятелю из околокремлевских. Человек его уровня мог оказать небольшую услугу, не привлекая к этому внимания и не создавая шума, что, конечно, будет очень кстати. Однако я хорошо знала, что в таких кругах принято оказывать услуги в ответ, и морально готовилась к любой просьбе с его стороны. Впрочем… чего может захотеть от адвоката, пусть даже моего уровня, человек, вхожий абсолютно в любой кабинет? Когда-то давно, лет пять назад, у нас случился небольшой, непродолжительный и небурный роман — так, увлечение, флирт, пара встреч наедине, и Руслан оказался практически единственным из моих любовников, с кем я рассталась дружески и без бурных сцен. Просто в какой-то момент мы оба пришли к мысли, что дружить и общаться нам куда интереснее, чем спать друг с другом, хотя я всегда считала, что дружить с тем, с кем спала, — дело неблагодарное, муторное и отчасти болезненное. Но вот с Русланом все обстояло именно так — мы изредка встречались, болтали, коротая вечер за ужином, иногда ходили в театр или на какое-нибудь светское мероприятие, куда Руслану негоже было являться одному, а женат он не был. Я же подходила в качестве спутницы — говорила мало, глазами по присутствующим «сильным мира сего» не стреляла, ни к кому не проявляла интереса, общалась ровно и на любую тему. Его это устраивало, а я отдыхала и развлекалась. Словом, такое вот взаимовыгодное сотрудничество.

Руслан долго не брал трубку, и я начала думать, что его может вообще не быть в Москве, и это для меня плохо. Но вот в трубке раздался знакомый голос с ленивой оттяжкой, и я успокоилась:

— Привет, Руслан.

— О, Варвара! Чем обязан?

Я решила не кокетничать и не делать вид, что страшно соскучилась, а сразу перейти к делу — так будет проще.

— Руслан, мне нужна твоя помощь, — в этом случае это были правильное слово и правильная интонация — такие, как Руслан, обожают чувствовать себя спасителями.

— Говори, — сразу откликнулся он, и в голосе прозвучала та самая готовность кинуться спасать мир, на которую я очень рассчитывала.

— Ты не мог бы встретиться со мной как можно скорее? Я бы не хотела обсуждать это по телефону.

В трубке повисла пауза, потом послышался шелест страниц — видимо, Руслан рылся в ежедневнике. Я чувствовала, как у меня гулко бухает внутри — если сейчас он откажется встретиться немедленно, то я просто не знаю, как быть дальше. В офисе «прослушка» — и я не понимаю, как именно она там появилась, а следовательно, не смогу пресечь повторную установку. Ощущение сжимающегося вокруг шеи кольца не покидало уже несколько дней. Наконец Руслан заговорил:

— Задала ты мне задачу… У меня ночью самолет в Монако, а до того еще две встречи…

— Я могу поехать с тобой в аэропорт, — решительно сказала я, понимая, что до этого придется коротать время в городе, просить водителя ехать сперва в «Снежинку» с Аннушкой, а потом возвращаться за мной во «Внуково», откуда вылетают частные рейсы.

— Ну, хорошо, — чуть удивленно согласился Руслан. — Скажи, где тебя забрать, мой водитель заедет в районе двенадцати.

— Из дома.

— Хорошо, жди, он тебе позвонит, когда подъедет.

Уф… Теперь оставалось надеяться на то, что Руслан поможет. Я бросила взгляд на часы и поняла, что у меня еще страшное количество времени, а потому есть смысл поехать домой, а по дороге обговорить с водителем план на вечер. Как раз успею еще повидаться со Светиком и помочь ему уложить вещи.

Дома выяснилось, что концертный фрак все еще в чистке, потому что муж не удосужился его забрать. Я тихо взбесилась, однако удержала себя от желания позвонить и высказать ему все, что думаю, а спокойно собралась, надела удобные ботинки без каблуков, джинсы и кожаную куртку и отправилась за фраком. Всю дорогу меня не покидало неприятное ощущение постороннего взгляда, устремленного в спину, я несколько раз останавливалась под разными предлогами и аккуратно оглядывала окрестности, но ничего подозрительного не замечала, а ощущение никак не проходило.

Забрав фрак в прозрачном чехле, я вышла из чистки и прямо на крыльце налетела на невысокого молодого человека в серой куртке. Едва встретившись с ним взглядом, я мгновенно расслабилась — это был тот самый парень, которого приставил ко мне зимой Туз. Сейчас он сделал вид, что сам виноват в нашем столкновении, пробормотал извинения и, помогая сойти с крыльца, сунул в руку бумажку, а сам двинулся в противоположном направлении. Я же, отойдя от здания метров на десять, села на скамью и, вынув сигареты, закурила. В мятой бумажке значилось: «Не пугайтесь, это я постоянно рядом, и не оглядывайтесь так очевидно, со стороны выглядите глупо». Представив, как это выглядит на самом деле, я захохотала — действительно, идет такая идиотка, тормозит через каждые сто метров, осматривается. Еще бы пудреницу достала, как в старых военных фильмах, вот же дура… Но то, что за мной ходит человек Туза, стало очевидным облегчением — хотя бы понятно, что ничего страшного не происходит.

Светик вернулся рано и почему-то удивился, обнаружив в квартире меня:

— Ох… а ты здесь? — спросил он, бросая кейс на пол и прямо в ботинках проходя в гостиную.

— Светик! — не удержалась я. — Ты не разулся!

Он мгновенно вспылил:

— Почему ты всегда акцентируешь внимание на каких-то мелочах?

— Потому, что если я не буду делать этого, ты станешь заваливаться на кровать в пальто и ботинках! — отрезала я. — Не понимаю, почему элементарные просьбы вызывают у тебя такой протест. Полное ощущение, что ты не всемирно известный дирижер, а Клим Чугункин какой-то.

Светик вспыхнул, круто развернулся и вышел в прихожую, а через пару минут я услышала, как он возит по полу тряпкой, вытирая оставленные следы. Как же я ненавижу подобные ссоры на ровном месте…

Продемонстрировав мне таким образом, что он зол и обижен, Светик заперся в кабинете. Детский сад, честное слово… Взрослый, состоявшийся мужчина ведет себя как капризный пятилетний мальчик из-за невинной просьбы не ходить в уличной обуви по квартире — кому расскажи, не поверят. Даже Аннушка, вхожая в наш дом и знающая нас сто лет, и та никогда не верила в подобные рассказы, если вдруг я, выпив немного лишнего, позволяла себе некоторые откровения.

— Ой, да брось ты! — тянула она, округляя глаза. — Ни за что не поверю, чтобы Светик мог так себя вести!

Я сразу закрывала рот и понимала, что разубеждать подругу не имеет смысла — ей мой муж казался идеалом во всем. Ну, разумеется — ведь она не жила с этим идеалом под одной крышей двадцать четыре часа в сутки семь дней в неделю.

Пока Светик дулся, я успела собрать ему чемодан, упаковать в отдельный кофр концертный костюм вместе с обувью, запонками и даже флаконом туалетной воды и разогреть приготовленный новой домработницей ужин.

— Светик, уже девять часов. Давай поедим, — постучав в дверь кабинета, позвала я и услышала:

— Я не голоден. Если хочешь, ужинай одна.

Эта фраза окончательно убедила меня в том, что пора прекращать носиться вокруг него и вообще замечать его обиды. Я развернулась и ушла на кухню, где с удовольствием поела лазаньи и овощного салата, выпила чашку чая с вербеной и, загрузив посуду в посудомойку, с наслаждением закурила сигариллу, закинув ноги на выдвинутый стул. Муж к этому времени покинул кабинет и теперь нарочито громко бренчал клавишами в гостиной. Я дотянулась до телефона и позвонила Аннушке, которую уже должен был забрать водитель Володя. Та ответила сразу:

— А ты где это потерялась?

— Дела меня задержали, один из клиентов улетает, нужно срочно встретиться, ты меня не жди, ложись спать, я приеду поздно.

— Ты с ума сошла?! — возразила подруга. — Я не могу спать одна в этом мавзолее! Посижу у телевизора, тебя дождусь.

— Лучше поищи телефон салона красоты, завтра днем сходим. Справочник с номерами должен лежать в кухне на полке с кулинарными книгами.

При упоминании о кулинарных книгах Вяземская оживилась — у нее было странное хобби: совершенно не умея готовить, она коллекционировала редкие кулинарные издания.

— О, как это я не заметила… надеюсь, хозяева не будут в претензии, если я посмотрю?

— Ни в чем себе не отказывай, можешь даже почитать, — не удержалась я от подколки, но Аннушка, кажется, не заметила.

— Ты все равно постарайся поскорее вернуться, мне не по себе в пустом доме одной.

— Если так боишься, попроси Наталью посидеть с тобой, — посоветовала я, но тут же вспомнила, что к незнакомым людям моя подруга относится с большим недоверием и потому вряд ли воспользуется советом.

Распрощавшись с Аннушкой, я налила себе еще чаю и вдруг подумала, что Мельников мне так и не перезвонил больше. Ну, значит, не настолько соскучился. В принципе, сейчас, в свете ссоры с мужем, я могла бы позволить себе тоже «обидеться», уехать к Кириллу и после встречи с Русланом снова вернуться к нему, чтобы провести вместе остаток ночи. Но что-то внутри останавливало, и я поддалась интуиции и не стала делать этого.

До половины двенадцатого я просматривала захваченные из офиса документы, стараясь не обращать внимания на довольно однообразные звуки рояля, доносившиеся из гостиной. Светик определенно старался взять меня измором, но за годы жизни с ним я приобрела отличное умение абстрагироваться от любой музыки и заниматься своими делами, не обращая внимания ни на что. Внезапно звуки рояля стихли, и я подумала, что сейчас Светик придет ко мне мириться — он всегда четко понимал, когда в ссоре был виновен именно он, и не стеснялся признать неправоту. Но я ошиблась. Он прошел мимо кухни в спальню и запер дверь изнутри. Интересно, а он что — не спросит, буду ли я ночевать дома или уеду в «Снежинку»? Видит же, что не раздеваюсь, а время позднее. Но муж вообще не проявил никакого интереса к месту моего ночлега. Я слышала, как он разговаривает с кем-то по телефону, и удивилась — поздновато для звонков. Однако по нескольким фразам, долетевшим до моего слуха, вскоре стало понятно, что абонентом является моя бабушка. С ума сойти — мне она запрещала звонить после девяти вечера, находя подобные звонки неприличными, а Светику, оказывается, и тут выдан карт-бланш. В этот момент зазвонил мой собственный мобильный, и я отвлеклась — это был водитель Руслана, сообщивший, что припарковался сразу у ворот нашего двора.

Я вышла в коридор, сунула папку с документами в кейс, проверила в сумке кошелек и документы и присела на пуфик, обуваясь. Светик не вышел даже тогда, когда я открыла дверь и вышла на площадку. Ну, что ж — это твой выбор, дорогой, потом не жалуйся. Я хлопнула дверью и вызвала лифт.

Руслан не признавал никаких марок машин, кроме «БМВ» — это был его фетиш, его любовь, его коллекция. Сегодня в аэропорт его провожал водитель на последней модели, кажется, пара дней как из салона. Предупредительный мужчина лет тридцати пяти вышел из-за руля, открыл мне дверь и помог сесть, даже не спросив, кто я, — видимо, знал в лицо, хотя я его не помнила.

— Мы сейчас заедем за Русланом Каримовичем к нему на квартиру, это пять минут, — вернувшись на свое место, повернулся он ко мне. — Если хотите курить, то не стесняйтесь, Руслан Каримович разрешил.

Я хмыкнула — «разрешить» мне что-то Руслан не мог, равно как и запретить, не те отношения, но курение в машине он всегда довольно резко пресекал, не желая, чтобы салон пропах дымом. Однако мне, видите ли, даже в новой тачке сделали исключение.

Руслан жил на Якиманке в престижном жилом комплексе. Мы въехали во двор и остановились у подъезда. Водитель вышел из машины, предупредив меня:

— Я сейчас вернусь, только вещи Руслана Каримовича заберу.

Я не отреагировала, думая только о том, как бы сейчас половчее подвести Руслана к тому состоянию, когда он не спросит, куда я влипла, зато предложит решить проблемы. Мне совершенно не хотелось посвящать его в свои дела со «Снежинкой» — не стоит вовлекать в круг слишком много людей, это опасно и для них, и для меня тоже.

Из подъезда показался водитель с кофром на плече, а за ним — Руслан в распахнутой куртке поверх ярко-синей майки-поло и голубых джинсов. Вопреки обычаю, он сел не вперед, а рядом со мной, и пока водитель убирал кофр в багажник, успел поцеловать меня в щеку — вроде как по-приятельски, но вместе с тем довольно интимно. Это мне не очень понравилось, но я сочла за благо промолчать.

— Ты все хорошеешь, Варвара, — оглядев меня, изрек Руслан.

— Приятно слышать, — усмехнулась я, — ты тоже не подурнел с момента нашей последней встречи.

— Разожрался что-то, — со вздохом погладив наметившееся брюшко, посетовал он, — совсем времени на спорт не остается. Дурное это дело — политика, Варенька. Ну, рассказывай, что у тебя.

Я покосилась на водителя, но Руслан только рукой махнул:

— Даже не думай. У него на мои разговоры уши воском залиты.

Я про себя подумала, что напрасно Руслан так уж доверяет своим наемным работникам — ну, время такое, что не стоит слишком уж впускать кого-то в собственную жизнь, но выхода не было — придется говорить.

— Смотри, — я вынула из кармана «прослушку» и протянула Руслану.

Тот взял ее двумя пальцами, повертел и молча уставился мне в лицо.

— Что?

— И откуда у тебя это?

— А ты как думаешь? В кабинете нашла, в ящике стола.

— В домашнем кабинете?

— Ну, слава богу, до этого пока не дошло. — И в самом деле, не дошло, но только потому, что человек Туза раз в неделю, когда нас не было дома, делал обход квартиры и проверял каждый сантиметр на предмет наличия вот таких игрушек.

Руслан снова покрутил «пуговку» перед глазами:

— Хорошая штучка, Варюша, из последних. Не поскупился тот, кто поставил. И что ты хочешь?

— А нельзя как-то выяснить, кто мог? Я понимаю, что основной источник вряд ли возможно вычислить, но попытаться найти того, кто физически осуществил, а? — спросила я, понимая, что и на этот вопрос вполне могу получить отрицательный ответ.

— Ну, милая… ты хватила! Могу попытаться узнать, конечно, но это сложно. Сама думаешь на кого-то?

Ни на кого я не думала — в мой кабинет вхожи были только Нина, Дмитрий и уборщица, которая никогда не оставалась там без присмотра Ниночки. Кого из троих я могла подозревать? Никого — и всех.

Примерно это я и изложила Руслану. Тот нахмурился:

— Ты как маленькая. Неужели ты платишь настолько большие зарплаты своим сотрудникам, что у них нет необходимости подработать на стороне?

— То есть понятие «порядочность» ты вообще исключаешь? — иронично улыбнулась я, но Руслан шутку не принял:

— Ни о какой порядочности, когда речь о деньгах, вообще думать не стоит, дорогая моя.

— Фу… как ты живешь-то с такой теорией? Домработницу каждый вечер на детектор загоняешь?

Тут Руслан расхохотался:

— Моя домработница — дальняя родственница, так что тут без сюрпризов.

— Ну, конечно! По статистике, самые опасные в плане воровства из квартир — как раз домработницы из «близких людей». От зависти, между прочим, что угодно люди готовы сделать.

— Ладно, Варвара, поржали — и хорошо, — подытожил он. — Я эту штучку заберу у тебя, посмотрим отпечатки — там же не только твои и мои теперь, правда? Кто-то еще ее лапал. Вдруг поможет. Ну, и вот сюда напиши-ка мне фамилии своих сотрудников. — Он порылся в кейсе и протянул мне блокнот и ручку. — Вернусь — все проверю.

— Спасибо и на этом.

— Из аэропорта тебя отвезут, куда скажешь.

— Не нужно, — отказалась я, — за мной водитель приедет, мы с ним договорились.

— Ну, как хочешь.

Остаток пути до Внуково мы проболтали о всякой ерунде, и я немного расслабилась. Руслан в общении был удивительно легок и интересен, мог увлечь разговором на любую тему. Людей с такой эрудицией я встречала довольно мало, а потому общалась с ним всегда с удовольствием.

На парковке я вышла, попрощалась с Русланом, договорившись, что он позвонит мне сразу, как что-то выяснит, и направилась к своей машине, моргнувшей фарами, едва мы въехали на парковку. Володя вышел, открыл мне дверь:

— Я подругу вашу отвез, все нормально.

— Володя, вы извините, что пришлось вас ночью выдернуть.

— Ничего страшного, Варвара Валерьевна, завтра ведь выходной, отосплюсь.

Мы ехали по не слишком хорошо освещенной дороге, я начала клевать носом, и вдруг машина резко вильнула сперва вправо, потом влево и, вылетев на обочину, резко остановилась. Я, не успев как-то собраться, ударилась лбом в спинку переднего сиденья.

— В чем дело?!

— А черт его знает, — злобно сказал водитель, — такое впечатление, что колесо пробил.

Он взялся за ручку, собираясь выйти, но я заорала:

— Не сметь! — и он, растерявшись, повернулся ко мне:

— Да вы что, Варвара Валерьевна? Я ж колесо глянуть — может, запаску надо ставить…

— Не выходите из машины, Володя, я вас очень прошу, — лихорадочно заговорила я, высунувшись между сидений и схватив водителя за руку. — Давайте подождем.

— Да чего ждать-то? — недоумевал водитель, никогда не видевший меня в состоянии крайней паники и испуга. — Ночь на дворе, машин нет. Я только посмотрю…

— Не надо ничего смотреть! Понимаете — просто не надо! — почти орала я, все сильнее сжимая руку Володи.

Я не могла объяснить ему, почему запрещаю выходить из машины, но мой внутренний голос вопил о том, что салон покидать нельзя, и то, что мы не видим машин, не означает, что их нет. Мне казалось, что совсем рядом с нами, выключив фары и заглушив двигатель, есть еще одна машина, в которой находятся люди, способные причинить нам вред. Я хорошо помнила момент, когда меня увезли прямо с набережной, сунув в машину на глазах у Мельникова, и этот ужас никак не покидал меня.

— Варвара Валерьевна, успокойтесь, — поглаживая меня по руке, пытался воззвать к голосу разума совершенно обескураженный водитель, — ну, что может случиться? Я колесо поменяю, и сразу поедем, вы даже из машины можете не выходить. Ну, не ночевать же нам тут, на трассе?

В словах водителя был резон — ночевка на пустой трассе казалась мероприятием не особенно приятным, и Володе придется менять колесо, иначе нам не выбраться. Но что я буду делать, если мои опасения оправдаются и есть еще машина? Что, если… Голова разрывалась, мысли путались и перескакивали с одного на другое.

— Варвара Валерьевна, — донесся до меня голос водителя, — вы в порядке?

— Нет, Володя, я не в порядке, но сейчас это никак невозможно изменить.

— Так мне-то что делать? Менять колесо? Или тут заночуем?

В этот момент я почувствовала себя человеком, призванным решать чужую судьбу — что, если водитель выйдет из машины, а в него выстрелят, например? Кто будет виноват в этом? И что я могу сделать, чтобы предотвратить это? Ничего — разве что заставить его ночевать тут, со мной, прямо на дороге. Хотя и это мало что изменит, если кому-то будет нужно. Замогильным голосом я выдавила:

— Меняйте, — и зажмурилась.

Володя вышел из машины, я услышала, как сперва хлопнула дверь, потом открылся багажник. Водитель вынул запаску и принялся снимать пробитое колесо, и ничего больше не происходило, а мне все равно было очень страшно. Я так и просидела все это время с зажмуренными глазами, пока Володя не вернулся в машину.

— Видите, как быстро? А то сидели б тут… Сейчас домой приедете, душ горячий примете, чайку… а то и сто граммов можно — ну, чтобы расслабиться.

Совет о ста граммах был очень кстати — единственное, о чем я сейчас мечтала, это постель и рюмка коньяка, а то и две, чтобы прекратилась эта омерзительная дрожь во всем теле, чтобы перестали стучать зубы. И меньше всего хотелось, чтобы Аннушка дождалась меня — сил на разговоры не осталось.

К счастью, Вяземская уже спала, в холле первого этажа горел свет, а над лестницей, ведущей на второй этаж, были включены все бра в виде старых уличных фонарей. Таким образом, видимо, Аннушка отвлекала себя от мыслей о пустом чужом доме — с помощью включенного света. Я поднялась в свою спальню, сбросила все вещи на пол и вошла в ванную, встала там под душ, включив воду на всю катушку. Упругие струи хлестали по телу, и дрожь понемногу отпустила, зато неожиданно для себя я разрыдалась. Мне давно уже не было так страшно, и ощущение собственной беспомощности перед невидимым противником настолько неприятно поразило, что я не выдержала. Сидела в поддоне душевой кабины, не обращая внимания на хлещущие по лицу водяные струи, и рыдала в голос. Никакая я не сильная, не бесстрашная — я обычная женщина, которая не способна в одиночку справиться с навалившимися проблемами. Почему я вынуждена делать это? Зачем подставляю свою голову за чужое наследство? Кто мне эта Потемкина? Почему я так яростно оберегаю ее спокойствие и жизнь? Что мне-то с этого? Деньги? Слава? Нет — похоже, что все закончится дырой в голове, и голова эта будет принадлежать мне. Какая прелесть… Мне стало нестерпимо жаль себя — абсолютно беззащитную, не имеющую даже мужского плеча, на которое можно опереться. Как выживать в мире без поддержки? У меня, по сути, никого нет — ни родителей, ни приличного мужчины. Светик не в счет — какая на него надежда? Ему бы самому кто плечо подставил, и это плечо чаще всего оказывается моим, а мне в ответ ничего не достается. Я вынуждена только вытирать сопли, успокаивать, решать какие-то его вопросы — этакая обслуга звезды, няня, мама, телохранитель и «решала» в одном флаконе. Но мне-то тоже необходимы иной раз опора и защита, вот как сегодня… И никто… И вот тут я вспомнила о Мельникове. Да, я не особо ему доверяю, но абстрактно пожаловаться, не вдаваясь в подробности, могу — он хотя бы поговорит со мной и отвлечет от страхов.

Я выбралась из душевой кабины, завернулась в махровый халат и, юркнув под одеяло, набрала номер Кирилла. Он ответил не сразу и таким сонным голосом, что я, мгновенно вспомнив, который час, устыдилась собственного поступка:

— Прости, я разбудила тебя…

— Ничего… — пробормотал он, и мне показалось, что я вижу, как он трет пальцами переносицу и жмурит глаза, пытаясь прогнать сон. — Что-то случилось? Ты звонишь среди ночи, да еще и извиняешься.

— Кира, мне очень страшно.

— Хочешь, я сейчас приеду? — мгновенно отозвался он, и я чуть было не ляпнула «да, хочу», но вовремя прикусила язык, вспомнив, что не говорила ему о своем новом месте жительства и не планирую делать этого теперь.

— Ну, что ты… не нужно, ты просто поговори со мной, ладно?

— Конечно, поговорю. Хочешь, я тебе сказку расскажу?

«Вот так всегда — детей успокаивают конфетками, а взрослых — сказочками», — подумала я, но согласилась:

— Хочу.

Кирилл понес какую-то ерунду в стиле «жила-была одна принцесса», но даже это оказалось хорошо — звук его голоса успокаивал, убаюкивал, мне даже начало казаться, что мы говорим не по телефону, а Мельников лежит рядом со мной, я чувствую его руки, тепло его тела, дыхание возле своего уха. Я сама не заметила, как уснула…

Утро принесло яркое солнце и пребывающую в крайне дурном настроении Аннушку. Она бесцеремонно ввалилась в спальню и забралась в постель, стянув с меня добрую половину одеяла.

— Чего тебе? — поморщилась я, пытаясь выпихнуть захватчицу из кровати.

— Ты во сколько вернулась? И почему у тебя телефон на подушке?

Я нашарила трубку и бросила ее на тумбочку:

— Разговаривала.

— Я тебя умоляю — давай чем-нибудь займемся, пока я с ума не сошла в этом мавзолее, — попросила подруга, потягиваясь.

— Что ты заладила — «мавзолей, мавзолей»? Не нравится — выметайся, — не слишком любезно посоветовала я.

— Ну, ладно — у меня настроение фиговое. Но ты-то! Чего вызверилась с утра пораньше? — удивленно протянула она, хлопая ресницами.

— Не выспалась я, неужели не понятно? Суббота, девять утра, спи — не хочу, а тут ты!

— Я, между прочим, в салон нас записала — массаж, парафинотерапия рук, спа… — обиженно сообщила Аннушка, выбираясь из постели. — Так что неплохо бы тебе зад оторвать и в душ пойти. На одиннадцать часов запись.

Она ушла, а я, потянувшись, сбросила с себя одеяло. Не то чтобы мне хотелось идти в салон… Но, с другой стороны, это возможность пройтись по поселку и хорошо осмотреться. И потом — разговоры в салоне… на них я возлагала определенные надежды.

Повар приготовил совершенно фантастический завтрак, и я подумала, что, пожив здесь подольше, успею набрать несколько лишних килограммов, которые потом нужно будет сгонять с определенным количеством усилий. Аннушку же это, похоже, не беспокоило — она с удовольствием уплетала и гренки с джемом, и омлет с овощами, и ломтики поджаренного бекона.

— Куда в тебя все это помещается? — спросила я, ковыряя вилкой омлет, не в силах проглотить ни кусочка.

— Сама не знаю, — беззаботно отозвалась подруга, настроение которой ощутимо улучшилось. — Но вкусно же!

— Не могу не согласиться. Но если завтракать так каждый день, придется сменить гардероб.

— Ой, не говори ты ерунды! Ты в отличной форме, можешь позволить себе пару лишних килограммов.

Мы вышли на улицу. Апрель в этом году радовал теплом и ярким, почти летним солнцем. Я надела черные очки и зажмурилась — господи, как же хорошо… Здесь, в полностью закрытом и охраняемом поселке, можно расслабиться и чувствовать себя в безопасности. Ночное происшествие почти выветрилось из головы, однако внутри все еще неприятно холодило воспоминание о пустой ночной трассе и пробитом колесе. Я вдруг сообразила, что колесо могло быть прострелено, и неплохо бы это уточнить — главное, чтобы исполнительный и педантичный Володя не отвез его в шиномонтаж. Нужно было срочно позвонить и распорядиться не делать этого. Но рядом вышагивала Аннушка, и разговаривать об этом при ней невозможно. Пришлось пойти на хитрость:

— О, черт, я забыла карточку! — воскликнула я, придав огорченное выражение лицу.

— Не беда, рассчитаемся моей, — отмахнулась Аннушка, но я уже повернула к дому:

— Нет, дорогая, я так не привыкла. Ты иди потихонечку, я быстро, — и опрометью кинулась во двор.

Зайдя в дом, я набрала номер водителя и попросила ничего не делать с колесом, пообещав, что разберусь с этим сама в понедельник. Володя удивился, но возражать не стал — видимо, перспектива мотаться по шиномонтажам в выходные его тоже не слишком радовала.

Вот теперь можно расслабиться и получить удовольствие от салонных процедур.

…Никогда не понимала женщин, способных провести в салоне красоты больше двух часов. Нет, уход за собой — это важно и прекрасно, но тратить на это целый день собственной жизни мне всегда казалось абсурдом. Удовольствие я получала ровно два первых часа, потом на смену ему приходило раздражение — верный признак, что пора вставать и уходить. Но сегодня сделать этого я не могла — Аннушка кайфовала на тайском массаже, и мне почему-то показалось жестоким испортить ей удовольствие. Я со скучающим видом сидела в большом мягком кресле, пила терпкий травяной напиток и курила, когда мое внимание привлек невысокий, коренастый брюнет с орлиным носом и близко посаженными черными глазами. Он уверенной походкой вошел в салон, небрежно кивнул администратору и передал ей рулетку-поводок, на котором вел рыжего кокер-спаниеля:

— Ему как всегда, — бросил он и сразу потерял интерес и к администратору, и к собаке, словно был уверен, что короткая фраза все объяснила.

По всей видимости, так и было — потому что девушка мгновенно вынула из стенного шкафа фарфоровую миску с надписью «Битти», налила в нее воду из чайника, стоявшего на небольшой тумбе рядом с кулером, закрепила рулетку на крючке администраторской стойки и, присев на корточки, подвинула миску собаке. Пес пару раз мотнул коротким хвостом и принялся пить. Его хозяин опустился в кресло рядом со мной, протянул холеную руку с большим перстнем и взял какой-то журнал. При этом, как я заметила, успел оценить длину моих ног и размер груди, но сделал это не нахально-ощупывающим взглядом, а как-то очень деликатно, не прицениваясь, а восхищаясь. Я сделала вид, что не заметила этого, и он углубился в чтение. В это время вышла молодая девушка в форме и с убранными в высокий пучок светлыми волосами, приблизилась к нам и пригласила:

— Господин Карибидис, все готово, проходите, я буду ждать, пока вы переоденетесь.

Фамилия заставила меня поставить чашку на стол и как бы невзначай снова посмотреть на незнакомца — это оказался тот самый банкир, знакомство с которым было мне весьма необходимо. Но как теперь продемонстрировать интерес, не показавшись наглой? Черт, почему я сразу не отреагировала?

Карибидис меж тем поднялся и проследовал в глубь салона, а девушка подошла к стойке администратора:

— Ну, пожелай мне удачи.

— Что — любимый клиент явился? — сочувственным тоном спросила администратор.

— Любимый… будь он неладен, — понизила голос девушка. — Опять весь зад в синяках будет.

— Я не пойму — ты почему хозяйке ничего не скажешь? Это же этот… как его… харассмент.

— Это за бугром харассмент, а у нас — «сама виновата». Ты что думаешь — хозяйка предпочтет меня такому клиенту? Да я вылечу отсюда, как ракета, даже ойкнуть не успею. А мне сына кормить надо. Где я еще такие деньги заработаю и возможность жить за городом в приличном месте?

— Тогда терпи, — пожала плечами администратор.

— Так я и терплю. Ну, почему он только ко мне ходит? Почему не к Вале?

— Потому что Валя — короткостриженая брюнетка с большой грудью, а Карибидису нравятся стройные длинноволосые блондинки без большого бампера, вот хозяйка и учитывает его вкусы.

— Перекраситься, что ли? — задумчиво протянула девушка, и тут у нее в кармане запищало какое-то устройство. — Черт, приготовился уже, — пробормотала она. — Ладно, Лиз, пойду я…

Она развернулась и ушла в кабинет, на ходу распуская по плечам волосы, а я подумала, что вот он, мой шанс: Аннушка идеально вписывалась во вкусы кипрского банкира. Стройная миниатюрная блондинка с маленькой грудью и длинной косой — ну, мечта же! Теперь надо скоренько продумать схему знакомства и уговорить Вяземскую. Я поднялась и спросила у администратора, могу ли пройти в кабинет тайского массажа.

— Да, разумеется. Вам подать чай туда?

— Нет, благодарю.

Я прошла в кабинет, где нежилась под руками симпатичной тайки Вяземская:

— Анют, ты еще долго?

— Ноги остались, — не открывая глаз, простонала та. — А что?

— Поговорить надо.

— Так говори. Она ни бельмеса не понимает даже по-английски, — этот комментарий относился к массажистке.

Я обошла стол и присела на корточки перед лицом подруги. Понизив на всякий случай голос, сказала:

— Я нашла тебе потрясающего мужика. Если поторопишься, успеешь прямо здесь с ним познакомиться.

— В смысле? — протянула Аннушка, по-прежнему не открывая глаз и не желая выныривать из нирваны.

— В прямом. Он здесь, на массаже. Если ты невзначай перед ним что-то уронишь, то появится шанс. По слухам, ему нравятся как раз такие девушки, как ты.

Аннушка, наконец, открыла глаза и протянула:

— Варька, ты что? Сводницей заделалась?

— Аня, я тебя очень прошу — сделай так, как я сказала, это важно. Дома я тебе все объясню, а сейчас мне нужно, чтобы твое знакомство с ним состоялось.

Вяземская покрутила головой и произнесла:

— Втравливаешь ты меня во что-то, Варька. Но пусть будет на твоей совести.

— Уверяю тебя, что если все, что я слышала об этом человеке, правда, то ты будешь благодарна мне по гроб жизни. Если, конечно, сама все не испортишь, — ухмыльнулась я, вставая. — Пойду тогда в холл сидеть, а ты подумай, как будешь действовать. Он невысокий, фактурный брюнет с собакой.

— Как ты элегантно выходца с Кавказа охарактеризовала — «фактурный брюнет»! — фыркнула Аннушка.

— Он киприот.

— О, это существенно меняет дело. Кипр я люблю.

— Если сделаешь все правильно, то будешь иметь шанс любить его прямо на месте, — я показала подруге язык и удалилась из массажного кабинета.

Собака Карибидиса, к моему удивлению, возлежала на небольшом диванчике, явно поставленном здесь для нее, и грызла резиновую игрушку. Администратор то и дело поглядывала на нее, словно проверяя, на месте ли животное. Да, хозяйка этого салона заботилась не только об удобстве своих клиентов, но и о комфорте их питомцев. Ей-богу, такому сервису могли позавидовать многие московские салоны в центре города.

Из массажного кабинета вышла Аннушка, розовощекая, свежая и благодушно настроенная. Покосившись на собаку, она шепотом спросила:

— Его псина?

— Да.

— Фууу! — я совсем забыла, что собаки являются для Аннушки табу, она предпочитала кошек, но ничего не поделаешь — придется ей смириться.

— Потерпишь! — шепотом отрезала я. — Тебе не с собакой знакомиться, а с ее хозяином.

Аннушка уселась в кресло, закинув ногу на ногу, и пальцем поманила администратора. Та подошла и почтительно наклонилась:

— Вам что-нибудь принести? Чай, кофе, минеральная вода? Может быть, сэндвич?

— А фреш у вас делают?

— Да, конечно. Какой желаете?

— Томатно-сельдереевый.

Меня перекосило — иногда подруга делала странный выбор блюд и напитков, и томатно-сельдереевый фреш был как раз из этой серии.

— Да, минуточку, — невозмутимо ответила администратор и удалилась в небольшую комнатку, служившую, очевидно, чем-то вроде буфета.

— Что опять за выкрутасы? — поинтересовалась я.

— Здоровый образ жизни, дорогая. Хорошо для желудка, — с улыбкой отозвалась подруга.

В это время в холле показался Карибидис. Я мгновенно сделала отсутствующее выражение и незаметно толкнула Аннушку ногой, указав глазами на банкира. Вяземская перевела взгляд и одобрительно хмыкнула. Теперь все зависело только от нее. Администратор принесла стакан с соком и вернулась за стойку, Карибидис присел на корточки перед лежанкой и потрепал собаку за ухо:

— Соскучился, негодяй?

Пес приветливо замотал хвостиком, и тут Аннушка решительно поднялась и направилась к стойке. Я замерла, не представляя, что она сейчас будет делать. Вяземская, чуть покачивая бедрами, обтянутыми атласным салонным халатиком, шла по направлению к Карибидису и вдруг запнулась, ловко опрокинув стакан и вылив сок рядом с ногой банкира. При этом я совершенно четко видела, что сделала она это с тем расчетом, чтобы сок не попал на одежду Карибидиса — если только легкие брызги.

— О, простите, ради бога, — испуганно ахнула она, прикрывая рот ладошкой и присаживаясь на корточки рядом с банкиром. — Надеюсь, я вас не забрызгала? — она легко прикоснулась рукой к плечу Карибидиса, и тот встал, протягивая ей руку и помогая подняться:

— Не беспокойтесь, это пустяки, — сильнейший акцент здорово затруднял понимание, но Аннушку это, казалось, не смутило:

— Мне так неловко… я обычно менее неуклюжа, просто сегодня массаж, видимо, так подействовал… — она перекинула через плечо свою роскошную косу и затеребила кончик, бросив на Карибидиса кокетливый взгляд.

Банкир совершенно очевидно «поплыл», окинув взглядом точеную Аннушкину фигурку в коротком ярко-синем халате и белых шлепанцах.

— Мы, кажется, не встречались раньше? — проговорил он, и Аннушка подтвердила:

— Нет, к сожалению.

На мой вкус, это было слегка грубовато и прямолинейно, но Карибидису, похоже, так не казалось. Он улыбнулся и осторожно взял Аннушку за руку:

— Вы позволите? — и едва прикоснулся к ней губами. — Определенно, я запомнил бы подобную девушку. Николас Карибидис, к вашим услугам, — галантно представился он.

— Анна Вяземская, — чуть потупив взор, сообщила Аннушка. — Я еще раз прошу извинить меня за неловкость.

— Забудьте об этом, ничего не случилось. Но в качестве компенсации согласитесь поужинать со мной сегодня вечером?

Аннушка метнула быстрый взгляд в мою сторону, я кивнула — мол, соглашайся, и снова сделала незаинтересованное лицо. Лишь бы Аннушка теперь не дала ему знать, что мы знакомы — это почему-то показалось мне излишним. Но Вяземская, казалось, поймала мою мысль и, дав согласие на ужин, обратилась ко мне как к постороннему человеку:

— Мадам, у вас не найдутся ручка и листок?

— Найдутся, — я вынула из сумки блокнот и ручку, вырвала листок и протянула ей.

— Благодарю вас. Извините, Николас, что я не даю вам визитную карточку, оставила визитницу дома. Но вечером непременно, — многообещающе улыбнулась она банкиру, выводя на листочке телефон.

— Буду ждать. — Карибидис спрятал листок с телефоном в карман. — Куда мне заехать за вами?

Аннушка, не получавшая на этот счет инструкций, слегка растерялась, но быстро сообразила, что не стоит афишировать место проживания, кокетливо сказала:

— Давайте встретимся у выезда из поселка, мне так удобнее.

— Надеюсь, вы не замужем? — чуть напрягся Карибидис.

— Как вы могли подумать, что, будучи замужем, я соглашусь на ужин с посторонним человеком? — талантливо разыграла легкое негодование Вяземская, и банкир поспешил извиниться:

— Не обижайтесь. Я не готов соперничать ни с кем за такую женщину, даже с ее мужем. Мне хочется быть… едино… едино… — Он защелкал пальцами, подбирая слово, и Аннушка милостиво помогла:

— Единственным?

— О, верно! Единственным мужчиной рядом с вами.

— Это я вам гарантирую, — улыбнулась Аннушка. — А сейчас извините — мне пора. До вечера, Николас.

Она еще раз многообещающе улыбнулась и удалилась в гардеробную. Мне осталось только дождаться, когда Карибидис заберет собаку и покинет салон, а Аннушка оденется и выйдет из гардеробной. Домой идти мы должны отдельно. Просто на всякий случай.

— Я тебя умоляю — в разговорах будь предельно аккуратна, хорошо?

Я сидела на кровати и наблюдала за тем, как Аннушка собирается на ужин с кипрским банкиром.

— Ну, Варь! Что такого я могу ему сболтнуть? Что ты меня попросила с ним познакомиться? А ты его знаешь? — Аннушка застыла перед распахнутым шкафом, выбирая платье.

— Лично нет, но мне очень нужно, чтобы кто-то из моих близких был вхож к нему в дом. Правда, это не означает, что ты должна с ним спать, если сама не хочешь, — уточнила я на всякий случай, стараясь избежать обвинений в сводничестве. — И, даже если захочешь, лучше перенести это на другой день, не на сегодняшний.

Вяземская повернулась и окатила меня презрительным взглядом:

— Совсем с ума сошла? Мне что — пятнадцать лет? Ты мне еще про контрацепцию расскажи, мамашка!

— Думаю, с этим ты сама разберешься. Я к тому, что не торопись в койку, поддержи в нем интерес к себе — это гарантирует нам еще как минимум пару свиданий, пока я решу, что конкретно мне нужно извлечь из этого знакомства.

— У меня такое чувство, что ты играешь в шпионов и меня используешь, не рассказывая цели, — пожаловалась подруга, снова возвращаясь к созерцанию нарядов в шкафу.

— Ни во что я не играю. Он мне нужен, просто я еще не поняла, как именно к нему подобраться. И твоя задача — поддерживать в нем интерес к своей персоне до тех пор, пока я с этим не определюсь. А дальше — твое дело. Хочешь — продолжай, если понравится, хочешь — пошли его к чертовой матери. Твой выбор.

— Что-то подсказывает мне, что я постараюсь задержаться рядом с ним подольше, — пробормотала Аннушка, вытаскивая из шкафа ярко-васильковое коктейльное платье с аккуратной юбкой до колена и пышным верхом. — Как думаешь — подойдет? — Она приложила платье к себе и вопросительно посмотрела в мою сторону.

— Вполне. Не очень вызывающе, но красиво, — одобрила я. — В общем, старайся ничего особенно не конкретизировать — побольше улыбайся, слушай, делай заинтересованное лицо. О себе — по минимуму.

Вяземская презрительно фыркнула:

— Прямо инструктаж в кабинете ФСБ!

— Много ты об этом знаешь!

— Достаточно. Бабушка рассказывала.

Да, как-то ускользнул от меня тот факт, что бабушка подруги в свое время вынуждена была столкнуться с сотрудниками тогда еще КГБ… Но дело давнее.

— В общем, Ань, я на тебя надеюсь. И не загуливайся слишком долго, хорошо?

— Но мы же в Москву поедем. Пока туда, пока оттуда…

— Смотри, чтобы он тебя провожать не увязался.

— Не беспокойся. Скажу, что отец строгий, — захохотала она.

— Актуально в твои тридцать с гаком.

— Ой, не хами! Может, у нас в семье такой патриархат!

Я промолчала. Версия со строгим отцом мне не нравилась, но ничего другого выдумать с ходу мы не смогли, а демонстрировать место жительства совершенно не хотелось — Карибидис был вхож в этот дом, а потому сразу задаст кучу неудобных вопросов.

Проводив Аннушку, я какое-то время слонялась без дела по дому, заглядывая во все углы. Особенно меня интересовал кабинет Потемкина, но все ящики в нем оказались заперты. Странно, конечно, — человек умер, бумаги явно давно разобраны, что секретного может обнаружиться в столе и шкафах? И кто именно запер здесь все — Настя или таинственный адвокат? Поддавшись порыву, я нашла телефон и позвонила вдове. Та обрадовалась, услышав мой голос:

— Варя, привет! Ну, как дела, как устроилась?

— Отлично устроилась. Райское место.

— Я рада, что тебе нравится. Все-таки там и воздух лучше, и спокойно. В доме все в порядке?

— Да, все хорошо. Ты не волнуйся, горничная у меня тут своя, так что сдадим тебе потом жилье в полном порядке, — пообещала я.

— Я об этом не волнуюсь. Скажи, ты с Юрой не разговаривала?

— Нет. А нужно?

— Мне бы хотелось знать, как его здоровье.

— Я могу позвонить ему завтра и узнать. Настя, а кабинет твоего мужа после его смерти кто-то осматривал? — осторожно спросила я.

Потемкина задумалась.

— Мне кажется, при нас — нет. А вот когда меня дома не было… даже не знаю.

У меня нехорошо шевельнулось что-то внутри — это что же, в дом может явиться некто с ключами? И что я тогда буду говорить и делать? Отличный сюрприз.

— Ты не говорила, что у кого-то еще есть доступ в ваш дом.

— Что ты, ключей нет ни у кого, это точно. Но ведь чтобы попасть внутрь, ключи не особенно нужны…

Еще не легче!

— Настя, это довольно серьезно. Я должна знать, к чему готовиться. Не хочу быть застигнутой врасплох.

— Варь, ты просто на ночь сигнализацию на первом этаже включай, вот и все. Я постоянно так делала, когда одна осталась, — посоветовала хозяйка, но мне как-то не стало спокойнее.

— Меньше всего на свете я мечтаю лишиться в твоем особняке головы, — пробормотала я. — Проходной двор какой-то.

— Ну, камеры наблюдения включи, они во всех помещениях есть, пульт управления в кабинете как раз.

— Не заметила я там ничего.

— Справа от входной двери есть выключатель. Так вот, на него нажми, панель на стене отодвинется, там компьютер. Код двадцать три шестнадцать, — сказала Анастасия. — Только не забывай закрывать, об этом знаю только я. Ну, еще Игорь знал, конечно… — понизив голос, добавила она.

Мне стало нехорошо — получалось, что Потемкин подозревал кого-то, а потому оснастил весь дом видеотехникой и никому, кроме жены, об этом не сказал. Совсем отлично… Я живу в доме, полном привидений и тайн, да еще и Аннушку сюда притащила.

— Спасибо за совет, — пробормотала я. — Тебе ничего не нужно?

— Нет. У нас все есть, — как обычно, с досадой отозвалась Настя.

Я, в принципе, понимала, как сильно тяготит ее необходимость жить в чужом доме, быть отрезанной от мира и пользоваться благосклонностью почти незнакомого человека. Но она должна была отдавать себе отчет в том, что это вынужденная мера, без которой ей просто не выжить. И дочь не спасти.

Мы попрощались, и я почти вприпрыжку направилась в кабинет, нашарила справа от двери выключатель, замаскированный под декоративный узор, и нажала на него. Стенная панель уехала в сторону, и я обнаружила вмонтированный в нишу монитор и миниатюрную клавиатуру. Набрав код, я включила его и принялась просматривать последние записи. Они оказались полугодичной давности, сделанные как раз в тот момент, когда над Анастасией начали сгущаться тучи. Ничего интересного… И вдруг на экране монитора мелькнул мужчина в темной куртке и натянутом на голову капюшоне. Я даже вздрогнула от неожиданности. Мужчина неторопливо обходил комнаты, поднимался по лестнице, и все это время лицо его было спрятано от камер — как будто он о них знал. Ну, не может же быть, чтобы ни разу случайно не взглянуть куда-то и не попасть лицом в объектив! Я напряженно следила за его передвижениями и едва не плакала от досады — зацепиться не за что, обычный мужик, руки в карманах, ничего не трогает, просто ходит и смотрит. Но что-то странное есть в походке… как будто он старается ее изменить, и ему сложно постоянно контролировать свое тело, чтобы оно не вошло в привычный ритм. Зачем? Если не знает о камерах, то это глупо. Зато если знает… то кто он? И какого черта ему надо в этом доме? Но слишком уж уверенно он передвигается, не теряется — явно бывал здесь раньше. Как же я устала от этих загадок… Ненавижу!

Последний раз человек мелькнул на январских записях, как раз после новогодних праздников — выходило, что камеры запрограммированы, о чем Настя либо умолчала, либо не знала сама — в это время в доме уже никто не жил. И на сей раз мужчина потрошил тумбочки в спальне — в одной из которых я нашла письмо с предложением о продаже акций «Снежинки». Судя по дате, я успела раньше, и возможно, именно письмо и было целью этого человека. Вот он резким жестом закрывает тумбочку, распрямляется — во всех движениях сквозят злость и досада. Скорее всего, я права… И кстати — а уж не наш ли неуловимый Анвальт это? Ориентируется в доме, не озирается, ходит уверенно, пусть и пытается изменить походку. Но он явно тут бывал, и не раз. И — никаких зацепок…

Так ни разу не повернувшись в камеру лицом, незнакомец на пленке толкнул входную дверь и пропал. Дальше снова шли пустые записи, и больше ничего интересного не случилось. Записи обрывались на первом апреля — видимо, программа закончилась этим числом либо был сбой. Запрограммировать я, конечно, не сумею, но буду включать всякий раз, как соберусь покинуть пределы дома — вдруг что.

Закрыв стенную панель, я вышла из кабинета, чувствуя себя совсем паршиво. В доме что-то происходит, это ясно, но что? Когда нас нет, здесь находятся горничная и повар, может, расспросить их? Особенно горничную — она, в конце концов, сюда затем и приставлена, чтобы следить.

Я нашла в записной книжке клочок бумаги с Наташиным телефоном и позвонила. Женщина ответила мгновенно, как будто только и ждала моего звонка:

— Я вас слушаю, Варвара Валерьевна.

— Здравствуйте, Наташа. Скажите, вы ничего странного в доме не заметили?

— Заметила, — тут же огорошила она меня, — я вчера уходила на два часа, а когда вернулась, шторы в гостиной были иначе задвинуты — будто кто-то в окно смотрел, сместил, а потом поправлял, но передвинул дальше.

По моей спине пробежал холодок, но наблюдательность горничной как-то успокоила — вряд ли Наташа просмотрит что-то по-настоящему опасное.

— А это точно не вы сдвинули?

— Варвара Валерьевна, вы меня обижаете. Это моя работа. Я всегда точно знаю, что и как сделала, и могу увидеть несоответствие. Кроме того, на крыльце был нечеткий краевой след ботинка — знаете, как будто кто-то оступился. Думаю, кто бы это ни был, он в бахилах ходил, а на крыльце стал снимать и равновесие не удержал. Я сфотографировала, но думаю, что это бесполезно — сравнивать не с чем.

Мне захотелось сию минуту собрать свои вещи и как можно быстрее убежать из этого дома, в котором регулярно кто-то бывает. Нет ничего более ужасного, чем вот такая неизвестность — когда противник тебя видит, а ты его нет. И у него сразу возникает преимущество — твой страх. Потому что не бояться невозможно. Я все-таки не спецагент…

Похоже, переоценила я свои возможности, мне ни за что не справиться с противником, который свободно входит в дом, а у меня нет даже малейшего предположения о том, кто это. И Аннушку еще подвергаю риску, используя ее вслепую. Как быть? Может, бросить все и уехать домой — гори оно все тут синим пламенем? Но — акции… И безопасность маленькой девочки, виновной только в том, что родилась в семье Игоря Потемкина. Мне почему-то было жаль именно Алену — с ее астмой, приступами и безалаберной мамашей, не выпускающей изо рта сигарету. Анастасия, если захочет, всегда найдет себе нового покровителя, а вот девочка — кому она нужна?

Время близилось к полуночи, а Аннушки все не было, и я начала волноваться. Не очень разумно соглашаться на столь поздний визит в дом незнакомого мужчины даже после совместного ужина. Неужели она все-таки ослушается и сделает по-своему? После неудачи с красавчиком-доктором — вполне… Но тут раздался звонок в дверь, и я кубарем скатилась по лестнице — это вернулась подруга, разрумянившаяся от алкоголя, со слегка растрепанной прической и довольной улыбкой:

— Ва-а-арька, какой мужчина! — закатив глаза, пропела она, сбрасывая туфли.

— Ты где была так долго? — недовольно поинтересовалась я, усаживаясь на ступеньку лестницы и наблюдая за тем, как Аннушка снимает плащ и убирает его в огромный стенной шкаф.

— Мы в Москву ездили, в «Мясной клуб».

— И все?

— А что еще? — удивленно застыла Аннушка. — Поужинали, поговорили, немного прошлись пешком. Потом приехали в поселок, он показал мне, где живет, и я кое-как уговорила его не провожать меня — пришлось все-таки сослаться на отца. Вернее, даже на отчима — вдруг начнет по фамилии искать.

«Ух, ты, а подруга моя сообразительнее, чем хочет казаться. Даже навеселе сообразила…»

— То есть ты не голодная? — уточнила я, вставая и направляясь на кухню. — Тогда посиди со мной, чаю попей — я не ела ничего.

— А чем занималась?

— Да так… — уклончиво буркнула я, выкладывая на тарелку фаршированные сыром блинчики. — Лучше расскажи, что вообще было.

Аннушка непринужденно скинула платье прямо на пол и в кружевном белье уселась на барный табурет:

— Нальешь чайку? Мне после вина всегда пить хочется.

— Завтра лицо отечет, — заметила я, щелкая кнопкой чайника.

— Да и пусть. Воскресенье же, никуда не нужно. Короче, слушай. Он — банкир, управляет здесь филиалом банка… — Она защелкала пальцами, вспоминая название, но, разумеется, не смогла. — Неважно, короче. Живет в «Снежинке» уже четыре года, не женат, детей нет. Очень, кстати, балет любит — все уши прожужжал. Пришлось сказать, что у меня есть подруга, которая может достать билеты на хорошие места в Большом.

— Ты прекрасно знаешь, что это может только Светик, а он уехал.

— Варь, да не суть… Он же не прямо сегодня на балет захочет. А захочет — будем думать. Кстати, он владеет небольшим количеством акций этого поселка.

Я насторожилась:

— Прямо так и сказал?

— Я заговорила об инвестициях — мол, думаю, куда бы вложить некую сумму, чтобы доход приносила, а он сказал, что через некоторое время сможет помочь вложиться сюда.

Ну, вот оно! Бинго! «Через некоторое время»… Какая прекрасная оговорочка. Значит, господин Карибидис таки причастен ко всей петрушке вокруг «Снежинки», раз так уверенно обещает потенциальной любовнице вложения. И если я не обозналась и входивший в дом Карибидиса человек — мой дядя, то многое становится понятно. Кроме одного — что делать с этими знаниями.

— Это хорошо… — задумчиво протянула я, наливая Аннушке чай. — Ты не отпускай эту идею, возвращайся к ней периодически. Что еще было?

Аннушка потянула к себе сахарницу и загадочно улыбнулась:

— А еще он отлично целуется.

Я поморщилась:

— Я не имею в виду интимные подробности. Что он еще рассказывал о себе?

— Что у него семья большая — пять сестер и три брата, все живут на Кипре, и только он один мотается по миру. Россию любит, считает, что здесь множество возможностей для развития бизнеса.

«Угу, особенно если прижать к стене молодую вдову с ребенком и выдавить из нее все, что оставил покойный супруг».

— А вообще я тебе благодарна за наводку, — вдруг сказала Аннушка. — Он мне понравился.

— Да на здоровье… только смотри — не заиграйся.

— Я постараюсь не торопить события, — ухмыльнулась Вяземская. — Может, хотя бы раз в жизни сделаю все правильно.

После этой фразы я поскучнела — подруга была предсказуема и произносила ее всякий раз, знакомясь с очередным «единственным на всю жизнь». Заканчивалось все тоже до зубной боли одинаково — разрывом, слезами и проклятиями. Мысленно Аннушка уже во время второй встречи успевала выйти замуж, родить детей и, лучезарно улыбаясь, идти со спутником рука об руку до гробовой доски. К несчастью, ее мужчины этот сценарий отвергали с первой же строки, уж не знаю, как это выходило. Думаю, что и Карибидис не будет исключением.

— И на чем же вы расстались?

— Договорились, что в понедельник он захватит меня после работы, мы поужинаем и вернемся в поселок вместе, — улыбнулась Аннушка, поднося к губам чашку. — Так что ты за мной не заезжай.

— Хорошо. Просто пришли мне тогда эсэмэс, что ли… Чтобы я знала, где ты.

— Хорошо, — чуть удивившись, пообещала она.

Мы посмотрели какой-то французский фильм, валяясь на толстом персидском ковре в большом домашнем кинозале, выпили по бокалу вина — я не слишком хотела, но Аннушка, разгоряченная свиданием, никак не отлипала, пришлось согласиться. Во втором часу я поднялась и заявила, что мечтаю выспаться, а потому прошу завтра с утра меня не трогать, даже если дом начнет гореть со всех сторон. К счастью, Аннушка сказала, что на завтрашнее утро у нее нет никаких планов, и она сама не прочь отоспаться перед рабочей неделей. На этом мы и расстались.

Уже засыпая, я услышала, как вибрирует на тумбочке мобильный, и сперва не хотела смотреть, что там, но потом протянула руку и щелкнула кнопкой. Это оказалось сообщение от Кирилла с единственным словом: «Люблю». Я сонно замурлыкала что-то под нос и, сунув трубку под подушку, закрыла глаза. То, что он помнил обо мне и иногда проявлялся вот такими сообщениями, было приятно. Не признаваясь себе, я очень ревновала Кирилла. Мне казалось, что, кроме меня, у него есть еще кто-то — ведь пропадает же он на неопределенное время, хоть и всегда предъявляет потом некое подобие алиби, выглядящее абсолютно достоверно. Ну, не может быть, чтобы у такого видного и холостого мужчины не было никакой связи, я никогда в это не поверю. Даже мой Светик, казавшийся недосягаемым идеалом, почти небожителем — и тот оказался падок до простых, незатейливых удовольствий на стороне, что уж говорить о Мельникове? Но мне ни разу не удалось уличить его, ни разу он не сказал и не сделал ничего, за что я могла бы уцепиться и поймать на обмане. Даже духами от него пахло только моими… Наверное, я просто разучилась верить людям. Поддавшись нахлынувшему чувству, я вынула телефон, быстро набрала: «Я скучаю по нашим встречам» и тут же нажала кнопку «Отправить», пока не успела передумать и стереть сообщение. Вот так — без «люблю» вполне можно обойтись, особенно если этого самого «люблю» не чувствуешь, а сказать что-то имеешь потребность. Мельников отозвался тут же вопросом: «Ты почему не спишь?» Я послала в ответ смайлик в черных очках и получила ответ: «Хочу услышать твой голос». Почему-то сладко заныло внутри, затрепыхалось сердце, задрожали пальцы. Захотелось немедленно оказаться в его руках — и, разумеется, совершенно прошел сон. Я кусала костяшку пальца и мучилась, глядя на медленно гаснущий дисплей телефона — позвонить или просто прыгнуть в машину и поехать в Москву? Вот так, сию минуту, поддавшись чувству? Гнать во всю мочь и через час обнять его, прижаться, провести вместе остаток ночи и все воскресенье… Но тут в голове как-то вовремя мелькнула картинка — незнакомец в капюшоне обстоятельно и по-хозяйски обходит дом, и мне снова стало страшно. Совсем сдурела, идиотка, — ночью одна на пустую трассу! В «Смарте», который четверо мужиков покрупнее могут на руках унести вместе со мной туда, куда захотят! Это же надо…

И я просто набрала номер:

— Ты хотел меня слышать?

— Варька… — проговорил Мельников чуть удивленно. — Не думал, что осмелишься вот так, среди ночи… — И я вспомнила, что он не знает, где я нахожусь, а потому решил, что я тут рискую семейным благополучием.

— Я тоже захотела тебя услышать, — понизив на всякий случай голос, сказала я.

— Хочешь, увидимся завтра? Обещают хорошую погоду, можем погулять где-нибудь.

— Приглашаешь в парк имени Горького? — улыбнулась я.

— Почему бы и нет? Там отлично.

— Действительно, почему бы и нет, — согласилась я. — Давай так. У меня дела есть с утра, а в обед я приеду к тебе — хочешь?

Признаться, я ждала, что сейчас Кирилл начнет выдумывать повод, чтобы встретиться со мной где-то в другом месте, а не у себя дома, а то и вовсе скажет, что пошутил, однако ошиблась. Он тут же подтвердил:

— Прекрасно. Давай тогда в два — я как раз успею обед приготовить.

Мне стало смешно — не знаю, каким образом, но я всегда ухитрялась выбрать мужчину, наделенного страстью к кухне. Кирилл, как и мой муж, прекрасно готовил и даже окончил какие-то поварские курсы при ресторане, что меня повергло в немалый шок. Особенно ему удавалась всякого рода выпечка, и это было поистине ужасно — съесть хотелось все, а в спортзал потом ходить — не особенно.

— Только умоляю тебя — без сладкого, хорошо? — попросила я. — Скоро лето…

— Ох, Варвара-Варвара, все бы тебе кокетничать. Ты в такой форме, что даже неприлично говорить об этом. Но как скажешь. Так я тебя жду в два? — уточнил Мельников, и я подтвердила, прикинув, что успею и выспаться, и доехать, и даже сделать вид, что еду из дома. — Тогда ложись спать. День будет горячим, — усмехнулся он. — Целую тебя.

— И я.

Отключив для верности телефон, я устроилась под одеялом и уснула, укутанная предвкушением завтрашней встречи.

— Я стою у особняка.

— Ну, так входи.

— Будете смеяться, но там кто-то есть.

— Ты идиот? Кто там может быть? Вдова пропала, горничная уехала домой в отпуск, я это проверил.

— Это я знаю. Но в доме точно кто-то есть. На втором этаже опущены шторы, но в одной из комнат определенно горит светильник.

— Наверняка это ты забыл выключить в прошлый раз.

— Я ничего не включал, потому что был здесь днем.

— Слушай, мне надоели твои истерики! Если не хватило ума сразу замести следы, значит, убирай за собой сейчас, у нас нет другого выхода. Письмо с предложением не должно попасть к кому-то.

— Да с чего вы вообще взяли, что это письмо цело? Может, вдова его сразу в камин сунула.

— Хорошо, если так. Но, скорее всего, это не так. Насколько я понял, эта безалаберная дура бумажки складывает и хранит — у нее даже чеки в тетрадь подклеены.

— Ну и что? Чеки — это отчетность для мужа, я многие семьи знаю, где так делают.

— И вот потому-то я и говорю — должно быть это письмо где-то, потому что это привычка — складывать все бумажки в кучки. И ты обязан его найти.

— Как хотите, но пока я не буду уверен, что в доме точно никого нет, я туда больше не войду.

Утро, начавшееся для меня в первом часу, ознаменовалось звонком Туза. Я бросила взгляд на часы и поняла, что уже опаздываю на встречу с Кириллом, но проигнорировать звонок не могла.

— Алло.

— Варвара, плохие новости, — без обиняков начал Туз, и я сразу окончательно проснулась:

— Что?!

— Юрий повесился.

— Как… погодите, что значит — «повесился»? — Я шарила рукой по тумбочке в поисках сигарет, но никак не находила. — Откуда вы…

— Ты сейчас в поселке?

— Да, но мне нужно уезжать, опаздываю на встречу…

— Отмени ее! — приказал Туз тем тоном, с которым не спорят. — Через час у метро «Митино» тебя будет ждать машина. Доедешь на своей, оставишь на стоянке, потом тебя проводят, чтобы не страшно было возвращаться. Все поняла?

— Да…

— Тогда собирайся.

Я положила трубку на кровать и зажмурилась. Очень хотелось открыть глаза — и убедиться, что звонок мне приснился, Юрий Потемкин жив, а я спокойно собираюсь на свидание. Но нет… Решив отложить пока звонок Кириллу, я пошла в душ, наскоро собралась и, уже выходя, позвонила. Мельников откликнулся с такой радостью в голосе, что мне стало стыдно:

— Варенька, доброе утро! Ну что — ты скоро?

— Кира, я, собственно… понимаешь… — заблеяла я, ругая себя, что не придумала достойного оправдания. — Мне бабушка позвонила… словом, я не смогу сегодня, мне к ней надо. Прости, ладно? Увидимся на неделе.

— Ну, на неделе так на неделе, — вздохнул Кирилл, у которого, судя по тону, сразу испортилось настроение. — Позванивай хотя бы.

— Да, хорошо, — зачастила я, садясь в машину, — целую тебя. Не обижайся.

Я убрала телефон в карман и сунула ключ в замок зажигания. До метро «Митино» ехать было не так уж долго, я даже не успела за дорогу проанализировать все, что стряслось утром. Припарковав машину, я вышла и беспомощно огляделась по сторонам. Туз не дал никаких указаний относительно того, где и как я должна искать машину его людей. Наверное, со стороны я смотрелась довольно нелепо — стою посреди парковки, кручу головой во все стороны, как сова. В кармане зазвонил телефон, я вздрогнула от неожиданности и вынула его — на дисплее не было номера.

— Алло.

— Варвара Валерьевна, идите в сторону входа в метро, я к вам сам подойду, — раздался в трубке мужской голос. — Не бойтесь, вы меня знаете.

В который раз убедившись, что на роль героини боевика не гожусь по причине внутренней трусости, я пошла указанным курсом. У самого входа в метро ко мне подошел парень в серой куртке, и я выдохнула — это был тот самый человек, что постоянно присматривал за мной по просьбе Туза.

— А что это у вас лицо такое зеленое? — приветливо спросил парень. — Испугались?

— Я теперь все время чего-то боюсь, — призналась я.

— Ну, это вы зря. Мы ж за вами приглядываем и за подружкой вашей тоже, значит, ничего не случится.

— Куда мы едем? — спросила я, усаживаясь с его помощью в припаркованную на другой стороне дороги старенькую «Ниву».

— В кафе возле дома, где Юрий жил. К нему можно подъехать с другой стороны, так что, если даже за квартирой наблюдают, вас никто не увидит.

— Это… произошло в квартире? — Я не смогла выдавить из себя фразу «Юрий повесился», это казалось мне неправдоподобным.

— Да. Так в прихожей и висел.

— А… как вы… как вы узнали?

— Так приглядывали же и за ним. Вчера в подъезд вошли двое, ночь уже была, все спали, а в квартире Потемкина вдруг свет загорелся. Долго горел, но шторы плотные, не понять, что там было. Потом свет погас, но никто не выходил. Пацаны выждали пару часов, пошли глянуть. Замок в квартире не взломан, значит, он сам открыл, а вот закрыли они неплотно, видимо, торопились, несильно хлопнули, вот и осталась дверь открытой. Ну, пацаны вошли — а он висит.

— То есть перед смертью Юрия в квартире кто-то был? — уточнила я совсем по-идиотски. — А почему же им не помешали?

— Так указаний не было — мешать. И потом — кто мог знать? Может, это вообще не к нему приходили? Ведь не вышел никто из подъезда.

— Но свет-то загорелся, когда они вошли?

— А кто точно скажет? Может, так совпало? — резонно ответил парень, паркуясь во дворе дома, где было расположено небольшое кафе. — Я ж просто рассказываю, что «наружка» видела. Могло просто по времени совпасть.

— Бред какой-то… — пробормотала я, выбираясь из машины. — А что Туз говорит?

— Ну, мне-то он не обязан говорить. А вы сами расспрашивайте. Он вас в кафе ждет.

Туз сидел за столиком в одиночестве, перед ним стояла чашка кофе и пепельница, а охрана в количестве трех человек разместилась за столом у самой двери. Когда я вошла, они равнодушно окинули меня взглядами и продолжили пить чай. Туз же поднялся мне навстречу:

— Нормально добралась?

— Да, спасибо.

— Присаживайся. Кофе будешь?

— Буду, — меня вдруг затрясло, как будто смысл произошедшего с Юрием только дошел до моего сознания.

— У-у, — протянул Туз, заметив, как трясется моя рука, вытягивающая сигарету из пачки, — а что это ты так вибрируешь? Страшно?

— Страшно, — утвердительно кивнула я, пытаясь справиться с зажигалкой.

— Тебе пока особо бояться нечего. Да и вдова в безопасности. Но чую — скоро завертится. Второго наследника убрали, надо искать документы — если он подписал что…

— Если подписал, то дело дрянь. А самое главное, что мы этого не узнаем, пока где-то не всплывут акции.

— А ты думаешь, что всплывут?

— Вряд ли. Настя говорила, что завещание было как-то хитро составлено, и для продажи контрольного пакета нужны три подписи, то есть даже без одной сделка не будет считаться состоявшейся. Таким образом, Настю все равно будут искать — без этого нет смысла.

— Ну, это пусть ищут. Говорят, дядюшка твой объявился? — Туз вопросительно посмотрел на меня, ожидая подтверждения.

— Я лично с ним не общалась. Бабушка сказала, что приехал.

Мне принесли кофе, и я ухватилась обеими руками за чашку, как за спасательный круг. От напитка шел запах шоколада, а на поверхности молочной пенки было изображено коричневое сердечко.

— Ну, так я тебе скажу, что приехал, но живет в «Метрополе» под чужим именем. Зачем сунулся к твоей бабушке — не очень понятно.

— Он был в «Снежинке», — вдруг сказала я, хотя еще секунду назад не была в этом уверена на сто процентов. Язык отказался повиноваться голове.

— В «Снежинке»?! — тихим шепотом взревел Туз. — И ты, зная это, продолжаешь там жить?!

— Вы думаете, мне что-то угрожает?

— Я не исключаю такой вариант. Твой дядя — слишком скользкий червь и совершенно беспринципный урод, ему ничего не стоит за деньги и родную племянницу не пожалеть.

— Вы думаете, что он имеет отношение..?

— Я теперь в этом уверен. Он вложил деньги в этот поселок, ему нужен контрольный пакет, и он ни перед чем не остановится. Съезжай оттуда, Варвара.

У меня тряслись поджилки от страха, но я была убеждена, что пока не стоит предпринимать таких шагов, как отъезд. Я должна еще раскрутить Карибидиса — потому что дядя явно связан именно с ним. И помочь в этом мне может только Анька. И я даже знаю теперь, как именно.

— Д-да, я понимаю, — с запинкой проговорила я, помешивая ложечкой кофе в чашке, — мне нужно уехать оттуда… но не сейчас. Я должна еще кое-что проверить.

— В детективов играешься? — зло спросил Туз, придавливая окурок в пепельнице.

— Нет. Просто есть одна вещь, которую только я смогу узнать. И как только я узнаю, сразу съеду, в ту же секунду, — твердо пообещала я, и Туз махнул рукой:

— Тебя все равно не переубедишь. Ладно, мои за тобой приглядят. Теперь вот что… Как с трупом-то быть? Говорить Насте?

— Может, пока не надо? Боюсь, что она не справится с такой информацией. Недавно Алик, теперь вот Юрий… Она может испугаться и глупостей наделать.

— Кто ей позволит? — усмехнулся Туз. — Но ты права. Пусть пока не знает. Но тогда труп придется оставить ментам.

— А они раззвонят в прессу, — мрачно констатировала я. — Еще бы — наследник Потемкина! Там, кстати, что насчет криминала?

Туз внимательно посмотрел на меня:

— А с чего ты это спрашиваешь?

— Да вот подумалось… Просто для суицида у человека должен быть очень веский мотив. А я с Юрием общалась. Он, хоть и болен, но веры не потерял, это важно. И ничего в его поведении и в разговорах на мысли о суициде не наталкивало. Я не верю, что он в секунду решился и в петлю полез. Даже если так — должна ведь быть хоть записка?

— Это необязательно.

— Он не того склада человек, чтобы без прощальных приветов на тот свет отойти, — возразила я.

Туз тяжело вздохнул:

— Толкаешь ты меня на противоправное… — Он поманил пальцем одного из сидевших за столом у входа охранников и, когда тот подошел, распорядился: — Сгоняй в аптеку, возьми три пары бахил, три пары перчаток резиновых. Пока ходишь, пусть ребята посмотрят вокруг.

Охранник ушел, двое других остались на месте, и я поняла, что есть еще как минимум одна машина с людьми, которые сейчас будут проверять окрестности. Это значило, что мне придется зайти в квартиру, где висит труп… Хорошее выдалось воскресенье…

В квартире стоял какой-то затхлый дух, или это мое разгоряченное воображение рисовало? Я крепко ухватилась рукой, затянутой в медицинскую перчатку, за рукав плаща Туза, когда увидела висящее на спортивной перекладине тело. Голова Юрия свесилась набок, лицо посинело, изо рта вывалился распухший язык. Но самое ужасное было то, что глаза его были открыты и смотрели прямо на меня — или мне так показалось от испуга. Я зажала ладонью рот, чтобы не вскрикнуть, и тут же почувствовала отвратительный резиновый привкус. В голове совершенно помутилось. Туз встряхнул меня:

— Эй, ну-ка, без фокусов. Сама ведь хотела.

Он кивнул охраннику, вошедшему с нами, и тот направился к трупу. Осматривал он его совершенно профессионально, как бывалый судмедэксперт — разве что протокол не вел.

— След от укола на правом локтевом сгибе свежий, — сказал он, аккуратно подняв рукав растянутого свитера и опустив его обратно.

— Может, лекарство какое принимал? — усомнился Туз.

— Тогда почему след один? — охранник осмотрел вторую руку и ничего на ней не нашел.

— Думаешь, фигня эта — «сыворотка правды» или как ее там? — с сомнением спросил Туз.

— Больше ничего в голову не приходит. Но это никак не проверишь, если прошло восемь часов, а тут явно прошло, судя по трупному окоченению.

— Ладно, понятно. Мечтать, что нам тут шприц оставили, глупо — не лоховее нас людишки работают. Идем отсюда, Варвара, пока ты в обморок не грохнулась.

С этими словами Туз крепко взял меня за плечо, развернул к входной двери и почти вытолкнул на площадку. Следом за нами вышел и охранник, помог мне снять бахилы и перчатки и сунул все в пакет, который мы забрали с собой. Оставив дверь квартиры прикрытой так, как ее нашли, мы спустились во двор, и там, на воздухе, мне стало немного легче.

— Ну, убедилась? — Туз закурил и предложил сигарету мне, но я отрицательно затрясла головой — тошнило, и мысль о табаке показалась омерзительной. — Кстати, не факт, что парень что-то подписал.

— Почему?

— Ну, так мне кажется. Ладно, Варвара, поехали отсюда, теперь это уже не наше дело.

Вернувшись в «Снежинку», я сразу кинулась в ванную и отмокала там больше часа, стараясь смыть с себя весь ужас сегодняшнего дня. Волновал вопрос о том, как я смогу сегодня уснуть — слишком ярким оказалось впечатление от увиденного, и я справедливо опасалась, что картины с трупом Юрия будут преследовать меня еще не одну ночь. Оставался один выход — спиртное, но завтра с утра у меня процесс, а являться в непотребном виде в суд я себе позволить не могла. Придется терпеть.

Меня удивило еще и отсутствие Аннушки — ни звонков, ни записок я не нашла, а ведь еще вчера подруга никуда не собиралась. Я попробовала позвонить ей, но телефон оказался выключен. Внутри стало как-то неспокойно… Могла она, конечно, уйти к Карибидису или уехать с ним в Москву, но это же не повод, чтобы отключать трубку. Мы ведь договаривались сообщать друг другу о всех перемещениях. И тут до меня дошло, что я сама тоже не предупредила подругу об отлучке. Аннушка могла обидеться и уехать из поселка просто назло мне. Детский сад, конечно, но вполне могло быть.

Я выбралась из остывшей воды, замотала полотенцем волосы, завернулась в халат и спустилась вниз, в кухню, прихватив сигареты. Напрочь забыв о мокрой голове, вышла на крыльцо и там закурила. К ночи сильно похолодало, поднялся ветер, и я поежилась, вглядываясь в темноту улицы. Где же Аннушка? День сегодня отвратительный…

В кармане накинутой на плечи куртки неожиданно зазвонил мобильный, и я выронила сигарету на мраморную ступеньку. Это оказался Кирилл, и я даже обрадовалась — разговор хотя бы даст иллюзию заполненного пространства.

— Алло.

— Варенька, добрый вечер. Ну, как ты? Как бабушка?

— С-спасибо, все нормально, — чуть запнувшись, отозвалась я. — Ты не обиделся, что я не приехала?

— Обиделся, — абсолютно серьезно заявил Кирилл, — и потребую загладить вину.

— Имеешь право, — признала я со вздохом.

— Разумеется. И воспользуюсь этим правом непременно. Варь, а если серьезно — когда мы увидимся? Опять отговоришься занятостью?

— Кира, это не отговорки, я на самом деле очень занята на неделе, мне сложно выкроить время. К тому же у меня новый клиент, там работы край непочатый, сам ведь понимаешь, каково судиться с общественной организацией, там только от бумажек всяких с ума сойдешь.

— Это что же — Митрохин из «Стройинвестинга» на тебя вышел? — удивился Мельников.

— А что? Не понимаю, в чем ты узрел странность. У меня есть имя в определенных строительных кругах, репутация опять же…

— Да, я неоднократно слышал, что ты вообще мало что проиграла за карьеру. — И вот в этой фразе мне послышались оттенки зависти, что весьма неприятно укололо.

— Я не поняла — это что сейчас было? Ты считаешь, что я занимаю не свое место? Или получаю деньги не за то, что делаю, а по каким-то иным мотивам?

— Варя, прекрати, — попросил Кирилл, — не раздувай. Я сказал ровно то, что сказал: ты очень мало дел в карьере проиграла, это факт, который признается всеми. И не надо искать в моих словах второй смысл. Так ты не ответила — когда увидимся?

Что-то расхотелось мне видеться с ним, и я не могла понять причины — ну, не в зависти ведь дело. А то, что Кирилл, скажем так, неприятно удивлен очередным открытием, было очевидно. Митрохин — клиент денежный, и в случае положительного решения я существенно пополню счет в банке. Естественно, Мельников, как мужчина, был уверен, что он сам, к примеру, справился бы с этим делом уж точно не хуже, чем какая-то баба. Понять можно. Простить такой шовинизм — нет, нельзя. Во всяком случае, я не могу этого сделать. Ушли годы на то, чтобы доказать таким вот кириллам всех мастей и рангов, что женщина способна вести дела и выигрывать их наравне с мужчинами, а то и лучше и легче, чем они. До сих пор иной раз вспоминаются ухмылки некоторых представителей стороны обвинения, когда в судебном зале они видели меня — мол, ну тут-то дело ясное, с бабой тягаться легче легкого, приятная прогулка. О том, как менялось выражение их лиц после проигранного процесса, я вспоминаю всегда с особенным удовольствием. Нет ничего слаще, чем щелкнуть по носу возомнивших о себе людей, притом сделать это элегантно, красиво и со знанием дела.

— Варя, ты молчишь, — вплыл в сознание голос Мельникова, — объясни, наконец, что происходит?

— Ничего. Ничего не происходит, Кирилл. Если ты хочешь, мы увидимся… в среду, скажем.

— Если я хочу?! — взвился вдруг Мельников, и я вздрогнула. — Я хочу?! А ты, выходит, одолжение мне сделаешь, воткнешь в расписание встречу со мной? Ну, спасибо, дорогая, не нуждаюсь! — И он бросил трубку.

Я изумленно вертела в руке замолчавший телефон и не могла понять, что именно в моих словах так взбесило Кирилла. Можно подумать, что я впервые отказала ему! Да и не отказала даже, просто позволила себе назначить встречу на то время, что будет удобно мне. Скажите, какой нервный! Да и черт с тобой… Но было обидно. Я действительно хотела встретиться с ним, хотя и понимала, что постепенно опять увязаю в этих отношениях, врастаю в них все глубже, и скоро мне придется делать выбор, потому что тянуть дальше будет невозможно и не очень честно по отношению и к Кириллу, и к Светику. Как же все опять усложнилось… Не зря свои романы я низводила до уровня легких, необременительных встреч пару раз в неделю и тогда, когда я этого хочу. Это давало мне возможность контролировать ситуацию и своего партнера, не позволять ему главенствовать. Но Мельников оказался не из подконтрольных…

Меня неудержимо тянуло к нему, тянуло физически, хотя по-прежнему я не верила ему до конца. Наверное, я заново влюбилась, как тогда, впервые, и потому мне так трудно теперь.

Сунув телефон в карман, я вернулась в дом, повесила куртку на вешалку и пошла в свою спальню, не выключая света — ощущение пустого дома снова захватило меня, да и почему-то вдруг вспомнился труп Юрия Потемкина с вываленным языком и посиневшим от удушья лицом. Это тоже не добавило мне смелости и оптимизма…

Бросившись на кровать в спальне, я сперва укуталась с головой одеялом, но тут же отказалась от этой мысли. Господи, как же уснуть? И где, в конце концов, Аннушка? С этими мыслями я промучилась почти до утра и задремала буквально на час.

Около шести меня поднял звонок. Спустившись вниз, я посмотрела в глазок — на пороге топталась Вяземская в накинутом на пеньюар плаще. Это было удивительно — Аннушка никуда и ни при каких обстоятельствах не выходила без макияжа да еще и в таком виде.

— Заходи. — Я посторонилась, впуская ее в прихожую. — Что-то случилось? Ты где шарилась всю ночь?

— У тебя кофе есть? — сбросив плащ на пол и беря курс на кухню, поинтересовалась она вместо ответа.

— Да кофе-то есть, наверное… Но ты вот откуда такая красивая?

Аннушка уже уселась за барную стойку, делившую просторную кухню пополам, потянулась к кофемашине и налила себе кофе.

— Карибидис только что уехал, собирался как в панике в эвакуацию, — сообщила она, помешивая ложечкой напиток. — А я сразу к тебе.

— Ему кто-то звонил?

— Вроде нет. Мне показалось, что он забыл о чем-то, потому что вчера вечером даже разговоров не было о том, что он куда-то поедет. А час назад он вдруг сорвался, побросал какие-то бумаги в кейс, планшет еще туда сунул — и унесся. Сказал только, что вернется поздно.

— Ну, может, действительно забыл о какой-то встрече, так бывает, — пожала я плечами и тоже налила себе кофе. — А как вообще ты у него оказалась? И почему не отвечала на звонки, мы ведь договорились? Я чуть с ума не сошла!

— Нет, Жигульская, ты как хочешь, а я больше на это не подписываюсь! — игнорируя мои вопросы, заявила подруга, отодвинув чашку. — Ты бы видела этого его какер-ссаниэля! — Тут я едва не поперхнулась кофе — этим элегантным эпитетом Аннушка обозначила американского кокер-спаниеля Битти, с которым банкир не расставался. — Это чудище ночью каким-то образом холодильник взломало и сожрало половину палки сырокопченой колбасы! Мало того — оно ж еще ко мне в постель хвастаться явилось, держа в зубах ошметок колбасы и веревку с железкой! А уж как этот какер при этом вонял копченой колбасой — тебе и не снилось! Как одна большая колбасина!

Я прыснула, представив, как пес тащит на кровать моей подруги ошметки колбасы, однако мои вопросы остались без ответа, и это беспокоило.

— Аня, я все понимаю — колбаса, утро, собака и все такое, но ты все-таки объясни, какого черта ты делала в пять утра в доме Карибидиса?

— Я же не спрашиваю тебя, какого черта и, главное, к какому черту ты сорвалась в воскресенье и даже записки не оставила, правда? — прищурилась Аннушка, наматывая на палец кончик растрепавшейся косы. — Ну, так и ты не изображай дуэнью.

— Аня, — как можно спокойнее начала я, хотя мне пристукнуть ее хотелось, — ты пойми… В этом поселке происходят довольно неприятные вещи… словом, погиб уже третий член семьи владельца, понимаешь? И не исключено…

В меня полетела полотняная салфетка, лежавшая под кофейной чашкой:

— Ты совсем сдурела, да? Хочешь сказать, что Николас как-то связан..?

— Я этого не знаю. Но исключать не могу.

— Потому и меня втравила?

— Никто тебя не втравливал. Уж точно — никто в постель к нему не укладывал, тут ты сама справилась.

Вяземская окинула меня подозрительным взглядом и изрекла:

— Не завидуй.

Я только головой покачала.

— Ань, я же просила тебя быть осторожнее.

— А я осторожна, не волнуйся. Твое имя, к примеру, вообще ни разу не прозвучало.

— Кстати, вот это плохо, — вдруг сказала я, еще не совсем понимая, что имею в виду, но чувствуя, что нашла правильный путь. — Знаешь что… Ты, пожалуй, в следующий раз вскользь упомяни обо мне — мол, подруга, все такое…

— Да зачем? — Аннушка захлопала ненакрашенными ресницами.

— Пока не знаю. Но вот чувствую — так надо. И еще… Ты ведь явно еще не раз в его доме появишься… если я попрошу тебя одну маленькую штучку приклеить в его кабинете — ты сможешь?

На секунду мне показалось, что Вяземская грохнется в обморок — так побелело ее лицо, но она быстро взяла себя в руки:

— Смогу, — решительно заявила она, — но ты должна пообещать, что ничего во вред Николасу делать не станешь.

— А чем я могу ему навредить? Мне просто нужно удостовериться, не причастен ли твой дружок к одному делу, вот и все. Если нет — я извинюсь перед тобой.

— А если..? — она задохнулась, и я поняла, что даже мысль о том, что Карибидис может быть замешан в чем-то, для Аннушки уже непереносима.

— Ань, давай сперва все сделаем, а потом будем думать дальше, хорошо? — попросила я, беря ее за руку и чувствуя, что даже пальцы у нее сделались ледяными. — Ты ведь сможешь сегодня еще раз в дом попасть? Судя по пеньюару, твои вещи остались там, и тебе их нужно забрать, даже несмотря на отсутствие хозяина, ведь так?

Аннушка окинула себя взглядом, словно проверяя, правду ли я говорю, потом подняла глаза на меня:

— Н-ну…

— Вот! Прекрасно. Сделаем так. Мы сейчас на работу поедем, а вечером, когда вернемся, ты пойдешь к нему и сделаешь то, о чем я попросила. Ничего сложного, просто приклеишь одну штучку за какую-нибудь раму — есть у него в кабинете какие-то картинки?

— Я не разглядывала, — вяло огрызнулась Аннушка, — но наверняка есть. Весь дом увешан таким антиквариатом… не может быть, чтобы в кабинете ничего… а почему за раму-то? Не проще под столешницу?

— Нет, не проще, — терпеливо объяснила я, понимая, что в своей жизни Аннушка не прочла ни одного детектива, ибо зачем ей это, — не проще, потому что домработница ежедневно вытирает пыль и мгновенно наткнется — правильно?

Вяземская кивнула.

— Ну вот… А за рамами картин метелками шарят куда реже. Поэтому именно там… Ань, ты чего? — я встрепенулась, увидев, как из глаз подруги потекли слезы.

— Господи, ну почему так? Стоит встретить нормального, холостого мужика — как непременно должно что-то случиться, — прошептала она, размазывая мокрые дорожки по лицу.

— Ань, так ничего же не случилось.

— Теперь я уже не уверена. — Она вдруг резко встала, оттолкнула от себя чашку и пошла к выходу, но на пороге задержалась: — Но помни — ты обещала, что вреда Николасу не причинишь.

Я не успела ответить, потому что Аннушка и не ждала никаких ответов. Она просто выставила мне условие — и все.

Собравшись, в гробовом молчании мы отправились в Москву.

Из кабинета навстречу мне вышла Ниночка, и в ее глазах почему-то отразился испуг, как будто я застала ее за чем-то неблаговидным:

— Ой, Варвара Валерьевна… что-то рано вы сегодня…

Я хлопнула на стол портфель и насмешливо поинтересовалась:

— Что — не все ящики осмотрели?

Я сказала это просто в шутку, но лицо помощницы внезапно побелело.

— Варвара Валерьевна… я… я не хотела… — Она уцепилась пальцами за дверной косяк, а я почувствовала, что мне тоже необходима опора, иначе упаду.

— Не хотела — чего? — медленно выговаривая слова, спросила я, одновременно желая и боясь услышать ответ.

Нина шумно осела по косяку на пол и жалобно посмотрела на меня снизу:

— Я не хотела… не должна была… но понимаете… мама… мама тяжело больна, нужны деньги, много денег…

Ко мне начало возвращаться самообладание — в критической ситуации я умела собраться и посмотреть на происходящее трезвыми глазами. Решительно подойдя к сидящей на полу помощнице, я крепко взяла ее за плечи, подняла на ноги и сильно встряхнула:

— Нина! Немедленно прекратите истерику и скажите четко — кто и о чем вас попросил.

Она болталась в моих руках как кукла, мотала головой и плакала:

— Я не виновата… я действительно не хотела… если бы не мамина болезнь… если бы не это…

Мне очень хотелось ударить ее по лицу, чтобы хоть немного привести в чувство, но я сдерживалась — не хватало еще рукоприкладством заниматься.

— Нина! Я в последний раз прошу — без истерики, четко и ясно — кто и что?

— Ваш дядя…

Не скажу, что удивилась этому ответу, наверное, внутренне была готова именно к нему, поэтому небо не рухнуло.

— Мой дядя… Хорошо. Это он дал вам прослушивающее устройство?

— Да… он сказал, что ничего страшного не будет, что ему просто нужно отследить, какими делами вы занимаетесь, мол, это для бизнеса…

— Нина, я никогда бы не подумала, что не могу на вас положиться, — отпустив ее, произнесла я устало. — Мне казалось, что у нас нормальные доверительные отношения. Почему о болезни мамы вы не сказали мне?

— Потому что нет у нее никакой больной мамы, — раздался в дверях голос Димочки Кукушкина, и мы обе вздрогнули от неожиданности. — Нет больной мамы, а есть вполне здоровый дружок, у которого пять просроченных кредитов, да, подружка? — говоря это, Димочка запер дверь и сунул ключ себе в карман. — И ты решила таким образом подработать. И никто тебе не предлагал, потому что ты сама позвонила господину Ракитину, да? Позвонила и предложила помощь.

— Но… для чего? — еле выдохнула я. — При чем тут..?

— А при том, Варвара Валерьевна, что Нинон имела счастье подслушать мой разговор с вашим дядей, в котором тот меня как раз и соблазнял на подобное. Но я же не дурак — чайной ложкой в мерзлом грунте могилу себе рыть, вот и отказался. А Нинка уцепилась, молодец, ушлая, далеко пошла бы. Только теперь не пойдешь.

Ниночка переводила растерянный взгляд с меня на Диму, рот ее приоткрылся, словно она собиралась сказать что-то, но так на полуслове и передумала. Я же не могла понять, почему отказавшийся помогать дяде Кукушкин стоит передо мной живой и здоровый.

— И что — за твой отказ с тобой ничего не произошло? Ведь ты же мог мне рассказать. Думаю, мой дядя учел бы такую возможность и принял необходимые меры предосторожности.

— Не рассказал бы он вам ничего, — хмыкнула вдруг Нина, и мы с Кукушкиным, оба чуть оторопев, повернулись к ней. — Не рассказал бы, да, Димочка? Потому что сам замаран, постукивал на вас Станиславу Георгиевичу, а дядя ваш как-то узнал.

Я села за стол и обхватила голову руками. Ничего не скажешь — дружный и надежный коллектив у меня. Не сотрудники, а органы НКВД образца тридцать седьмого года. Но каков Светик… Тихонько уговорил Димку шпионить за мной, потому и не проявлял никакой ревности — все знал, где, с кем, когда. Сволочь… зря я его недооценивала.

— И что мне теперь с вами делать? — медленно произнесла я, поднимая голову. — Я думала, вы люди, а вы — так, пробники…

— Варвара Валерьевна, во всем, что касается дел в конторе, я чист, — решительно заявил Кукушкин. — В том, что мужу вашему кое-что рассказывал, — да, виновен, самому противно, простите, если сможете. Но касаемо дел — никогда. Потому и дяде вашему отказал.

— Считаешь, что это как-то тебя украшает? — усмехнулась я.

Димочка вынул пачку сигарет, предложил мне, и я машинально вытащила одну. Закурив, он покачал головой:

— Вы ведь знаете, Варвара Валерьевна, что по своему складу я не способен гордиться подобным. И со Святославом Георгиевичем вышло так только потому, что я его очень уважаю. Мне казалось, что вам непременно нужно быть вместе.

— А ты кто — бог, ангел? Кто ты — чтобы решать, с кем мне быть? — Я говорила тихо, но почему-то самой казалось, что ору во все горло. — Какие же вы все мелкие… никому верить нельзя! Убирайтесь отсюда оба.

Я вынула из портфеля документы по делу Митрохина и принялась шелестеть страницами, делая вид, что не замечаю помощников. Однако они не торопились уходить. Димочка решительно обошел стол, забрал у меня из рук бумаги и серьезно сказал:

— Варвара Валерьевна, перестаньте. Вы же понимаете, что я лично никуда не уйду, не брошу вас. Нинка, если хочет, пусть катится. Но я не уйду. Вам одной не справиться.

Я понимала, что он абсолютно прав — меньше всего на свете сейчас мне нужно оставаться в одиночестве, и на работе тоже. Во-первых, дел много, одной не успеть, а во-вторых, банально страшно. В конце концов, Кукушкин не так уж и виноват… Вряд ли Светик узнал обо мне что-то новое с его помощью. Вот как с Нинкой быть — тема… Увольнять ее сейчас уже нет особого смысла, прослушку я нашла. Оставлять же… Кто знает, не возникнет ли у нее опять соблазна заработать, сдав меня очередному желающему? Наверное, в девяностые было бы проще… Я даже вздрогнула от пришедшей в голову мысли — еще не хватало мне…

— Так все же. Не слышу конструктива в репликах. Что прикажете мне с вами делать, братцы-кролики? — тряхнув головой, повторила я. — Как существовать дальше в одном пространстве?

— Я свое мнение озвучил, — пожал плечами Кукушкин. — Даже если платить перестанете, не уйду.

— Похвальная преданность, — усмехнулась я, — ладно, посмотрим. А с вами, мадемуазель, что мне сделать?

Ниночка, к которой наконец вернулась способность соображать, опустила голову и пробормотала:

— Вы имеете право мне больше не верить, Варвара Валерьевна… я вас обманула, я понимаю…

— Какое хорошее слово — «обманула»! Какое вопиющее преуменьшение, Нина, дорогая! — воскликнула я, выходя из-за стола и перемещаясь к окну. — Это так теперь называется, да? Воткнуть «жучок» — и «обманула»! Восхищаюсь вашим умением формулировать. Интересно, а как долго эта штука стояла в моем столе, а?

— Два месяца… — пробормотала помощница, и мне вдруг стало почему-то легче — ничего глобального за это время в кабинете не обсуждалось, я как будто чувствовала и все разговоры с Потемкиной вела с улицы. По сути, никакой информации дядюшка мой не получил.

— В общем, так, уважаемые, — я развернулась и в упор смотрела на проштрафившихся помощников, — с этого дня вход в мой кабинет исключительно по приглашению, это ясно? Нина, ключ, — я протянула руку, в которую Ниночка тут же вложила свой дубликат ключа, — вот так. С уборщицей буду сидеть сама, ничего не поделаешь. И запомните — второго шанса ни у кого из вас не будет. Это я обещаю. А сейчас — вон отсюда, идите работать. У меня все.

Я забрала из рук немного опешившего Кукушкина документы, вернулась за стол и снова погрузилась в чтение, всем видом давая понять, что разговор окончен.

Мои помощники постояли еще пару минут, потом Димочка отпер дверь и, выпустив впереди себя Нину, вышел и сам. Я глубоко вздохнула и взялась за телефонную трубку — нужно было звонить Митрохину и назначать встречу. Мало того — нужно найти «жучок» для собственного пользования, равно как и аппаратуру, и это может помочь сделать только Туз, потому что единственный в курсе. Но ему лучше все-таки звонить с улицы. В нашем дружном коллективе береженого бог бережет, как выяснилось.

Туз встретил мою идею без энтузиазма, но и не отказал, велев обратиться с этим вопросом к горничной.

— Ты только смотри, Варвара, аккуратнее. Не дай бог, кто-то спалит твою подружку, и даже я помочь не успею. Сама видишь — народ серьезный, подозреваю, что дядя твой не в одиночку трудится, стервец старый, — брюзгливо заметил он. — И вообще… съезжала бы ты оттуда, не нравится мне это место, какое-то оно гиблое.

— Даю слово: как только выясню, что там с Карибидисом, так сразу и съеду, дня не задержусь, — пообещала я, в душе надеясь, что так оно и произойдет.

— Врешь ты, конечно, но придется поверить, — вздохнул Туз. — Ладно, дело твое. Но все равно — аккуратнее, слышишь?

— Я поняла. Спасибо.

Я убрала телефон, выбросила в мусорку окурок и поежилась — погорячившись, выскочила на улицу без плаща, купившись на яркое солнышко, однако день выдался ветреный, и меня основательно продуло. Захотелось кофе и какую-нибудь булочку, я бросила взгляд на часы, чтобы убедиться, что обед уже начался, но стрелки показывали ровно половину двенадцатого. Рановато…

Вздохнув, я вернулась в офис, прошла в кабинет, стараясь не смотреть на низко склонившуюся над столом Нину. Та отчаянно стучала по клавиатуре — перепечатывала справку для завтрашнего арбитража, на который пойдет Кукушкин. Однако через десять минут, постучав предварительно, Нина вошла в кабинет с подносом, на котором дымился кофе и стояло блюдце со свежим круассаном. Виновато моргая, она опустила поднос передо мной и, пятясь, вышла из кабинета. Я только хмыкнула — напугана, но про кофе не забыла, — профессионал, чего там.

С удовольствием расправившись с теплым круассаном, я закурила и набрала номер приемной Митрохина. Ответившая мне девушка любезно продиктовала номер сотового и подсказала, в какое время удобнее звонить ее шефу, который сейчас уехал на объект.

— Он очень ждал вашего звонка с утра, а потом вынужден был уехать, — извиняющимся тоном сказала девушка. — Но если вы позвоните ему в два часа, то как раз сможете без помех поговорить. В это время Эдуард Михайлович обедает.

— Понятно, спасибо.

Я прикинула, что до двух еще есть время, а вот неотложных дел зато нет и можно пробежать глазами пару свежих газет — мало ли что. Нажав кнопку интеркома, я попросила Нину принести прессу, и та вошла через минуту, держа в руках три газеты.

Ничего интересного там не оказалось, кроме небольшой заметки в разделе культуры, где говорилось о гастролях оркестра моего мужа, которые начались аншлагами. Звездный супруг триумфально шествовал по Европе. Ну, вот почему я даже порадоваться за него не могу без сарказма? Ведь успешный же, знаменитый — мечта! Нет, мне все не так… От неожиданной трели мобильного я чуть из кресла не вылетела, не ждала никаких звонков. Глянув на дисплей, с изумлением обнаружила номер мужа — ну, мистика же…

— Алло.

— Варенька, здравствуй, — как ни в чем не бывало, заговорил Светик, — как твои дела?

Вот так — словно и не ссорились перед отъездом, звонит и спрашивает, как мои дела. То ли святой, то ли идиот…

— У меня все в порядке. Как раз читаю заметку о твоих гастролях. Успех полный, поздравляю.

— Спасибо. Залы полные, это правда. Варя, скажи… ты насовсем от меня ушла?

— Ушла? Я ушла? Или ты снова строишь из себя обиженного и оскорбленного?

Настроение испортилось. Ненавижу ругань по понедельникам, потом вся неделя наперекосяк идет. Не надо было трубку брать.

— Варя… что с нами происходит в последнее время? С декабря все как-то странно, необъяснимо… — Голос Светика чуть дрогнул. — Мне кажется, ты хочешь уйти от меня, но никак не можешь решиться. Так имей в виду — я просто так тебя не отпущу. Ты моя жена, я тебя люблю и дорожу тобой.

— Ну, разумеется. Настолько сильно дорожишь, что… — Но он перебил меня, прекрасно поняв, что я сейчас скажу:

— Варя, мне казалось, мы закрыли эту тему. Мне ужасно горько, что так произошло, но уже ничего не изменишь. С этим придется жить…

— Да — мне! Мне придется с этим жить, потому что для тебя-то ничего не поменялось. Подумаешь — сын! — зло ответила я, чувствуя, что сейчас мы снова поссоримся.

— Варя…

— Ну, что — «Варя, Варя»?! Что ты заладил? Почему в любом разговоре ты суешь мне в нос своего сына в качестве аргумента, а? Тебе недостаточно, что я тебе все простила? Тебе непременно нужно, чтобы я каждую секунду помнила о том, что он есть? Так скажи — мне-то это надо? Вот лично мне — к чему это, а? Я ничего не запрещаю, я даже настаиваю, чтобы ты ему помогал и виделся с ним, но меня освободи от этого, понятно? Разве мы об этом не договаривались? — Я сорвалась на крик, понимая, что, скорее всего, в приемной все слышит Нина, но это уже не останавливало. — Светик, ты зачем позвонил? У меня тяжелая неделя, суды через день — и тут ты с душещипательными разговорами!

— Я пока еще твой муж, — спокойно ответил он, — и имею право позвонить, когда хочу. Захотел услышать твой голос — и позвонил. И ведь это ты завела разговор о Макаре, а не я.

Этот простой довод отрезвил меня — действительно, он-то ни слова не сказал о сыне, а я завелась. Видимо, крепко засела обида, прорывается в любом разговоре. Ну, что мне теперь — извиняться? Зачем он позвонил?

— Варя, у тебя точно все в порядке? — продолжал Светик мягким голосом, в котором слышались забота и беспокойство. — Мне кажется, ты устала…

— У меня работы много, — промямлила я, сбитая с толку его тоном. — Вот и через час, скорее всего, встречу клиент назначит…

— А как тебе в поселке?

— Там хорошо, тихо… мы с Анькой даже в салон красоты сходили как-то.

— Ты к бабушке не заезжала? — вдруг спросил муж, и я удивилась:

— Так и не должна была вроде.

— Зря ты так с ней. Пожилой человек, ей одиноко. А теперь, кроме тебя, вообще никого рядом.

— Если ты пытаешься воззвать к моей совести, то зря. Я пока не готова с ней общаться, — упрямо заявила я. — То, что вы сделали, предательство. Ладно — ты, но родная бабушка! Этого я никогда, наверное, не пойму.

— Варя, подумай о том, что скоро может быть поздно, — тихо сказал Светик, и мне стало страшно. Ведь он прав — бабушке восемьдесят пять…

Но обида еще слишком сильно колола меня — бабушка все знала об измене Светика и молчала, мало того — была знакома с его сыном, приглашала к себе в гости, в ту квартиру, где я выросла. Этого я ни понять, ни простить пока не могла.

— Я подумаю, Светик, — пробормотала я, — а сейчас прости, мне пора звонить клиенту.

— Как знаешь, — вздохнул муж, — это твое дело. Варя… ты береги себя, ладно? — внезапно попросил он, и я вздрогнула. — Я не могу потерять тебя.

«Не каркай! — рявкнула я мысленно. — Просто не каркай, не накликивай — вот и все! Я тут живу как на бочке с порохом, так мало того — еще и прикуриваю постоянно! И никто не виноват — только я сама. И теперь уже поздно менять что-то».

— Я постараюсь, — сдержанно пообещала я вслух, чтобы не расстраивать мужа подробностями и не сбивать его с настроя — как все творческие люди, Светик был очень чувствительным и легко выходил из равновесия. А для дирижера это непозволительно.

Мы попрощались, и я взялась за трубку рабочего телефона — пора было звонить Митрохину.

Мы договорились встретиться после рабочего дня в итальянском ресторанчике на Третьяковке, который открылся совсем недавно и еще не пользовался бешеной популярностью. Я позвонила водителю и попросила предупредить Аннушку, что в поселок поедем позже — сама звонить подруге не хотела, помня утренний неприятный разговор и реакцию Аннушки на мою просьбу.

Митрохин приехал в ресторан раньше меня и уже сидел за столом, когда я позвонила ему.

— Поднимайтесь на второй этаж, Варвара Валерьевна, я здесь совсем один.

Официант проводил меня наверх. Новый клиент оказался довольно высоким, худощавым мужчиной лет сорока пяти. Мне нравились такие люди — спокойные, уверенные в себе, без пошлого налета нуворишества. Он поднялся из-за стола, помог мне снять плащ, аккуратно повесил его на вешалку и отодвинул тяжелое кресло, чтобы я могла сесть.

— Вы как предпочитаете — сперва ужин, потом разговор? Или наоборот? — поинтересовался он, возвращаясь на свое место.

— Думаю, мы можем совместить.

— Тогда — вино? Здесь отличное домашнее. Вы, надеюсь, не за рулем?

— Нет, я в рабочие дни предпочитаю водителя.

Митрохин удовлетворенно кивнул, подозвал официанта и заказал вино. Я без интереса изучала меню — есть совершенно не хотелось. Решив ограничиться салатом, я отодвинула карту и посмотрела на клиента:

— Если вы не против, можем начать.

Принесли вино. Мы выпили за знакомство и приступили к обсуждению деталей дела. И все бы прошло тихо и спокойно, если бы не явление Мельникова. Увидев его, поднимавшегося по лестнице, я испытала самую разную гамму чувств — от гнева и злости до какой-то непонятной, необъяснимой нежности. Не выдержал, нашел… Вопрос только — как именно.

Игнорируя нас, Кирилл уселся за столик в небольшой нише, подозвал официанта и сделал заказ. Вел он себя при этом так, словно меня вообще никогда в глаза не видел. Странно… Видимо, в моем лице что-то изменилось, потому что Митрохин, чуть кашлянув, поинтересовался, все ли в порядке.

— Да, все нормально, — встрепенулась я. — На чем мы остановились?

Мы продолжили разговор, прерываясь только на приносимые официантом блюда. Дело Митрохина показалось мне довольно простым, хотя и резонансным — при вмешательстве СМИ защитники памятников старины запросто могли раздуть скандал. Однако предоставленные Митрохиным документы опровергали историческую ценность сносимого его фирмой здания, и я надеялась, что с их помощью мы справимся и с журналистами.

— Надеюсь, информация в этих справках соответствует действительности? — снимая очки, спросила я. — Не хотелось бы в разгар слушаний обнаружить, что документы сфальсифицированы.

— Обижаете, Варвара Валерьевна! Я не делаю дел подобным образом. Здание действительно старое, но никакой ценности не представляет, — ответил Митрохин, делая глоток вина. — Я не первый день в бизнесе, понимаю, чем чреваты подобные вещи.

— Тогда, думаю, проблем не будет.

— Только у меня к вам просьба, — неожиданно заявил клиент, и я напряглась — чего-чего, а условий я не люблю. — Мне бы не хотелось, чтобы вы отдавали дело вашему помощнику.

Уф, всего-то…

— Как скажете. — Я пожала плечами и тоже взяла бокал. — Дмитрий не особенно силен в делах подобного рода, так что ваша просьба выполнима.

— Ну, и отлично, — впервые за все время улыбнулся клиент.

Я украдкой перевела взгляд на Мельникова и увидела, что тот хмур и напряжен. Неужели ревнует? С ума сойти! Никогда бы не подумала, что Кирилл способен на такое…

Мы закончили ужин, и я позвонила водителю, сказав, что можно забирать Вяземскую и ехать за мной. Митрохин предложил подвезти, но я, понятно, отказалась, и он уехал. Я же, одевшись, вышла из ресторана и пошла в сторону дома, лихорадочно соображая, что буду делать, если Кирилл сейчас меня догонит. Лучше бы он меня догнал…

Я уже повернула на Большую Татарскую, когда на меня вдруг налетел какой-то хмырь, сбил с ног и, наклонившись, очень сильно ударил кулаком в лицо. От боли потемнело в глазах, я на пару секунд отключилась, а когда пришла в себя и села на тротуаре, то обнаружила, что нос мой сломан, из него течет кровь, а правый глаз практически закрыт. Охая от боли, я встала и принялась шарить в сумке — но кошелек, ключи и телефон были на месте. Что ж, банальное уличное ограбление отметаем… Я позвонила Володе и, зажимая платком кровоточащий нос, спросила, где он.

— Я к дому вашему подъехал.

— Разворачивайтесь и езжайте в сторону метро. Я до дома не дойду.

Сев на низкий заборчик, я запрокинула голову, стараясь остановить кровь, хотя бабушка всегда говорила, что делать этого не стоит, лучше дать крови свободно капать вниз. У меня кружилась голова, очень хотелось спать, но нос болел так, что на глаза наворачивались слезы. Внезапно за моей спиной возник Мельников, развернул к себе и в ужасе отпрянул:

— Господи, Варька, что это?! Кто тебя так?!

— Не знаю, — прогнусавила я, не отнимая платок от носа.

— Я тебя потерял, думал, ты по Новокузнецкой ушла… Дай я посмотрю. — Он осторожно отвел руку с платком от носа и коснулся пальцами переносицы. Я взвизгнула. — У-у, подруга… Сломали нос-то тебе. Поедем в травмпункт.

— Без тебя я не знаю, что сломали! Никуда я не пойду, за мной водитель сейчас подъедет. Там Анька с ним, так что иди куда шел, — зло сказала я, вытирая слезы. — Как ты вообще тут оказался?

— Хотел посмотреть, с кем моя женщина ужинает, — с вызовом ответил Мельников.

— Посмотрел? Все, иди.

— Варя… ну, виноват, не по той дороге пошел! Прости.

— Да ты-то при чем тут? Какой-то идиот налетел… наркоман, что ли…

— Пропало что?

— Нет.

— То есть — он тебе в нос дал и ушел? — не поверил Кирилл, и я сунула ему в руки сумку:

— На, проверяй.

Глаза Мельникова вдруг сузились, он тяжело задышал:

— Описание дать сможешь?

— Ты спятил? Он меня с ног сшиб, кулаком в лицо дал и убежал, я сознание потеряла. Все, Кирилл, иди, пожалуйста. Я не хочу, чтобы Анька тебя видела, — попросила я.

— Пообещай, что в травмпункт поедешь, — потребовал он, возвращая сумку, и я кивнула. Кирилл наклонился и поцеловал меня, испачкав в крови щеку.

— Я позвоню позже, — и ушел в Климентовский переулок как раз в тот момент, когда на противоположной стороне припарковался мой «Мерседес» и из него выскочил Володя.

— Варвара Валерьевна, что случилось? — заорал он, перебегая дорогу.

— Нос мне сломали. Поедем в травмпункт.

Он помог мне подняться с оградки и дойти до машины, где на заднем сиденье сидела хмурая Вяземская. Ее настроение мгновенно изменилось, когда она увидела мое перепачканное кровью лицо и плащ:

— Господи, Варька! Что с тобой?! Кто тебя так?!

— Что, не похоже, что сама упала? — хмыкнула я, садясь на переднее сиденье.

— Идиотка! — высунувшись между сидений, Аннушка взяла меня за плечо и повернула к себе. — Ой, мама… да у тебя же нос сломан!

— Какая проницательность!

— Кто?

— Вот визитку-то он мне и не оставил, прикинь, какая жалость! Ты не могла бы помолчать пару минут, у меня голова очень кружится? — попросила я, пытаясь примоститься на сиденье так, чтобы голова была хоть немного запрокинута — так было легче.

Володя гнал машину в сторону Маяковской, ловко объезжая пробки дворами. Я же старалась представить, кому именно нужно было таким образом пугать меня. Совершенно очевидно, что это не просто бежавший мимо наркоман — тот бы непременно сумку обшарил. Этот же определенно ждал меня. Мои противники, похоже, перешли к активным действиям. Не исключено, что сегодня мне сломали нос, а завтра свернут шею… Нужен все-таки телохранитель, как ни горько признавать. И снова придется просить Туза. Что-то слишком я ему задолжала в последнее время…

В травмпункт я пошла одна, попросив водителя и Аннушку подождать в машине.

— Можно, Володя мне кофе купит? — тоскливо взглянув на светившуюся невдалеке вывеску кафе, попросила Аннушка, и я испытала угрызения совести — она с работы, голодная, а тут я — со своим носом.

— Можете вообще пойти и перекусить. Только не наедайся особо, повар и так обижается.

В травмпункте меня ждал сюрприз — у окошка регистратуры стоял Мельников.

— Ну, какого черта? Вы каким путем ехали-то? — кинулся он ко мне. — Я уже давно здесь.

— Тебе-то что дома не сидится? — сморщилась я и охнула от боли. — Ой, просила же тебя — езжай к себе.

— Я не могу тебя в таком виде оставить. Да и убедиться хотел, что ты все-таки образумишься и к доктору пойдешь. Я очередь занял, идем, там всего один человек до нас.

— Кира, я серьезно — не хочу, чтобы Аннушка тебя видела, — предупредила я, следуя за ним по коридору и невольно любуясь тем, как уверенно он идет, словно чувствует себя хозяином жизни.

— Ой, да прекрати! Не увидит, если не хочешь. Я задержусь здесь, пока ты в машину не сядешь, — отмахнулся Мельников. — Погоди-ка… — Он неожиданно завернул за угол, и мы оказались в небольшом закутке. — Варька, я так испугался, — пробормотал Кирилл, обняв меня и уткнувшись лицом в волосы. — Ведь черт знает…

— Хватит! — Я чуть оттолкнула его. — Идем, болит нос у меня, не до нежностей.

После уколов и наложенной на нос лангетки мне стало легче, и, добравшись до «Снежинки», я сразу ушла в спальню и легла там. Аннушка, сменив деловой костюм на пижаму и тапочки, пришла пожелать спокойной ночи. На разговорах она не настаивала, видя мое состояние, и я была ей благодарна за это. Совершенно очевидно, что завтра я не смогу выйти из дома — куда с таким лицом, да и голова кружится постоянно. С утра позвоню Димке, проинструктирую, а сама буду лежать.

Около двенадцати позвонил Мельников, но меня уже «забирало» от выпитого снотворного, и я разговаривала вяло и чуть слышно. Кирилл, как и Аннушка, не стал донимать разговорами, попросил только позвонить завтра, если буду в состоянии разговаривать. Я сунула трубку под подушку и уснула.

— Ну, и какого черта было устраивать такое?! Ведь договаривались — только напугать!

— Я не вижу других возможностей напугать ее. Может, хоть физические методы заставят ее думать и как-то действовать?

— Да как действовать?! Как?! Не знает она ничего о вдове, разве не понятно?

— Не пори чушь. Все она знает.

— Если голову оторвете, все равно результата не будет.

— На твоем месте я жалел бы не ее голову, а свою задницу, под которой здорово полыхнет, если все наружу выплывет.

— А под вашей не полыхнет?

— Не дерзи. С моей все в порядке.

«С-сука», — негромко прошипев это, человек вышел из номера отеля, напоследок хорошенько хлопнув дверью. Вслед ему донесся приглушенный смех.

Утром зеркало в ванной отразило печальную действительность. Лицо перекошено, на носу повязка, правый глаз окружен сине-черным пятном. Красотка… И тошнота с головокружением, от которых невозможно избавиться.

Охая и держась за стены, я спустилась вниз, где в кухне хлопотала Наташа, убирая следы завтрака Аннушки.

— Вы зачем встали, Варвара Валерьевна? — воскликнула она, увидев меня в дверном проеме. — Я бы в постель принесла, позвонили бы.

— Не надо, я здесь поем.

Кое-как взгромоздившись на табурет, я подперла рукой налившуюся болью голову и жалобно посмотрела на горничную:

— Вы не знаете, долго так будет?

— С недельку помаетесь, — отозвалась Наталья, ставя передо мной чашку с бульоном, в котором плавали небольшие галушки. — Чайку вот заварила свежего, с шиповником. Кофе не стоит вам пока пить.

— Вам Анатолий Иванович звонил? — спросила я, окуная ложку в бульон.

— Да, звонил. Я все сделала уже, осталось только сам «жучок» установить, куда нужно.

— Оперативно, — усмехнулась я, хотя смех тут же дал о себе знать усилившейся головной болью.

— Вы бы, Варвара Валерьевна, поели да снова в кровать. С такой травмой не нужно разгуливать.

— Да какие уж тут гулянки, — пробормотала я, не в силах заставить себя проглотить хоть ложку бульона. — Наташа, а вокруг дома никто не шастает? — вдруг спросила я и даже сама не поняла, почему у меня возник этот вопрос.

— Не скажу, что шастает, но вот приходили вчера плату за охрану собирать, например. А она отдельно не собирается, все включено в общий счет. — Наташа убрала чашки в посудомойку, прикрыла ее и села напротив меня за стол.

— Мужчина приходил?

— Нет, женщина. И точно могу сказать — никакого отношения к охране она не имеет, там вообще женщин нет. Я не стала шум поднимать, сказала, что хозяйка сама занимается такими вещами, мол, я не в курсе.

— Ну и правильно…

— Кстати, я сегодня Анатолию Ивановичу звонила утром, сказала, что у вас вчера произошло. Он распорядился больше без охраны в город не выезжать.

— А вы откуда знаете, что произошло? — удивилась я, так как точно помнила — вчера, когда мы вернулись, Натальи здесь уже не было.

— Так утром Анна Юрьевна рассказала, — отозвалась Наталья, и я почувствовала себя идиоткой. — Анатолий Иванович ругался очень, — добавила она.

— Ругался… — машинально повторила я, по-прежнему возя ложкой в чашке с бульоном, — ругался… значит, охрана будет?

— Будет. Только вы заранее предупреждайте, хорошо? Охранник сегодня днем в «Снежинку-2» подъедет, там будет жить. Как устроится — сразу к вам зайдет представиться.

— Наташа, пожалуйста, не уходите до его прихода, — попросила я, осознав, что совершенно не хочу оказаться в пустом доме с незнакомым человеком. Тем более что он может оказаться кем угодно и вовсе не от Туза…

Она удивленно посмотрела на меня, но, видимо, поняла, что человеку с сотрясением мозга лучше не перечить:

— Конечно, Варвара Валерьевна, никуда не уйду. Мне еще сегодня окна нужно перемыть на втором этаже.

— Тогда я, пожалуй, пойду и прилягу, — слезая с табурета, пробормотала я.

— И не поели совсем! Давайте я хоть чай вам в спальню принесу.

Я вяло согласилась, хотя даже чаю мне совершенно не хотелось. Забравшись под одеяло, я дождалась, пока Наталья покинет комнату, и позвонила Мельникову. Он снял трубку на втором гудке, как будто караулил:

— Варенька, ну что, как ты?

— Как-как… лангету наложили, ты сам вчера видел, а за ночь еще и глаз заплыл, — мрачно сообщила я. — Видимо, до конца недели обречена на постельный режим.

— Варь… там на доме напротив есть камера видеонаблюдения. Предлагаю запросить записи.

— И что они тебе дадут? Было темно, все случилось слишком быстро…

— Я сделаю это сам, раз ты не хочешь, — разозлился вдруг Кирилл, — не хватало еще, чтобы тебя безнаказанно бил в лицо какой-то урод!

— Кира, ну детсад ведь… мстить будешь? Не смешно даже. — Но я понимала уже, что спорить бесполезно и запись камеры видеонаблюдения Мельников достанет и без моего согласия.

— Тебе что-нибудь нужно? — О, а вот тут стоит быть аккуратнее, чтобы не дать ему возможности напрашиваться в гости.

— Спасибо, нет. Я не хочу, чтобы меня кто-то видел в таком состоянии, — как можно тверже заявила я. — Все, что надо, обеспечит домработница. Ты просто звони, хорошо? Надеюсь, ты поймешь.

Мельников помолчал.

— Чудится мне подвох в словах ваших, уважаемая, — изрек он после паузы, — но я спишу это на собственную подозрительность и ваше сотрясение мозга.

— Да уж, сделай милость…

— Поправляйся. Если будут новости, я сразу сообщу. Целую тебя.

Я отложила телефон в сторону и задумалась. Мне не давало покоя вчерашнее появление Кирилла в ресторане. Откуда он узнал, что именно там я встречаюсь с Митрохиным? И не знакомы ли они случайно? Уж больно ревнивым был тон Кирилла, когда он узнал о том, что Митрохин обратился ко мне, и тут дело не в мужской ревности вовсе, а как раз в профессиональной. Ну, так мне показалось. Решив не мучить себя подозрениями, я снова взялась за телефон и позвонила на мобильный Митрохина. После обмена традиционными любезностями я напрямик спросила:

— Скажите, Эдуард Михайлович, имя Кирилл Мельников вам о чем-то говорит?

— Мельников? — удивился Митрохин. — Нет. А должно?

— Понятия не имею, просто проверяю одну версию. Спасибо за помощь.

Я попрощалась и снова задумалась. Еще интереснее. Выходит, что они не знакомы. Тогда почему Кирилл так странно отреагировал? Или это у меня паранойя? В последнее время я все чаще замечаю за собой излишнюю подозрительность и желание перестраховаться.

Лежать без дела я не могла, а потому решила просмотреть документы по двум предстоящим судам, которые, по всей видимости, придется теперь вести Кукушкину — не могу же я показаться в публичном месте с таким лицом. За этим меня и застал благоприобретенный телохранитель. Его привела Наташа, постучала в дверь и поинтересовалась, могу ли я принять этого Славу. Я уселась в постели, привела в порядок волосы, хотя в этом большого смысла не было — гипсовый «пятак» здорово портил внешний вид, так что прическа мало что решала.

На пороге спальни вслед за Наташей возник мужчина среднего роста в черном костюме и ослепительно-белой рубашке. Вид его ничем не напоминал о профессии. Или я в силу сложившихся стереотипов ждала амбала с бритым черепом и квадратной челюстью?

— Добрый день, — приятным голосом произнес он. — Разрешите представиться. Вячеслав Пелехов. Буду вас сопровождать.

Он говорил короткими рублеными фразами и от этого почему-то казался надежным — не болтает, видимо, и действует так же — по факту, не разводя лишних политесов.

— Очень приятно. Варвара Валерьевна. Только, боюсь, сопровождать меня в ближайшую неделю никуда не придется — сами видите, — я указала пальцем на свой нос.

Телохранитель пожал плечами:

— Ничего, бывает. Через недельку гипс снимут, еще через недельку сойдет синяк.

— Две недели?! — взвизгнула я и тут же схватилась рукой за голову — от резких движений и звуков боль усиливалась. — О-ох… у меня дел по горло…

— А вот я в аптеку съезжу и бодягу вам привезу, — пообещала Наташа. — Синячки помажете, — пройдет быстрее. Через недельку, если тон умело наложить, сможете уже и в суд ездить.

— Вот же черт… никогда не думала, что в свои-то годы буду с фингалом под глазом ходить, — пробормотала я. — Вячеслав, вы уже устроились?

— Да, вполне хорошо устроился, спасибо. Номер моего мобильного вот, — он протянул мне визитку.

— Тогда сегодня вы можете быть свободны. Походите, осмотритесь, познакомьтесь с поселком. Вряд ли сегодня мне потребуется сопровождение.

Мы попрощались, и телохранитель ушел, а Наташа, поправив штору на окне, поинтересовалась, что я буду на обед. Аппетит так и не появился, и домработница, покачав головой, тоже меня покинула.

Нос неприятно ныл под повязкой, кружилась голова, и все время клонило в сон. Но если я сейчас усну, то длинная бессонная ночь мне обеспечена, а это всегда плохо — в голову лезут ненужные мысли. Я выбралась из постели и побрела в кинозал, зарядила диск с фильмом и погрузилась в просмотр.

Вечером Володя привез Аннушку, и та первым делом пристала ко мне с вопросами о самочувствии.

— Ты надеялась, что за время твоего отсутствия мой нос принял первозданный вид? — иронично поинтересовалась я, трогая пальцем гипс.

— Ну, Ва-арь! — протянула Аннушка, распутывая шелковый шарфик, и тут у нее в сумке зазвонил телефон.

Аннушка проворно выхватила трубку и с придыханием прошептала:

— Алло, я слушаю…

Судя по тону и лицу, звонил ей мужчина, в котором есть заинтересованность, потому что со всеми остальными представителями человечества Аннушка общалась сухо и отрывисто, с нотками презрения в голосе.

— Да, конечно… если ты настаиваешь… дай мне часок, хорошо? Я должна привести себя в порядок… Увидимся.

Телефон снова перекочевал в сумку, а Вяземская, игнорируя мой вопросительный взгляд, удалилась к себе. Нет, так не пойдет. Я встала и направилась в ее спальню, где застала подругу перед распахнутыми дверцами шкафа.

— И куда это ты? — поинтересовалась я, усаживаясь на кровать.

— В гости. Как думаешь — синее или бежевое? — она выдернула из шкафа две вешалки с платьями и по очереди приложила их к себе.

— Смотря для чего. И для кого.

— Ну, Варь! Я серьезно — какое лучше?

— Значит, не скажешь?

— Зачем тебе?

— То есть я правильно поняла — к Карибидису намыливаешься?

Аннушка швырнула обе вешалки на кровать и нагнулась за туфлями:

— Ну, если сама догадалась, зачем переспрашиваешь?

— Уточняю. Кроме того, мы кое о чем договаривались — помнишь?

Вяземская разогнулась, держа в руке пару лодочек из бежевой лаковой кожи:

— Непременно сегодня надо?

— Лучше бы вчера, конечно, но уже вряд ли получится. Так что — сделаешь?

Я чувствовала себя довольно паршиво, заставляя подругу идти на такой шаг, как установка «прослушки» в доме ее любовника, но у меня не было иного выхода. Сама я сделать этого не могу.

Аннушка бросила туфли и принялась расстегивать пуговицы на пиджаке и блузке. Я чувствовала, как она внутренне сопротивляется, не хочет делать этого, но и понимает, что отказать мне тоже не может. Я на секунду усомнилась в правильности решения, но тут же отмела эту мысль — у меня нет выхода, я должна узнать, причастен ли Карибидис к попыткам надавить на Потемкину, и — главное — как с этим связан мой дядя. И другой кандидатуры в помощники, кроме Аннушки, у меня, к сожалению, нет.

— Аня…

— Ну, что?! — со злостью дергая «молнию» на юбке, спросила Вяземская. — Что ты хочешь? Чтобы я сказала, что согласна? Ну, так сказала уже — утром еще! Тебе непременно нужно сделать всех вокруг несчастными!

— Это к чему ты? — не совсем поняла я.

— К тому! Не можешь пережить, что у меня мужчина появился?

— Да при чем тут твои отношения с ним?! — взвилась я. — Ты сделай только то, что я прошу, а потом — хоть замуж за него иди, мне-то что?!

— Замуж?! А он меня позовет потом замуж? Если узнает, а?!

— А чего ради он должен узнать? Сама не скажешь — вот и не узнает. Мне по понятным причинам такие признания делать тоже не с руки, так что твое будущее в полной безопасности.

Аннушка опустилась на кровать и стягивала теперь чулки. Я видела, как она колеблется, но была совершенно уверена в том, что она непременно согласится с моими доводами, потому что они верны. В этой ситуации только от ее молчания зависит, как все пойдет дальше. У Карибидиса не будет особенных причин подозревать ее. Если только…

А вот об этом я и не подумала. Если только она не столкнется нос к носу с моим дядей. Вот тут вся наша стройная схема пойдет прахом, потому что дядюшку моего не проведешь так, как кипрского банкира, и в случайную встречу он точно не поверит. Но говорить об этом Аньке сейчас вообще не стоит, иначе она откажется. Ладно, проблемы нужно решать по мере их возникновения, все равно все не предусмотришь.

— Так, я в душ пошла, — заявила Аннушка, поднимаясь и беря со спинки кровати халат, — а ты давай неси свою фиговину.

— Анька! Анька, ты — друг, — прочувствованно сказала я, тоже вставая с кровати.

— Да иди ты… — буркнула Вяземская, скрываясь за дверью ванной.

Я пошла к себе, вынула из тумбочки небольшой пакетик, где находилась плоская «пуговка», которую Аннушка должна будет приклеить за какую-нибудь картину в кабинете Карибидиса. Повертев пакет в руке, я подумала, что эта вещица может как помочь мне, так и здорово навредить — вплоть до летального исхода, что называется. Но отступать было уже поздно.

Проинструктированная Аннушка упорхнула на свидание, а я опять осталась одна в пустом доме. Я все время одна… Наверное, это такая судьба — проводить вечера в одиночестве, даже без друзей. Раньше у меня их было много, еще со студенческих времен, но потом большинство из них сожрала зависть — это самое страшное, когда близкие люди не могут пережить твой успех. Легко дружить и поддерживать тех, кто несчастен, потому что на их фоне, наверное, люди кажутся себе чуть лучше. А вот дружить с тем, кто успешнее, большинству невыносимо — сравнение не в свою пользу. Вот и у меня осталась только Аннушка, с которой мы были равны изначально, да и с годами ничего особенно не изменилось. И вот сейчас я сижу одна в чужом доме, а она пытается помочь мне решить мои проблемы. И даже Кириллу я могу только позвонить, а не встретиться с ним, потому что никто не должен знать, где я. На всякий случай даже он…

И тогда я вышла из положения и позвонила Светику, надеясь, что застану его в номере, а не на репетиции. Не повезло — муж ехал в машине на концерт, у него было только двадцать свободных минут, но он был так рад моему звонку, что не посетовал, как обычно, на мою невнимательность к его расписанию:

— Варенька, ну как ты там? Как день прошел?

И тут я, не выдержав его ласкового тона и заботы в голосе, разревелась и выложила все про сломанный нос, синяк под глазом и сотрясение мозга. Светик неожиданно для меня не стал охать и причитать, как обычно, а взревел, как иерихонская труба:

— Варя! Ну, теперь, надеюсь, ты прекратишь свои эксперименты? Или будешь ждать, когда в голове дыру пробьют?

— Светик, не кричи… — пробовала остановить я, но тщетно — у моего дирижера накопилось за долгие годы совместной жизни…

— Нет, я буду кричать! Я буду кричать, раз ты не понимаешь! Неужели все в жизни измеряется деньгами? Настолько, что ты рискуешь собой?

— От твоего крика не станет ни лучше, ни безопаснее.

— Очень жаль, что я не из тех мужчин, что бьют своих жен, Варя! Может быть, так мне удалось бы донести до тебя хоть что-то, — выдал Светик, удивив меня еще сильнее. — Надеюсь, ты хотя бы в таком состоянии по Москве не разгуливаешь?

— Ты меня не видел. С таким лицом только ворон пугать, — мрачно сообщила я, любуясь собственным отражением в зеркале.

— Может, хотя бы это заставит тебя посидеть дома и подлечить голову?!

Я услышала, как на лестнице раздались шаги, и поняла, что вернулась Аннушка. Нужно срочно идти к ней за подробностями.

— Светик, я и так заняла много времени, ты прости… Удачного выступления тебе.

— Позвоню тебе завтра утром, — попрощался муж, и я, сунув в карман телефон, пошла в спальню к Вяземской.

Несмотря на неприятную просьбу, Аннушка выглядела вполне довольной — мурлыкала что-то под нос, чуть пританцовывала, пытаясь избавиться от платья, но никак не могла дотянуться до длинной «молнии» на спине. Я подошла и расстегнула ее, села на пуф у зеркала и вопросительно уставилась на подругу.

— Расслабься и не смотри на меня, как кот на мышь, — велела она. — Все сделала, как ты сказала.

— Он ничего не заметил?

— Нет, елки, у него на глазах и запихала! — разозлилась вдруг Аннушка. — Ты меня совсем за дуру держишь?

— Ну, прости, Ань, погорячилась, — виновато признала я. — А в целом как прошло? Ну, в смысле — вечер удался?

— Ох, и голос у тебя противный с этой повязкой, — поморщилась подруга. — Гнусишь, как пьяница.

— То есть не расскажешь? — уточнила я, удивляясь скрытности Аннушки. Обычно о своих романах она докладывала мне в мельчайших подробностях, а тут такие тайны.

— Ты чего хочешь? Пришла, попили кофе, поговорили о чем-то, потом в спальню пошли. Что там было — рассказывать?

— Избави боже! — засмеялась я, тут же хватаясь рукой за повязку. — Больно, черт…

— Вот скажи, как в одном предложении ты ухитряешься совместить бога и богохульство, а?

— Скажи спасибо, что не арго и мат.

— Не сомневаюсь, что ты и это можешь. Я, кстати, сегодня у своей бабушки была, — вдруг объявила Аннушка. — Угадай, кого встретила?

— Доктора, чего тут гадать.

— А вот и нет. Дядю твоего я там встретила.

Я почувствовала, что меня качнуло, как будто пуфик попытался сбежать.

— Он что — к твоей бабушке приходил?

— Да с чего бы? Он по коридору шел.

— По коридору?

— Ну, не по потолку же! Чего удивительного? Может, приболел, а там знакомые.

Я сильно сомневалась в том, что у моего дядюшки есть знакомые в Склифе, но кто его разберет. Интересно, по какому поводу он туда заявился вообще…

— А он тебя видел?

— Нет, он разговаривал с каким-то мужиком. Я его хотела окликнуть, потом смотрю — ему не до меня совсем, лицо озабоченное, по сторонам не смотрит, ну, и не стала.

Я про себя выдохнула — чем меньше контактов с дядей, тем проще жизнь. Да и Аньке светить перед ним своей смазливой мордочкой вообще ни к чему. Слабо представляю только, что будет, если вдруг Карибидис начнет приглашать ее на какие-то публичные мероприятия, а там она столкнется все-таки с дядей. Он-то, в отличие от Аннушки, не верит в случайности и может догадаться, что без меня тут не обошлось. Хотя, может, я напрасно нагнетаю…

— Пойдем, чайку попьем, — попросила Аннушка, уже переодевшись в длинный халат. — Знобит меня что-то…

— Это ты переволновалась, — я встала и обняла подругу за плечи. — Спасибо тебе, Ань…

— Больше не проси.

Я очень надеялась, что больше подобных услуг мне от нее не понадобится. Анька все-таки молодец, все сделала, хоть и не хотела.

Мы пили чай с найденным в холодильнике малиновым джемом, и Аннушка понемногу отошла и даже рассказала, как именно ухитрилась засунуть «жучок» за картину в кабинете Карибидиса.

— Он мне карту поселка показывал до того, как мы в спальню пошли. И в этот момент ему позвонили. Я чуть от счастья не завизжала — представляешь, какая удача? Ну, он извинился и вышел, дверь плотно закрыл, а я эту штуку приклеила как раз за картину над столом. Ты, кстати, права была — там за ней пылища вековая, хотя внешняя рама чистая. Я, елки, еще и уронила эту пуговицу чертову, так руки тряслись. Надеюсь, это ни на что не повлияет?

— Не должно, — я отхлебнула чай и в который раз с благодарностью посмотрела на подругу: — Ты все-таки молодец, Аннушка.

— Может, прекратишь уже в благодарностях рассыпаться? Утомительно слушать, — Аннушка намазывала на тост джем с таким сосредоточенным лицом, как будто собиралась выставлять этот бутерброд в Палате мер и весов в качестве эталона.

— Хорошо, больше не буду. Ты мне вот что скажи — а план поселка он тебе с какой целью показывал?

— А я сказала, что решила все-таки собственный дом здесь заиметь, чтобы от отчима не зависеть.

— Забавный парень этот твой Карибидис. Ему здесь ничего не принадлежит, кроме его собственного дома, а он, значит, недвижимостью чужой приторговывает, — задумчиво протянула я, постукивая ложечкой по чашке.

— Ну, я не в курсе, что ему принадлежит, но про дом он четко сказал — можешь выбрать из пустующих, а их пять. Кстати, вот этот тоже там значился.

Я аж подпрыгнула:

— Что?!

— Да вот что слышишь. На плане этот дом обозначен как выставленный на торги, — спокойно сказала Аннушка.

— Шибани меня калитка… — пробормотала я потрясенно. — То есть они уже списали Потемкину вместе с дочерью… — и тут же в испуге прикрыла рот рукой, поняв, что здорово проговорилась, но, к счастью, Аннушка в этот момент отвлеклась на пришедшую эсэмэску и вторую часть предложения не услышала.

— Так что там с калиткой? — спросила она, прочитав сообщение.

— Нет, с калиткой все в порядке… Странно только, что дом выставлен на торги, а хозяйка ни сном ни духом…

Нужно было срочно позвонить Насте, но сделать это можно только на улице, потому что, как я выяснила, этот дом тоже тот еще проходной двор. Не забыть завтра попросить Вячеслава посмотреть всюду на предмет лишнего…

— Ань, я на улицу выйду минут на десять, подышу, ладно? — мне так не терпелось, что я перестала соблюдать осторожность, однако Аннушка совершенно ничего не заподозрила:

— Только куртку надень, сильно похолодало.

Я поднялась к себе, нашла телефон, прихватила куртку и вышла из дома. Действительно, похолодало, к тому же накрапывал дождь, но я ушла в крытую беседку, устроилась там с сигаретой и набрала номер Потемкиной. Она не отвечала довольно долго, я начала волноваться, но, наконец, в трубке щелкнуло и раздался голос Насти:

— Да, Варя, я тебя слушаю. Что-то случилось? — и только тут до меня дошло, что уже половина третьего ночи.

— Настя, прости ради бога, что разбудила, но у меня неприятная информация. Скажи, ты не выставляла дом на торги?

— Что? — удивленно переспросила Потемкина. — Дом на торги? А жить я где буду? Остаток жизни проведу на этой даче?

— Понятно. А кто, кроме тебя, мог отдать такое распоряжение? — Хотя ответ был мне известен — Анвальт. У него вполне могла быть такая хитрая бумажка, по которой он распоряжается, например, недвижимостью покойного Потемкина.

— Если только адвокат…

— Господи, как мне найти этого адвоката, а? Ну, хоть какие-то зацепки… — простонала я в отчаянии.

— Я ничем не могу тебе помочь, если бы могла — рассказала бы все. А от кого ты про торги узнала?

— Моя подруга крутит роман с этим Карибидисом. И сегодня он предложил ей на выбор несколько домов в поселке. В том числе и твой.

— Этого не может быть! — ахнула Анастасия.

— Вот представь себе. Я потому и кинулась звонить, не взглянув на часы.

— Нет, я не об этом… Николас! Как он-то мог?!

— А… что не так? — осторожно спросила я, смутно догадываясь, что именно.

— Я не хотела говорить… мы с Николасом… словом, в последний год жизни Игоря…

Дальше я уже и сама все поняла. Они с Карибидисом были любовниками, но после смерти Потемкина что-то изменилось, и они расстались. И тут у меня сразу возникла куча неудобных и опасных вопросов к этой женщине, казавшейся такой простой и открытой.

— А теперь скажи мне, раз уж такой разговор у нас пошел задушевный… Супруга своего не ты ли на тот свет спровадила? — решив пойти напролом, спросила я.

— Ты с ума сошла?! — взвизгнула Анастасия слишком уж натурально. — Запроси результаты вскрытия! Игорь умер от острой сердечной недостаточности!

— Я знаю как минимум пару препаратов, после введения которых может развиться подобное состояние. И, главное, потом следов не найдешь.

— Варя! Прошу тебя — прекрати! — Анастасия кричала в голос. — Прекрати — я не делала этого! Я не убивала Игоря! И мой роман тут ни при чем! Я клянусь тебе здоровьем Алены! Я не убивала мужа! — Крик перешел в плач.

— Почему ты сразу не сказала мне о романе с Карибидисом, как только я впервые поинтересовалась его личностью?

— Я… мы с ним расстались очень скандально… понимаешь, он мне предложил акции купить, я отказалась — ну что я, совсем дура, что ли? Он вспылил… пообещал, что расскажет о нашей связи пасынкам, а мне это не очень на руку. Ладно, Алик запойный был, а вот с Юрием как объясняться? — Анастасия всхлипнула. — Мы с того разговора и не виделись больше… я даже не подумала…

— Как, ну, как ты могла не подумать?! Ведь я же сто раз спрашивала о тех, кто предлагал тебе купить акции! — заорала я, не в силах сдерживаться. — Я сто раз задавала этот вопрос! И ты скрыла от меня имя своего любовника, которое должна была назвать мгновенно, первым! Настя, ты нормальная вообще?! Да ведь из-за него ты и сидишь черт знает где! Ведь это твой Карибидис устроил все! И я докажу — но вот только как бы поздно не было! Юрия нет больше, ты следующая! — выкрикнув это, я задохнулась и поняла, что сболтнула лишнего — мы с Тузом уговорились пока не сообщать эту информацию Потемкиной.

— Юра… не может быть… — прошептала Анастасия так тихо, что я еле разобрала. — Не может быть этого…

— Может, — мрачно отозвалась я, вытаскивая очередную сигарету. — Я сама видела его тело. И теперь остались только вы с Аленой.

— Что же мне делать? — бормотала Анастасия, кажется, даже не слыша меня, — что мне теперь делать? Ведь они и меня не пожалеют… и Алену… Господи, что теперь будет?

— Ничего не будет, пока ты сидишь там, где сидишь. Но если еще раз попробуешь от меня что-то скрыть, не обижайся. Я тоже лежу дома со сломанным носом, и мне это вообще не нравится. Так что больше я за твои интриги свою голову подставлять не намерена. Не пытайся обманывать меня, ясно? — зло выдавила я, думая, что, наверное, не стоит так уж пугать ее, но обман так взбесил, что я не удержалась. — Как ты понимаешь, мне даже не придется искать дополнительных связей — те, кто тебя охраняет, тебя же и прикончат. И не думай, что я пошутила.

— Варя, Варя, что ты говоришь?! — снова зарыдала Потемкина.

— Я знаю, что говорю. А вот чего еще ты не договариваешь, мне очень интересно.

— Клянусь — ничего больше! Кроме Николаса, со мной никто про акции не говорил. Только письмо это — ну, которое ты нашла. Но, наверное, это от него…

— Ну, в твоих интересах теперь, чтобы все оказалось правдой.

— Варя, это правда! Расскажи… расскажи мне про Юру… как он… — попросила она срывающимся голосом, но я отказалась:

— Не буду. Если хочешь, спроси Анатолия Ивановича, когда он приедет, а мне и так впечатлений хватило. Все, я сказала и услышала все, что хотела. Спокойной ночи. — И я выключила телефон, прекрасно понимая, что никакой «спокойной» ночи у Анастасии сегодня не будет. Собственно, как и у меня.

Я вернулась в дом, заперла дверь и пошла к себе в спальню. Вынула из кейса блокнот и ручку, уселась на кровати, по-турецки подогнув ноги, и принялась чертить квадратики. Что мы имеем… Анастасия была любовницей Карибидиса — не исключено, что он подкатился к ней специально, чтобы иметь влияние на богатую вдову. Хотя… в то время, когда, если верить словам Насти, у них начался роман, Игорь Потемкин был еще жив и не собирался на тот свет. Не исключено, что добрый друг Николас помог ему решить эту проблему — а что? Годная версия. Даже идея с лекарствами вполне туда укладывается — выпивали вместе, подлил-подсыпал… И почему-то в этот момент всплыл разговор с Аннушкой о встрече с моим дядей в Склифе. И ведь вполне могло быть, что через дядюшку Карибидис эти препараты и получил. Тоже годится. Остается только один неясный момент — Анвальт. Куда и как пристроить его в эту схему? И главное — как установить его личность? Конечно, я уже думала о том, что это дядя, но вдруг нет, вдруг я ошиблась? И никак не понять…

Но версия с причастностью Карибидиса к смерти Игоря Потемкина мне очень понравилась. Жаль, что ее уже никак не проверишь, но Тузу надо об этом рассказать. Только вот как теперь с Аннушкой быть? Получается, что моя подруга спит с убийцей… Но сказать ей об этом не представляется возможным — не поверит же. Вот я заварила кашу…

— Варь, ты не спишь? — я вздрогнула от неожиданности и повернулась к дверям, в которых застыла Аннушка.

— Нет, не могу никак. А ты-то что? На работу ведь завтра.

Она прошмыгнула на кровать, улеглась и спросила:

— Как думаешь, у меня есть шанс?

— На что?

— Ну… — Аннушка затеребила кончик косы, и я испугалась — ведь она про Карибидиса!

— Ань… ты влюбилась, что ли? — не веря своим ушам, протянула я. — Я не понимаю… тебе ведь не пятнадцать, нельзя же каждого, с кем переспала, сразу к роли мужа примерять!

— Почему ты такая циничная? — закатила глаза Аннушка. — Тебе что — действительно все равно, с кем ты спишь? И ты не строишь планов на будущее?

— А зачем? У меня все в порядке с будущим. А видеть в каждом любовнике мужа — это, знаешь, удел малолетних девочек в розовых очках.

Аннушка вдруг ожесточилась, даже лицо у нее покраснело.

— У тебя всегда все было! У тебя были именно те мужчины, которых ты хотела! Ты сама, понимаешь? Не тебя выбирали — ты выбирала! И поэтому ты так говоришь! А мне всегда приходилось бороться за мужское внимание, добиваться его! Разумеется, я хочу удержать рядом хоть кого-то! И ничего в этом странного или стыдного нет, между прочим!

Она вскочила и заметалась по спальне от окна к двери. Я в принципе понимала, о чем она говорит, но своей вины в ситуации не видела. Да, я выбирала мужчин, а не они меня, но что с этим поделаешь? Есть женщины красивые, но напрочь лишенные того, что мой отец называл словом «манкость», — некоего свойства, заставляющего мужчин идти за ними как крысы за дудочкой. У Аннушки, видимо, этой самой «манкости» не было — при всей природной красоте. Но я-то здесь при чем?

— Аня, ты меня-то не обвиняй, ладно? Если ты хочешь каких-то серьезных отношений с мужчиной, так работай над ними. Тут тебе никто не поможет, кроме тебя самой. Заинтересуй его, сделай так, чтобы он постоянно о тебе думал, хотел рядом быть.

— Это все банальности! — запальчиво заявила Аннушка. — Уж кому, как не тебе, знать, что все это — чушь собачья! Мужик либо хочет, либо нет!

— И с этим ты, дорогая, ничего не поделаешь, если не будешь поддерживать в нем интерес, — язвительно заметила я. — А интерес — он не только в постели, если ты не знала. «А поговорить» — слышала такое? Твой Карибидис балетом интересуется — а что ты о балете знаешь? Что там девки в пачках по сцене скачут? Не кажется, что маловато, а?

Аннушка остановилась напротив меня и уперла руки в бока:

— То есть ты хочешь сказать, что я тупая? Что не гожусь в собеседники?

— Аня, я не это хотела сказать. Никто тебя не считает глупой — в конце концов, ты как-то образование-то в МГУ получила? Я с тобой училась, прекрасно знаю, что никто за тебя денег не платил и с курса на курс не перетягивал! Но ведь кроме диплома существует еще кое-что… я даже не знаю, как тебе объяснить… — я защелкала пальцами, подбирая слова, но Аннушка решительно направилась к двери:

— Не трудись, я же все равно не пойму! Спокойной ночи, — и хлопнула дверью что было сил.

Как выяснилось, проводить дни в праздном безделье мне совершенно неинтересно, более того — тягостно. Аннушка уезжала рано, я даже не успевала спуститься и позавтракать вместе с ней, а потому приходилось делать это в одиночестве. Потом появлялась Наташа, сновала по дому с метелкой или пылесосом, убирала, натирала полы, полировала многочисленные статуэтки и ручки на дверях. Я просматривала отчеты, присылаемые по электронке Кукушкиным, давала рекомендации, вносила коррективы в линию защиты. Иногда звонила Светику — тот продолжал свое турне и был, кажется, доволен тем, как принимают оркестр в Европе.

Вечером, когда вернувшаяся с работы Аннушка укладывалась, наконец, спать, я брала телефон и звонила Мельникову. Он подробно выспрашивал все о состоянии моего здоровья, предлагал какую-то помощь, но я отказывалась и, как могла, обходила вопрос о возможности встречи. Я боялась, что рано или поздно он перестанет слушать эти отговорки и нагрянет ко мне домой, а там, как известно, никого нет. И что я тогда буду ему говорить? Но и признаваться, что не живу дома, тоже не хотелось, более того — подобное признание почему-то казалось мне опасным. Придется объяснять, почему я живу именно в «Снежинке», почему в этом доме — а как раз эту информацию мне хотелось скрыть ото всех.

В голове еще беспрестанно крутился вопрос о том, не причастна ли на самом деле Анастасия к смерти своего супруга — в связи с тем, что у нее был роман с Карибидисом. А что? Вполне вероятно, что хитрый киприот мог уговорить не особенно умную женщину, заболтать ее, преподнести будущую смерть мужа как возможность освободиться от немолодого и, кажется, не особенно любимого человека, а заодно оказаться владелицей крупного состояния. Возможно, он даже пообещал решить проблему с долями пасынков — а что, тоже может быть. Но как мне понять, не заблуждаюсь ли я? Возможно, это только фантазии, хотя, не скрою, очень удобные для того, чтобы сделать виновной во всем Анастасию. Если разобраться, то никакой особой выгоды в смерти Игоря Потемкина у нее не было — свою долю акций она могла продать только с одобрения пасынков, Аленину — вообще никак. Завещание было составлено очень хитро, имело кучу оговорок, чтобы обойти их, нужен был толковый, очень грамотный юрист, каких единицы. Если только…

Да, если только это не Анвальт. У меня почему-то не было сомнений, что он прекрасно осведомлен о моем участии в деле, наблюдает и посмеивается. Потому что знает правду, а я — нет.

Кстати, пробитое на дороге колесо машины Володя по моему требованию отвез-таки на экспертизу, и худшие подозрения мои оправдались — оно было прострелено. Водитель привез мне результаты и заключение в четверг утром, когда забирал Аннушку.

Я почувствовала себя загнанной в ловушку, границы которой пока еще достаточно велики, однако с каждым днем невидимый механизм сжимает их, делая мое пространство все меньше. Самое главное — что я никак не могу вычислить человека, управляющего этим механизмом. В то, что это дело рук дяди, верить не хотелось, да и, честно сказать, особых доказательств тоже не было. Ну, видела я его входящим в дом Карибидиса — и что? И вдруг в голове молнией промелькнуло название дядиной фирмы и банка, который ее обслуживал. Так и есть — это именно тот банк, филиалом которого в Москве и управляет Карибидис.

Открытие заставило меня мгновенно выскочить из постели, принять душ и позвонить водителю с просьбой приехать и отвезти меня в Москву. Я решила поехать к бабушке и попробовать поговорить с ней начистоту. Она всегда была в курсе дядиных дел, тот относился к ней абсолютно по-родственному и часто советовался по каким-то вопросам. Меня это удивляло — бабушка не была ни экономистом, ни юристом, она всю жизнь преподавала в консерватории, но тем не менее дядя всегда прислушивался к ее мнению. Не может быть, чтобы она не знала…

Полностью одетая, я в нетерпении прохаживалась по двору, ожидая водителя. Наташа, с удивлением наблюдавшая за тем, как я одеваюсь, высказала неодобрение, однако я только отмахнулась, и горничная, пожав плечами, удалилась куда-то на второй этаж. И буквально через пять минут в воротах появился телохранитель Слава в расстегнутой куртке и с порозовевшим от бега лицом.

— Здравствуйте, Варвара Валерьевна, — переводя дух, поздоровался он. — В город едем?

— Да, — не очень довольным тоном отозвалась я, понимая, что Наташа все сделала так, как ей сказал Туз, — при любом моем выезде с территории поселка рядом должен быть телохранитель, и если я об этом забыла, то горничная четко помнила инструкции.

— Хорошо, — уже совершенно отдышавшись, сказал Слава и застегнул куртку, под которой я успела увидеть кобуру пистолета. Однако…

До приезда Володи я успела выкурить три сигареты и изрядно перенервничать, от чего заболела голова. Мне не терпелось попасть в город, в квартиру бабушки, и задать ей те вопросы, что накопились. Не факт, конечно, что узнаю что-то, но вдруг…

Наконец ворота поехали в сторону, и во двор медленно вкатился «Мерседес». Я даже не стала дожидаться, пока водитель выйдет, чтобы открыть мне дверь, и, опередив телохранителя, сама запрыгнула на заднее сиденье и нетерпеливо махнула рукой:

— Володя, быстрее, пожалуйста!

— Что-то случилось? — удивленно спросил он, разворачивая машину и оглядывая севшего на переднее сиденье Славу.

— Нет, ничего… просто нужно побыстрее попасть в Москву, к бабушке.

— С Тамарой Борисовной что-то?

— Надеюсь, что у нее все в порядке. Мне нужно срочно с ней увидеться, и я буду очень благодарна, если вы перестанете вопросы задавать, а поедете чуть быстрее, хорошо? А если так невтерпеж общаться, то познакомьтесь — это Вячеслав, он теперь постоянно будет с нами.

Эта фраза дала понять водителю, что разговор окончен, и он согласно кивнул и включил радио. Телохранитель при этом сохранял вид невозмутимый и даже отсутствующий, и я в душе порадовалась — еще одного любителя пообщаться в машине мне просто не вынести.

Мне казалось, что мы едем какой-то другой дорогой, раза в три длиннее обычного — настолько медленно тянулось время. Разумеется, в центре мы намертво встали в пробку, и я готова была уже выйти и добираться до бабушки на метро, пешком — как угодно, но Володя, конечно, не разрешил:

— Посидите, уже недалеко осталось, доедем.

— Что за город… одни пробки… — пробормотала я, глядя в окно на бесконечную череду машин.

— Ну, благосостояние-то растет, — хмыкнул водитель.

— И вместе с ним — количество жителей, — угрюмо добавила я. — Посмотрите вокруг — московских номеров нет почти.

— Ой, да ладно вам, Варвара Валерьевна, это просто настроение у вас не очень, — миролюбиво отозвался Володя. — А вот грим вы мастерски наложили, синяков-то почти и не видно.

— Если это комплимент, то не особенно удачный.

Реплика водителя насчет грима снова вернула меня в тот вечер, когда нос мой имел несчастье встретиться с кулаком какого-то урода. Когда Мельников заговорил о видеокамере, я отмахнулась, но сейчас подумала, что в этом был бы резон. Если меня не обмануло предчувствие и нападавший ждал меня, то его вполне могла зафиксировать камера — ну, где-то же он стоял все это время? Надо подумать, под каким предлогом и через кого запросить записи. Возможно, убедившись, что ошиблась и это была случайность, я успокоюсь. Вопрос в другом: что делать, если меня действительно ждали?

Во дворе бабушкиного дома я тоном, не оставлявшим возможности для возражений, велела телохранителю остаться в машине, твердо пообещав, что со мной в подъезде ничего не произойдет.

— Поймите, Слава, моя бабушка уже довольно немолодая женщина, к чему ей такое потрясение? И потом — я не хочу лишних вопросов, понимаете? А мне волей-неволей придется давать какие-то объяснения по поводу вашего присутствия. Мне бы этого не хотелось, — твердо заявила я и вошла в подъезд.

Бабушка меня не ждала, разумеется, — я не удосужилась ей позвонить, решила действовать нахрапом, за что и была немедленно наказана, так сказать, провидением. В гостиной за накрытым к чаю столом сидел мальчик лет восьми, одетый в синий пиджак с эмблемой какого-то лицея. Мне хватило одного взгляда, чтобы понять — это и есть Макар, сын Светика.

На мгновение пол уехал из-под ног, я ухватилась за дверные косяки и еле перевела дыхание. Шедшая следом бабушка невозмутимо предложила:

— Ну, проходи, садись, раз уж приехала, — и у меня возникло ощущение, что это не Макар, а я отныне чужая в этом доме, хотя был он моим с рождения.

Я села за стол, все еще не в силах произнести ни слова. Выручил мальчик. Он поднял на меня такие же серые, как у Светика, глаза и вежливо произнес:

— Добрый день. Меня Макар зовут. Я могу предложить вам чай?

«Бабушкино влияние», — почему-то с неприязнью подумала я, но кивнула и выдавила:

— Д-да, благодарю.

— Познакомься, Макар, это Варвара, моя внучка, — проговорила бабушка, усаживаясь на свое место и берясь за чайник с кипятком.

Мальчик уже успел налить в чашку заварку и, держа двумя руками блюдце, протянул ее бабушке. Я наблюдала за ними как завороженная — бабушка выглядела абсолютно счастливой, как будто этот мальчик был всем тем, чего ей не хватало в жизни.

— Пожалуйста, — Макар обошел стол и аккуратно поставил передо мной чашку.

— Ну, с чем пожаловала? — спросила бабушка, внимательно разглядывая меня. — И что у тебя с лицом? Мне кажется, или грима многовато для дневного времени?

— Тебе кажется.

Присутствие мальчика выбило меня из колеи, все вопросы, которые я собиралась задать, перепутались в голове, и я не знала, с чего начать. Макар же спокойно пил чай, смешно морща при этом нос — Светик так делал иногда, если задумывался. Надо же, даже эту мелочь унаследовал…

— Не горбись, Макар, — спокойно заметила бабушка, и мальчик мгновенно выпрямился на стуле, совсем как я когда-то в детстве. — Ты закончил? Нам еще нужно пробежаться по тем романсам, что мы разучивали вчера. Иди к роялю и готовься, я поговорю с Варварой и приду.

Макар отодвинул чашку с блюдцем, аккуратно промокнул губы салфеткой и, отложив ее, вышел из-за стола. Я почему-то почувствовала себя гостьей в этом доме, причем гостьей незваной, и это неприятно царапнуло. Бабушка держалась холодно и отстраненно, как с чужой. Можно подумать, я в чем-то провинилась перед ней…

— Так и будешь молчать?

— Что? — переспросила я и наткнулась на ледяную усмешку:

— Не делай вид, что не услышала. Зачем-то же ты явилась без предупреждения? Не чаю ведь выпить — на тебя это совсем не похоже.

«Почему, ну, почему ты сидишь в позе статуи и усмехаешься с таким презрением? — хотелось крикнуть мне, чтобы хоть как-то достучаться до бабушки, чтобы увидеть хоть какую-то прежнюю эмоцию — из того времени, когда она еще была моей бабушкой. — Разве я виновата в том, что не имею детей? Или — виновата? Или — только я в этом и виновата?»

— Если ты передумала разговаривать, то я вынуждена попросить тебя либо уйти, либо подождать в кухне, пока я закончу разбирать с Макаром программу к концерту, — сухо сказала бабушка, вставая.

Я дернулась, словно получив пощечину:

— Зачем ты так со мной?

— Как?

— Как с чужой. Как будто этот… ребенок тебе ближе, чем я.

— Ты удивишься, но этот, как ты выразилась, ребенок по части душевных качеств даст тебе сто очков вперед, дорогая моя внучка. Он искренний, открытый и добрый.

— А я, значит, фальшивая, скрытная и злая? — усмехнулась я, постукивая ложечкой о чашку. — Вот только возникает вопрос — а кто меня такой вырастил-то?

— Не смей обвинять меня! — чуть повысила голос бабушка. — Я сделала для тебя все, что могла! Я старалась компенсировать тебе практически постоянное отсутствие матери! Боюсь, что это мой комплекс вины за то, что воспитала Валентину эгоистичной и избалованной. Впрочем, тебе мое воспитание, как я вижу, тоже впрок не пошло. Вся в мать.

— В мать? Раньше считалось, что я — копия отец, — усмехнулась я, чувствуя, как дрожит голос.

— При чем тут твой отец? Вы с Виктором вообще не похожи… — и тут она прикрыла рот ладонью, совершенно забыв и о светских манерах, и о ледяном тоне в голосе.

— Что?! — Мне показалось, что в комнате взорвалась граната — так зазвенело в ушах, и даже воздух как будто пошел горячими волнами от окна на меня. — Что ты сказала?! При чем… при чем тут дядя Витя?!

Бабушка, вдруг на глазах постарев, тяжело поднялась из-за стола и, непривычно для нее ссутулившись, пошла к угловой горке, в которой хранились лекарства. Я, стряхнув оторопь, вскочила и метнулась к ней, взяла за локоть и довела до дивана, усадила, подложив подушки, и вернулась к горке. Нашла нитроглицерин и с трудом заставила бабушку сунуть его под язык. Лицо ее казалось восковым, и мне стало страшно, я растерялась и не нашла ничего умнее, чем открыть окно и, свесившись вниз, заорать курившему у машины телохранителю:

— Слава! Слава, поднимитесь сюда, квартира восемнадцать! Скорее, прошу вас!

На мой крик вошел Макар, но я, закрыв собой бабушку, рыкнула:

— Вернись за рояль! — И он послушно ушел, хотя в глазах выразились непонимание и обида.

— Не… не кричи… на него… — выдавила бабушка, и я, сев рядом, погладила ее по руке:

— Сейчас… потерпи…

В дверь позвонили, это пришел Слава, и я вышла, чтобы открыть. Пока телохранитель скидывал ботинки, я сбивчиво объяснила, в чем дело.

— Вызовите «Скорую» на всякий случай, пусть ЭКГ снимут, — распорядился он и прошел в комнату.

Я же, выругав себя за очевидную тупость, позвонила диспетчеру. Когда же вернулась в гостиную, Слава уже уложил бабушку на диван и считал пульс, а та удивленно взирала на него, не в силах вымолвить ни слова.

— Бабушка, это мой телохранитель, — со вздохом объяснила я, — ты не волнуйся, все в порядке, сейчас врач приедет.

Бригада приехала буквально через десять минут, нас попросили выйти в коридор. Пока бабушке снимали ЭКГ и делали внутривенные вливания, мы томились в кухне. Я дико хотела курить, но в квартире бабушки это было строжайше запрещено. Из глубины квартиры доносились звуки рояля, и, прислушавшись, я узнала романс Римского-Корсакова, удивившись, что такой маленький мальчик так чисто исполняет сложную вещь.

— Кто это так играет? — спросил Слава, кивая в сторону двери.

— Ученик, — выдавила я с трудом, — ученик бабушкин. Юное дарование.

— Музыка хорошая, и играет хорошо.

— Да…

В кухню вошел врач, выдал мне листок с рекомендациями и сообщил, что бабушку непременно нужно показать кардиологу и сделать это как можно скорее.

— И поменьше волнений!

— Спасибо, постараемся.

Слава проводил врачей до двери и вышел вместе с ними, чтобы купить лекарства. Я вернулась к бабушке в гостиную.

— Может, тебе лучше в спальню перебраться? — присев на край дивана, спросила я. — Давай я помогу — или Славу дождемся?

Бабушка открыла глаза и проговорила:

— Помоги ты. — И я поняла, что должна была бы и сама догадаться — она не позволит себе показаться на глаза постороннему мужчине в таком виде — слабая, больная.

Кое-как я довела бабушку до спальни, помогла переодеться в рубашку и уложила в постель. За стеной по-прежнему звучал рояль, и бабушка, слабо улыбнувшись, проговорила:

— Упорный ребенок и талантливый. Я могу… попросить тебя?

— О чем?

— Ты ведь на машине… отвези Макара домой, незачем ему меня видеть… такую…

— Бабушка! — взмолилась я, беря ее за руку. — Ну, хоть сейчас перестань строить из себя светскую даму! Он ребенок, что он понимает?

— Больше, чем ты думаешь. Так отвезешь?

Разумеется, мне пришлось пообещать, чтобы успокоить ее, хотя, конечно, никого никуда везти мне не хотелось — как вообще не хотелось иметь отношение к этому мальчику.

— Бабушка…

— Ну, спрашивай, вижу же, что хочешь. Сама виновата, язык распустила, чего уж теперь…

— Может, все-таки не сегодня? Врач сказал…

— Прекрати, Варвара, — совсем прежним жестким тоном заявила она, садясь в постели. — В моем возрасте опасно хранить подобные тайны, можно в могилу унести. А потом на том свете совесть замучает. Так что давай сейчас поговорим. Воды только принеси.

Я метнулась в кухню, принесла стакан и протянула бабушке. Та жадно выпила, вытерла губы и, скрестив руки на груди, проговорила:

— Твой отец не Валера, а брат его, Витя. Так случилось, что у них с Валентиной роман вспыхнул, ну вот и… Аборт делать я запретила.

— А… папа? — выдохнула я. — Папа — он знал?

— Возможно, подозревал что-то, но точно — не знал. Валера простодушный был, честный, думал, что и все вокруг такие. А уж брату верил, как себе.

— Но… как же? Как может быть, чтобы… — Я заплакала.

Мне вдруг стало невыносимо жаль папу, которого обманули все, кого он считал близкими, — брат, жена, теща. Они столько лет хранили тайну и при этом смотрели ему в глаза, не испытывая никаких угрызений совести. Столько лет…

— Это жизнь, Варвара. Я не оправдываю твою мать и никогда не оправдывала. Но я считала, что, воспитывая тебя фактически вместо нее, как-то искупаю свою вину перед Валерием. Я старалась вложить в тебя все лучшее, сделать тебя непохожей на Валентину. Мне казалось, что это хоть как-то оправдает мое молчание. Но ты… ты выросла еще более эгоистичной, чем мать.

— Скажи… а дядя Витя… он… — мне с трудом давались эти слова, но спросить непременно нужно было. — Он — знает?

— Он знает.

— Знает?!

— А что в этом удивительного? Валентина кинулась к нему, когда поняла, что беременна, а он только плечами пожал и сказал, что никакого отношения к ребенку иметь не хочет. Мол, муж у тебя есть — вот и думай. Валентина на аборт собралась, да я вовремя заметила и запретила.

— С тех пор мама с дядюшкой на ножах, — машинально продолжила я, когда бабушка умолкла. — Как же я не догадалась… ведь они так ненавидели друг друга, мама особенно…

— Как ты могла догадаться? Мы с твоей матерью ни разу не дали тебе понять, что Валера не родной отец, а он и не знал, искренне считал, что ты его кровь.

— И ты через столько лет начала покрывать Светика, да? — тихо спросила я. — В привычку вошло? Как же меня тошнит от вашего лицемерия…

Я вышла из спальни, не в силах больше говорить с бабушкой. Мне необходимо было срочно уйти из квартиры, подышать свежим воздухом, но я обещала отвезти домой Макара. Он все еще сидел за роялем и, то и дело поднимая глаза на нотный сборник, играл какой-то романс.

— Собирайся, на сегодня урок закончен. Я отвезу тебя домой, — выдавила я, и мальчик повернулся:

— А Тамара Борисовна разрешила?

— Да. Ей… нездоровится. Собирайся скорее.

Пока он складывал ноты в папку и собирал в ранец учебники, тетради и ручки, мы со Славой успели одеться и выйти на лестницу.

— Нехорошо, что бабушка ваша одна остается, — заметил телохранитель.

— Что я могу сделать? — огрызнулась я. — Только домработнице ее позвонить.

— Так позвоните — ну, нельзя же на ночь человека после сердечного приступа одного оставлять!

«Еще один праведник на мою голову», — подумала я и защелкала кнопками телефона, отыскивая номер Дарьи Викторовны. Та вот уже лет двадцать приходила к бабушке три раза в неделю, чтобы помочь убраться и постирать белье. Одинокая женщина, которой сейчас было около пятидесяти, бабушка в буквальном смысле нашла ее в одной из больниц, куда ходила навещать кого-то из коллег. Дарья Викторовна работала там санитаркой, а бабушка переманила ее в домработницы, соблазнив куда более высокой оплатой и меньшим объемом обязанностей.

Узнав, в чем дело, Дарья Викторовна охнула и тут же предложила приехать и остаться на ночь:

— Вы, Варенька, не беспокойтесь, я все как нужно сделаю, опыт ухода у меня имеется.

— Спасибо вам. Я позвоню вечером, узнаю, как дела.

— Конечно.

В дверях показался Макар с ранцем за плечами и нотной папкой в руках.

— Ты адрес-то знаешь? — спросила я, направляясь к лестнице.

— Конечно. — И он бойко назвал домашний адрес, наивно добавив: — Правда, мне не разрешают говорить его незнакомым, но вам ведь можно? Вы ведь уже знакомые?

— Мы уже знакомые, — машинально отозвалась я.

На улице Макар вдруг замер, как вкопанный, уставившись на номерные знаки «Мерседеса».

— Ну, в чем дело? Садись, — поторопила я, открывая заднюю дверку.

— Это… папина машина, — сказал мальчик.

— Ну и что?

— Почему вы ездите на папиной машине?

Черт… и что я должна сказать? Что на самом деле это моя машина, а его папа — мой муж? Да еще и у телохранителя на лице вопрос…

— Потому что я — папин водитель, он меня попросил Варвару Валерьевну к бабушке довезти, они знакомы, — выручил Володя, смекнувший, что здесь что-то нечисто. «Господи, вся обслуга в курсе теперь, что у моего мужа внебрачный сын… как быть теперь, ведь стыдобища же!»

Ответ, похоже, удовлетворил Макара, и он спокойно уселся на заднее сиденье. Я тоже села назад, но постаралась оказаться как можно дальше от мальчика, чтобы даже случайно не прикоснуться к нему. Чувствовала, что могу не выдержать и разрыдаться.

Макар сразу потерял интерес к происходящему, достал из папки какой-то нотный сборник и погрузился в чтение нот. Упорный пацан, надо же…

Пробки внесли коррективы в длительность поездки, я измучилась необходимостью находиться в замкнутом пространстве, то и дело смотрела в окно, надеясь, что именно в этот момент пробка волшебным образом рассосется, но ничего не происходило. В хвост нам пристроилась красная «девятка» с заляпанными номерами, и я подумала, что при сухой погоде это как-то странно, и тут же об этом забыла.

Макара мы доставили домой только в половине восьмого вечера, высадили у подъезда и направились к выезду из уже прилично заставленного машинами двора.

— Терпеть не могу эти новостройки, — пробурчал Володя, — как скворечники — народу тьма, машин тоже, половина из них явно еще с зимы торчит, ни разу не заводились — отсюда же на метро явно быстрее.

— Жить-то всем надо, — отозвался Слава.

— Не спорю.

Я глянула на часы:

— Едем за Аннушкой и в поселок. Устала я как черт и есть хочу.

На самом деле сильнее всего я хотела выпить, вернее — напиться и упасть в кровать, не общаясь ни с кем, в том числе и с Аннушкой. Хотя вот ей, пожалуй, я могу рассказать все: она сама ровно в такой ситуации, когда отец — не отец вовсе. Но, пожалуй, не сегодня.

…Среди ночи меня разбудил телефонный звонок. Еле открыв глаза, я нашарила на тумбочке трубку — это оказался Светик. Часы показывали половину четвертого — вероятно, что-то случилось, иначе он не звонил бы в такое время.

— Алло, — хриплым голосом ответила я.

— Варя… Варя… как же ты могла?! Как ты посмела?! — заорал Светик, оглушив меня и заставив мгновенно проснуться.

— В чем дело? Почему ты кричишь?

— Замолчи! Замолчи немедленно! — еще громче заорал муж. — Ты… ты не женщина! Ты… слова такого нет! Как ты посмела? Где он?

— Кто? — Я вообще не понимала, о чем речь, сперва даже подумала, что Светик узнал о моих возобновившихся встречах с Мельниковым и решил устроить мне ночные разборы полетов.

— Где Макар?! Куда ты его дела?! Зачем?!

С меня слетели остатки сна…

— Какой Макар? Ты о чем?

— Макар, мой сын! Куда ты его дела?! — бесновался Светик, и я наглядно представила, как он мечется сейчас по номеру гостиницы, извергая эти обвиняющие фразы, но все равно не могла понять, чего конкретно он хочет от меня.

— Светик, успокойся! Объясни внятно: что с Макаром и почему ты орешь на меня? — как можно спокойнее попросила я, надеясь, что мой тон хоть немного приведет его в чувство. Но тщетно — муж продолжал орать:

— Как ты можешь?! Ужасающее лицемерие, даже для тебя это слишком! Как ты посмела вообще прикоснуться к моему сыну?!

— Да я вообще не трогала твоего сына! — заорала я в ответ, устав от непонятных обвинений. — Я довезла его до дома вчера, потому что бабушка попросила, — так уж вышло, что мы встретились у нее! Но я его пальцем не трогала, не смей меня обвинять! И изволь нормально сказать, что произошло!

Светик чуть остыл, перевел дух и сказал спокойнее:

— Макар домой не пришел. Тамара Борисовна сказала, что от нее его увезла ты на машине с каким-то мордоворотом. Что я должен думать?

— Что я похитила твоего сына с целью шантажа и выкупа! — рявкнула я. — Светик, ты идиот?! Мне зачем твой сын?! Зачем?! Я обошлась бы вообще без его появления в моей жизни!

— Вот в том и дело, Варя…

У меня перехватило дыхание — это он вот что обо мне думает… Прожив со мной столько лет, муж считает, что я способна в угоду себе причинить вред ребенку?! Господи, слепая я, что ли, — как я могла не видеть в нем этого? Или страх за пропавшего ребенка настолько отключает мозг? В этом случае большое счастье, что у меня нет детей, я хотя бы соображаю нормально.

— Ты вообще понял, что сейчас сказал? — зло спросила я. — Радуйся, что ты далеко, иначе завтра на улицу бы не вышел. Как ты вообще посмел думать обо мне подобное? Тот факт, что я не хочу иметь детей, не означает автоматически, что я их уничтожаю или причиняю вред!

Светик молчал, и я чувствовала, что мои слова его не убедили. Как наседка, в самом деле, противно просто — мужик ведь какой-никакой…

Но мне ведь нужно понять, что произошло, чтобы в первую очередь отвести подозрения от собственной персоны. Я нашла на тумбочке сигариллы и зажигалку, закурила и задала вопрос:

— Скажи, Светик, откуда тебе известно, что мальчик пропал?

— Позвонила мать Ирины, очень кричала, прямо в истерике билась. Сказала, что Макар не вернулся от Тамары Борисовны. Они созвонились, и выяснилось, что Макара увезла ты.

Могу теперь представить, что именно наговорила Светику мать Ирки… Наверное, он узнал обо мне много нового. Черт их всех подери…

Мне вообще не надо было соглашаться и везти этого пацана домой! Пусть бы его бабушка за ним ехала — или как они там обычно это решали? Мало того что он ухитрился заменить меня по всем статьям для моей родной бабушки, так еще меня же теперь обвиняют в его исчезновении, и кто?! Собственный муж — и та же бабушка! Ох, не лежи она сейчас после сердечного приступа…

— Варя, что же ты молчишь? Расскажи мне, как все было, — попросил Светик.

— Я не собираюсь отчитываться перед тобой и доказывать собственную невиновность! Нужно что-то делать и искать ребенка, если он пропал.

— Ты же знаешь — в полиции не берут заявление, если не прошло три дня, — с горечью отозвался муж.

— Но это ребенок!

— Не имеет значения.

— Хорошо, я попробую сама. Но учти — если я его найду, ты будешь извиняться передо мной за каждое свое слово, — предупредила я и этим вызвала новый приступ истерики:

— О чем ты говоришь?! Какая же ты непробиваемая и жестокая! На кону жизнь ребенка, а ты думаешь о нанесенных тебе обидах!

— Во-первых, прекрати эту кровавую драму с душещипательными монологами. Во-вторых, пусть Иркина мать приготовит свежее фото ребенка — самое свежее, какое только можно найти. И предупреди, что я к ней приеду. Все.

Я отключила телефон, ткнула окурок в пепельницу и откинулась на спинку кровати. Мне явно не хватало неприятностей с собственным сломанным носом, раз я еще и сюда влипла. Какого черта вчера я не догадалась попросить Славу проводить пацана до квартиры? Сдал бы с рук на руки бабке — и ничего не случилось бы. И в какой момент он пропал, собственно? Я собственными глазами видела, как он вошел в подъезд, и могу поклясться, что больше за ним никто не входил. Что — вошел и вышел? Может быть… Надо искать кого-то, кто поможет. И это, конечно, будут не сотрудники полиции…

Сон прошел. Я выбралась из-под одеяла и нашарила под кроватью тапочки. Захотелось молока и печенья — днем повар испек целую гору миндального, и теперь я мечтала как можно скорее заполучить несколько штук вместе со стаканом теплого молока. А уж потом можно забраться снова в постель и начать обдумывать план действий на завтра.

Пробираясь мимо спальни Аннушки, я с удивлением услышала, что подруга храпит во сне. Меня разобрал смех — а ведь ей никак нельзя оставаться ночевать у любовника, такой храп способен довести до убийства. Интересно, она сама знает? Завтра спрошу.

Пока стакан с молоком крутился в микроволновке, я набросала в миску печенья, поразмыслив секунду, добавила пару шоколадных конфет и подумала, что, наверное, зря собираюсь есть ночью, однако велела совести замолчать, оправдавшись необходимостью много думать. А умственная активность у меня всегда сопровождается тягой к сладкому.

Вернувшись к себе, я с комфортом устроилась в кровати, откусила печенье и взяла карандаш и блокнот. С утра первым делом звонить Тузу, хорошо, что он рано просыпается. Обсудить с ним, что можно сделать. Попросить помощи, отправить кого-то к матери Ирины за фотографией мальчика, а заодно пусть расспросят там во дворе — вдруг кто-то что-то видел. Самой попробовать достать записи с камеры наблюдения дома в Климентовском — есть у меня человек в нашем местном отделе полиции. Показаться врачу — я обещала, что приеду к концу недели и сделаю контрольный снимок. Позвонить Кукушкину, узнать, как пройдет арбитраж. И заодно пошевелить его с материалами по иску к Митрохину. Ох, дел набралось… Надо бы поспать, конечно, но уже точно не усну. Завтра придется весь день провести на кофейной поддержке, ничего не поделаешь.

Еле дотерпев до семи утра, я позвонила Тузу. Тот был уже по обыкновению бодр и в хорошем настроении:

— Варвара, не желаешь составить вечерком компанию в «Современник»?

— К сожалению, Анатолий Иванович, лицо у меня сейчас непрезентабельное, а то бы с удовольствием.

— А звонишь с утра явно с просьбой? — ехидно поддел Туз, и я со вздохом призналась:

— Угадали. Вечно я с проблемами…

— Ну, и сегодня что?

— Пропал сын моего мужа. Вчера вечером, прямо из подъезда, видимо.

— Почему именно из подъезда? А не с улицы, например?

— Потому что я его до этого подъезда на собственной машине довезла, — вздохнула я снова, — но, к сожалению, мозгов не хватило до квартиры проводить и бабке на руки сдать. Я просто не подумала, что с ним может что-то произойти.

Туз помолчал, я слышала, как он закуривает и постукивает зажигалкой по столу.

— В этой сумбурной истории меня интересует несколько моментов, — наконец сказал он. — Во-первых, каким образом этот пацан попал в твою машину? Во-вторых, кому мог мешать твой супруг, чтобы таким образом на него влиять?

— Если честно, я даже представить себе не могу, чтобы у Светика могли быть недоброжелатели, у которых настолько нет ничего святого, чтобы ребенка воровать. Кому и что мог сделать дирижер?

— А здание, которое сейчас арендует его оркестр? Оно чье вообще?

— Муниципальное. Там по аренде все законно, официально — Светик ни за что не пошел бы на аферу, он слишком щепетилен. Не думаю, что префектура…

Туз захохотал:

— Ну, понятное дело, префект не стал бы нанимать похитителей. Хотя… жизнь такая собачья, Варвара, пошла, что никому верить нельзя. Ладно, а если не здание — тогда что? С кем-то ноты не поделил?

— Ну, глупость же это! Тоже мне — Моцарт и Сальери… Не могу представить, чтобы Светик кому-то дорогу перешел, — уверенно заявила я, потому что точно знала: более бесконфликтного в плане работы человека, чем мой муж, найти было невозможно. В музыкальной тусовке его уважали и любили, не могу представить, чтобы кто-то решился на такую дикость, как похищение ребенка. Я вообще не была уверена, что о Макаре кто-то знал.

— Тогда у меня только одна версия. И тебе она не понравится, — изрек Туз, но я уже и без него об этом думала.

— Мне это тоже в голову пришло практически сразу. В прошлом году зимой уже была попытка, помните ведь — концертный директор, бухгалтер…

— А мальчонка у Святослава от концертного директора, — задумчиво протянул Туз, — то есть адресочек был известен. Но кто знал, что ты его повезешь? Ведь сейчас выходит, что ты последняя, кто пацана видел, Варвара.

— Ну, вот потому, собственно, меня Светик и обвинил, — призналась я.

— Идиот твой Светик, — вздохнул Туз, — столько лет живет с тобой, а так и не понял, какая женщина с ним рядом.

— Это к делу не относится. Мне теперь важно выяснить, где ребенок, у кого.

— Я помогу, чем смогу, конечно, но не нравится мне это, Варвара. Когда в дело идут такие козыри, как дети, становится понятно, что все очень серьезно. Похитить ребенка — надо решиться, это тебе даже не взрослого завалить, очень это паскудно, — задумчиво сказал Туз. — Ты сама-то на кого-то думаешь?

Я не знала, что ответить на этот вопрос. Я не думала ни на кого — и одновременно на всех, с кем вольно или невольно сталкивалась. Если даже собственная секретарша ухитрилась «жучок» сунуть — что говорить о посторонних?! Но никто же не знал, что я поеду к бабушке, что там окажется Макар, что у бабушки будет приступ и мне придется везти его домой. Для цепи случайностей слишком уж сложно и невероятно. Получалось, что меня кто-то выследил. Но тогда еще хуже — значит, кому-то уже известно, что я живу в «Снежинке».

Я не стала объяснять это все Тузу, просто попросила, чтобы дал мне человека, который поедет к матери Ирины за фотографией Макара. Все остальное я решила поручить телохранителю.

Пока я разговаривала с Тузом, проснулась Аннушка — я слышала, как она принимала душ, а затем вышла и начала спускаться вниз, в столовую. Я тоже выбралась из постели и пошла за ней.

Подруга очень удивилась — в последние дни я спала по утрам, не спускаясь к завтраку, и она уезжала в город в одиночестве.

— Ты чего это?

— Не спится, — я села за стол и потянула к себе чашку. — А ты как?

— Да нормально, — Аннушка мазала джемом тосты, посыпала свежими ягодами овсяную кашу и одновременно поглядывала на дисплей телефона.

— Звонка ждешь?

— Да, Николас должен позвонить, хотели вечером в ресторан.

— Слушай, дорогая… а вот твой кипрский красавчик не интересуется, где ты живешь? Неужели ни разу не спросил? — осторожно поинтересовалась я, тоже добавляя в овсянку пару клубничин.

— Я ему сказала, что дом — отчима, а живу тут с подругой, мол, в гостях она у меня, — отозвалась Аннушка. — Ты сама понимаешь — он может нас случайно вместе увидеть, что я буду говорить?

— Ну, так-то да… А вчера ты с ним не разговаривала?

— Раза три, а что?

— Да так…

Мне почему-то вдруг показалось, что Аннушка могла упомянуть о моей поездке к бабушке Карибидису — я ведь из машины звонила ей, говорила, что ее позже заберем — как чувствовала, что задержимся. И если Карибидис как-то замешан в истории с рейдерством, то вполне мог… Вопрос в другом — что он знает обо мне. И знает ли, кто именно является гостьей-подругой Аннушки. Хотя я не думаю, что выяснить такую мелочь для людей, занимающихся захватом недвижимости в размерах целых поселков, составляло большого труда. Наверняка про Аньку Карибидис знает уже все. Вопрос только в том, как долго он будет кушать всю ту лапшу, что мы вешаем ему на уши, и что произойдет в том случае, когда ему это надоест. Наверное, напрасно я Аньку втравила…

— Аня… а тебе не показалось, что твой Карибидис знает о нас чуть больше, чем хочет сказать? — спросила я, и Анька вдруг огорошила меня ответом:

— Да. Он тебя знает. Называл твою фамилию как-то в телефонном разговоре. Я контекста не слышала, конечно, но твою фамилию абсолютно четко разобрала, он ее еле выговаривал — ну, еще бы, с его-то артикуляцией такой набор звуков осилить.

Это заявление мне совсем не понравилось… Я могла поклясться, что фамилию Карибидиса впервые услышала от Потемкиной и никогда прежде в моей практике не сталкивалась с ним. Следовательно, ему кто-то рассказал обо мне, и выходило, что этот кто-то — мой дядя. Хотя какой он дядя, как выяснилось… А уж если Карибидис хоть мельком упомянул Аннушку, то мой дядюшка точно в курсе, кто это и какими знакомствами обладает. И на всякий случай нужно что-то сделать, чтобы свернуть отношения Аннушки и банкира, пока не стало совсем жарко. Но что?! Она не послушается, потому что, кажется, влюбилась и строит серьезные планы. Вот я идиотка, как же можно было вообще использовать Аньку в таком деле, как я сразу не догадалась…

Подруга меж тем упорхнула в прихожую, не удосужившись даже поставить грязную посуду в раковину — надо же, как быстро привыкают к наличию постоянной домработницы.

— Если задержусь, позвоню тебе! — крикнула она уже оттуда.

— Не забудь только.

— Не забуду. Все, я ушла, Володя подъехал.

Хлопнула дверь, и Анька испарилась. У меня разболелась голова от распирающих ее мыслей — теперь, кроме поисков Макара, мне нужно придумать, каким образом вывести из игры подругу, чтобы и ее не подвергать опасности.

Я даже не услышала, как вошла Наташа, и только трель мобильного в ее руке заставила меня повернуться:

— Я не слышала, как вы вошли.

— Я давно здесь, а у вас в спальне телефон надрывался, — она протянула мне трубку и занялась уборкой посуды.

Я взглянула на дисплей — номер ничего не сказал, но я все равно ответила, потому что это мог быть кто-то из клиентов, имена которых я никогда не заносила в память.

— Да, я слушаю.

— Слушай внимательно, — сказал мужской голос, — если хочешь, чтобы пацан твоего мужа остался жив-здоров и снова мог на рояле бренчать. Сроку тебе на раздумья трое суток. Потом ты сообщаешь нам адрес вдовы, а мы возвращаем пацана. Если нет — ну, ты будешь виновата в том, что страна потеряла юное дарование.

У меня от страха зашевелились волосы и заныл сломанный нос, но я знала, что не должна давать понять, как испугалась, а потому, постаравшись взять себя в руки, ответила как можно небрежнее:

— А мне что за дело до этого пацана? Это не мой ребенок. Кроме того, никакого адреса я не знаю. Сказать мне вам нечего ни сейчас, ни через трое суток.

— Ты хорошо подумала? На всякий случай взвесь все как следует, а через три дня я позвоню. Номер пробивать не утруждайся — он левый, я его выброшу вместе с аппаратом. В общем, не распыляйся, Щука, на мелочи, думай сразу о крупняке — как твой муж отреагирует на гибель наследника. Все, бывай, не кашляй. И нос лечи, а то кривой будет.

В трубке затрещало, и все стихло. Я дрожащей рукой опустила ее на стол, невидящим взглядом обвела кухню в поисках сигарет, но не нашла, и Наташа молча вынула из кармана фартука пачку. Видимо, на моем лице отразилось все, что творилось в данный момент внутри, потому что домработница села напротив, щелкнула зажигалкой, помогая мне прикурить, и спросила:

— Кто звонил? Тот, кто должен? — и я поняла, что она уже в курсе пропажи Макара — видимо, Туз позвонил и проинструктировал, как себя вести.

— Да.

— Что делать будете? — Она тоже закурила, внимательно наблюдая за мной.

— Я не знаю. Но если с ребенком что-то случится, мне конец. Муж ни за что не простит. Я не могу ставить жизнь ребенка на одну доску с деньгами, я не имею на это права.

— Варвара Валерьевна, там ведь тоже ребенок, — сказала Наташа негромко, — если вы дадите информацию, тому ребенку тоже не поздоровится…

Я подняла на нее глаза и тихо спросила:

— Ну, и какого ребенка я должна оставить в живых, по-твоему? Чужую девочку или сына моего мужа? Скажи, ты что бы сделала?

Наташа долго приминала окурок в пепельнице, отряхивала пальцы, убирала в карман зажигалку.

— Я не хотела бы оказаться перед таким выбором, — произнесла она наконец.

— А я, знаешь, спать не могла — как мечтала! Ну, вот оказалась — и что делать теперь? Куда ни кинь, одинаково мерзко. — Я тоже погасила окурок и подперла руками голову. — Могла бы — истерику бы закатила, — призналась негромко, — но не приучена, к сожалению. Воспитание не позволяет. А полегчало бы, наверное…

Сзади раздалось аккуратное покашливание, и я, вздрогнув, повернулась — в проеме стоял Слава.

— Доброе утро.

— Ничего в нем доброго нет, конечно, — пробормотала я. — Садитесь, чаю попейте. Наташа, сделайте чаю Славе, пожалуйста.

Телохранитель уселся наискосок от меня, сложил на столе руки в замок и спросил:

— Какие указания будут?

— Вам Анатолий Иванович звонил?

— Да, в общих чертах обрисовал ситуацию. Фотографию мальчика мне подвезут в городе, потом я во двор поеду, там посмотрю. Но сдается мне, что нет в этом нужды. В подъезде его ждали.

— Почему вы так думаете?

Наташа поставила перед ним чашку и подвинула сахарницу, но Слава покачал головой:

— Спасибо, не ем. Так вот… Не знаю, заметили вы или нет, но нас в Москве машина провожала, «девятка» красная.

— Я видела. Еще подумала — сухо, а номера грязные.

— Вот и я об этом подумал. Они нам на хвост сели прямо на выезде со двора, так и держались всю дорогу за нами, а потом, когда где-то с квартал оставалось, отстали.

— Ну и что?

— А то. Поехали они потом дворами, потому обогнали нас. Машину я краем глаза увидел в соседнем дворе, когда мальчишку мы высадили и выезжали уже. Еще подумал — значит, есть дворами дорога. Вот и все. Те, кто в этой тачке ехал, пацана в подъезде и прибрали.

— Это я виновата, — пробормотала я, вцепляясь в волосы, — мне надо было подумать о таком варианте и проводить его до квартиры, а я даже не догадалась. Но я же не могла знать! Я вообще не должна была его везти — кто мог знать, что я к бабушке поеду, что он там будет? — Я почувствовала, как меня охватывает отчаяние — выхода из ситуации вообще не было видно.

Слава отхлебнул чаю, издал какой-то звук, призванный, видимо, выражать удовольствие, и проговорил:

— Вы погодите так расстраиваться. Пацан — не иголка, тачка эта тоже. Грязь грязью, а две цифры и две последние буквы я все-таки рассмотрел. Да и московский регион. Уже проще — вариантов не так много. У меня знакомый есть, пробьем сегодня.

— Ну, пробьем — и что? Хозяин машины радостно сообщит нам все, что мы спросим?

— Зависит от того, кто и как будет спрашивать, — хмыкнул Слава.

— Вы оптимист. Ладно, вы ехали бы в город, Слава, дел у вас много. Да и я до больницы подскочу — снимок сделать нужно.

— Тогда я позвонить должен, не могу же одну вас отпустить.

— Хорошо, звоните.

Я вышла из машины у здания медицинского центра, а Слава с водителем поехали за фотографией Макара. Замешкавшись на крыльце, я увидела на противоположной стороне своего давнего знакомого в серой куртке с яркой эмблемой. «Интересно, он вообще эту куртку когда-то снимает?» — почему-то подумалось мне, но на душе стало спокойно — этот парень всегда знал, что к чему, и в его присутствии со мной ничего не произойдет, тут я была совершенно уверена.

В медцентре мне сделали рентгеновский снимок и отправили к травматологу, а потом к неврологу — доктору понравилось, как обстоят дела с носом, зато не понравилось выражение моего лица и то, что у меня все еще подрагивали руки. Невролог, сухопарая высокая женщина в очках, долго обследовала меня, проверяла рефлексы и водила пальцем у лица, заставляя следить за ним глазами.

— Ну, что же вы, деточка, с такой травмой разгуливаете? Сотрясение ведь, лежать нужно.

— Так я лежу, — вяло оправдывалась я, — а сегодня мне снимок назначили…

— А вот обманывать нехорошо. Я, между прочим, бабушку вашу отлично знаю, мы с ней в соседних подъездах живем, — уличила докторша, — и не далее как вчера я вас видела.

Вышло некрасиво…

— Извините… но у нее вчера приступ сильный был, хорошо, что я оказалась в квартире… — пробормотала я, пряча глаза. — Но я вам обещаю, что буду лежать, честное слово.

— Ну, судя по вам, вряд ли вы его сдержите, — усмехнувшись, сказала докторша, продолжая писать что-то в моей карте. — Однако постарайтесь хотя бы минимизировать то время, что собираетесь провести на ногах. Вот рецепты, как принимать — тоже написала. И покажитесь мне через неделю.

Я поблагодарила и вышла. В просторном холле на диванчиках ожидали приглашения к специалистам несколько человек. Я почти машинально окинула их взглядом и вдруг остолбенела — прямо возле входной двери сидел Мельников и крутил в руках газету. Я пошатнулась от неожиданности и сделала пару шагов к нему. Кирилл встал и, улыбаясь, подошел ко мне:

— Ну, что доктор сказал? Как твой нос?

— Ты что здесь делаешь?

— Как что? Тебя жду.

— А с чего ты решил, что я вообще приеду?

Мельников удивленно посмотрел на меня:

— Ну, точно сотрясение. Ты же при мне из травмпункта звонила сюда и записывалась на рентген и к травматологу, забыла, что ли?

Разумеется… Я отчетливо вспомнила, как, сидя на кушетке травмпункта уже после того, как меня посмотрел врач, я позвонила в центр и записалась на необходимые манипуляции. И Кирилл сидел со мной рядом. Глуповато вышло, да…

Мельников усадил меня на диван, взял из моих рук заключение невролога и рецепты, быстро просмотрел:

— Так, ну что? Тебя домой, сам в аптеку?

Это в мои планы вообще не входило, но ничего достойного в качестве отказа я изобрести не успела, потому пришлось соглашаться. Как же мне теперь отделаться от него? Как все неудачно…

Пока я раздумывала над тем, как ухитриться элегантно улизнуть от любовника, не вызвав у него при этом подозрений, Кирилл оплатил счет за врачебные услуги и вернулся:

— Все, можем ехать.

Уже сидя в машине, я вдруг поняла, что делать. Вынув сотовый, я, воспользовавшись тем, что Кириллу кто-то позвонил, набрала сообщение телохранителю с просьбой немедленно перезвонить мне и попросить о встрече. К счастью, Слава оказался сообразительным и исполнил все, что я просила. Диалог наш был коротким, но лицом я постаралась изобразить досаду:

— Вот же черт… что там у них стряслось, вообще не понимаю…

— Кто звонил? — поинтересовался Мельников, отведя свою трубку от уха.

— Да в офисе что-то срочное, не могут без меня. Ты извини, Кира, я там, видимо, застряну. Не подбросишь? — Я виновато посмотрела на любовника и для пущей убедительности положила руку ему на колено. — Так глупо вышло, я соскучилась вообще-то… Но работа, ты же понимаешь? У меня процесс скоро, я и так дома сижу с этим носом…

— Да понимаю я все, — с досадой отозвался Мельников, разворачиваясь в ближайшем дворе. — Сейчас довезу. В аптеку заедем?

— Нет времени. Я секретаршу отправлю.

— Ну, как знаешь.

До офиса ехали молча, я физически чувствовала, что Кирилл разозлился, но старается сдерживаться. Ничего, переживет — мне сегодня вообще не до него и уж точно не до постельных историй.

Подкатив прямо к подъезду, Мельников сдержанно поцеловал меня в щеку и попросил:

— Если вдруг освободишься раньше, позвони.

— Хорошо, но не обещаю. — Я тоже чмокнула его и вышла из машины.

Почему-то у меня возникло ощущение, что Кирилл не уедет сразу, а припаркуется за углом и постоит полчасика, чтобы убедиться, что я сказала правду. Собственно, так и вышло — из окна туалета на втором этаже я увидела его припаркованную с другой стороны здания машину и его самого, курившего рядом. Интересное кино… Хотя, скорее всего, он просто ревнует и старается выяснить, не изменяю ли я и ему тоже — как Светику.

В офисе меня, разумеется, не ждали, но обрадовались — дел накопилось прилично, и бедняга Кукушкин выглядел усталым и измученным.

— Не спишь, что ли? — поинтересовалась я, когда он пришел ко мне в кабинет и вывалил на стол четыре папки с новыми делами.

Димочка потер переносицу и пробормотал:

— Практически нет. Вчера в первом часу отсюда ушел, позавчера — в двенадцать. Начальник охраны здания орал сегодня — мол, запретит выпускать, нечего по ночам шастать и охранников дергать.

— Дим, ну, потерпи еще пару дней, хорошо? Не могу я с таким лицом пока, даже сюда не могу — стыдно…

— Ой, да ладно, — отмахнулся он, — сидите, сколько надо, я ж не в претензии. Только посмотрите вот это, а? Не могу понять кое-что, там в каждой папке список вопросов…

— Конечно, посмотрю, раз приехала. Слушай, — понизив голос, спросила я, — а как Нина?

— А что ей сделалось? Работает, не поднимая головы, даже на обед не ходит.

— А к ней никто не приходит?

— Был вчера хлыщ какой-то, меня так вежливенько попросил «погулять», а сам с Нинкой в приемной закрылся. Минут сорок был, она потом вся зареванная сидела. Спросил — кто, она сказала, что не знает. А если не знает — чего ревела тогда?

— Дим, а приходивший был такой высокий, сухопарый, с седым «ежиком»?

— Да, — удивленно протянул помощник, — а вы откуда знаете?

— Знаю. Все в порядке, это… ну, в общем, неважно, но криминала тут нет, поверь.

Судя по описанию, это был начальник охраны Руслана — Гамзат Вагапов, и приходил он сюда по просьбе моего высокопоставленного приятеля как раз с целью проверки сотрудников. Поздновато, конечно, я уже и сама все выяснила, но все равно нужно спасибо сказать. Ладно, позвоню вечером Руслану.

Мы с Димочкой просидели с папками до трех часов, и я все время отвлекалась, поглядывая на дисплей телефона — ждала звонка от Славы, но его не было, и я начала волноваться. Что, если они не нашли машину? Что, если это вообще был ложный след, и никакая «девятка» к пропаже Макара непричастна? Что тогда?

— Ты идиот?! Скажи мне — ты на самом деле идиот?! Может, у тебя и справка имеется, а?! Так ты покажи мне ее — и дело с концом! Какого черта ты припер этого пацана, зачем он нам?!

— Как зачем? Это же сын…

— Чей сын, придурок?!

— Дирижера…

— Ну! А при чем здесь адвокат?! Это не ее ребенок!

— А какая разница? С мужем же живет? Живет. Значит, не позволит пацаненку пропасть.

— Нет, ты точно идиот! Да плевать она хотела на этого пацана, понимаешь?! Ей же только на руку, если он исчезнет! Никогда она детей не хотела — ни-ког-да! И чужой ей тем более не уперся никуда! Неужели это так сложно?! Я ведь дал тебе достаточно информации о ней! Достаточно, чтобы понять: дети — это не ее слабое место! Идиот! Ну, и что теперь делать с пацаном?

— Да погодите вы орать! Ни одна баба не останется равнодушной к страданиям ребенка. Надо просто время выждать.

— Была бы это любая другая баба — и ты был бы сто раз прав. Но это — не тот случай. Поверь, я знаю, о чем говорю. Поэтому мой тебе совет — пока этот малолетний гений не запомнил вас всех в лицо, толкай его в машину и вези обратно к бабке.

— Но…

— Ты еще чего-то не понял?!

— Да понял, понял, все, не орите. Сделаю.

…Звонок телохранителя застал меня за разговором с Митрохиным — мы обсуждали тонкости получения разрешений на снос старых зданий. Я извинилась и, пообещав перезвонить, схватила мобильный:

— Да, алло!

— Варвара Валерьевна, вы только не волнуйтесь, — раздался в трубке голос Славы, и я, разумеется, тут же поступила ровно наоборот, почувствовав, как затряслись руки, — дело какое-то темное, конечно, но это… мальчик сейчас домой пришел.

— В смысле?! — еле выдохнула я. — Как это — пришел? Сам?!

— Да. Я как раз тут с дамочкой на площадке разговаривал, смотрю — а из-за угла клиент наш выруливает, с папкой нотной и с ранцем — все как вчера. Я, конечно, к нему — мол, помнишь меня? Он спокойно так — да, говорит, помню. Где, спрашиваю, ты был-то? А он — я не видел, меня на машине долго везли. Вроде лес какой-то видел, дом двухэтажный, забор высокий. Покормили ужином, спать уложили, но на окне были жалюзи плотные, причем с улицы повешены, так что он двора не видел почти. А сегодня посадили в машину и повезли опять, за домом высадили и велели идти не оглядываясь. Ну, он и пошел.

— С ним все в порядке? В смысле — он не напуган? Его не били?

— Говорит — пальцем не трогали, даже мультики дали посмотреть вечером. Странно это как-то, Варвара Валерьевна.

— Да уж… — протянула я. — Слава, вы тогда до вечера свободны, я у себя в офисе сижу, тут дела накопились, я поработаю. А ближе к восьми позвоню. Если Анна Юрьевна в городе не останется, то ее заберете — и за мной. Ну, а если останется — тогда сразу сюда, хорошо?

— Хорошо. Только вы из офиса не выходите, обещаете? — попросил телохранитель, и я заверила:

— Да ты что! Когда мне — тут дел гора.

— Тогда до вечера.

Я положила трубку на стол и задумалась. Что-то во всей этой истории казалось мне странным… и спустя пару минут я поняла, что именно. Мальчика отпустили потому, что поняли — меня этим шантажировать бесполезно. Кого угодно — но не меня. Но чтобы это понять, нужно знать, с кем имеешь дело. И знать, что дети — это не та тема, на которой я могу «поплыть». А знать об этом мог только близкий мне человек. Например, дядя. Уж кому, как не ему, понимать, что если я признала наличие у Светика сына, это вовсе не означает, что отношусь я к нему как к собственному. А мое дело для меня превыше всего, как бы чудовищно это ни звучало. И этот случай с похищением Макара лучше всего остального доказывает причастность дяди ко всему творящемуся вокруг «Снежинки» и, соответственно, вокруг меня.

Мелькнула пакостная мыслишка поехать в «Метрополь» и устроить родственнику сюрприз, заодно сообщив, что я в курсе его прошлых отношений с моей матерью. Но потом я одумалась — да, будет эффектно, но безрезультатно. Не рассчитываю же я на то, что дядюшка растает от наплыва отцовских чувств и выложит мне всю правду о попытках рейдерства. Значит, пока еще не время…

Я позвонила бабушке, чтобы убедиться, что она в порядке, заодно сообщила, что Макар нашелся, жив-здоров и уже дома. Она встретила новость спокойно — ну, это неудивительно, учитывая ее нелюбовь к проявлению эмоций, — только спросила:

— Святослав звонил тебе?

— Да, ночью.

Бабушка замолчала, и я поняла — ей неприятно, что я знаю о ее разговоре с моим мужем и о том, как они вдвоем подозревали меня в причастности к исчезновению Макара.

— Тебе нужно что-нибудь? — не выдержала я. — Могу привезти по дороге домой.

— Во-первых, тебе не по дороге. Во-вторых, у меня все есть…

— А в-третьих?

Но бабушка замялась, и у меня мелькнула догадка:

— О, поняла… к тебе должен зайти мой… кто он мне теперь, кстати, а?

— Варвара, не обращай внимания, — твердо сказала бабушка, — мало ли что наболтает старая женщина. Все должно остаться как прежде. Виктор — твой дядя. А я в минуту слабости…

— Э-э, бабуленька, зря ты так… Будь на твоем месте любая другая женщина, я бы, может, поверила. Но ты… Не-е-ет! Ты никогда слова лишнего не скажешь, и уж если решилась семейный секрет выдать, значит, была у тебя веская причина для этого.

— Варвара, отдай ему то, что он просит, — неожиданно заявила она, заставив меня вздрогнуть, — отдай, не гневи бога. Виктор своего никому не отдавал и тебе не спустит.

— А что это, интересно, такое ценное я у него забрала? Не скажешь? А то я не в курсе.

— Я не знаю, что именно, но послушай меня — лучше отдай.

Я ощутила такой прилив злобы, что побоялась не сдержаться и наорать на пожилого человека, а потому просто выключила телефон. Значит, бабушка в курсе, что мы с дядюшкой что-то делим, но не знает, что именно. Хитрый родственник представил все так, словно я у него что-то взяла… Хорош гусь! С такой родней врагов не надо, вот уж точно…

Разумеется, работа расклеилась, я уже не смогла сосредоточиться на документах, потому что в голове вертелась всякая чушь. Я позвонила водителю и попросила приехать за мной.

Сидя в машине, я вдруг подумала, что неплохо бы расспросить Макара о том, где он был, — ведь не маленький, мог запомнить какие-то мелочи. Но для этого придется ехать к черту на рога и общаться с матерью Ирины, чего мне хотелось бы избежать. Я снова позвонила телохранителю:

— Слава, мы отъехали от офиса, и я вот что подумала… А что, если подробнее расспросить мальчика о том месте, где его держали? Вдруг он что-то такое вспомнит, что поможет хотя бы определить, где это территориально?

— Бесполезно. Я долго с ним разговаривал, по-всякому вопросы задавал, но он рассказал только про темные железные жалюзи на окнах, — раскрашенные в красно-черную клетку. Я еще переспросил — мол, с чего ты решил, что в клетку, а он говорит: у нас в школе у девчонок юбки такие, а у ребят — галстуки. Но это все, что он помнит.

Я напрягла память и попыталась определить, видела ли я на шее мальчика форменный галстук и какой тот был расцветки, и выходило, что именно в красно-черную клетку. Но что это мне даст? Да ничего. Чтобы объехать все поселки, где есть лес, нужно убить год жизни…

— Да, плохая идея, — вслух произнесла я, — вот что, Слава, пока есть время, я в аптеку заеду, а потом позвоню Анне Юрьевне и вам.

На том мы и расстались. После аптеки я сперва позвонила Светику, прямо с крыльца, с улицы, чтобы водитель не слышал разговора, потому что мне казалось, что ничего хорошего муж мне не скажет. Так и вышло. Едва сняв трубку, Светик, даже не здороваясь, снова кинулся обвинять меня в пропаже Макара, и я поняла, что он не знает, что все закончилось.

— Он вернулся, Светик, — пытаясь прорваться сквозь обвинения, сказала я, и муж, услышав, замолк. — Вернулся сегодня, здоровый, даже не напуганный, в принципе. Никто ничего плохого ему не сделал. Все в порядке.

— В порядке?! — загремел Светик. — Ты считаешь, что это — в порядке?! Ребенок ночует непонятно где, у чужих людей! Его увозят в чужой машине! И это — в порядке?!

— Ты от меня-то что хочешь?! — заорала я в ответ. — Я не имею отношения к этому, понимаешь, — никакого! Но весь день провела в поисках!

— Еще бы тебе не провести день в поисках! Ты прекрасно понимаешь, что дело не во мне, а в тебе! Это ты со своими махинациями поставила под угрозу безопасность моего сына!

— Знаешь что… — тяжело дыша и стараясь снова не орать, проговорила я, — знаешь что… а убирайся-ка ты ко всем чертям вместе со своим сыном, понял? — и отключила телефон, не в силах больше выслушивать его обвинения.

— Вам плохо? — глядя в зеркало заднего вида, спросил Володя, когда я села обратно в машину.

— Нет, все в порядке, — пробормотала я. — У вас вода питьевая есть?

— Конечно. — Он вынул из бардачка маленькую бутылку минералки и протянул мне.

Машинально поблагодарив, я открутила крышку, сунула в рот таблетку обезболивающего и сделала большой глоток.

— Куда поедем?

Я бросила взгляд на часы:

— За Анной Юрьевной.

Рассудив, что раз Аннушка не позвонила ни разу за весь день, то ее свидание с Карибидисом отменилось, я решила, что домой она едет с нами. Так и вышло — Аннушка ждала нас на лавке у здания своей конторы, и лицо ее было хмурым и слегка обиженным. Сев в машину, она пробормотала:

— Ну вот, хоть раз за неделю высплюсь.

— А сегодня что? Вроде как спала же.

Анна порывисто обхватила меня руками, совершенно забыв о сломанном носе, развернула к себе и шепотом спросила:

— Варька, скажи — если мужчина два вечера подряд отменяет им же назначенное свидание, это что-то значит, да?

— А вы вчера тоже собирались куда-то? Ты ничего не говорила.

— С утра не собирались. Где-то в обед он позвонил, сказал, что вечером можем пойти в театр, я согласилась. Но часов в шесть он снова позвонил и сказал, что у него важная встреча. И сегодня — как под копирку, час назад позвонил и сообщил, что в ресторан мы не идем, у него, видишь ли, переговоры и ужин с деловым партнером.

Аннушка просто кипела от гнева, я ощущала это физически — руки, державшие меня за плечи, подрагивали, а сердце колотилось так, что это было слышно.

— Ань, может, ты зря драматизируешь? — не очень уверенно спросила я, хотя понимала, что она права и Карибидис просто «продинамил» ее два вечера подряд. — Может, на самом деле что-то важное?

— Варя, я ведь тоже в довольно высоких кругах вращаюсь и знаю, что с бухты-барахты деловые встречи не возникают. Их, как правило, планируют — разве нет?

— Но бывают же разные обстоятельства… форс-мажор какой-то…

— Ой, Жигульская, ты себя послушай! — скривилась Аннушка, выпуская меня и отодвигаясь к двери. — Что ты его оправдываешь? Ты почему-то всегда стараешься оправдать мужиков, которые меня кинули!

— Ну, что за дурь?

В пылу разговора мы даже не заметили, как и где Володя подобрал телохранителя, и сейчас, бросив взгляд вперед, Аннушка даже подпрыгнула:

— Господи! Так ведь и до инфаркта недалеко! Слава, вы как тут оказались?

— Обычно — через дверь, — отрапортовал Слава, — вы просто так увлеклись, что не заметили.

— Ужас какой-то, — пробормотала Аннушка.

Все как-то разом замолчали, и в машине установилась тишина, нарушаемая разве что звуком двигателя и скрипом «дворников» по стеклу — пошел дождь. Так, в молчании, мы въехали в «Снежинку». Я украдкой бросила взгляд на Аннушку, когда мы проезжали мимо дома Карибидиса — хотела посмотреть, как она реагирует, будет ли разглядывать окна, и вдруг замерла. Жалюзи на трех окнах второго этажа справа были навешены снаружи и раскрашены красно-черными клетками.

— …твою же мать… — вполголоса констатировала я, забыв, что в машине не одна, — твою же мать, так вот в чем дело…

— Что-то случилось? — мгновенно высунулся между сидений Слава, да и Аннушка удивленно таращила на меня свои глазищи.

— А? — опомнившись, спросила я. — Что?

— Вы что-то сказали.

— Я? Н-нет, вам показалось… Слава, вы сейчас к себе не уходите, поднимитесь в кабинет, нам нужно кое-что обсудить.

— Хорошо, — пожал плечами телохранитель.

Аннушка смотрела с любопытством, и мне было тошно от этого взгляда. Ее нужно срочно вытаскивать из этих отношений, пока не стало совсем плохо, но я никак не могу придумать, каким образом сделать это. Любое мое слово против Карибидиса она воспримет в штыки, тут необходимы какие-то убойные факты, которые она, как юрист, не в состоянии будет опровергнуть. Только в этом случае я смогу доказать ей необходимость расстаться с вожделенным принцем. Правда, не исключено, что со мной она тоже предпочтет расстаться… Но, думаю, это расставание долгим не будет.

Дома мы с телохранителем сразу ушли в кабинет, и я, закрыв дверь и привалившись к ней спиной, спросила:

— Слава, где расположен узел прослушивающего устройства?

— У Натальи в комнате.

— Мне необходимо туда попасть и прослушать все, что удалось записать.

— Сделаем, — кивнул Слава.

— Скажи, ты видел жалюзи в клетку?

— Видел. Я так и понял, что вы именно это имели в виду, когда матом крыть стали. Выходит, пацана сюда привозили.

— Выходит еще хуже — в этом доме живет приятель Анны Юрьевны. И теперь я понимаю, почему он два вечера подряд ее с хвоста скидывал — вчера мальчик в доме был, нельзя было, чтобы она ненароком услышала-увидела, а сегодня у них там явно разбор полетов. — Я оттолкнулась от двери, села за стол и закурила. — Что теперь делать — ума не приложу.

— А вы думаете, что ей угрожает что-то?

— Я в этом почти уверена, но ей этого не объяснишь. Не могу же я ее дома запереть — ведь не подросток же.

— Дело дрянь… — протянул Слава, подходя к окну и пальцем отодвигая тюлевую занавеску.

— Да уж…

— Мне кажется, лучше я пока здесь ночевать буду, — сказал телохранитель, задергивая штору обратно, — на первом этаже есть комнатка, там и устроюсь. Так будет спокойнее.

Я согласилась — мне так тоже будет спокойнее.

— Но сперва мы должны сходить к Наталье в «Снежинку-2».

— Конечно.

Ужинали в гробовом молчании. Аннушка вяло ковыряла рыбу в тарелке, то и дело вздыхала и замирала, глядя в стену перед собой. Слава сосредоточенно ел, я же, отщипнув кусочек, поняла, что проглотить не смогу, и ограничилась чаем с молоком. Мне не терпелось как можно скорее попасть во вспомогательный поселок и прослушать записи разговоров Карибидиса — может, это внесет ясность. Хотя чего уж тут неясного…

В «Снежинку-2» мы со Славой и Наташей ушли в десятом часу, когда Аннушка устроилась в кинозале с каким-то французским фильмом.

— Я долго не буду, — пообещала я.

Аннушка в ответ неопределенно пожала плечами и ничего не ответила, но я чувствовала — переживает, надеется, что Карибидис хотя бы позвонит.

— Зря я ее втянула, — тихо пожаловалась я Славе, когда мы вышли на улицу.

— Теперь уже непонятно, кто кого втянул, — отозвался телохранитель, внимательно глядя по сторонам, — похоже, что они на вас раньше охоту повели, и Карибидис на контакт пошел потому, что знал, кто вы.

Мне эта мысль пришла в голову чуть раньше. Я тоже думала, что, скорее всего, Карибидис со слов дяди знал, кто я, а возможно, видел и фотографии, и потому тогда, в салоне, так охотно клюнул на заброшенную Аннушкой удочку. Он знал меня — и поэтому все у нас так легко прошло. Да, как говорится, всю жизнь считала себя кошкой, но оказалась банальной глупой мышкой…

— Что же делать-то теперь?

— А ничего, — откликнулся Слава. — Вряд ли Анне Юрьевне что-то угрожает. Вы меня извините, конечно, но… как бы сказать… — он замялся, но я прекрасно поняла, что Слава имеет в виду.

— Вы ее плохо знаете. Она не так глупа, как хочет казаться.

— Ну, я же попросил — не обижайтесь.

— Она иной раз такое выдает, что я не знаю, как реагировать, — вставила Наташа. — Вряд ли этот Карибидис считает ее способной причинить какой-то вред.

— Ох, зря вы судите людей по внешности, — вздохнула я, но в душе мне очень хотелось, чтобы горничная и телохранитель оказались правы и банкир воспринимал бы Аннушку просто как глуповатую сексуальную куклу.

Мы подошли к двухэтажному зданию, напомнившему мне общежитие, какими их изображали в старых советских фильмах — разве что авоськи с продуктами не висели на форточках. Но внутри оказалось очень хорошо, чисто и светло. В просторном коридоре размещались несколько комнат, а заканчивалось длинное помещение подобием зимнего сада, где виднелся угол бильярдного стола.

Наташа открыла одну из дверей и щелкнула выключателем:

— Проходите.

Я вошла и оказалась в полноценной однокомнатной квартире, обставленной новой мебелью. Справа в небольшой прихожей располагался санузел, прямо — кухня, а просторная комната — левее. Я с интересом разглядывала жилье, предоставляемое владельцами «Снежинки» для обслуживающего персонала:

— Наташа, я думала, что здесь общежитие, а это практически полноценная квартира…

— Да, я тоже удивилась, когда заселялась. Так удобно все, даже техника бытовая всякая есть, — отозвалась Наташа, входя следом за мной в комнату. — Вы к столу присаживайтесь, я сейчас подключу все.

Я уселась за стол, рядом пристроился Слава. Наташа вынула небольшое устройство, напоминающее плоскую коробку, пощелкала какими-то рычажками и протянула мне наушники:

— Думаю, что не стоит слушать громко.

Я протянула один наушник Славе, второй оставила себе и вздрогнула от ударившего в ухо голоса дяди:

— …просил не действовать в обход меня!

(— Какая хорошая прослушка, даже телефон слышно, — пробормотала я, и Слава кивнул.)

— Я не сам. Это твой человек сделал. И где, наконец, этот поганый адвокат? — ответил Карибидис.

— Ты Анвальта не трогай, Николас, мы без него вообще ничего не сможем. А пацана надо срочно вернуть. Надеюсь, его никто у тебя не видел?

— Нет. Как только твой человек позвонил, я сразу отменил свою встречу с Анной.

— Кстати, о ней. Она ничего не спрашивает у тебя? Вопросы не задает?

— Нет. Как ты просил, я ей намекнул про покупку акций, но она не отреагировала, сказала, что не понимает в этом. Мне кажется, ты зря ее подозреваешь, она ничего обо мне не знает.

— Возможно, ты прав. Анька — клиническая дура, я не думаю, что она в состоянии разыграть такой спектакль, даже если его Варвара срежиссировала. Но ты все равно аккуратнее с ней.

— Мы имеем мало времени для разговоров, если ты понимаешь, о чем я.

Тут дядя расхохотался, и мне стало противно — немолодой уже человек, а как похабный подросток, выросший в подворотне, смакует подробности чужой интимной жизни. Фу…

— В общем, Николас, ты рот на замке держи, ничего больше не говори ни об акциях, ни о возможности покупки дома — посмотри, не заговорит ли первая. И пацана пусть отвезут домой, пока чего не вышло. Он тебя, я надеюсь, не видел?

— Нет, меня даже не было дома.

— Ну, хоть тут повезло. Кстати, ты Варвару не встречал больше?

— Видел только машину, но не знаю, была ли там она.

— Хорошо.

На этом интересующий меня разговор закончился, было еще несколько записей разговоров Карибидиса с кем-то из партнеров или родни — судя по тому, что говорил он не по-русски.

Я вынула наушник и потерла переносицу:

— Ну, что мы имеем в итоге? То, что и дядя, и Карибидис давно в курсе, что живу я в «Снежинке». И то, что Анька может быть подставлена Карибидису мной, они тоже подозревают…

— Я бы не паниковал раньше времени, — отозвался телохранитель, — судя по всему, они не особенно высокого мнения об умственных способностях Анны Юрьевны, так что если она не будет задавать провокационных вопросов, то ничего не произойдет. Вы не сможете пока убедить ее в том, что Карибидиса нужно оставить.

— А если я ей вот это дам послушать?

— Я бы не стал, — упорствовал Слава, — мало ли что — вдруг она еще пригодится в его доме? Ведь больше никак туда не попасть.

Я не могла представить, что еще нам может быть нужно в доме Карибидиса, чтобы рисковать Анькиной головой, но возразить тоже ничего не могла. Ладно, пусть идет как идет, там посмотрим. Единственное, что насторожило меня, это упоминание об Анвальте и то, как дядюшка за него заступался. Туз был прав — они связаны и давно разработали план этой операции. Правда, покопавшись в обстоятельствах смерти Игоря Потемкина, мы выяснили, что там все чисто — умер он действительно от острой сердечной недостаточности, а за полгода до смерти активно жаловался на боли в сердце, и тому подтверждением была госпитализация в Кремлевку. Так что зря я подозревала Анастасию и Карибидиса.

— А вот этот Анвальт — он кто? — вдруг спросил Слава, выводя меня из раздумий.

— Это адвокат семьи Потемкина. Но, к сожалению, за все время, что я вращаюсь в этом аду, мне так и не удалось узнать ни имени, ни фамилии, ни того, как он выглядит.

— Человек-невидимка?

— Вроде того. Меня не покидает ощущение, что он где-то рядом со мной, все обо мне знает и ждет, когда я сломаюсь или оступлюсь. — Я взъерошила волосы и посмотрела на телохранителя. — У вас не бывает такого?

— Поскольку я, очевидно, незнаком с вашим неуловимым адвокатом, то у меня не бывает, — улыбнулся Слава, — а вот в дом кто-то наведывается периодически.

— Это не новость. Наведывается — и уже давно, примерно с новогодних праздников. И еще — за домом наблюдают, потому что этот человек ни разу не столкнулся ни с Наташей, ни с поваром, не говоря уже о нас с вами, — сказала я, накручивая на палец провод наушников. — Но если изначально я хоть представляю, что искали, то что хотят теперь — загадка.

— Мне кажется, что ничего не хотят. Просто дают вам понять, что знают о каждом вашем шаге, и цель тут единственная — напугать. Единственное, что мне непонятно, так это почему они пацаненка отпустили.

Я вздохнула:

— Наташа, у вас курить можно?

— Конечно, сейчас пепельницу принесу.

Закурив, я почувствовала себя немного лучше:

— А пацана отпустили, Слава, только потому, что вмешался собеседник нашего Карибидиса. Мой родной дядя. Уж кто, как не он, отлично знает, что дети — это не способ надавить на меня.

— Занятный дядя у вас.

— Не то слово! Полгода уже бодаемся, делая вид, что не знаем друг о друге. Даже бабушка уже на его стороне — так и сказала сегодня: — мол, отдай, Варвара, то, что у дяди взяла, а не то хуже будет.

— Серьезная заявочка… — присвистнул Слава.

— Нет, просто с родней повезло, — невесело усмехнулась я, докуривая. — Ну что, домой идем?

— Да, идем.

— Я завтра утром приду, — сказала Наташа, провожая нас до двери. — Вы повару заявку оставьте на столе в кухне, продукты он заказывал сегодня.

— Хорошо, я посмотрю, что там есть, и решу. Спокойной ночи, Наташа.

Когда мы со Славой вернулись, Аннушка встретила нас лучезарной улыбкой, и я догадалась, что позвонил Карибидис.

— Вы чего так долго? — ворковала подруга, увиваясь вокруг меня и мешая раздеваться.

— Прогуляться решили. Тебе что-то нужно?

— Пойдем к тебе, поболтаем.

— Куда от тебя денешься… Спокойной ночи, Слава, — сказала я, и телохранитель кивнул:

— И вам.

Мы поднялись наверх, Аннушка тут же забралась на мою кровать, села, поджав ноги, и заговорила:

— Ты представляешь, он позвонил! Извинялся, что пришлось отменить свидание, сказал, что очень скучает и все такое…

— Ну, прекрасно, — пробормотала я, выбираясь из джинсов. — Только… послушай, Аня, я должна серьезно с тобой поговорить. — Натянув ночную рубашку, я села рядом с подругой и взяла ее за руку. — Будь осторожна, хорошо? Я вижу, что ты влюбилась, но, Аня, поверь, он не совсем тот, за кого выдает себя. Помолчи, я расскажу, потом будешь возражать, — пресекла я, видя, что Аннушка собирается вступить в полемику. — Вчера, если ты поняла, пропал сын Светика. И держали его всю ночь… угадай где. Верно — в доме твоего обожаемого Николаса.

— Это ты с чего взяла?

— А мальчик рассказал Славе, что жалюзи на окнах были в клеточку. Ты много видела таких жалюзи в принципе? Я вот впервые столкнулась — и как раз в доме, где твой Николас живет, ты же сама сегодня мимо ехала, видела.

— Ну, видела — и что? Там у него пустая спальня, эти жалюзи вообще никогда не открывают, он сам говорил. А в клеточку они потому, что у них банковская символика такая, вот и все. Просто на остальных окнах они подняты, потому и узора не видно, — пожала плечами Аннушка, и по ее глазам я поняла, что даже если сейчас предоставлю ей фотодоказательства того, как Карибидис пьет на ночь кровь девственниц, она скажет, что это монтаж. Нет, разговаривать с влюбленной женщиной, отчаянно стремящейся замуж, бесполезно.

И я решила отступить:

— Хорошо, пусть так. Но ты все-таки будь осторожна. Главное — ни в коем случае больше не заводи с ним разговоров о «Снежинке» и акциях, поняла? Вот просто поверь мне и запомни — лучше этого не делать.

— Да сдались мне эти акции, — фыркнула подруга, — я и тогда этот разговор поддержала только потому, что ты просила, мне это вообще неинтересно.

— Вот и продолжай в том же духе.

— Знаешь, Варька, мне кажется, я ему нравлюсь. Он такие комплименты мне говорит — я ни от одного мужчины таких не слышала, — мечтательно проговорила Аннушка, подняв глаза к потолку.

«Господи, ну, почему мне не дано быть такой, как она? Почему я всегда ищу в мужчине какую-то основательность, опору? Мне неинтересны комплименты и букеты размером с дом, мне важно отношение — чтобы я была уверена в своем избраннике, чтобы чувствовала защиту. А вся эта розовенькая чушь меня не трогает абсолютно».

Аннушка еще с полчаса изливала душу, попутно расписывая достоинства Карибидиса, и мне пришлось сидеть с заинтересованным лицом, чтобы не обидеть подругу. Разошлись мы только далеко за полночь, когда Аннушка, изящно зевнув, вдруг вспомнила, что мечтала выспаться. Я вытянулась в постели и закрыла глаза. Длинный день закончился, вопросов не стало меньше, зато некоторые из них хотя бы обрели ответы, и это уже хорошо.

— Мы должны встретиться и поговорить.

Голос мужа в трубке звучал сухо и как-то неприязненно, что меня удивило. Но, вспомнив, чем закончился наш последний разговор, я решила, что Светик имеет право злиться — я, в сущности, велела ему убираться.

— Хорошо. Ты можешь подъехать на Ордынку? Я здесь рядом. Можем посидеть где-нибудь.

— Я думал, что ты приедешь домой для разнообразия.

Ехать домой не хотелось, но, судя по тону, на Ордынку Светик не согласен, придется уступить.

— Договорились. Я буду около семи.

— У меня выходной, так что можешь раньше.

И опять этот сухой тон, как будто не с женой говорит, а с очередной скрипачкой на прослушивании. Обиделся всерьез…

Телохранитель остался ждать меня в машине, наотрез отказавшись подниматься в квартиру:

— Мы тут с Володей посидим, покурим, музыку послушаем. Зачем я буду стеснять вашего мужа?

— Ну, как хотите. Но не обещаю, что вернусь скоро, — предупредила я, и Слава только пожал плечами:

— Да сколько надо, столько и посидим.

В квартире почему-то пахло запустением, хотя домработница приходила дважды в неделю и протирала пыль и полы. Но сразу чувствовалось, что здесь не живут постоянно — вроде бы и порядок всюду, а как-то пусто, холодно. Души нет. И я почему-то подумала, что в нашей квартире уже давно нет того обжитого уюта, что был прежде. Мы стали совсем чужими, и это мгновенно отразилось и на доме тоже. Он больше не был совместным, вот в чем, наверное, проблема.

Светик сидел в кухне, и в пепельнице перед ним высилась гора окурков. В коридоре я заметила неразобранный саквояж и висящий на дверной ручке шкафа кофр с фраком, к которому тоже явно никто не прикасался с момента прилета.

— Даже не переоденешься? — спросил муж, когда я вошла в кухню и села за стол напротив него.

— Ты же хотел поговорить.

— И что — тебе в костюме удобнее? Застегнута на все пуговицы, как в суде? Безупречная адвокат Жигульская? Почему, кстати, не Лемешинская? Чем моя фамилия не угодила?

Я удивленно посмотрела на мужа — давно он не говорил со мной в таком пренебрежительном тоне. Явно заготовил речь…

— Не припомню, чтобы за годы брака тебя так беспокоило, что я не взяла твою фамилию. Светик, что происходит?

— А ты не понимаешь, что происходит, да? Или продолжаешь делать вид, что не происходит ничего, все нормально? Когда ты уже повзрослеешь, Варя?

— Так, Светик, хватит, — не выдержала я. — Если ты собираешься играть в шарады, то выбрал неудачный день.

— В твоем расписании никогда не бывает удачных дней для разговоров со мной, — с досадой произнес муж, комкая в руках пустую пачку от сигарет. — Для кого угодно — но не для меня! Я устал от этого. Знаешь, вот терпишь, терпишь что-то неделями, месяцами, думаешь, что вот-вот прекратится, а оно не прекращается, а только становится все невыносимее. Я не могу больше, понимаешь? Просто не могу. Я хочу спокойно жить, воспитывать сына — постоянно, каждый день, а не наездами в те дни, когда ты соизволишь меня отпустить. Хочу заниматься музыкой…

— А я, значит, тебе мешаю? — перебила я, пораженная несправедливостью его слов. — Разве когда-то я что-то сказала тебе по поводу твоей работы? И насчет мальчика ты не прав…

— Его зовут Макар! — загремел Светик. — Макар! Неужели так трудно запомнить?! Хотя зачем тебе — это же не статья из Административного кодекса! Ты же никогда, ни разу не назвала его по имени — только «ребенок», «мальчик»!

— А я не обязана относиться к нему с любовью, если ты об этом! — рявкнула я. — Я и так сделала сверх того, что могла вынести! Я не выгнала тебя в ту же секунду, когда узнала о его существовании! Я даже настояла на том, чтобы ты чаще с ним виделся — но ты этого, видимо, не понял, уж не говорю — не оценил!

— Ну прости, что не упал тебе в ноги!

— А чего ты еще от меня ждал? Что я предложу забрать его сюда? Не слишком ли, а? — Я вскочила и отошла к окну, отодвинула штору и уставилась невидящим взглядом во двор. У машины курил Слава, Володя перекладывал что-то в багажнике, а рядом стоял консьерж и что-то рассказывал, отчаянно жестикулируя.

— Ты очень эгоистичная, Варя, — тихо сказал Светик за моей спиной. — Я много лет не замечал этого, старался не замечать. Но в этой ситуации ты повела себя как законченная эгоистка, для которой свой личный комфорт дороже всего остального.

— По-твоему, я должна была закрыть глаза на твою измену и разрешить привести в мою квартиру внебрачного ребенка? Ты вообще понимаешь, о чем говоришь? Почему я должна поступаться своим комфортом ради твоей блажи?

— Блажи?! Ты говоришь о моем сыне — не смей называть его так!

И я вдруг четко увидела свое будущее… Будущее, в котором не было Светика. Не было его рояля в гостиной, нотных папок, сборников, приглашений на различные мероприятия, не было его фрака в шкафу и дорожного саквояжа, который он всегда брал с собой в поездки. Там, в будущем, мы больше не были вместе. Был он — и была я, но отдельно.

— Ты хочешь развода? — устало спросила я и повернулась, чтобы увидеть его лицо.

— Я просто не вижу иного выхода, — пряча глаза, ответил Светик. — После того, что произошло с Макаром, я не могу быть уверенным, что это не повторится. Я не хочу рисковать жизнью ребенка, находясь рядом с тобой.

— Тогда я не вижу другого выхода, кроме развода.

— Но, может, не стоит вот так… сплеча… может, мы какое-то время поживем отдельно?

— Нет, Светик, хватит. Мы уже пожили отдельно — и сейчас, в сущности, опять не живем вместе, так что не будем тянуть кота за хвост.

Я оттолкнулась от подоконника и пошла из кухни. Светик, сидевший ближе к выходу, схватил меня за руку и притянул к себе, требовательно заглядывая в глаза:

— И что же — ты вот так уйдешь?

— Нет. Уйдешь ты, — стараясь выглядеть спокойной, ответила я. — Уйдешь ты, чтобы хоть раз в жизни оказаться мужчиной, а не тряпкой. Соберешь свои вещи и съедешь отсюда, а всем можешь рассказывать, что бросил меня. Поверь — меня мало волнует репутация в глазах твоих друзей, а вот ты для них будешь выглядеть настоящим мужиком. Надеюсь, недели тебе хватит на переезд.

Я высвободилась из его рук и, чтобы не заплакать малодушно, ушла в гардеробную, сдернула там с вешалок пару ненужных блузок, сунула в сумку и, накинув плащ, ушла из квартиры.

В лифте меня затрясло, я опустилась на корточки и закусила губу, чтобы не плакать. Как же тяжело обрывать все… Да, наш брак не был идеальным, но он давал мне иллюзию надежности, опоры. Вот именно — иллюзию. На самом деле никакой опоры в Светике не было, скорее — это я служила ему чем-то вроде каменной стены, за которой он спокойно занимался музыкой, не отвлекаясь на разного рода мелочи. Но тогда почему же мне так больно?

Нужно было вставать, выходить из лифта, спускаться к машине, а я никак не могла найти в себе силы для этого. Мне совершенно не хотелось ехать в «Снежинку», общаться с Аннушкой — вообще не хотелось ее видеть. И я не нашла ничего лучше, как позвонить Мельникову.

— У тебя есть планы на вечер? — не здороваясь, спросила я, и Кирилл, немного удивленный, ответил:

— Что-то подсказывает мне, что уже есть.

— Можно, я приеду к тебе? — попросила я, чувствуя себя вдруг ужасно одинокой и абсолютно несчастной от этого.

— Конечно. Хочешь, я заберу тебя? Где ты?

— Я дома. Вернее, во дворе дома. Я сейчас отпущу водителя и буду ждать тебя в кафе — знаешь, маленькое такое, почти на выезде с Татарской на Садовое?

— Да какое это кафе, так — забегаловка. Знаю, конечно. Постараюсь быстрее, но тут пробка…

— Ничего, я дождусь.

Сунув телефон в карман, я постаралась придать лицу уверенное выражение и вышла из подъезда.

— Так, уважаемые, — подойдя к машине, обратилась я к телохранителю и водителю, — сейчас вы поедете за Анной Юрьевной, а я останусь ночевать здесь. Завтра позвоню из офиса и расскажу о планах на день.

Володя кивнул и уселся за руль, а Слава засомневался:

— Точно дома ночевать будете? Если что — мне Иваныч голову отвинтит.

— Слава, у женщины должна быть личная жизнь, неподконтрольная телохранителю, — не слышали? — выдавила я с улыбкой, хотя вот что-что, а улыбаться мне хотелось меньше всего. — Муж вернулся с гастролей — так понятнее?

Слава покраснел:

— Извините, Варвара Валерьевна, что-то я погорячился… До завтра.

— До завтра.

Я подождала, пока машина покинет двор и направится в сторону Садового кольца, постояла для надежности еще пару минут и пошла в кафе.

Говоря о том, что это забегаловка, Кирилл не преувеличил. Три крошечных столика в закутке цветочного магазина и небольшая барная стойка. Но ничего — скоротать время сойдет. Я заказала бокал вина и села к окну-витрине. В сумке звонил телефон, но я знала, что это Светик, а потому не обращала внимания. О чем можно теперь говорить, когда все слова уже сказаны? Такие слова, после которых нет возврата. Наверное, так действительно будет лучше.

Время шло, Мельников все не ехал, я заказала второй бокал, за ним третий, четвертый… Надо бы остановиться, конечно… Кирилл вошел в кафе как раз в тот момент, когда я раздумывала над пятым бокалом, бегло оглядел меня и полез за бумажником, подзывая официанта:

— Большое спасибо, дама закончила. Идем, дорогая, — расплатившись, он поднял меня из-за стола и повел к выходу. — Ты чего это укушалась, как пролетарий в пятницу? Случилось что?

Я кивнула.

— А подробнее? — он открыл машину и помог мне сесть.

— От меня Лемешинский ушел, — произнесла я, к собственному удивлению, очень легко.

— Ну да? — изумился Мельников, садясь за руль. — С чего вдруг?

— А это важно?

— Нет, не особенно. Кстати, мое предложение в силе.

— Какое?

— Выходи за меня замуж.

Я отвернулась и принялась разглядывать пейзаж за окном. Весна выдалась дождливая. И настроение мое не располагало видеть что-то позитивное в окружающем мире.

— Ну, чего замолчала? — мы остановились на светофоре, и Кирилл взял меня за руку.

— Перестань. Это неуместный разговор.

— Варька, а чем он неуместен, скажи? Я так понял, что ты окончательно решила. Ну, так что мешает нам наконец-то быть вместе?

У меня было довольно много аргументов, но выдавать их все сейчас, в машине, как-то не хотелось. И вообще — это какой-то действительно неуместный разговор, несвоевременный.

— Я тебя очень прошу — перестань, — убирая руку, сказала я, — мне сейчас меньше всего хочется обсуждать какое бы то ни было будущее — ни совместное, ни раздельное.

— Понял, умолкаю, — усмехнулся Мельников, но я увидела, что ему неприятны мои слова.

А чего он хотел, чего ждал? Что я кинусь ему на шею? Мне не восемнадцать давно.

Дома у Кирилла было прохладно и темно. Он пощелкал выключателем и чертыхнулся вполголоса:

— Гори вы все… Сейчас щиток проверю, ты проходи пока, — это относилось уже ко мне, и я, сбросив туфли, пошла в гостиную почти на ощупь — шторы на окнах были плотно задернуты.

Кирилл гремел металлической дверкой щитка на площадке, щелкал тумблерами, но свет не появлялся.

— Да не дергайте вы щиток, — раздался недовольный старческий голос. — По всему стояку нет света, аварийную вызвали, уже два часа ждем.

— Понял, — Кирилл вернулся в квартиру и закрыл дверь. — Слышала? Мосэнерго устроило нам интимный вечер при свечах. Хорошо, что у меня они есть.

Он долго рылся в большом угловом шкафу, вынул оттуда упаковку длинных белых свечей и вставил их в стоявший на камине канделябр.

— Вот так… — подхватив канделябр, свободной рукой он обнял меня за плечи: — Идем… — И мы пошли в спальню.

— Знаешь, что мне нравится в тебе? — поставив свечи на комод, сказал Кирилл, поворачиваясь ко мне. — То, что с тобой не приходится что-то изображать. Ты не ломаешься, не строишь из себя недотрогу. Без слов все понимаешь. — Говоря это, он расстегивал пуговицы на моей блузке, снимал юбку, расстегивал лифчик. — И при этом ты никогда не выглядела доступной, Варька… черт побери, какие чулки… — Он опустился на колени и прижался лицом к моим бедрам, обтянутым тонкими черными чулками. — Ты меня будоражишь, дорогая…

У меня шумело в голове от выпитого в кафе вина, хотелось лечь и уснуть, но я понимала, что должна позволить Кириллу сделать то, чего он хочет. Возможно, мне тоже это будет полезно — хоть голову освобожу от ненужных мыслей. Секс с Кириллом всегда давал мне такую возможность.

— …Ты какая-то холодная сегодня, как рыба, — выдохнул Мельников, лежа на спине и вздрагивая всем телом.

— Что — не понравилось? — не открывая глаз, спросила я, стараясь не шевелиться.

— Да отчего же… эмоционально ты меня пугаешь, вот что, а так-то все на высоте, как обычно. Всерьез переживаешь, что ли?

Он встал и ушел в прихожую, вернувшись оттуда с сигаретами и зажигалкой:

— Будешь?

— Нет.

— Ни за что не подумал бы, что ты станешь так переживать разрыв с мужем.

— Оставил бы ты эту тему, — попросила я, закидывая руки за голову, — неужели не видишь, что я не готова это обсуждать, а тем более — делать это с тобой.

— А с чего вдруг я — такое исключение? По-моему, с кем, как не со мной, тебе стоит это обсудить? Или я не единственный претендент на вакантное место твоего супруга?

— Тебе не приходило в голову, что я не планирую выходить замуж снова?

— Ой, Варвара, я тебя прошу — давай без этого. Ты не из тех женщин, что будут коротать век в одиночестве. Тебе нужен мужик, желательно сильный, хваткий и с положением, чтобы ты не чувствовала себя ущербной.

— А с чего это я должна чувствовать себя ущербной? Я вполне самодостаточна и могу обойтись без мужской поддержки, ты не хуже меня это знаешь. — Я поставила пепельницу ему на грудь и села, поджав ноги. — И вообще — не все в жизни решается наличием в ней мужчины, дорогой, — не знал?

Мельников докурил, убрал пепельницу и, перевернувшись на бок, подпер кулаком щеку, глядя мне в лицо:

— Может, и не все… Но ты никогда не жила одна, дорогая. Тебе слишком нужен мужчина, хоть себе-то признайся. И развод предстоящий тебя пугает хотя бы потому, что уже не будет возможности цепляться за твоего дирижера. А такой женщине, как ты, и в обществе-то без мужчины появляться неприлично. Так что — будешь мальчиков-эскортников цеплять в агентствах? Или сразу жиголо какого заведешь?

— Кира, что за бред? Касаемо спутников — у меня никогда не было в них недостатка.

— Да, как же я забыл о Руслане…

Я подскочила, как укушенная, — о Руслане Мельников не знал и знать не мог. В тех местах, где мы появлялись вдвоем, он не мог быть априори — не тот круг. И уж точно я никогда не произносила имя Руслана в его присутствии.

— Откуда ты знаешь о Руслане?

Кирилл потянулся, как сытый кот, и хитро посмотрел на меня:

— Что, испугалась? Я еще много чего о тебе знаю, дорогая.

— Ты не ответил.

— А что — это такой большой секрет? Ну, видел тебя как-то на приеме, а ты меня не заметила.

— На каком приеме? — продолжала настаивать я, хотя видела, как Кирилл пытается перевести все в шутку.

— Да не помню уже — в австрийском посольстве, кажется.

— Ты не мог видеть меня там.

— Это почему это вдруг?

— Потому это, что прием был закрытый — только для членов того Думского комитета, который возглавляет Руслан. Что ты на это расскажешь? Что в окно подглядывал?

Мельников сел и как-то недобро окинул меня взглядом — так, что я даже поежилась:

— Слушай, Варвара, хватит меня на мелочах ловить. Я просто так сказал — а ты прицепилась. Ну, чистая Щука, правильно тебя прозвали.

— Ты с темы-то не соскальзывай.

— А я все сказал. Ляпнул наобум, а ты все подтвердила.

Я умолкла, но внутри почему-то скреблось неприятное — о Руслане практически никто не знал. Зато на том приеме я мельком видела своего дядюшку, но это и понятно — у него были какие-то дела с большой австрийской фирмой, не знаю подробностей, но то, что его пригласили в посольство отдельным пригласительным билетом, точно — бабушка говорила.

— Вина хочешь? — спросил Кирилл, обнимая меня и притягивая к себе.

— Хочу.

— Смотрю, ты стала крепенько прикладываться, — пошутил он, вставая.

— Имею право.

— Ну-ну…

Он ушел на кухню, а я, почувствовав, что замерзла, стянула покрывало и забралась под огромное одеяло, пытаясь согреться. Почему-то никогда у меня не возникало вопроса о том, спит ли кто-то, кроме меня, в этой постели. Наверное, потому, что я чувствовала — нет. Мельников, насколько я его знала, был брезглив, а потому вряд ли оставил бы то белье, на котором спал еще кто-то. Да и пахло в его спальне всегда только одной туалетной водой — его.

Кирилл вернулся с двумя бокалами и тарелкой сыра и оливок, пошутил, протягивая мне бокал:

— Сегодня можешь лить в постель безбоязненно, оно белое, пятен не будет.

— Очень остроумно, — пробормотала я, делая глоток.

— Ну-ка, иди сюда, — он забрался в постель, поставил тарелку и сел, притягивая меня к себе. Я оказалась между его коленей, легла удобнее, устроив голову на его животе, и отхлебнула еще. — Значит, ночевать у меня будешь?

— Если ты против, поеду к себе.

— Не говори глупостей, — он поцеловал меня. Поцелуй отдавал вином — терпким, совсем несладким, я такое любила.

Уснула я как-то незаметно — вроде говорили о чем-то, а потом раз — и тишина, плотная и густая. И спокойствие — абсолютная безмятежность, отсутствие тревоги и страха. Наверное, это было как раз то, о чем я мечтала последние несколько дней.

— Варя, я опаздываю.

Мельников метался по комнате, то и дело роняя то запонки, то галстук. Часы показывали половину десятого, и мне бы тоже не мешало встать, но почему-то жаль было выбираться из-под одеяла.

— Оставь мне ключи и езжай, я еще полежу.

— Пообедаем вместе? У меня сейчас встреча, я уже прилично опоздал, но часа в два буду свободен.

— Позвони мне, договоримся. — Я снова нырнула под одеяло, успев увернуться от губ Мельникова, вознамерившегося поцеловать меня перед уходом.

Хлопнула дверь, и я осталась одна. Спать тут же расхотелось, я откинула одеяло и пошла в душ. Уже собравшись, зашла в кухню, вылила остатки кофе из турки в чашку, нашла в холодильнике молоко и села за стол, закурив сигарету. Из-под плетеной хлебницы торчал белый бумажный уголок, и я зачем-то потянула его, извлекая на свет диск в пакете. Никаких надписей, только число. Меня вдруг одолело любопытство, и я решила, что возьму диск на работу, там посмотрю, а потом, вернувшись сюда, — а я не сомневалась, что после обеда окажусь у Кирилла снова, — положу назад. Вряд ли Кирилл заметит.

Я приехала в офис, и мне тут же позвонил Руслан — как будто почувствовал, что вчера я довольно много думала о нем.

— Ну что, красавица, нашел я ответ на твою загадку, — сообщил он, но для меня это уже не было новостью:

— Поздно, Русланчик, я уже сама ее разгадала.

— Тогда сопоставим ответы? У меня вышла девочка.

— У меня тоже.

— Что думаешь делать?

— А ничего. Я знаю, откуда ноги растут, но пока ничего не могу предпринять, буду думать. Скажи мне вот что лучше… тебя в последнее время никто не спрашивал обо мне? — поинтересовалась я.

— Ты ведь знаешь, что я не обсуждаю личную жизнь с посторонними. К чему такой вопрос?

— Да так… Спасибо тебе за помощь, Руслан.

— О чем речь? Обращайся, если нужно.

Я положила трубку и задумалась. Никто не спрашивал Руслана обо мне… Почему-то мне все чаще стало казаться, что мой дядя знает Мельникова куда лучше, чем хотел показать мне. И знает не только в связи с давней семейной историей, а как-то иначе. Возможно, их связывают дела — но какие? Попробовать проверить фирму Кирилла на предмет связей с кипрским банком? А это мысль…

Я позвонила Саркису и кратко обрисовала интересующую меня тему. Он обещал дать ответ к вечеру, и я успокоилась. Теперь диск…

Я заперла кабинет изнутри, вставила диск в дисковод компьютера и, убрав на всякий случай звук, приготовилась смотреть. Это оказалась запись камеры наружного наблюдения, и я долго не могла понять, что же именно там изображено, пока не увидела топчущегося возле заброшенного кафе на углу мужчину. О, а вот и я — тороплюсь в сторону Большой Татарской. Ну, так и есть — это же момент нападения на меня! Раз-раз — я лежу на асфальте, мужик бежит по Климентовскому в сторону метро… А вот и Мельников. Да он же буквально столкнулся с нападавшим — во всяком случае, так должно было быть, если судить по времени. Значит, он не мог его не видеть. Дальше уже неинтересно — Кирилл поднимает меня, мы разговариваем, вот я ухожу из поля зрения камеры. Но мужик-то ждал, ждал, как я и говорила! Он топтался у кафе довольно долго…

Я отмотала назад и увидела, как он достал из кармана телефон и пару секунд говорил по нему. И буквально через несколько минут появилась я. Его предупредили, что я иду, кто-то позвонил и сказал. Кто? Почему Мельников вчера ни словом не обмолвился о том, что забрал диск или затребовал его копию? Не было времени? Не пришлось к слову? Как так? Ведь это, кстати, была его идея — затребовать записи, так почему же промолчал? Странно это все…

В обед я встретилась с Кириллом в итальянском ресторане на Третьяковке, но, к моему ужасу, оказалось, что после обеда у него назначена встреча с кем-то из клиентов, и попасть к нему в квартиру мне не удастся, потому что первое, что я сделала, войдя в ресторан, это отдала ключи. Вот идиотка… Что же делать с диском? Я мучилась весь обед, пока Кирилл, извинившись, не ушел в туалет, находившийся на первом этаже. Когда он спустился по лестнице, я мгновенно вынула диск из сумки и сунула в его портфель — ну, ведь он и сам мог его туда положить и забыть. Если что — буду делать большие глаза и его еще обвиню в том, что скрыл от меня такую важную вещь, как запись нападения.

— Тебя отвезти? — спросил Кирилл, вернувшись, но я отказалась:

— Пройдусь. Хотела еще за фруктами зайти.

— Ну, тогда идем? Мне через тридцать минут нужно быть на Чистых.

Он расплатился, помог мне накинуть пиджак и взял за руку, чтобы я не оступилась на довольно крутой лестнице.

Сегодня, кажется, был первый теплый день, светило солнце, а завтра — уже первое мая, праздники.

— Ты никуда на майские не собиралась? — спросил Кирилл, когда мы оказались у его машины.

— Собиралась, — мгновенно соврала я, сообразив, что лучше выдержать паузу и не видеться с ним хотя бы несколько дней. — Мы с Анькой за город едем, в профилакторий.

— Счастливая, — вздохнул Мельников, — а я на Кипр опять лечу.

— На Кипр летишь — и завидуешь мне, что в Подмосковье буду торчать?

— Я работать еду, к сожалению, а то бы отбил тебя у Вяземской.

— Я в этот профилакторий год собиралась, — соврала я, — там, говорят, совершенно чудесная косметология — хоть немного расслаблюсь и приведу себя в порядок.

— Тогда увидимся после праздников? — Кирилл, не смущаясь идущих по тротуару людей, притянул меня к себе и поцеловал.

— Увидимся. Счастливо тебе поработать.

Он сел в машину и уехал, а я еще долго стояла на тротуаре, глядя вслед и пытаясь понять, соврал он мне или нет.

Майские праздники мы безвылазно провели с Аннушкой в «Снежинке». Спали, ели, плавали в бассейне и посетили салон красоты, где я внезапно стала блондинкой, поддавшись какому-то необъяснимому порыву. Аннушка, увидев меня, первые пять минут молчала, хлопая ресницами, а потом изрекла:

— Ну, ты даешь, Варька! Тебе очень идет, почему ты раньше так не красилась?

Я тоже с удовольствием разглядывала себя в зеркале и понимала, что мое лицо относится к тому типу, который совсем не портит белый цвет. Я не выглядела глупой блондинкой, как это ни странно.

— У вас глаза очень выразительные, тут неважно, какого цвета волосы, — сказала девушка-парикмахер, стоя у меня за спиной. — И потом, это же не пергидрольный блонд, а очень мягкий сливочный. Вам хорошо.

Я не могла не признать правоту мастера, да и Аннушка, кажется, тоже разделяла это мнение. Интересно, что скажет Мельников?

Вечером накануне окончания праздников мы сидели на кухне за вечерним чаем, и я готовилась к процессу, а Аннушка гурманствовала. Повар в этот день решил побаловать нас выпечкой, и теперь на столе высилась горка мягких бельгийских вафель и несколько сортов варенья в вазочках, а также мороженое и свежезаваренный чай с бергамотом.

— Варь, мне твоя помощь нужна, — Аннушка отщипывала небольшие кусочки вафли и довольно ловко забрасывала их в рот, как мячи в баскетбольную корзину.

— Угу, — я поправила сползшие на кончик носа очки и продолжила чтение документа. Болтовне подруги я всегда придавала минимум значения, потому что ничего мало-мальски ценного она обычно не изрекала.

— Я тут одной девочке немного помочь хочу, она журналистка.

— Угу, — повторила я, не отрываясь от чтения, — альтруизм коснулся даже таких слоев общества?

— Да ну… просто она периферийная…

Этим термином Аннушка обычно обозначала всех, кому «посчастливилось» родиться не в пределах Садового кольца, а «там, за МКАДом», как она это называла.

— И чем же я могу помочь твоей периферийной протеже?

— Она пишет статью о деле Митрохина, ей необходимо, чтобы ты сказала несколько слов — это придаст вес ее расследованию, — Аннушка прикончила вафлю и придвинула к себе чашку с чаем.

— Расследованию? — удивленно повторила я. — А что там можно расследовать? Рядовой иск защитников старой архитектуры к строительной компании, который я, скорее всего, выиграю. Против фирмы Митрохина нет ничего, кроме эмоциональных брызг, разрешение на снос здания было получено официально, исторической ценности оно не представляло, находилось в аварийном состоянии — что тут расследовать? — Я сняла очки и прикусила дужку, внимательно глядя на подругу.

Аннушка сделала глоток и устремила на меня просящий взгляд прозрачных глаз:

— Ну, Варь… Тебе жалко? Час-полтора времени жалко?

— Ты отлично знаешь, что мое время стоит дорого, а потому должна найтись веская причина, чтобы я потратила его бесплатно.

— Ты серьезно? — огорченно протянула Вяземская, наматывая на палец кончик полураспустившейся косы. — Она в таком маленьком издании работает, что мне кажется, у них весь штат в месяц столько зарабатывает, как ты в день.

Я смотрела на подругу с удивлением — в ее голосе слышалось желание помочь какой-то неизвестной девочке, и это было странно. Обычно таких людей Анна в упор не замечала.

— А эта девочка… она что, видела, как ты кого-то убила? — серьезно поинтересовалась я, с удовольствием наблюдая за тем, как выражение лица Аннушки меняется с испуганного на улыбающееся — до нее дошло, что я все-таки шучу.

— Ой, ну что ты как ребенок! Нет, конечно. Просто жалко ее стало — она умная, хорошая, только очень невезучая какая-то. Десятый год в Москве живет, а все никак не может ни имя сделать, ни в нормальное издание работать устроиться.

— Слушай, милая моя, похоже, что твоя протеже… эээ… не так умна, как тебе кажется, а? За десять-то лет можно либо сделать хоть какую-то карьеру, либо понять, что Москва тебе не по зубам, и отбыть по месту постоянной прописки — нет? — Я снова надела очки и погрузилась в чтение, решив, что последняя фраза объяснит Аннушке мое нежелание давать интервью.

Но Вяземская не собиралась сдаваться, не испробовав все методы. Она соскочила с высокого табурета, подошла ко мне и обняла сзади, впившись острым подбородком в плечо:

— Варька… ну, ты же не злая совсем, а? Зачем ты так себя ведешь? Неужели трудно помочь человеку? Вдруг это и будет та самая статья, с которой у нее все наконец-то начнется?

— Ага — десять лет глухо, как в танке, и вдруг — раз! Интервью с Жигульской, и дела пошли в гору, — усмехнулась я. — Не мешай мне, я так никогда ничего не дочитаю, а ночь на дворе.

— Ну, Варька! Я же тебе помогла, когда ты попросила, познакомилась с этим твоим греком! — Аннушка применила тяжелую артиллерию, и тут у меня не осталось аргументов, кроме единственного:

— Он киприот, могла бы уже запомнить, и, кажется, ты ничего против этого знакомства не имела.

— Ой, да какая разница! Так что — дашь интервью?

— Если сейчас ты исчезнешь и не будешь трогать меня хотя бы сорок минут, то обязательно.

Вяземская чмокнула меня в щеку и ускакала на второй этаж, не произнеся больше ни слова.

Никакого интервью давать мне не хотелось, но я считала себя обязанной подруге за ее сближение с Карибидисом, а потому придется сдержать обещание и встретиться с этой ее журналисткой, ничего не поделаешь.

Я закончила с бумагами довольно поздно, уже совсем стемнело. Налив еще чаю, я пошла на звук работающего телевизора и обнаружила подругу за просмотром какого-то эротического шедевра.

— Господи, я так надеялась, что хотя бы этот Карибидис изловчится и снимет с тебя венец недотраха… — простонала я, садясь в кресло так, чтобы не видеть извивающихся на экране тел.

— Фу, откуда ты этой похабщины набралась? — поморщилась Аннушка, однако телевизор выключила. — Кстати, а как у тебя с Мельниковым-то?

— А чего это вдруг ты о нем вспомнила?

— А звонил он мне сегодня, — огорошила меня подруга, — интересовался, куда мы с тобой уехали.

«Ты смотри… Проверяет, значит. А ведь я повода не давала мне не верить».

— Ну, а ты что?

— А я сказала, что мы с тобой уже почти месяц за городом живем.

— Анька! — заорала я, вскакивая и обливаясь чаем. — Ну, ты не дура ли?! Я же просила — никому не говорить!

— Так я ж не думала, что это на Кирилла распространяется… — захлопала ресницами Аннушка. — А что такого-то? Я думала — он знает…

— Теперь знает, спасибо кому-то неземное!

— Да от него-то что за секрет? — недоумевала Аннушка. — Спишь ведь с ним — чего шифруешься?

— Да какое твое-то дело, сплю или нет? Я же просила — никому не говорить! Неужели так трудно держать язык за зубами?!

Вяземская обиженно поджала губы, отложила пульт и встала:

— Знаешь что… мне надоело. Ты меня на самом деле считаешь тупой, да? Ну, что ж! Избавлю тебя от своего общества.

Она, вздернув подбородок, вышла из кинозала, постукивая каблуками, и направилась наверх. Что-то подсказывало мне, что сейчас она оденется и уйдет к Карибидису. Даже не знаю, хорошо это или плохо.

Первый рабочий день после праздников тянулся невыносимо медленно, как будто наказывая нас за длительный отдых. К концу выяснилось, что процесс, назначенный на пятницу, перенесли почему-то на завтра, и это оказалось особенно некстати.

Мне ужасно не хотелось заезжать домой, потому что я чувствовала, что непременно наткнусь там на Светика — он пообещал, что вывезет свои вещи до конца этой недели. Но на завтрашнее заседание мне срочно нужен был костюм, потому пришлось переступить через свои нежелания.

Разумеется, Светик был дома, и квартира напоминала последний день Помпеи — кругом разбросанные вещи, открытые ящики, картонные коробки с нотными сборниками и книгами и посреди всего этого великолепия — Светик в спортивном костюме, взъерошенный, с ввалившимися глазами и прилично обросший щетиной.

Когда я вошла, он сперва замер от неожиданности, но потом быстро взял себя в руки, сухо кивнул и продолжил складывать в коробку бумаги. Я сменила туфли на тапочки — от каблуков за день очень ныли ноги — и прошла в гардеробную. Костюм, как назло, висел в самом дальнем углу и на самой высокой планке, дотянуться до которой я не могла, но звать на помощь Светика, разумеется, не стала. За что и поплатилась — не посмотрев, куда попали ножки табуретки, я забралась на нее, покачнулась и, не успев зацепиться даже за укрепленные в стене перекладины, полетела на пол. На раздавшийся шум пришел муж, молча помог мне встать, вернул на прежнее место табуретку, попробовал рукой, плотно ли стоит, и снова удалился в кабинет. Я села на табуретку и задумалась, забыв о цели своего визита в гардеробную. Неужели все вот так и закончится? Столько лет семейной жизни — и гробовое молчание, сбор котомок, стук закрывающейся за ним двери? Как странно… Но, возможно, так будет лучше для всех. Светик обретет, наконец, то, о чем столько лет мечтал втайне от меня, — сына. А я — свободу. Свободу? Можно подумать, у меня ее не было в браке. Да и хочу ли я такой свободы? Разве отсутствие обязательств может сделать кого-то счастливым? С другой стороны — разве честно удерживать рядом человека с совершенно противоположными желаниями? Почему Светик должен выбирать между мной и сыном? Он должен жить так, как ему подсказывает сердце. Значит, пусть уходит. Так действительно будет лучше, и пора бы мне это принять.

Костюм я все-таки достала, аккуратно упаковала в тонкий кофр и бросила на кровать. Как только Светик окончательно съедет, я смогу вернуться сюда — совершенно очевидно, что в «Снежинке» мне делать нечего, и оставаться там даже опасно, поскольку… А, собственно, почему? Меня пока никто не трогает. Вот Аннушку бы оттуда не мешало переселить на всякий случай — уж больно часто она стала говорить лишнее. Но вряд ли она согласится, тем более что роман с Карибидисом развивается как ни в чем не бывало. Вполне вероятно, что он не придал значения словам моего дяди.

Беспокоил Мельников… Зачем он звонил Аннушке? Не поверил мне? Но что в моих словах его насторожило? Вроде как ничего такого я не сказала… Наш последний разговор я помнила до мелочей и могла поклясться, что в нем не было ни слова, к которому можно было бы придраться. И почему он за весь день не позвонил мне, хотя и обещал?

Постучав, вошел Светик.

— Мне нужно забрать кое-что из гардеробной, — сухо сказал он.

— Я уже уезжаю, чувствуй себя свободно, — отозвалась я и встала, подхватив сумку и кофр.

— Когда тебе передать ключи?

— Оставь их консьержу, но включи сигнализацию.

Мы замолчали. Вот так — разговор о ключах, и больше нечего сказать друг другу. Как мы прожили вместе столько лет?

Чтобы не затягивать паузу и не вызывать у себя неприятных воспоминаний, я вышла из квартиры и стала спускаться пешком. И только теперь поняла, что Светик никак не отреагировал на мою смену имиджа — скорее всего, просто не заметил. Как, впрочем, делал всегда.

Журналистка явилась с опозданием в десять минут, и если бы не присутствие Аннушки, я бы давно встала и покинула кафе, так как закончившийся часом раньше процесс основательно потрепал мне нервы. С детства меня учили никогда, ни при каких обстоятельствах не опаздывать на встречу, особенно если ты выступала ее инициатором. Но, видимо, не всех воспитывали одинаково. Девица, гренадерским шагом маршировавшая к нашему столику, сразу мне не понравилась. Во-первых, немытые длинные волосы, сальными прядями свисавшие на грудь и спину. Во-вторых, общее впечатление немытости и — что уж скрывать — не особенно приятный запашок. Не духи, не туалетная вода, даже не дезодорант, а именно затхлый дух, какой бывает обычно у не особо чистоплотных старушек, живущих в старательно захламленных квартирах. Одета девушка была во что-то этническое, расписное, но явно давно ставшее не по размеру. Так бывает — человек поправился, но в голове все еще не может принять себя новым и по-прежнему видит в зеркале тонкое-звонкое отражение, а потому запихивает пятидесятый размер одежды в сорок четвертый. Ничего не имею против крупных женщин и знаю немало таких, кто выглядит в своем размере куда элегантнее, чем некоторые худышки. Себя надо любить, и неважно при этом, какого ты размера, однако реально смотреть на вещи тоже не мешает, чтобы не выглядеть смешно.

Скосив глаза на Аннушку, я поняла, что она тоже в шоке от своей протеже, потому что уж очень пристально рассматривает и явно удивлена.

Журналистка уселась напротив меня, вынула из довольно потрепанной сумки «Молескин» (ну, а как же!) и пару ручек и спросила:

— Я могу заказать себе кофе?

В этом вопросе я, например, сразу усмотрела, что платить за кофе будем мы с Аннушкой. Конечно, я не обеднею от чашки, но зародившаяся неприязнь как-то усилилась.

— Да, заказывай, — отозвалась Аннушка. — Вы разговаривайте, я мешать не буду. — Она вынула свежий номер модного глянца и зашелестела страницами.

— Аня, я журнал потом заберу, — даже не вопросительно, а совершенно категорично заявила журналистка и тут вспомнила о цели своего визита: — Ах да! Вы — Варвара Жигульская, адвокат Митрохина?

— Я занимаюсь делом о якобы незаконном сносе исторического здания, так будет правильнее.

— Меня зовут Лариса Боброва, я журналист «Строительного листка».

Название мне не говорило ничего, и вообще — если бы не просьба Аннушки, я ни за что не стала бы тратить время на поездку в это кафе и на беседу с этой непонятной девицей. Но я обещала, да к тому же Аннушка по моей просьбе втерлась в доверие к Карибидису, и без нее я не узнала бы кое-какую информацию, так что долг, долг…

— Что конкретно вы можете сказать по делу Митрохина?

— А есть дело Митрохина? — Я начала злиться — ну, откуда взялась эта дилетантка?

— Ну, суд же рассматривает иск…

— Суд рассматривает иск комитета по застройке к фирме господина Митрохина, а не к нему лично. Разницу чувствуете?

Журналистка поежилась, однако не сдавалась:

— Но разве не по личной инициативе господина Митрохина было снесено исторически ценное здание?

— Разумеется. А сам он лично управлял бульдозером.

Я произнесла это совершенно серьезно и с наслаждением наблюдала, как девица старательно записывает каждое мое слово. Давать разрешение на публикацию этого «интервью» я не собиралась — уже стало вполне очевидно, что девица — недалекая дилетантка, хватающаяся за любую работу, явно даже в штате не состоит, хотя какой там штат у издания с таким названием?

— А у господина Митрохина есть права на управление тяжелой техникой?

Я видела, что Аннушка отвлеклась от чтения и наблюдает за мной, осуждающе качая головой, но не могла справиться с охватившим меня раздражением. Чего я никогда не могла простить людям, так это непрофессионализма и какой-то непробиваемой, кондовой неграмотности в элементарных вопросах. Именно поэтому я стараюсь не смотреть телевизор — чтобы не слышать поток неграмотных фраз без смысла.

— Послушайте, Лариса, а вы на самом деле журналист? — поинтересовалась я, вынимая сигариллу из коробки.

Та удивленно посмотрела на меня:

— Конечно.

— То есть и диплом, и удостоверение имеются у вас?

— Я не ношу с собой диплом. Вы ведь тоже не носите?

— Нет. Но у меня, к примеру, есть удостоверение адвоката. И коль скоро я адвокат, занимающийся делами в сфере строительства, то никогда не позволю себе даже давать консультации, а не то что представлять в суде интересы человека, допустим, по уголовному делу. Понимаете, к чему я клоню?

Лариса наморщила лоб, однако уловила в моих словах и иронию, и раздражение:

— Я понимаю. Да, я на самом деле мало смыслю в строительстве, подвернулась работа, вот я и взялась.

— А на какие темы вы пишете обычно? Может, есть то, о чем вам лично разговаривать интереснее и понятнее? Мы могли бы поговорить о чем-то более близком для вас. — Мне почему-то стало ее жалко, и я старалась найти хоть какую-то точку, с которой можно стартовать заново.

— Мне нравится светская жизнь, московская богема, тусовки — вот это все, — призналась Лариса, и я мысленно выругалась — ну, ведь не маленькая, могла бы и сама догадаться. О чем еще мечтают девушки из провинции? Конечно, богема и тусовки… Банально.

— Боюсь, в этой сфере мне с вами обсудить нечего — я не отношусь к этой самой богеме.

— Аня говорила, что вы бываете на различных приемах…

— Ну, мало ли что говорила Аня. Я замужем за дирижером, а его часто приглашают куда-то, и я, конечно, сопровождаю его. Но это — не моя тусовка, если так понятнее.

— Мой муж тоже музыкант, — заявила Лариса, — он клавишник в одной очень популярной рок-группе. Правда, я не хожу на их концерты.

— А что так? — поинтересовалась я.

— Его соратники по группе не одобряют того, что он женат на девушке с такими запросами, как у меня. Они все живут за МКАДом в основном, снимают какие-то халупы, а у меня квартира в центре.

— Своя?

— Съемная. Но намного дешевле, чем цены на рынке, — с гордостью пояснила Лариса. — Хозяин сказал, что очаровался мной, едва увидел, и был польщен, что я стану жить в его квартире.

Диагноз был ясен… Лариса оказалась из тех, кого «вожделеют» все — от дворника-таджика до фонарного столба, и если человек с улыбкой спросил дорогу до метро, они воспринимают это как бешеный флирт и едва ли не признание в любви. Где Аннушка выкопала этот «бриллиант», в какой навозной куче? Кошмар…

— Я ведь не так представляла свою жизнь в Москве, — разоткровенничалась вдруг Лариса, отставив мизинец и потягивая кофе. — Мне хочется быть в центре каких-то событий, хочется, чтобы обо мне говорили, чтобы в Интернете постоянно упоминали. Я блог веду, мы там с Аней и познакомились.

Это признание явилось для меня открытием — ни за что не подумала бы, что моя подруга, которую я знаю с детства, способна на ведение блога в Интернете, да еще и втайне от меня. Жизнь полна сюрпризов.

— И о чем же вы пишете в блоге?

— О, разное! Даю советы по стилю, по прическе…

— А у вас есть для этого необходимые знания? — улыбнулась я, окинув взглядом немытую голову и безвкусный наряд, но девица, не смутившись, заявила:

— У меня есть вкус, этого вполне достаточно, на мой взгляд. Я умею сочетать несочетаемые вещи, обожаю морской стиль и стильный разнобой.

Судя по висевшим на ее шее пяти абсолютно не гармонировавшим между собой ниткам бус, она не лукавила: стильный разнобой — явно ее.

— Кроме того, я знаю, как нужно правильно питаться, какие продукты считаются лакшери, а какие сразу выдают нищебродов.

— А чуть подробнее? — заинтересованно спросила я, настраиваясь уже на развлечение — такое рыхлое тело, как у нее, можно было обрести только путем поедания безумного количества углеводов и последующего лежания в кровати.

— Вот вы мясо каждый день кушаете? — распахнула обрамленные белесыми ресницами глаза журналистка.

Меня немного передернуло от слова «кушаете» из уст человека с университетским дипломом, но я постаралась не показывать этого.

— За исключением тех дней, когда на ужин, допустим, рыба или морепродукты.

Журналистка поправила лоснящуюся прядь волос, черкнула что-то в блокноте и произнесла скучным голосом:

— Ну, лично для меня это показатель низкого происхождения и культурного уровня.

Тут не выдержала Вяземская и зашлась хохотом так заразительно, что я тоже не смогла подавить в себе смех и фыркнула. Что могла знать о нашем культурном уровне и происхождении эта девочка с немытой головой и едва не лопающимися по швам тряпками… Перед ней сидели юрист огромной газовой компании и довольно известный в Москве адвокат с крепкой клиентурой, и то, что мы не кичились этим и не «кидали столичных понтов», только лишний раз доказывало, кем мы были рождены и воспитаны. Откуда они берутся, эти провинциальные «мааасквички», неспособные даже собрать материал об интервьюируемом человеке перед встречей? Да вбей мою фамилию в любой поисковик — тебе такие данные вывалятся, что и вопросов-то не останется, но нет же — бегут «на ура», думая сделать имя на сенсации и громком деле.

— Простите, ради бога, — пробормотала Аннушка, вытирая глаза, — это я вспомнила… тут… Извините, я сейчас вернусь. — Она быстро вскочила из-за стола и побежала в туалет, где — я была уверена в этом — продолжила оглушительно хохотать. Одного не пойму — о чем же писала тогда в своем блоге Аннушка, если эта Лариса понятия не имеет о том, где она работает?

— Да, Лариса… интересный вы персонаж, — протянула я. — Но, к сожалению, журналист неважный. Никакой, проще говоря. Уж извините, что сорвала интервью, но это выше моих сил…

Я положила на стол купюру, чтобы заплатить за кофе, подхватила свою и Аннушкину сумки и направилась к выходу. Постучав в дверь туалета, сообщила подруге, что жду ее в машине, и толкнула тяжелую дверь, выходя на улицу.

— Ну, и что это было? — мрачно поинтересовалась я, когда подруга, наконец, соизволила появиться из здания кафе.

— Го-о-споди, Варя, прости меня! Я даже подумать не могла, что все так плохо, — извиняющимся тоном проговорила Аннушка, садясь в машину и захлопывая дверь. — Это же ужас что такое…

— А еще больший ужас в том, что она сейчас пальцем на нашу машину показывает какому-то хмырю, — сообщила я и постучала по плечу Володи: — А давайте убираться отсюда поскорее, хорошо?

Водитель кивнул, и машина тронулась с места, но уехать незамеченными нам не удалось — в хвост пристроился серый «Ситроен».

— Гляньте, какие наглые, — сказал Володя.

— Вынудите их нарушить правила, сейчас усиление у полиции, праздники же были, — отозвалась я, роясь в сумке в поисках телефона.

— Негде здесь, да и сами влетим.

Аннушка выглядела бледной и слегка испуганной:

— Варя, честное слово… ты только не подумай…

— Ой, да прекрати! При чем тут твоя журналистка? Ее просто кто-то спросил, потому что увидели с нами, вот и все. Да где этот телефон?! — рявкнула я, не находя трубку. — Неужели оставила в кафе?!

— Вот он, на сиденье валяется, — Аннушка протянула мне телефон, который я сама же и бросила на сиденье, когда вышла из кафе.

— Совсем голова не работает… — Я набрала номер и затаила дыхание, заодно прижав палец к губам и давая Аннушке понять, что нужно помолчать. — Алло! Анатолий Иванович? Это Варвара.

— Да уж понял я, — добродушно отозвался Туз, — мне ребята позвонили, говорят, «хвост» у тебя. Не волнуйся, сейчас отрежут. Не паникуй и в поселок не суйся больше. И вот еще что… вечером надо встретиться.

— Зачем?

— Не задавай вопросов. Вечером все узнаешь. Заеду за тобой в восемь, дресс-код парадный. Ну, вечернее платье, если понимаешь.

Спорить дальше и пытаться что-то выяснить не имело смысла, придется ждать вечера.

— Володя, нам нужно поколесить где-то еще немного, пока наших провожатых не примут, а потом отвезем Анну Юрьевну к ней домой. Или, если хочешь, поедем ко мне — в «Снежинку» нам с сегодняшнего дня дорога заказана.

— А вещи? — Аннушка захлопала глазами.

— Ты бы так за голову переживала, как за вещи, — усмехнулась я, — подозреваю, что твой банкир нашел ту интересную вещь, что ты ему по моей просьбе за картину приклеила. Как думаешь — сильно обрадовался?

Она сразу скисла. Упоминание о Карибидисе и так-то не приносило позитива, а уж в контексте с установленной «прослушкой» — и вовсе. Аннушка очень боялась мести со стороны оскорбленного банкира.

— Ну что — к себе поедешь?

— Лучше к тебе.

— Тоже правильно. А вещи нам после Наташа соберет.

Это успокоило подругу, и она, вынув из сумки папку с документами, погрузилась в чтение. Я же напряженно следила за едущей сзади машиной. Она словно прилипла, не отставала, но и не приближалась. И вдруг из переулка наперерез «Ситроену» вынырнул старый разбитый «УАЗ» без правой фары. Мы успели проскочить, а вот водитель идущей сзади машины, разумеется, не смог и ударился прямо в зеленоватый бок.

— Володя, гоните быстрее, нужно уезжать, — сказала я, поняв, что это и есть подмога, присланная Тузом.

Из «УАЗа» выскочили четверо, выдернули водителя и пассажира «Ситроена» и почти мгновенно засунули их в подъехавший следом микроавтобус. Я с облегчением выдохнула — временно наблюдение за нами прекратилось и мы можем спокойно добраться до моего дома.

— Влипла я с тобой в историю, — недовольно сказала Аннушка, когда Володя проводил нас до квартиры.

— Аня, так получилось.

— Может, расскажешь уже?

— Прости, пока не могу. Я сейчас позвоню Славе, он приедет и переночует здесь, с тобой, просто на всякий случай — вдруг я не приеду.

— А куда ты?

— Понятия не имею, — вздохнула я, направляясь в гардеробную, — но ты же слышала — велено было вечернее платье надеть.

Вяземская села на кровать и наблюдала за тем, как я роюсь на вешалках, отыскивая что-то подходящее. Наконец терпение ее лопнуло, и она, оттолкнув меня, сама устремилась в гардеробную:

— Иди-ка посиди, я сама.

Буквально через минуту передо мной на кровати было разложено черное платье без рукавов, к которому полагалась небольшая накидка из вязаной белой норки с застежкой у горла, пара классических лодочек на высоких каблуках и черные чулки с ажурным поясом.

— Вот! — торжествующе проговорила подруга. — А в уши бриллианты вставишь, те, что тебе бабушка на тридцатник подарила.

Серьги были действительно красивыми и по-настоящему изысканными, не та пошлость, что продается в магазинах. Тонкая работа, хорошее золото, небольшие, чистые камни — что-что, а вкус у моей бабули был всегда.

Я окинула вещи взглядом и поняла, что Анька совершенно права — в таком наряде можно идти куда угодно. Знать бы еще, куда конкретно…

Через час приехал вызванный телефонным звонком Слава и застал нас за сооружением прически. Я попросила его посидеть в гостиной, пока мы не закончим. Наконец, позвонил Туз, сказал, что его охранник уже у двери, и я могу выходить. Почему-то на пороге я замешкалась и порывисто прижала к себе Аннушку.

— Фу, Жигульская, что за ерунда? — поморщилась она. — Как будто прощаешься…

— Ты не жди меня, ложись в спальне. И ничего не бойся — Слава рядом.

— Не пугай меня, — попросила подруга жалобно, и ее лицо стало мрачным. — Ты хоть позвони потом, скажи, где ты.

— Вряд ли это можно, — покачала я головой, — иначе он сказал бы, куда едем. Не волнуйся, со мной надежные люди, все будет хорошо.

Но в душе я не была в этом так уж уверена.

Мы долго ехали куда-то, и в конце концов я, выглянув в окно, обнаружила, что перед нами въезд в «Снежинку». Переведя удивленный взгляд на сидевшего рядом Туза в черном смокинге, открыла было рот, но была тут же жестко остановлена:

— Не задавай сейчас вопросов.

Водитель предъявил охраннику пропуск, и машина беспрепятственно двинулась в поселок. Поколесив немного, мы остановились у большого дома на самом краю поселка, неподалеку от пристани. Туз выбрался из машины и подал мне руку:

— Прошу.

У меня чесался язык от накопившихся вопросов, но я понимала — пока он не захочет, ничего не скажет. Похлопав меня по руке, Туз, склонившись к моему уху, шепнул:

— Это закрытый клуб для любителей балета. Ну, не столько даже балета… Хотя спектакли тут отличные.

— Это что — бардак такой замаскированный? — удивилась я, хотя слышала, что сейчас бордели маскируют под что угодно — от модельных агентств до массажных салонов, но вот о балете как-то не доводилось.

— Да. Содержит его один неплохой балетмейстер, ставит настоящие спектакли — все чин чином. Но потом, по завершении, когда занавес падает, так сказать, гости могут выбрать себе любую из балерин, и та станцует приватно в специальной комнате. Кстати, мальчики тут тоже имеются.

— Фу, — поморщилась я, — вот же больная фантазия… даже балет опошлили.

— Не говори, Варвара, мразей кругом хватает, — вздохнул Туз. — Но мы здесь вовсе не за этим, как ты понимаешь. Меня съемные телки не интересуют.

— Тогда… зачем мы здесь? Если уж хотели балет — так поехали бы в Большой.

— А вот это ты уже сама увидишь. Только держись рядом со мной, чтобы я тебя постоянно видел, поняла?

Мне стало откровенно страшно. Тащит меня в бордель, тайны какие-то… И бежать уже некуда. И поздно, судя по всему, — мы уже вошли во двор и по освещенной аллее направились к дому, который светился огнями, как витрины магазинов перед Новым годом. За нами шел охранник, но даже это почему-то не создавало у меня ощущения безопасности.

В дверях нас встретил молодой человек в черном костюме и белой рубашке с бабочкой, проводил в большой зал, уставленный небольшими столиками, за которыми уже собралось немало народа. В глубине зала я увидела сцену и занавес, как в театре. Мы сели, Туз небрежным жестом показал, чтобы наш провожатый открыл шампанское. Я оглядывала зал. Женщин было мало, в основном мужчины в дорогих костюмах. Мелькали знакомые лица, и я возблагодарила себя за то, что перекрасила волосы, а значит, меня хотя бы узнают не сразу. Как-то не по себе мне сделалось в этом месте, предчувствие чего-то неотвратимо надвигающегося не давало расслабиться. Даже шампанское не помогло, хоть я и выпила залпом бокал под удивленным взглядом Туза:

— Нервничаешь?

— Не то слово. Ненавижу неопределенность и неизвестность.

— Потерпи, а то сюрприза не получится.

Свет в зале стал неожиданно убывать, пока не стало совсем темно. Только сцена озарилась красноватыми огнями. Раздались аплодисменты, и я тоже пару раз приложила ладонь к ладони. На сцене появилась тоненькая балерина в «шопенке». Девушка танцевала настолько хорошо, что я даже забыла, где именно она делает это. Надо же, такой высокий уровень — и здесь… Туз тоже внимательно наблюдал за балериной, и в глазах его читалось восхищение. Он склонился ко мне и шепнул:

— Талантливая девка, хоть я и не спец.

— Да, хорошая.

— А теперь аккуратно повернись налево и чуть назад, — велел он, и я вздрогнула, не в силах исполнить его приказ. — Не бойся, смотри.

Я осторожно повернула голову, делая вид, что осматриваю зал, и наткнулась взглядом на собственного дядюшку. Он сидел левее нас за столом на три персоны, но был один.

— Видела? — спросил Туз, когда я повернулась к нему.

— Да…

— Ждет подельничков. Сегодня будем «всех посмотреть», — сказал он и долил шампанского мне в бокал. — Да не вибрируй ты так, аж стол ходуном ходит, — поморщился Туз, заметив, как дрожит моя протянутая к бокалу рука, — пока я рядом, с тобой ничего не случится. А уж дядю твоего я, как таракана… одной ногой…

Мне показалось даже, что я слышу, как скрипнули его желтые прокуренные зубы. Я, конечно, никогда не идеализировала своего знакомого и не считала его кем-то сродни Робин Гуду, но сейчас почему-то отчетливо поняла, что Туз может убить человека и спокойно продолжить смотреть балет, к примеру, и от осознания этого мне стало совсем уж дурно. Я уже проклинала тот день, когда согласилась вести дела Анастасии Потемкиной, когда вложила деньги в эту «Снежинку», когда втравила в это дело Туза и собственную подругу. Если бы можно было все вернуть — я бы была намного осмотрительнее. Но теперь поздно…

— А вот и наш кипрский банкир пожаловал, — проговорил Туз, бросив быстрый взгляд мне за спину. — Не поворачивайся, не надо внимание привлекать. Сел, вина налил… что-то морда у него испуганная.

— Нашел, поди, «жучок», — пробормотала я.

— Не исключено. Подруга твоя где?

— У меня дома, там Слава с ней.

— Ох, молодец, сообразила, — похвалил Туз, — я-то не догадался предупредить. Ну, раз Славка там, можно не волноваться.

— Как вы думаете, кто будет третьим? — решилась я, и Туз хмыкнул:

— Я не думаю. Я точно знаю. Оглянись, только в обморок не падай. Это и есть твой неуловимый Анвальт.

Шея моя словно налилась свинцом и никак не желала поворачиваться, хотя любопытство буквально разрывало меня на куски. Сейчас повернусь и увижу того, кого не могла вычислить так долго. Совладав с организмом, я повернула голову, и стол зашатался, а люстры пошли вскачь — за столиком между дядей и Карибидисом сидел Кирилл Мельников.

Мне показалось, что я одеревенела, а в голову вонзился раскаленный прут, пронзивший меня от макушки до каблуков туфель. Хотелось плакать — и одновременно встать и разодрать Кириллу его наглую морду в клочья. И такая боль внутри…

— Э-э, Варвара! Ну-ка перестань! — зашипел Туз, дотянувшись до моей руки и сильно ущипнув. — Еще в обморок не хватало упасть! Прекрати, я сказал! Хочешь, Сергей тебя в холл выведет подышать?

Но я понимала, что мне нельзя вставать с места, чтобы не привлекать внимания, поэтому отрицательно кивнула и изо всех сил впилась ногтями в обтянутую чулком ногу в разрезе платья. Физическая боль немного привела в чувство, но внутри все равно жгло как железом. Как же он мог… он ведь снова меня предал. А я, как дура, как малолетняя влюбленная дура…

— Ох, и гусь оказался твой любовничек, Варюха, — пересев ко мне поближе, заговорил Туз вполголоса. — Как он тебе мозги-то запудрил — даже я не сразу понял. Скользкий, как уж, — кажется, все, уцепились, а он — раз! — и ушел в тину. Прокололся на телефонном звонке, видимо, трубки перепутал, позвонил с той, что для связи с тобой использовал, мы этот номер пробили и слушали. Это ведь он предупредил того фраера, что лицо тебе разбил. Ждал он тебя на углу.

— Я это знаю. Перед праздниками я была у Кирилла дома, нашла там диск с записью камеры видеонаблюдения.

— И в дом Потемкиной он приходил, но только сегодня его Наташа увидела, успела спрятаться и пару снимков сделать незаметно.

— Значит, верно… — пробормотала я, вспомнив, как отсматривала записи камер в доме Потемкиных, — верно мне показалось, что походка знакомая, только человек ее изменяет. Все совпадает — как же я не поняла сразу?

— Да что ты могла понять-то, когда вон, страдаешь — аж лицо белое? — совсем по-отечески сказал Туз, осторожно обнимая меня за плечи. — Старая любовь самая крепкая, Варенька.

— Но я же… я же… подозревала его постоянно… бумаги какие-то… фирма липовая… — Меня трясло, я еле сдерживалась, чтобы не заплакать, то и дело вонзала ногти в бедро, но это уже не помогало. — Что теперь будет, Анатолий Иванович? Мы так и уедем отсюда?

— Нет. Я не для того сюда анонимным звоночком ОМОН-то вызвал, чтобы просто так уехать. Минут через десять начнется, — он бросил взгляд на часы, — лишь бы эти красавцы никуда не вышли. Дядя твой, как я и думал, заправляет у них всем. На Кипре, кстати, отжал гостиницу какую-то. И помощник у него интересный — судимый за убийство, а числится у него главным бухгалтером. Только бухгалтерского дела вообще не знает. Зато любой приказ твоего дядюшки исполняет не задумываясь. Юрия-то он убрал.

— А… Александра?

Туз помолчал.

— Водку ему адвокат принес, но ребята мои выяснили, что «заряжал» ее Жила — так помощника кличут. Мог адвокат этого и не знать… То, что лекарства разные дядя твой через приятеля-врача доставал в Склифе, тоже выяснили.

Я закрыла глаза и медленно начала считать, чтобы не сойти с ума. Господи, как же мне больно… Туз по-прежнему держал меня за плечи, словно закрывая своей спиной от посторонних взглядов, и я машинально склонила голову ему на плечо, услышав, как его сердце забилось чаще.

— Ну-ну, девочка, не надо, — глуховато проговорил он, — не плачь только. Скоро все закончится. Ты сможешь выдохнуть и жить спокойно.

«Только вот смогу ли я жить — после этого? — отрешенно думала я. — Как мне жить, испытав предательство во второй раз? Как верить людям? И надо ли им верить? У меня просто кончились силы».

Туз снова глянул на часы и шепнул:

— Ты сейчас делай все, что будут говорить, рот держи на замке, поняла?

— Да…

Я еще не договорила до конца, как вспыхнул свет, в дверях показались вооруженные люди в масках и камуфляже, и раздался крик:

— Всем оставаться на местах! Работает ОМОН! Не шевелиться, руки на столы!

Туз медленно отпустил меня и положил руки на белую скатерть ладонями вниз. Я последовала его примеру. Мимо нас прошли трое омоновцев, и я услышала, как сзади Мельников произносит властно:

— В чем дело? Я адвокат.

— Позвольте руки, господин адвокат. — Раздался звук защелкиваемых наручников, потом еще одних и еще, и я поняла, что всех троих задержали.

— Остальным приготовить документы для проверки, — распорядился старший из омоновцев.

Когда Кирилла повели мимо меня, я не смогла удержаться и подняла глаза. Наши взгляды встретились, и Мельников встал как вкопанный:

— Ты?! Варька, как ты — тут?

Я молчала, только смотрела на него и чувствовала, как глаза наполняются слезами.

— Что, господин Анвальт, удивлены? — насмешливо произнес Туз, и я увидела, как Кирилл дернулся. — А ведь я предупреждал вашего компаньона Виктора Михайловича.

— Гнида ты, Туз, — отозвался мой дядя, которого вели к выходу.

— А ты? Родную дочь чуть не угробил, между прочим.

— Какая я ему дочь? — очнулась я. — Не дай бог такого папашу иметь.

— Заговорила? — усмехнулся дядя. — Ты какого черта вообще полезла в это дело? Так все хорошо шло — нет, впилась, как пиявка! Говорил же тебе — отойди в сторону! Я свое забирал!

— Свое? У женщины и ребенка? Двух несчастных мужиков на тот свет отправил — и свое? — Мне казалось, если я не скажу ему всего, что думаю, то меня просто разорвет от гнева и злости. — Чего тебе не хватало? Денег, славы — чего?

— Власти, дура! Но где тебе понять! Ты вон с Кирюхой спала столько времени — и в голову твою куцую не пришло, с кем ты спишь! Вертел тебя, как хотел, а ты верила. Какая ты мне дочь? Такая же пафосная тупизна, как твоя мать! Самомнение раздутое, а мозгов бог не дал.

Я задохнулась от обиды и вскочила, но Мельников оказался проворнее. Рванувшись из рук конвоировавшего его омоновца, он головой ударил дядю в лицо:

— Заткнись, гнида! Не смей ни слова ей говорить, иначе я тебя убью!

— Не хватит ли вам того, что вы уже сделали, господин Анвальт? — иронично спросил Туз, с интересом наблюдавший за происходящим.

— Докажи сперва, — парировал Кирилл, которого мгновенно завалили на пол. — Уголовку мне не пришьешь, я пальцем никого не трогал, а остальное сперва доказать надо. Варька, слышишь — я никого не убивал! Никого!

— Ты не надейся, что мы утонем, а ты вынырнешь! Здесь ты меня не обшустришь, господин Анвальт, — обозлился дядя, по лицу которого текла кровь из разбитого носа и губ. — Вместе с нами утонешь, гаденыш!

— Так, граждане уголовники и административные, надоели мне ваши представления. — К нашему столу подошел командир отряда и кивнул подчиненным: — Все, уводите, я здесь сам проверю.

— Варька, запомни — я никого не убивал, слышишь? — кричал Мельников, увлекаемый двумя омоновцами к выходу. — Никого не убивал, Варя!

Я зажала уши руками и опустилась на стул совершенно без сил. Командир просил документы, но я не реагировала, только раскачивалась из стороны в сторону, как неваляшка. Туз сам вынул из клатча мой паспорт и показал командиру. Тот внимательно прочитал все, потом кивнул и сказал:

— Можете быть свободны.

Я не могла встать со стула, поэтому охранник Сергей поднял меня на руки и понес к выходу. Туз шел сзади и разговаривал с кем-то по телефону, я так поняла, что договаривался с каким-то врачом. Мне было так плохо, что я совсем перестала прислушиваться к тому, что происходит вокруг, обняла Сергея за шею и закрыла глаза. Внутри все разрывалось от боли — физической, там, где сердце. Я не хочу открывать глаза — ни сегодня, ни завтра — никогда. Меня растоптали, предали… не хочу больше жить.

Эта мысль прочно засела у меня в голове, и никакой укол, сделанный мне приехавшим прямо к выезду из «Снежинки» врачом, не смог отключить сознание.

— Тебя домой везти? — услышала я голос Туза, но глаза так и не открыла, не было сил. — Может, ко мне?

— Нет.

— Анатолий Иваныч, не стоит ее в таком состоянии домой, — проговорил охранник.

— Там Славка в квартире, разберется. Может, оно так и правильно — дома стены родные, подруга опять же… Поехали.

Я лежала на заднем сиденье и изо всех сил старалась не уснуть. Только не спать, не спать — у меня еще есть важное дело…

Я не помнила, как оказалась на крыше собственного дома, как смогла открыть тяжелый люк, ведущий туда. Пришла в себя только от холодного ветра, трепавшего провода совсем рядом со мной. Я стояла у самого карниза и смотрела не вниз, а куда-то вперед, туда, где уже начиналось обычное московское утро. Солнце только-только начало всходить из-за горизонта огромным красным пятном — самым его началом, верхушкой. Я смотрела туда и думала, где сейчас Мельников. В СИЗО, наверное, где же ему быть. Зачем он сделал это со мной? Ведь мог тогда сразу сказать, что заинтересован в деле Потемкиной, — может, я бы поняла и отказалась, не влезла бы. Если бы я была чуть внимательнее, если бы перепроверяла каждое его слово, казавшееся мне подозрительным… Как же он мог… спал со мной и знал, что, допустим, сегодня мою машину обстреляют на дороге, а завтра — сломают мне нос, а послезавтра украдут сына моего мужа… Как же он мог, если говорил, что любит? Врал, все время врал… Значит, я достойна только этого. Я сама виновата.

Я шагнула вперед, на карниз. Интересно, это очень больно? Ведь нет, наверное, — удар — и все кончено. Ничего не чувствуешь, ничего не болит. Я смотрела вниз и ничего не слышала вокруг. Все, надо решаться, иначе смалодушничаю. Закрыв глаза, я сделала глубокий вдох, и в тот же момент меня кто-то грубо рванул за норковую накидку назад с такой силой, что я упала и подмяла стоявшего сзади.

— Это… это что же… что же вы… вытворяете?! — обхватив меня руками, просипел в ухо Слава. — Я ж чуть с ума не сошел, когда на крыше вас увидел! Ни фига себе, думаю, сходил за сигаретами! Как вы из квартиры-то вышли?!

Он перевернулся, не выпуская меня из рук, встал на колени и крепко встряхнул. Я моталась из стороны в сторону, но глаз не открывала, и тогда Слава крепко врезал мне по щеке раз и другой. Это отрезвило — я заплакала, сначала тихо, а потом навзрыд, вцепившись руками в его ветровку. Господи, да я же чуть не… какой кошмар…

— Ну-ну, все, все, хватит, Варвара Валерьевна, — Слава осторожно гладил меня по спине и плечам. — Хватит, все кончилось. Идемте домой.

Он поднял меня на ноги, отряхнул платье и повел к люку. Я была босиком, в одних чулках — ну, это объясняет, почему не помню, как поднималась по лестнице с тонкими прутьями вместо ступеней, каблуки не мешали. Туфли валялись на площадке, Слава поднял их, сунул в карманы.

В лифте я подняла глаза и ломким от стыда голосом попросила:

— Славочка… никому и никогда… хорошо?

— Не переживайте, — твердо сказал он, — даю слово офицера.

Я не выходила из дома три дня — лежала в зашторенной спальне, спала или смотрела в потолок. Аннушке Слава сказал, что я заболела, и попросил не беспокоить, и, к моему удивлению, Вяземская послушалась и переехала к себе. Об этом мне рассказал Слава, который находился со мной неотлучно. Тузу он ничего не сказал о моей попытке самоубийства, однако сам не выпускал из поля зрения ни на секунду. Я была ему благодарна — оставаться одной не хотелось, а присутствие в квартире человека давало иллюзию защищенности. О задержании группы рейдеров отрапортовали в новостях — это тоже рассказал Слава, я не хотела ничего знать. Любое воспоминание сразу воскрешало образ Кирилла, и мне становилось больно дышать.

Вывела меня из этого состояния Аннушка. Она приехала как-то после работы с большим букетом лилий, уселась на кровать, взяла меня за руку и сказала:

— Варька, я влюбилась.

Я никак не отреагировала — мне показалось, что сейчас она заведет обвинительные разговоры о Карибидисе и неудачном романе с ним, а это вновь причинит мне боль воспоминаниями о Мельникове. Но Анька удивила меня:

— К нам на работу новый начальник отдела пришел. Холостой, представляешь? Вчера ходили с ним гулять, катались по Москве-реке до ночи.

— Поздравляю, — выдавила я. — И прости меня, если можешь.

— Ой, не надо, а? — сморщилась она страдальчески, и я поняла, что тема ей неприятна, хоть и старается Аннушка ее забыть. — Я сама согласилась, могла ведь отказаться. Но нет — красивой жизни с банкиром захотела. Не мое это, видимо, так и буду всю жизнь сама карабкаться. Говорят, его на Кипр экстрадируют, он и там успел отметиться, — добавила она, помолчав секунду.

Это меня не удивило. Судя по всему, в связке с моим дядей они развили бурную деятельность по не совсем законному отъему недвижимости у населения. Вот и Туз говорил про какую-то гостиницу, которую дядя перевел в собственность на Кипре не совсем законным путем.

— Мне звонил Мельников, — тихо сказала Аннушка, крепко взяв меня за руку. — Варя, тебе надо с ним встретиться. Поверь — тебе так будет легче, закроешь тему для себя. Он просил, чтобы ты его защищала.

— Много чести, — механическим голосом проговорила я.

— Варька, ты так сойдешь с ума. Ну, хорошо — я понимаю, что защищать его ты не будешь и не сможешь, ты ж не по уголовным. Но сказать ему все, что у тебя на душе, ты обязана. Ради себя самой, Варя. Тебе станет легче. Я не могу смотреть, как ты лежишь тут и… обугливаешься, — с горечью сказала Аннушка, прижимая мою руку к щеке. — Ты же черная вся стала, Варька… Нельзя так. Съезди, скажи — и отрежь. Я тебя знаю, тебе только это поможет, иначе свихнешься.

И я послушалась.

Я была в СИЗО только один раз — на практике, и с тех пор больше никогда не переступала порог этого заведения. И тем более не делала этого в таком странном качестве, как сегодня. Кто я? Адвокат, любовница — кто? И что увижу сейчас, какие эмоции на лице Кирилла? Как он сможет смотреть мне в глаза после всего? Хотя почему-то в том, что сможет, и сделает это, как обычно, спокойно и уверенно, я почему-то не сомневалась.

Помещение, где проводились встречи с подследственными, было небольшим, довольно мрачным и казенно-неуютным. Но чего, собственно, я ждала? Это не санаторий. Когда дверь открылась и в комнату ввели Мельникова, я не сразу нашла в себе силы повернуться и взглянуть на него. Я слушала, как звякают снимаемые наручники, как конвоир выходит и запирает дверь, но повернуться так и не могла. А Кирилл молчал, только усложняя и без того непростую ситуацию. Мне казалось — произнеси он сейчас мое имя — и все, я перестану думать о том, что он сделал, я отброшу все, что произошло, кинусь к нему, повисну на шее, заплачу… прощу… Но в комнате по-прежнему висело молчание — враждебное, холодное.

Я повернулась — Мельников стоял у двери, растирая запястья. Он осунулся, немного зарос щетиной, рубашка и пиджак уже не выглядели такими пижонскими, как обычно.

— Что, изменился? — недобро усмехнулся он, садясь за стол. — Ну, присаживайтесь, госпожа адвокат, обсудим дела наши невеселые.

Я как-то машинально села напротив, вынула сигареты и зажигалку и чуть толкнула по столу в сторону Кирилла. Он вытащил из пачки сигарету, закурил, блаженно прикрыв глаза и откинувшись на спинку стула:

— Хорошо… Ну, что расскажете, госпожа Жигульская? Рада, что удалось меня прижучить?

— Я не имею к этому никакого отношения.

— Ну, разумеется. Как же я прокололся, забыл, с кем ты дружбу-то водишь? И дядя твой, козлопас, промолчал.

— Он не знал.

Мельников кивнул, докуривая:

— Ну, ясное дело. Что-что, а врешь ты мастерски. Черный пояс по вранью и красный — по постельным упражнениям.

Я поморщилась:

— Ну, ты уж совсем-то в канализацию не падай.

— Что — не нравится? А привыкай — я теперь долго буду в таком тоне разговаривать, жизнь тюремная заставит.

Он вдруг перегнулся через стол, взял меня за руку и зашептал:

— Варька, ну, ты же вытащишь меня, да? Ты ведь не бросишь меня гнить на нарах, любимая? Ты же потому и пришла, что понимаешь — должна меня вытащить, я не виноват. И тогда все у нас будет хорошо.

Я выдернула руку:

— Хорошо? После всего — будет хорошо? Ты всерьез думаешь, что есть будущее — после того, что я о тебе знаю?

Я встала из-за стола и отошла к стене с окном, расположенным почти под самым потолком, уперлась руками в стену и замолчала. Мельников тоже не произнес ни слова, сидел, откинувшись на спинку. Молчали мы долго, потом он не выдержал, встал и подошел ко мне, уткнулся лицом в волосы и пробормотал:

— Неужели ты не понимаешь, что все это я делал только ради тебя?

— Не говори глупости.

— Это не глупости, Варя. Я хотел положить к твоим ногам мир — как бы банально это ни звучало. Ты единственная женщина, которую я любил.

— Именно поэтому ты столько раз доводил меня до края, из-за которого можно не вернуться? Меня ведь могли убить, неужели ты никогда не задумывался об этом? — Я развернулась и оттолкнула его от себя. — Сядь на место, будь добр. О какой любви ты говоришь? Ты можешь любить только власть и деньги, я всегда это знала, но почему-то наивно верила, что люди меняются. Нет, Кира, я ошиблась. Ты постоянен, как восход солнца, ничто не может тебе препятствовать.

Мельников вдруг захохотал, и я вздрогнула от неожиданности и умолкла. А он, отсмеявшись, взял еще сигарету и сказал:

— Дура ты. Вот не думал, что ты такая неуверенная в себе, Варька. Ты ведь искренне считаешь, что любить тебя невозможно и не за что. И вся твоя карьера блестящая — это просто компенсация. Мол, любви нет — ну, зато карьера взмыла. Никогда не думал, что именно ты будешь этим прикрываться. Я всегда тебя любил, даже когда уехал, каждую секунду думал — что ты, как ты, с кем ты. И всегда знал — что бы ни было, вернусь и заберу тебя у любого. А уж у твоего дирижера — вообще запросто. Да если бы отец меня тогда в Англию не увез — что бы из меня вышло в этой стране? Рядовой адвокатишка?

— Со связями твоего папеньки ты не протирал бы штаны в юридической конторе.

— Но согласись — когда есть выбор, почему не взять лучшее, да? Я вгрызался в эту чертову Лондонскую школу права, до рези в глазах зубрил — никаких вечеринок, никаких девочек-танцулек. Я образование выгрызал себе — только чтобы иметь возможность жениться на тебе! Я и с дядей твоим работать начал только потому, что знал — это меня приблизит к тебе. Нас ведь Потемкин познакомил, а оказалось, что мы и без того знакомы. Это было как знак — понимаешь? Как знак того, что все будет хорошо. Если бы не твоя настырность, Варька…

— Не приплетай меня сюда, хорошо? — попросила я, тоже закурив. — Это какой-нибудь малолетке можно такую лапшу вешать. А я отлично знаю и твоего папу, и его возможности, и то, как умеет охмурять нужных людей мой дядя. Как знаю и то, что в Англию отец твой тебя убрал с единственной целью — скрыть твое участие в автодорожной аварии, где погибли женщина и ребенок. Что — не ожидал?

Лицо Мельникова вытянулось — разумеется, он не ожидал, что мой дотошный приятель Туз будет копать так глубоко, что разроет и эту заначку. В тот год, когда я так не вовремя забеременела от Кирилла, его папаша занимал хорошую должность в Верховном суде, и такая неприятность, как авария с двумя трупами, устроенная его сыном, разумеется, могла поставить крест на блестящей карьере. Кому оно надо? Вот папенька под шумок и сослал сына в Англию, в Лондонскую юридическую школу, а следствию подсунул какого-то гопника за хорошую сумму. Все это Туз рассказал мне там, на балете в «Снежинке».

— Да уж… Ты можешь быть сто раз прав, но какой в этом толк, если твоя женщина юрист? — изрек наконец отошедший от шока Мельников. — Молодец, все грамотно объяснила. Но это не меняет моего личного отношения к тебе, понимаешь? Ты только представь, какие перспективы — мы ведь могли стать настолько богатыми, что даже наши внуки остаток жизни провели бы, не работая.

— Внуки? Ты это серьезно?

— Вполне.

— То есть ты так и не понял, что детей не будет? Ни от тебя, ни от кого-то другого?

— Когда есть деньги, можно решить и это.

— А как быть, когда нет желания?

— Глупости.

Меня начало мутить от его безапелляционного тона, от каких-то совершенно банальных, заезженных истин, произносимых с пафосом. Я никак не могла поверить, что это говорит Кирилл — тот самый Кирилл, которого я так любила. Из-за которого я едва не рассталась с жизнью.

— Определенно, надо всякий раз напоминать себе о том, что возобновлять отношения с бывшим мужчиной — это как в сотый раз перечитывать одну и ту же книгу. Сколько ни перечитывай — конец-то не изменится. Вот и с мужчинами то же самое.

Он удивленно посмотрел на меня:

— А что не так с концом-то? Мне казалось, теперь все просто. Ты одна, я один — что мешает быть вместе? Теперь, когда, наконец, самоустранился твой муж, мы вполне можем пожениться, ничего не мешает. Только вытащи меня отсюда, я знаю — тебе это по силам.

— Я могла думать о тебе много разного, но вот то, что ты непроходимо глуп, — как-то в голову не приходило.

— Варя! Ну, что ты говоришь-то? Только помоги мне выбраться отсюда — и все, все будет иначе, — заговорил Мельников, снова беря меня за руку, — мы поженимся и уедем отсюда. Куда скажешь, туда и уедем, и все будет хорошо.

Я смотрела на него и вообще не понимала, о чем говорит этот человек. Он почти год водил меня за нос, то и дело подвергая опасности, врал, изворачивался — и теперь, в камере следственного изолятора, говорит о любви и будущей семейной жизни? Какого, собственно, черта я вообще здесь делаю? Поддалась на Анькины уговоры? Я не буду его защищать, это же ясно. И мне самой было ясно ровно в тот момент, когда Вяземская передала мне его просьбу. Уже в тот момент я решила — нет, этого не будет, я и пальцем не шевельну, чтобы помочь ему. Но тогда зачем я пришла сегодня сюда? Зачем сижу и слушаю эту горячечную чушь? Чтобы, как выразилась Аннушка, стало легче? Похоже, мне уже никогда не станет легче — до конца жизни.

Я высвободила пальцы из его руки, встала, одернув пиджак, и направилась к двери.

— Куда ты? — удивленно спросил Кирилл.

— Я ухожу. Совсем. Я не буду тебя защищать, это не моя специализация. Ты же уголовник, Мельников.

У него побелело лицо, ноздри раздулись, глаза превратились в узкие щели:

— Чистенькой хочешь остаться?

— Дурак ты, Кира.

— Я отсижу и выйду, — сказал он тихо и зло, — выйду — и тогда…

— Ты сначала отсиди. — И он отшатнулся, поняв, что я имею в виду. — Прощайте, господин Мельников.

Я нажала кнопку, и дверь открылась, вошел конвойный и забрал Кирилла. Я же, выйдя в коридор, почувствовала страшную слабость в ногах, прислонилась к стене и закрыла глаза. Вот и все. Все закончилось.

— Вам плохо? — подошел ко мне молодой парень в сержантских погонах.

— Нет. Мне уже хорошо. Проводите, пожалуйста, к выходу.

На улице было жарко, я сняла пиджак и расстегнула верхние пуговицы на блузке. Пахло сиренью, истошно орали птицы, торопились, как обычно, люди. Возле припаркованной машины курил Туз в синей рубашке с короткими рукавами. Я надела очки и пошла к нему.

— Ну что — нормально прошло? — спросил он, выбрасывая окурок.

— Да.

— Переживаешь?

— Я? Нет.

И в моем ответе не было ни слова лжи — я действительно не переживала. Мои эмоции словно замерзли, превратились в ледяной осколок, который, я подозреваю, будет время от времени напоминать о себе противной, ноющей болью где-то глубоко внутри, там, где сердце. Но с каждым разом эта боль будет все слабее, пока осколок не покроется коконом, который будет защищать меня от воспоминаний. Это произойдет быстро. На этот раз — быстро, потому что по-настоящему больно всегда только впервые, а потом организм учится вырабатывать антитела к человеческой подлости.

— Ну что, какие планы? — осторожно поинтересовался Туз, усаживая меня в машину.

— Завтра в офис поеду, хватит прохлаждаться. Буду помогать господину Митрохину отмахаться от нападок защитников псевдостарины, — улыбнулась я.

— Это правильно.

— Анатолий Иванович, можно просьбу?

— Давай, — махнул рукой Туз, — чую, мне от тебя до смерти не отделаться.

— Пригласите меня в театр.

Он расхохотался и обнял меня за плечи:

— А вот это мне нравится. Значит, сегодня вечером, в семь.