В необъятных просторах Вселенной создал Эру-Творец совершенный мир — Арду, и помогали ему в трудах дети духа его — великие айнуры. Но один отделился от них, и восстал против Замысла Эру… И произошли от этого неисчислимые бедствия. Веками длилась борьбы Света и Тьмы, но повержен был Черный Властелин, и заключен братьями своими в Палатах Мертвых, откуда не спастись никому — ни айнуру, ни эльфу, ни смертному. Так повествуют эльфийские предания. Так сказано в «Сильмариллионе» Профессора Толкиена. Но есть в Арде эльфы, для которых сюжеты не писаны и слово «богов» не указ.
1.0 — создание файла — ыфт175; 1.1 — структура, форматирование, расстановка примечаний, скрипты — Isais.
…Роды начались внезапно…
Исиль не была целительницей. Рожденная в Благих Землях, она редко встречалась с болью и никогда — со смертью. Даже слово это она знала лишь из рассказов старших родичей, что по зову Великих пришли некогда в Благие Земли, и от рассказов этих веяло порой таинственной жутью. В Обиталище айнуров не было места смерти. Отчего же сейчас, в королевских покоях, Исиль так ясно чувствовала ее присутствие, будто страшная гостья и впрямь прошелестела мимо нее и нависла над резным изголовьем кровати, вокруг которой испуганно и бестолково метались благороднейшие из дев Тириона, пытаясь хоть чем-нибудь помочь королеве Мириэль?
— Да помолчите же! — Властно прикрикнула на подруг Тинвель, старшая, помнившая еще дикие просторы Среднеземья.
Ученица Инид-Утешительницы, супруги Владыки Снов, беспокойно склонилась над впавшей в забытье роженицей, стараясь понять, что же случилось. Ей приходилось принимать роды. Дети рождались и у берегов Куйвиенен[1], и в долгом переходе к Великому Морю, но никогда целительница не видела ничего подобного и теперь просто растерялась… Она уже распорядилась послать гонца в Ильмарин[2], но надежды, что король и кто-нибудь из младших айнуров прибудет вовремя, почти не было…
— Может, нужно кого-то позвать? — робко предложила Исиль, зачарованно следя, как расползается по белоснежной простыне красное-красное пятно. — Король ведь может… не успеть.
— Кого? — Устало бросила Тинвель. — Все Древние собрались на Таникветиле[3], как и правители трех племен, решают — быть войне или нет. Так кого же звать? Линхира, или, может, Раэндира? Мужчинам запрещено видеть таинство рождения, сама знаешь. Да и вряд ли они смогут здесь помочь. Не понимаю… Просто не понимаю… Ребенок лежит неправильно, правда, но она… словно истаивает, не хочет бороться! Я боюсь, что… — Целительница не договорила, взглянув на побледневших подруг.
Юная Линдориэ, дочь Румила Мудрого, подарившего эльдарам письменность, всхлипнула и тут же зажала рот ладошкой. Близнецы Ириссэ и Финриль, встав на колени возле кровати, беззвучно шевелили губами. Взывали к Эру[4]? К Великим? Эстель — танцовщица, младшая сестра Исиль, рыдала в голос, некрасиво хлюпая носом и вытирая слезы рукавом.
— Прекратите! — Внезапно разозлилась Тинвель. — По живым не плачут!
… Едва держась на ногах, Тинвель прислонилась лбом к прохладной стене. Не смогла. Не удержала. Да будет Единый[5] милостив к Финвэ… И к ребенку, потерявшему мать, едва родившись…
— Ой, какая… некрасивая! — Целительница резко обернулась: Ириссэ, осторожно взяв дитя на руки, с удивлением разглядывала его.
— Перестань! Как ты можешь… — Линдориэ покосилась на заботливо укрытое вышитым покрывалом тело.
— Что ты болтаешь! Дай-ка мне! — Тинвель выхватила пискнувший сверток из рук Ириссэ… и огорченно покачала головой. Пытаясь вытянуть с порога Мириэль… и закрыв умершей подруге глаза, она и не взглянула толком на ребенка, убедилась только, что жив. Руки бездумно выполняли привычную работу — перевязывали пуповину, обмывали, пеленали хрупкое тельце. Девочка. Такая маленькая — Тинвель никогда не видела прежде недоношенных младенцев, действительно, некрасивая… как… как маленький лягушонок! Бедное дитя…
— Темнеет! — Вскрикнула вдруг Финриль, стоявшая у окна в надежде разглядеть скачущего к дому короля и его спутников. — Посмотрите, на улице темнеет!
День Валинора померк. На площади перед дворцом слышались крики. Финриль, до половины высунувшись из окна, ахнула: «Солнце гаснет!»
…Так тьма затмения пала на Благие Земли и узрели Владыки в этом знак, что власти их мятежного собрата в Среднеземье должен прийти конец. И, пылая священным гневом, выступили на войну…
…Так король нолдоров потерял возлюбленную супругу и обрел дочь, и нарек скорбящий отец ей имя «Фэйниель», что значит «Белая дева»…
Дети беззаботно и шумно играли в пятнашки на склоне Туны[6]. Устроившийся под деревом Аллан Кователь благодушно наблюдал за стайкой резвящихся эльфят, раздумывая, какие же камни бросить по ободу новой тиары Вэридэ — излюбленные ею бриллианты, или, может, сапфиры, под цвет глаз Королевы, или те и другие вместе…
Листва над головой айнура зашелестела, и поднявший голову Владыка Аллан удивленно воззрился на показавшиеся из кроны старого клена ножки в изрядно разношенных сандалиях. Ножки уверенно нащупали нижнюю ветку… и соскользнули по мягкому лишайнику. Послышался какой-то треск, вскрик, и бесстрашный древолаз свалился в заблаговременно подставленные руки Кователя. Аллан со смешком рассмотрел «добычу» — худенькая девчонка в темно-коричневых штанишках и короткой тунике, когда-то, в глубокой древности, видимо, красной, а теперь пыльно-кирпичной. В снежно-белых волосах запутались кусочки коры. Губы поджаты, светлые брови, почти неразличимые на бледном лице, насуплены. Сопит — точь-в-точь сердитый ежик. В руке зажат лист бумаги, за ухом — чудом удержавшийся грифель. Ну, конечно, Фэйниель, дочь Финвэ. Чудные же развлечения у принцессы нолдоров…
— Безобразим? — Нарочито строго вопросил Аллан, поставив девочку на ноги, и убедившись, что ущерб от «полета» ограничился мусором и царапиной на щеке.
— Работаем. — В тон ему ответила беловолосая, смерив Кователя царственным взором. Ни малейшего трепета перед одним из Великих. И то славно, — сыт уже благоговением по горло…
— И над чем же, дитя мое, ты работаешь на дереве? — Решил подыграть Аллан. Девочка протянула айнуру мятую бумагу. Взглянув на рисунок, Кователь надолго замолчал, бережно разглаживая лист, и цепко отмечая мельчайшие детали. Фэйниель примостилась рядом. Лицо — вежливо-непроницаемая маска, хоть статую с нее ваяй, только глаза поблескивают от нетерпения.
— Занятно, — выдал, наконец, Кователь, хитро прищурившись, — а из чего делать прикажешь? Из золота с алмазами?
— Еще не хватало, — фыркнула девочка, — металл белый нужно. А камень — опал, я у Тинвель в кольце такой видела, ей Владычица Инид на свадьбу подарила.
Аллан довольно хмыкнул, — то кольцо делал он. У юной нолдэ[7] редкостный дар… И не развивать его — настоящее преступление.
— А хотела бы ты учиться у меня? — Глядя в широко распахнутые темно-серые глаза, Кователь не сомневался в ответе.
Прохожие на широких мостовых Тириона изумленно косились на почтившего город своим присутствием Владыку и гордо вышагивающую рядом с ним Фэйниель…
…Вэридэ Элинхоару Н'лайрэ, Королева Древних, прекраснейшая из айнуров, примеряла новое ожерелье, дар Кователя. Огромное, во всю стену покоя, зеркало послушно отразило уложенные в высокую прическу серебристые волосы, искрящиеся при каждом повороте серебристое платье, переплетение матового серебра и туманно-переливчатых камней на безукоризненной шее. Темно-синие глаза сверкали ярче самоцветов в ожерелье. Да, Аллан превзошел сам себя. Или это придумала его новая ученица? То маленькое уродливое существо? Бедное дитя…
Платье, лежавшее на столике, словно просило: «примерь меня». Чудесное платье, белое, искусно расшитое цветами и травами по горловине и подолу, с узкими рукавами и струящейся юбкой. Я задумчиво погладила мягкую ткань и усмехнулась. Так вот на что намекала мачеха, многозначительно улыбаясь и делая страшные глаза, когда шел разговор о Празднике Урожая[8]. Отец стойко отмалчивался, братцы деловито очищали тарелки: Нолофинвэ — демонстративно не прислушиваясь к «женской болтовне», Арафинвэ, по своему обыкновению, витая в облаках. Вряд ли наше златокудрое «сокровище» замечало, что именно ест. В голове маленького паршивца вызревала очередная душещипательная баллада. Убила б за такие песни! Его же лютней.
Скривившись, я надела платье и отдернула с зеркала тряпку (вездесущая пыль и собственный дивный облик по утрам — что может быть хуже? Разве что Дагор Дагоррат, Последняя Битва, коим нас любил пугать Деглин-Воитель). Да, чудный подарок. И, что называется, от чистого сердца… Зеркало, вышедшее из рук моего наставника, не лжет, — с его мерцающей поверхности на меня смотрела высокая девица с заплетенной на скорую руку косой, цветом не уступавшей снегу, угрюмо поджатыми губами и мучнисто-бледным лицом. Печальный призрак, да и только. Платье на этой образине висит мешком, хотя вроде бы и моего размера… и смотрится столь же уместно, как намотанные на меч кружева. Обвинять Индис бесполезно, она всегда желала мне добра и искренне пыталась помочь несчастной сироте — на свой лад. Эру с ней, умом жена отца никогда не блистала.
Дверь осторожно приоткрылась — Индис, кто же еще… Я спешно сменила брезгливую гримасу на дружелюбную улыбку. Мачеха всплеснула руками — как, до начала праздника два часа, а я еще не готова? «Ах, видит Эру, нельзя быть такой равнодушной!» Усадив меня на стул, она вооружилась гребнем и шкатулкой с драгоценностями. Закрыв глаза, чтобы не смотреть лишний раз в зеркало, и стараясь не вздрагивать от прикосновения чужих рук, я слушала шелест ее платья и тихие вздохи…
…Из дворца мы выходили вместе: впереди — отец с мачехой. Король и королева. Величественные и прекрасные. Индис сияла, словно драгоценная статуэтка моей работы, пышные золотистые волосы переплетены цепочками с крохотными капельками алмазов, платье небесной голубизны, огромные голубые глаза, ласковая и безмятежная улыбка. Отец, со строгим обручем на гордой голове… Черные волосы падают на синюю мантию… Братья: старательно копирующий походку отца Нолофинвэ, надменно задравший нос (право слово, иногда следует все же смотреть под ноги — а вдруг камешек?), исполненный достоинства Арафинвэ, с неизменной лютней за плечами. Сладкоголосый наш… И впереди братьев — я. Словно кол проглотив. Об особенности моего взгляда промолчу. Мачеха лучше выразилась: «Ты, дитя мое, и птицу на лету заморозишь». Мастер цеха ювелиров, ученица самого Аллана. Ненормальная — какая нормальная девушка выберет делом своей жизни столь «неженскую» работу? Уважаемая — кто сделает лучше? Выше голову, Фэйниель!
Наш путь лежал к Вратам Переноса — арке на главной площади, пройдя сквозь которую, силой волшебства Древних мы оказались бы в Валмаре, городе Владык. Врата открывались лишь по большим праздникам, чтобы все подданные Короля Мира смогли попасть в город, не тратя времени на дорогу.
Ваниарам, сородичам Индис, конечно, Врата не требовались, — возлюбленное Повелителем Ветров племя испокон веков обитало близ Таникветила, у подножия которого раскинулась столица Валинора. А вот нам и телери пришлось бы изрядно натрудить ноги.
Жители Тириона пестрой радостно гомонящей толпой вливались в арку, и, оказавшись с той стороны, растекались по Валмару. Интересно, сколько из них задумывалось, что же такое на самом деле Врата? Камень и камень, шершавый, иссеченный непогодой, и пронизанный Силой, от которой покалывает в висках. О, у Владык много тайн, недоступных нашему пониманию… и даже моему пониманию. Пока недоступных. Кто знает, может и мне удастся когда-нибудь удивить Могучих?
…Валмар вполне оправдывал свое второе название — Многозвонный. Звону и впрямь было многовато: менестрели надрывались изо всех сил, собирая вокруг толпы благодарных слушателей. Арафинвэ мгновенно присоединился к остальным певцам, — вдохновенное лицо в облаке золотых волос и пронзительно-звонкий голос. Рядом с ним словно из воздуха возникла стайка девушек, в одной из которых я с удивлением узнала Эарвен, молоденькую телерэ с мечтательными глазами, дочь короля Альквалондэ[9]. Ольвэ был другом отца еще со времен исхода от Куйвиенен, он часто бывал в Тирионе со своей семьей. Неужели Эарвен нравится подобное пение?
Индис, заприметив в толпе брата, ринулась к нему, таща за собой Нолофинвэ. Вид у Инголдо был крайне недовольный: мать оторвала его от беседы с друзьями, словно дитя малое. Отец в сторонке неторопливо беседовал с Ольвэ. Я чувствовала себя… лишней.
Я с тоской огляделась, выискивая наставника или кого-нибудь из его свиты. Увы. В мельтешении нарядов, драгоценностей и причудливых причесок (и все это среди прогибающихся под весом даров земли столов) разглядеть кого-то определенного казалось невозможным, если только он сам на тебя не наткнется. Владычица Ивэйн, супруга наставника, приветливо улыбнулась мне с обвитого плющом кресла на главном помосте. Я вежливо поклонилась увенчанной цветочной короной айне — именно ей мы обязаны столь щедрым урожаем. Айа, Кементари[10]!
Праздник был в разгаре. Кубки с мирувором то и дело взмывали вверх во славу Ивэйн, Владыки Манавидана, Владычицы Звезд Вэридэ и остальных Великих. Не обойдено было благоденствие Валинора (да цветет он вечно!) и все три короля (да будет род их многочисленным и славным!). Мачеха зарделась и смущенно потупилась. Неужели…? Я зло усмехнулась: мне, безграничной милостью судьбы, «многочисленное потомство» не грозило ни при каких обстоятельствах.
Опустевшие столы вскоре аккуратно вынесли с площади, — наступило время танцев. В сумерках на каждом из зданий, на деревьях и даже в воздухе роем светлячков зажглись крохотные разноцветные фонарики. Но ярче них сияли венцы Властителей Арды, — Король и Королева пожаловали на пир. Народ склонился, приветствуя Великих, Манавидан и Вэридэ слегка наклонили головы, приветствуя подданных — праздник продолжался.
Менестрели грянули что-то жизнеутверждающее, в середине площади закружились пары, — первым сам Владыка Арды повел в танце несравненную супругу. Серебристо-синие одежды Вэридэ развевались на легком ветерке крыльями, корона не сдвинулась ни на палец. За ними — Аллан и Ивэйн.
Кементари разрумянилась и что-то поминутно шептала мужу, поглядывая в сторону Индис и отца. Ясно. Скоро у меня будет еще один братик. А может, и сестричка. А почему бы и не две сразу — к чему мелочиться? Неудержимо захотелось в тихую, уютную, захламленную мастерскую, запереться там и работать до изнеможения. Чтобы кого-нибудь ненароком не придушить… от великой радости.
Я решительно двинулась в сторону Врат. В конце концов, даже мое терпение не безгранично! Но просто уйти мне, разумеется, не удалось, веселиться — так до конца. За спиной послышался чей-то мелодичный смех. Обернулась — излишне резко, вообразив, что смеются надо мной, толкнула кого-то, извинилась, не глядя…
Лаурэ, сын Ингвэ, племянник моей нежно любимой мачехи. В окружении друзей и подруг — вернее, почитателей и поклонниц. Лаурэ… Достойный своего имени — «Подобный золоту». Голубые, как у Индис, но более глубокого оттенка, глаза возбужденно сияли, золотые кудри растрепались, отчего-то придавая ваниару еще большее очарование. Лаурэ Прекрасный. Сколько раз мне хотелось написать его портрет… или отлить эти черты в золоте и хранить в укромном углу мастерской. У наследницы трона, мастера цеха ювелиров, ученицы самого Аллана тоже могут быть слабости, правда?
О, как легко слетают слова с моего языка, заставляя иных бледнеть от возмущения и страдальчески морщить лоб в тщетных поисках достойного ответа… Но сейчас дар речи подло оставил меня, решив, очевидно, что хорошего понемножку.
— Приветствую тебя, дочь Финвэ, — изящно поклонился Лаурэ. Какой дивный голос, не то, что у моего «творческого» братца…
— Приветствую. — Как отрубила. И ответный поклон — с грацией бревна. Забавное, должно быть, зрелище со стороны. На площади, как нарочно, зазвенела особенно веселая песня. А может…
— А… э… потанцуем? Там… э… музыка приятная, праздник же… — Я было сама себе противна. Завтра же, да какое там, уже сегодня по Валмару пойдет гулять новость о Фэйниель, не сумевшей связать двух слов, устрашившись не бури, не гнева Великих, не Битвы Конца Времен, а светловолосого юноши! Который переминается с ноги на ногу, силясь придумать, как бы от меня избавиться, не нарушая правил этикета.
— Лаурэ уже обещал мне все танцы, ведь, правда, Лаурэ? — Находчивая Альтариэль уверенно положила ручку на локоть ваниара. — Ты уж извини, о, премудрая. — «Скорее, преглупая. Так опозориться! Неужели я всерьез надеялась урвать хоть один танец с первым красавцем Благих Земель? Ха-ха, это тебе не колечки клепать!»
Лаурэ со товарищи растворились среди домов, а я осталась на злосчастном перекрестке, белея в сумраке, как гипсовая отливка неудачной статуи. Айа, Фэйниель, этот день просто обязан быть увековеченным в твоих личных записях как худший-после-дня-рождения-день-в-твоей-жизни!
Через силу я побрела обратно на площадь — к свету, музыке и чужой радости. Уйти сейчас — все равно, что признать поражение, показать всем, что и меня можно ранить. А на это я не имею права.
Отец, разумеется, что-то заметил, но промолчал, — я взглядом поблагодарила его. Индис соловьем щебетала, приняв мое застывшее лицо как данность. Откуда-то сбоку легчайшим шепотом донеслось неодобрительно-сочувствующее «Хелкорэ». «Ледяное сердце»… В глазах начинало предательски щипать… Не сметь!!!
— Не в этом твое счастье. — Прогудел над ухом наставник, незаметно, как умеют только Древние, оказываясь рядом и твердой рукой увлекая в сторонку от лучащейся довольством мачехи.
— А в чем, — в этом? — Горько и непочтительно бросила я, рванув на груди ожерелье, над рисунком которого сидела целый день, протирая бумагу чуть ли не до дыр.
— Хотел сказать — не в этом пустозвоне. — Невозмутимо поправил себя Кователь.
— В этом, в другом… Какая разница?! Или вы, о, Владыка, открыли в себе дар предвиденья и духовными очами узрели меня в окружении внуков? — Едва ли не впервые в жизни меня откровенно понесло. — Разве вы можете мне помочь? Или хоть кто-то в этом трижды дивном Валиноре? Может быть, сам Единый, снизойдя до болезной сиротки, спустится с небес и возложит на меня целительную длань? За что? И эта… квохчет о своих отпрысках… Ненавижу!
Наставник виновато отвел глаза. Я прикусила язык — кого упрекаю, безголовая?
— Что ж, будем уповать на чудо…
— На теорию вероятности. — Вдруг уронил айнур. Незнакомые слова прозвучали заклинанием.
— На что?
— На теорию вероятности. Так любил говаривать… э… мой друг… давно… — Кователь замялся, почувствовав, что сболтнул лишнее. — Я тебе как-нибудь расскажу. А пока… Нечего тебе сегодня делать в Тирионе. Да еще с таким настроением. Мы с Иви будем очень рады твоему обществу.
— Почту за честь, Владыка. — Церемонно склоняю голову. Жизнь продолжается…
В Зале Совета нет окон, но хрустальная внешняя стена пропускает солнечное сияние, оживляя сотнями шаловливых радуг, светлые, ничем не украшенные стены и четырнадцать облаченных в белое фигур, восседающих в середине зала на мраморных тронах. Стоящий в центре круга жмурится от непривычно-яркого света и почти не различает лиц — торжественно-строгих, смущенных или откровенно злорадствующих.
— …Срок… в великой милости своей… — Голос Повелителя Арды в полной тишине колоколом разносится по залу, ввергая в трепет замерших у входа младших айнуров, и избранных из числа ваниаров, единственных эльфов, коим дозволено беспрепятственно посещать чертоги Ильмарина.
— И, согласно закону Арды, свободен отныне… — Окутывающая Круг перламутровая дымка разгорается все ярче. Столпившиеся у массивных золотых дверей не могут разглядеть, как с каждым словом все больше омрачается чело Короля и беспокойно перебирает тонкими пальцами по подлокотнику Королева. Тот, к кому обращены высокопарные речи, вместо приличествующего освобожденному мятежнику раскаяния или, хотя бы, почтительного внимания, зябко кутается в потрепанный черный плащ и разве что не зевает в лицо Манавидану.
— … А посему… Алдор! Ты слушаешь?! — Сидящие на тронах вздрагивают, а проход в Зал стремительно пустеет. Названный Алдором поднимает безвольно опущенную голову и сквозь неопрятно свесившиеся на лицо темные пряди впервые смотрит прямо в глаза Пресветлому Владыке. Гневно сверкающая небесная синева и безразлично-тусклый холодный камень.
— Повторяю, хоть положенные два века и прошли, ты не покинешь пределов Валинора до тех пор, пока мы не сочтем, что сердце твое освободилось от зла, и не таишь ты пагубных для Арды замыслов!
— Замыслов? — Хрипло и неуверенно произносит темноволосый, словно только научившись говорить.
— Не требуй от мятежника слишком многого, супруг мой, — снисходительно бросает прекрасная Вэридэ, — ты сам видишь — долгие годы заключения помутили его разум. Вряд ли от него можно ожидать коварства. Великим же пристало милосердие…
Алдор прислушивается к мягкому голосу Королевы, и в черных глазах мелькает, наконец, что-то осмысленное. Откинув со лба волосы, он неторопливо осматривается… Но Повелитель Арды не любит ждать.
— Повторяй за мной. — Раздражение на лице Короля сменяется величественным спокойствием. — Я, Алдор Н'лайрэ…
— Я… Алдор… — Голос освобожденного тих и невыразителен.
— Выслушал решение Совета. Раскаиваюсь в беззаконных деяниях своих и полон желания искупить вину пред Эру, братьями своими и Ардой…
— Раскаиваюсь… — Послушно выдыхает Алдор и прикрывает глаза ладонью — сапфиры в скипетре Короля полыхают неистово-синим огнем.
— Да будет так. — Внушительно роняет Повелитель Арды. — Помни, наше милосердие не безгранично!
— Я… запомню, о, Владыка… — Старший брат Короля склоняет голову. Суд окончен.
Слухи о грядущем освобождении Темного Владыки поползли по нашему сонному болоту за несколько дней до Совета Древних. И Светлый Валинор загудел, словно улей. Тревожная новость шепотом и с оглядкой передавалась из Ильмарина в Валмар, из Валмара в Тирион, а из Тириона в Лебединую Гавань, по мере удаления от Небесного Чертога обрастая все более жуткими подробностями.
— …Исказил сущность Детей Единого[11], пошел наперекор Замыслу[12]!
— …Огромен ростом и темен, словно кромешный мрак, взор его обжигает огнем и пронзает хладом!
— …Там, в Эндорэ, говорят, волкодлаки да упыри-кровососы, и никогда не рассеивается вечная мгла над оскверненными землями севера!
— А я слышал, кровососы бывают двух видов — упыри эти, и мелкие, крылатые — обликом как летучие мыши, а у самих глаза светящиеся и зу-убы! Представляете? Не ждешь — не гадаешь, а они к тебе сверху подбираются! Мне сам первый помощник Великого Охотника[13] рассказывал. Не дай Эру такое увидеть!
— Упыри, мыши… какая чепуха вас занимает… А о том, что эльфов он у Куйвиенен ловил и в орков обращал пытками и чародейством, забыли? Уж лучше умереть и уйти в Палаты Мертвых[14], чем лишиться своей сути. Поистине, орки — самое гнусное его деяние!
— И как Великие это дозволяют? Держали бы в Чертогах Мандоса[15]!
— Тс-с, сам Владыка Арды простил злодея и даровал ему свободу.
— Ах, Владыка так добр, так справедлив…
— Слишком добр… а если…
Я привычно отмахивалась от сплетен, — при желании сама могла порассказать немало такого, от чего эрубоязненные ушки ненаглядных родичей наверняка свернулись бы в трубочки. Но желания как раз-то не было. Дружба с Древними великолепно развивает умение держать язык за зубами.
— …Ступающему-во-Тьме позволят свободно бродить по Валинору? — Голос Эленвэ испуганно задрожал, ручка ваниэ легла на чуть округлившийся под платьем живот, словно оберегая нерожденное еще дитя от неведомой опасности. Мой племянник Турондо нежно приобнял молодую супругу за плечи и что-то успокаивающе прошептал ей на ухо.
Собравшийся в пиршественном зале королевского дворца цвет тирионской знати понимающе переглянулся, и разговоры возобновились с новой силой. И вертелись они вокруг одной и той же фигуры! Я мысленно скривилась — содержимое тарелки представлялось мне более важным, нежели разглагольствования о смысле бытия и роли Восставшего в Искажении Арды.
— А ты что скажешь, сестра? — Нолофинвэ? Решил вовлечь в застольную беседу? Ну, получи, дорогой братец!
— А я скажу, что мы уделяем этой теме излишне много внимания. — По-ваниарски голубые глаза Инголдо изумленно расширились, видимо, он хотел услышать нечто иное. Что ж, хотеть не вредно, как говорит Аллан. — К чему тратить время на пустые разговоры?
— Но…
— Что — «но», брат? Это заботы Великих, ты не согласен? Если Владыки Арды сочли возможным освободить своего извечного соперника, к чему обсуждать их волю нам, смиренным слугам и ученикам их? — Не забыв при слове «слугам» как бы невзначай послать сыну Индис выразительнейший взгляд. Нолофинвэ сжал зубы и вернулся к еде — на скулах у него медленно проступали яркие пятна.
— И, все же, будущее в руках Единого… — Некстати ввернул Арафинвэ. Народ согласно закивал, признавая мудрость златокудрого воспитанника Румила, мачеха гордо улыбнулась. Думается мне, ужин несколько затянулся.
— Государь и отец мой, любезные родичи, досточтимые гости, с вашего позволения я вас покину. Владыка Аллан изволил пригласить меня к себе, дабы обсудить некоторые… детали.
— Куда? — Мысленный вопрос отца настиг меня уже в дверях. Осанвэ[16], будь оно неладно…
— Прости, государь, но пустая болтовня портит мне аппетит.
— Уйти посереди пира…
— Понимаю, но Владыка действительно пригласил меня. Не следует пренебрегать расположением Великих.
— Будь осторожна. — К чему бы это?
— Сам слышал — все в руках Единого.
Я слукавила: Аллан зазывал меня в гости еще до захлестнувшей Благие Земли волны слухов. Уже пару дней Кователь, мрачный и издерганный, почти не покидал своей мастерской. Ни жена, ни основательно запуганные майяры[17] не осмеливались его беспокоить. А я возьму и побеспокою. Зря, что ли, наставник снабдил меня амулетиком, позволяющим мгновенно оказаться в окрестностях его дома?
Та-ак… Куда теперь — заглянуть сразу в мастерскую? Нанести визит Кементари? Дом Аллана и Ивэйн приветливо подмигивал витражами сквозь буйно цветущие заросли, в оконце приземистого здания мастерской пробивался тусклый свет… Некоторое время я нерешительно топталась на месте, пока от запаха проклятых кустов не начала кружиться голова. На мое счастье, я заметила одного из подручных Ивэйн. Невысокий щуплый Айвендил, закутанный в зеленовато-бурую хламиду, попытался незаметно проскользнуть к дому, и был безжалостно ухвачен мною за капюшон.
— Леди Фэйниель? — Учтиво и несколько нервно осведомился знаток растениеводства. Ха-ха, вполне его понимаю — крадется себе честный майяр по своим делам… и натыкается на меня! Жуть!
— Владыка дома?
— В мастерской.
— Ну, так иди, доложи… — Пожалуй, тон мой был чересчур развязен. Но… Айвендил покосился на меня, на дверь мастерской, помялся, и поплелся «докладывать». Через минуту он выскочил за дверь с поистине сверхъестественной быстротой.
— Владыка вас примет, леди. — Майяр мгновенно растворился в кустах. Что это с ним? Попал Аллану под горячую руку?
Глупо хихикнув, я пнула ногой дверь, зацепилась за порог, и с грохотом ввалилась в мастерскую. Похоже, я не первая заглянула к наставнику на огонек, — гость расположился спиной ко входу. Спина была мне определенно незнакома. Аллан, не мудрствуя, присел на стол, на котором, кроме собственно Кователя и горы непонятного мусора, умещалась внушительных размеров бутыль с чем-то золотисто-зеленым и пара хрустальных кубков. Полных.
— Моё почтение, Владыка. Не представите ли меня…?
— Алдор. Алдор Н'лайрэ. — Таинственный посетитель Аллана соизволил, наконец, обернуться. В отличие от Кователя, он был совершенно трезв. И я точно видела его впервые.
— Фэйниель, дочь Финвэ, короля нолдоров, моя лучшая ученица! — Аллан сиял, как парадный венец Короля Арды, — Алдор, мой друг… лучший друг! — Широкий взмах кубком… Часть напитка пролилась на коричневую тунику Аллана, часть осела на рукаве светлой рубашки новоявленного друга (вежливо, но непреклонно изъявшего кубок у разошедшегося Кователя).
Та-ак… Алдор Н'лайрэ? Хм-м, похоже, предостережение отца было не лишним, — передо мной стоял Владыка Тьмы собственной персоной! Я бесцеремонно и оценивающе оглядела Древнего с ног до головы. Право же, еще раз я убедилась, что слухи имеют мало общего с действительностью. Где рост величиной с гору? Черный балахон с устрашающими символами? Клыки, когти, кожистые крылья и прочие неотъемлемые признаки нечисти? Вопиюще обыкновенный! Высокий — почти на голову выше Аллана (впрочем, это не показатель — многие нолдоры превосходили Кователя в росте, даже я), черные волнистые волосы подстрижены довольно коротко — едва достигая воротника, лицо неожиданно смуглое (еще одно несоответствие каноническому образу — ему полагалось быть мертвенно-бледным), нос с легкой горбинкой и тонкие губы придают ощущение надменности…
— Кажется, я в чем-то разочаровал вас, aranel[18]? — Снисходительная усмешка. Аллан меж тем извлек из воздуха третий кубок, щедро плеснув в него загадочной жидкости.
— Есть немного… — Я нахально пожала плечами, осторожно делая глоток. Не мирувор[19], не виноградное вино, — что-то чуть горьковатое, жидким огнем растекающееся по жилам. Пожалуй, стоит попросить у наставника кувшин-другой для личного пользования. — Сколько трепа… и мимо…
Черная бровь Древнего изумленно приподнялась. Я задумчиво отслеживала угол наклона, наметанным взглядом мастера отмечая безупречность исполнения. Пойло Аллана медленно, но верно брало верх, как над головным, так и над спинным мозгом, вызывая в организме целый букет непривычных и оттого не поддающихся классификации ощущений…
— За справедливость! — Торжественно провозгласил Кователь. Я лениво приподняла кубок, присоединяясь к тосту. За справедливость, за ловкость рук, за первое новолуние после Праздника Урожая — не все ли равно, главное, чтобы кубки не пустовали.
— За… справедливость. — Ступающий-во-Тьме, широко улыбнувшись, отсалютовал сосудом в сторону Таникветила. В глазах отразился блеск фиалов[20]… А-а, глаза у него все-таки черные, как и должно Владыке Мрака!
Далее вечер пошел по накатанной колее: Аллан, осушая один кубок за другим, сыпал остротами, я, восседая на столе, несла какую-то чушь о драгоценностях и порывалась биться об заклад с Кователем, что сделаю такие камни, в которых будет видно все-все, что только пожелаешь. Алдор, медленно потягивая зеленоватую влагу, вносил дельные поправки в мои сумбурные замыслы.
Затем наставник возжелал спеть, вытащил из шкафчика мандолину, и понеслось… Пьяный айнур все равно остается айнуром. Чего нельзя сказать о пьяной безголосой нолдэ. Совместное исполнение вызвало у третьего участника застолья лишь смех, а у заглянувшей на шум Кементари — возмущенный вопль. Прошипев мужу пару «ласковых», Ивэйн властно указала нам (мне и бесстыдно трезвому Алдору) на дверь.
И если до порога я кое-как добралась на своих двоих, то на свежем воздухе ножки нести отказались, и вообще, мое бренное hroa[21] неудержимо стремилось рухнуть под ближайший кустик.
Алдор, на чьей руке я повисла мертвым грузом, неодобрительно хмыкнул и развернул меня к себе лицом (должно быть, основательно помятым и перекошенным дикой ухмылкой, — но мне через призму бурлящей в крови коварной жидкости все казалось на редкость забавным).
— На лицо все признаки отравления. Отравления выпитым и… — взгляд Отступника скользнул по злосчастным кустам —… акацией серебристой, растением, в целом, безобидном, но только не в это время года.
— Не на лицо, а на лице… — Фыркнула я, чувствуя, как ускользает из под ног прежде такая надежная твердь Арды.
— Вы позволите?
— Ы…?
Теплая ладонь осторожно легла на лоб (теплая… непорядок, должна быть ледяная и скользкая, хе-хе!). Я привычно попыталась отстраниться. Не тут-то было: от головы до ступней разлилось оцепенение. Перед глазами невольно вспыхнули красочные образы из рассказов старших о Среднеземье… и о нравах избравших Тьму. Другой рукой Алдор неторопливо провел над солнечным сплетением. По телу прокатилась волна холода, и я от неожиданности села на землю, испуганная и трезвая.
— Простите, что напугал вас, но в прежнем состоянии вы вряд ли смогли бы благополучно вернуться в… Тирион, не так ли? — Алдор невозмутимо помог мне подняться.
— Тирион-на-Туне. — Кивнула я, с ужасом представляя прогулку по Граду Нолдоров в «прежнем состоянии», чреватом как возможными травмами, так и безвозвратно погубленной репутацией.
— Благодарю за то, что скрасили нам вечер, леди Фэйниель. Я еще увижу вас?
— Да! — С поразившей меня саму поспешностью. Где моя хваленая сдержанность? Годами взлелеянный образ стремительно трещал по швам. — Но где? В Валмаре?
— Пока еще в доме Аллана. Буду с нетерпением ждать встречи… — В глазах айнура (или мне только показалось?) мелькнули багряные искорки. По спине пробежал знакомый уже холодок, вызывая, впрочем, не страх, а странное щекочущее возбуждение, сродни которому разве что азарт ныряющих за жемчугом пловцов-телери и восторг тех немногих безумцев, кто в одиночку покорил вершины Охранных Гор[22].
— Взаимно, Высокий. — Алдор с непринужденным изяществом поклонился в ответ на любезность, а я, нащупывая в складках туники амулет, как завороженная, продолжала смотреть ему в глаза.
— Namarie[23]. — Строптивый кулон наконец-то скользнул в ладонь, открывая путь к благоразумному отступлению.
— Namarie, aranel. — Едва заметная усмешка красноречиво пояснила мне, какого Ступающий-во-Тьме мнения о благоразумии.
…И свет глаз его был пламенем, что опаляло зноем и пронзало хладом…
Я спохватилась, когда под ногами зашуршал крупный светлый песок. Огляделась. И подавила несколько рвущихся с языка слов из Тайного Наречия Древних.
— Мы заблудились? — Алдор недоуменно вертел головой, явно пытаясь сообразить, чем мне не угодила мелкая речушка с обрывистым, поросшим ракитником правым берегом.
— Лучше б мы заблудились… О, проклятье! — Я схватила айнура за край плаща, увлекая в ближайшие кусты. На змеящейся по крутому склону натоптанной тропке показались две негромко переговаривающиеся фигуры. Его я узнала даже в сумерках, по короткой лазурной накидке, неизменной белой тунике с вышитым на груди солнцем и крупно вьющимся золотистым локонам. Лаурэ, сын Ингвэ. Ее, чуть погодя, тоже, по светло-русым, падающим до колен, косам и колокольчиком звенящему смеху. Лалвендэ. Дочь Финвэ и Индис Ясной. Лалвендэ, соловей Тириона. Моя сестра. Рука в руке, голова девы клонится на плечо ее спутника. И оба светятся счастьем, сравниться с которым могла только охватившая меня ярость.
— Кто это? И почему мы прячемся? — Шепот айнура подействовал отрезвляюще.
— Вы, кажется, просили показать вам все достопримечательности Благих Земель? Извольте. Мы ненароком вломились в святая святых — здесь влюбленные от веку обменивались клятвами и обручальными кольцами. Сколько трепетных признаний помнит эта река — не счесть… Сладкая парочка у воды — сын короля ваниаров и моя младшая сестренка. По совместительству — и его сестренка. Двоюродная. Такая вот забавная квэнта[24]…
Алдор неопределенно хмыкнул. Меж тем, страсти на берегу накалялись. Я нагло высунулась из-под защиты кустарника для лучшей видимости, — предусмотрительно наложенная Отступником иллюзия вполне это позволяла. Эру Илуватар, какие позы! Какие фразы! Жаль, я не менестрель — замечательная баллада пропадает!
— Melde[25], завтра я пойду в Тирион, просить у государя Финвэ твоей руки. Но знак искренности слов моих хочу отдать тебе сейчас. — Лаурэ картинно пал на колени перед избранницей, протягивая смущенно теребящей поясок Лалвендэ некий предмет, красноватым золотом блеснувший в последних мазках заката. Колечко…
— Дозволит ли семья наш брак, — мы в столь близком родстве? — На хорошеньком личике сестры неприкрытая радость сменилась тревогой.
— Еще как дозволит. — Прошипела я за спину. — Ингвэ и род его вхожи в Небесный Чертог[26]. Кто откажет любимцу Владык? Скоро в Доме Финвэ нолдоров совсем не останется, одни ваниары и полукровки… Глядите, глядите. Сейчас начнет вещать о силе любви, не знающей преград, или я не Глава своего цеха!
— Наша любовь все преодолеет! — С жаром воскликнул Лаурэ, обнимая приунывшую нареченную. — Вот увидишь, melde! Я… я брошусь в ноги самому Повелителю Арды! Он благословит нас!
— А вот это зря — близкородственное скрещивание до добра не доводит. — Теплое дыхание Алдора коснулось моего виска. Я с деланной укоризной покосилось на айнура, хотя замечание было, что называется «в корень».
— Спой мне, милый… ту… помнишь? — Застенчиво попросила Лалвендэ. Так, где здесь сук покрепче — пойти, повеситься, чтобы только не слышать этого. Поздно…
— Подсобить бы тебе, о светоч таланта… — Сквозь зубы бросил Алдор. — И что, вот это теперь называется пением? Узнаю школу Дана, — избыток пафоса в ущерб смыслу.
— Пение высокородного принца — украшение пиров в Валмаре. — Осклабилась я, признав в Отступнике родственную душу. — Если же благоволением Великих оно вдруг станет украшением пиров в Тирионе, я переселюсь под гостеприимный кров Владыки Аллана. А что значит — «пафос?»
— Чрезмерная напыщенность. Не оставить ли нам два любящих сердца наедине? Иллюзию можно поддерживать и при движении. Не столь четкую, разумеется, но раз возможные зрители поглощены друг другом… Что скажете, леди Фэйниель?
— Не возражаю. — Я обернулась, — Лаурэ неуклюже потянулся к губам возлюбленной. Оба стыдливо зажмурились. На ощупь целовать будет? Ну, удачи тебе, Золотой Голос Валинора…
— … Так чем же вам, aranel, столь ненавистно то приятное во всех отношениях место?
Поднялся ветер, и я с удовольствием закуталась в благородно одолженный айнуром плащ. Рыжевато-коричневый — совсем не его цвет. Подарок Кователя? Ему бы пурпурный. Или… черный.
— Хотя бы тем, что меня туда не приглашают. — Вздернув подбородок, с вызовом посмотрела прямо в глаза Алдору — пусть думает, что хочет. — Как хорошо, что они не заметили нас… Лаурэ — первый сплетник Валмара, а у сестры, что на уме, то и на языке. Одно слово — ваниары…
— Вижу, моя леди, вы недолюбливаете Дивных Эльфов. Прискорбно.
— Скажите уж прямо, Высокий, — прискорбно, непроходимо и на диво тупых. И, прошу, называйте меня просто Фэйниель — строгий этикет пусть остается для Небесного Чертога.
— Согласен. Но тогда и вы зовите меня Алдором. Излишние церемонии между теми, кто в одних и тех же кустах кормил одних и тех же комаров, неуместны. Кстати, о комарах… Редкостно живучие твари, никакая магия не берет…
— …Как хочешь, а я не верю, что кроме орков да волкодлаков ты не создал ничего живого. Непохоже на сильнейшего из айнуров.
— Искуснейшая из эльдаров опускается до откровенной лести? — Разлегшийся на солнышке Алдор нехотя приоткрыл один глаз. На солнышке? Тот, кого в Амане до сих пор с опаской именовали Средоточьем Тьмы? О, да… — А как же драконы?
— Драконы? — Заинтересовавшись, я присела хоть и рядом, но в пределах спасительной тени молодого платана. Алдору же все было нипочем — нежащийся в жгучих полуденных лучах айнур напоминал довольного жизнью кота: черные волосы переплелись с травой, рукава закатаны до локтей, ворот рубашки легкомысленно расшнурован, на губах благодушная улыбка, никак не подходящая грозному Владыке Мрака. — Какие они?
— М-мм… драконы? — Теперь уже приоткрылся и второй глаз. — Aranel, излишнее любопытство…
— Алдор!
— Как пожелаешь. Итак, драконы… Злобные порождения Тьмы, конечно же. Прекрасные, коварные, смертельно опасные… Полет их бесшумен и стремителен, когти острее закаленной стали, чешуя — ярче серебра, золота и самоцветов, в глазах — отблеск небесных огней и искры Пламени Глубин. И тот, кто осмелиться заглянуть в них, попадет под власть неведомых чар, утратит волю свою, забудет имя, род свой и дом, покорно шагнув навстречу гибели… — Голос айнура снизился до шепота, а глаза — две черные бездны — затягивали не хуже драконьих.
Воздух над нами задрожал, соткавшись в покрытое черно-серебряной чешуей гибкое тело. Янтарные глаза с хищными вертикальными зрачками светились невозможным для kelvar[27] разумом… Призрачная тварь, красуясь, распахнула крылья и плюнула огнем. Брр… Я тряхнула головой — наваждение тотчас растаяло.
— Впечатляет. Воистину, создание подобно создавшему. — М-да, вот уж сказала так сказала! Самой интересно, а это похвала или порицание? Или… зависть?
Загадочно усмехнувшись, Алдор поднялся на ноги:
— Приятно, конечно, побеседовать на досуге о том, о сем. Но подобает ли благонравной деве проводить означенный досуг в обществе столь… подозрительном?
— Ты о родне? Меня как-то не слишком волнует их мнение. — Я равнодушно пожала плечами.
Айнур словно бы неодобрительно покачал головой. Непостижимым образом он уже через каких-нибудь пару недель после освобождения оказался посвящен во все стороны жизни Валинора — от чертогов Владык до последней телерской хибары на побережье. О непростых взаимоотношениях домочадцев короля Финвэ он знал все… или почти все. Однако — что, правда, то, правда — общество и впрямь неоднозначное. Население Блаженного Края так и не определилось, как же относиться к бывшему мятежнику.
— Тебе не жарко?
Я раздраженно покосилась на тонкую белую рубашку Алдора и обратно — на собственную глухую, под горло, алую тунику. Ему легко говорить, — неистовое летнее солнце наделяло Ступающего-во-Тьме ровным бронзовым загаром, а меня, с той же страстью, — пунцовой окраской вареного рака и зудом от шелушащейся кожи. Воздушные платья, излюбленные девами Валмара и Тириона, оставались для меня недосягаемой и неоправданной (к чему понапрасну щеголять костями?) роскошью.
— И как ты в кузнеце выдерживаешь больше пяти минут? — Вдохновившись стекающими по моим вискам каплями пота, Алдор небрежным жестом сотворил над нами светоотражающую пелену.
— Молча. — Буркнула я, наслаждаясь магической тенью. — Леди Ивэйн не поскупилась на собственноручно приготовленную мазь от ожогов. Изумительного зеленоватого оттенка. А теперь представь этакое диво где-нибудь на улицах Тириона, — пополнение в садах Лориэна обеспечено. И потом, за работой как-то не замечаешь… Кстати, о работе! Я хотела тебе кое-что показать…
— …Значит, палантиры[28]? А зачем сразу восемь штук? — Алдор с интересом вертел в руках ничем с виду не примечательный шар темного стекла. — Но задумка хороша. Аллан уже видел?
Не видел. А, увидев, недоуменно свел брови, подергал огненно-рыжую бородку и уважительно пожал мне руку — как равной. Алдор, поймав мой ликующий взгляд, заговорщицки подмигнул.
— …А вот и сделаю!
— А я говорю, ни-че-го у тебя не выйдет! — Кователь в сердцах ударил кулаком по столу. Полированная древесина мэллорна[29] жалобно затрещала, посуда с негодующим звоном подскочила в воздух. Чеканный серебряный кувшин опрокинулся и мирувор янтарной струйкой потек на пол.
Ивэйн резким взмахом руки навела порядок. Аллан смущенно умолк, не выдержав укоризненного взора супруги, а гости (Алдор, я и майяры из свиты Кементари и наставника) безуспешно пытались скрыть смешки за вежливым покашливанием.
Ужин как раз вошел в завершающую стадию — тарелки и кубки опустели, и по телу разливалось приятное тепло. Самое время для задушевных разговоров… и глупых затей. Глупых с точки зрения Аллана.
— Выйдет! На что спорим? — Мне идея о создании переносного вместилища Силы вовсе не казалось такой уж нелепой — используют же Древние свои артефакты?
— Ладно, сама напросилась! — Прорычал раззадоренный Аллан, хлопнув по искушающе подставленной ладони. — Продуешь — милости просим — убирать хлам у меня в кузнице… месяц, нет, два… и при всех повинишься в неумеренной гордыне и самонадеянности!
— Какое ребячество… — Ивэйн недовольно поджала губы. Майяры оживленно переглядывались — делали ставки. Один только Алдор невозмутимо изучал хитросплетение цепляющихся за стены вьюнков — живой изумрудный ковер…
Вместилище магической Силы… Легко сказать, да трудно сделать! Как оно должно было выглядеть? Что взять за основу? Как добиться устойчивости материала? К концу недели исчерканные клочки бумаги с колонками счетных рун образовали на столе в мастерской некое подобие Таникветила. Аллан только посмеивался, ехидно предлагая мне подготовить речь для принародного покаяния. Не дождется.
— Так, вон, в углу на полке — видишь шкатулку? Нет? А это что — на соседней? Молодец, тащи сюда!
— Три куска из того свертка…
— Синий стеклянный флакон не забыл?
— Может, не надо? — В который раз протянул Айканаро. Взлохмаченный и запыхавшийся от беспрестанного «подай — принеси», младший сын Арафинвэ порхал по мастерской, услужливо подсовывая мне содержимое бесчисленных ларей, мешков и ящиков.
Пыль ровным слоем оседала на волосах, лицах и одежде, — в скачущих по стенам отблесках пламени мы с племянником походили более на диковинную нечисть, чем на высокородных эльфов. Айканаро поминутно смахивал льющийся в глаза пот, прочерчивая на щеках грязно-серые полосы, шелковая рубашка давно уже напоминала насквозь мокрую половую тряпку, расшитый кафтан он сбросил еще в самом начале безумного действа.
Я сваливала принесенные образцы на стол и бегло сверялась со списком, налево сгребая нужное, направо — предположительно нужное, а вовсе ненужное смахивая на пол. Поглядим, Владыка Аллан, чья возьмет…
— А теперь — свободен.
— Рад стараться, Высокая! — Айканаро почтительно вытянулся в струнку. Я невольно залюбовалась чумазым мальчишкой — из своей многочисленной родни порывистого и смышленого сына Эарвен и Арафинвэ я любила больше всех (кроме отца, конечно). Он не унаследовал ни ваниарского простодушия Индис, ни отстраненной задумчивости телери — истинный нолдор по нраву, если не по облику. Его одного я могла допустить к работе, не опасаясь лишних вопросов или попыток удержать от необдуманного шага — будто сама не знаю, чем грозит любая оплошность!
— Беги, беги… И запоминай — меня ни для кого нет. Если и сам Владыка Арды будет стоять под дверью — не открою!
— Понял.
Выпроводив племянника, я с отвращением оглядела две разномастные кучи на столе и измятый лист бумаги. С чего бы начать?
После трех кубков волшебного пойла, которое с достопамятной пирушки у Аллана на всякий случай хранилось у меня в заветном шкафчике, в самом дальнем углу мастерской, дело сдвинулось с мертвой точки. После еще двух я твердо уверилась, что приходящие в мою странно полегчавшую голову мысли ниспосланы свыше самим Эру Илуватаром, а никаким не хмелем. Описывая вокруг печи круги и восьмерки, я радостно швыряла туда что попало, щедро зачерпывая из обеих куч и, ни мало не смущаясь, подбирая приглянувшиеся куски прямо с пола. Злосчастный список первым полетел в объятия пламени…
…Как это — ничего не выходит? Так призовем на помощь Первоосновы[30]!
Сгустившаяся вокруг Сила Огня, Земли и Воздуха мощным потоком текла и текла сквозь хрупкую телесную оболочку — hroa, сплетаясь с моей собственной, поднимающейся откуда-то из недоступных ранее глубин, рассыпаясь ворохом ослепительно белых искр… А я и не пыталась обуздать магическую реку, — раскинув руки, кружилась в ореоле света, упиваясь нежданно обретенной властью над двумя мирами, зримым и незримым[31], ощущая себя равной самим айнурам…
Стальная дверь, запертая на два засова и одно охранное заклинание, дрогнула… Что? Ломать мою дверь?! Не позволю! Вырвавшийся из ладоней слепящий луч наглухо запечатал поддавшуюся, было, конструкцию самым простым способом: расплавив металл, обратив дверь, косяк и часть стены в монолит. До меня смутно донеслась чья-то мысленная ругань… Что, не нравится? А плевать я хотела на незваных гостей!
Странно — это ноги подкосились или землетрясение? Последнее, что мне отчетливо запомнилось: охватившее печь сияние и стремительно обрастающая ледяными узорами стена, с треском взрывающаяся сотней мелких жалящих осколков…
Сначала я ощутила наличие тела — непривычно тяжелого и отвратительно беспомощного. Затем — тягуче-липкую, волнами накатывающуюся боль. Тело лежало на чем-то мягком. Перина? Я дома? Из окружающей темноты доносились приглушенные неразборчивые звуки. Попытавшись открыть глаза, я вдруг с ужасом поняла — не могу, что-то мешает. А если… я… ослепла? Укол тошнотворного страха… Могла бы визжать — завизжала, а так из горла вырвался лишь жалобный писк.
— Глаза в порядке. Теперь, по крайней мере. — Знакомый и родной голос, чуть севший, словно от долгого напряженного разговора. Отец? — Какая же ты все-таки… — Король умолк, предоставив любимой дочери самой додумать, — какая. Что-то подсказывало: думаем мы одинаково.
— Легкомысленная безответственная девчонка? — Сухо предположил второй голос — Аллан? Нет, у наставника совсем иной тембр. Неужели Алдор?
— Вы, как всегда, правы, о, Блистательный… — Ядовито прохрипела я, умышленно назвав лорда Н'лайрэ старым (еще до Падения[32] и Войны Стихий[33]) прозвищем.
— А вы, моя леди, как всегда, страдаете из-за своего достойного сожаления упрямства. — Насмешливо парировал айнур. Отец понимающе вздохнул, поправив сбившееся в ком одеяло. Краем уха я уловила робкое перешептывание. Так, так, не иначе — Индис и мои сестры в полном составе: Иримэ, Финдис и конечно, скромница-разумница Лалвендэ. Чем, интересно, любуетесь?
Невероятным усилием подняв и согнув правую руку, я неосмотрительно рванула с лица пропитанную какой-то пахучей гадостью ткань. По ощущениям — вместе с кожей. Хотелось бы верить, что только по ощущениям. Заботливые сиделки то ли отвлеклись, то ли мстительно решили не перехватывать своевольную длань.
Веки разлеплялись кое-как, но — разлеплялись. Когда пляшущие перед глазами пятна слились, наконец, в устойчивую картину мира, я имела сомнительное удовольствие наблюдать два угрюмых лица в непосредственной близи и еще несколько — в дверях. Там стайкой разноцветных бабочек замерла женская половина семьи, кроме Анайрэ, жены Нолофинвэ, Эарвен и Артанис.
— Зеркало… — Да, таким голоском только впечатлительных девиц пугать: у Эленвэ глаза расширились на пол-лица и влажно заблестели — вот-вот заплачет.
Алдор поманил ближайшее зеркало. Давний подарок Аллана отлепился от стены и величаво проплыл через всю комнату, повергнув моих родственниц в почтительный трепет. М-да, худшего отражения я еще не видывала: лицо и шею покрывала россыпь едва заживших царапин и волдырей, белки глаз розовели сетью лопнувших кровяных жилок, руки замотаны тонким полотном: правая — до локтя, левая — полностью.
— С каких это пор Сила Древних отступает перед парой царапин?
— С недавних, aranel. И, поверьте, немало ее ушло на последствия ваших забав. Настолько немало, что думать о красе лица у меня времени не было.
— Премного сожалею, о, Владыка. И что же доставило вам столько беспокойства?
— Сущие пустяки, моя леди, всего-то истощение fea[34], во всяком случае, той ее части, что отвечает за связь с hroa. Что называется — слегка вышли из себя. — Обманчиво-ровный голос и едва заметные алые блики гнева в темных глазах. Отец побледнел. Прости, atarinja[35]… Мачеха и сестры ахнули, Эленвэ стремительно выскочила за порог, прикрывая лицо ладонями — разревелась-таки. А мне, чудом, да каким чудом, чародейским искусством Алдора, избежавшей Палат Мертвых, почему-то ни капельки не было страшно.
— Но… — Я неуклюже заворочалась, пытаясь если не встать, то, хотя бы, сесть. Сильнее, чем зуд от ожогов и понемногу утихающая боль, терзало жгучее любопытство — получилось ли? — Я смогу сегодня…
— Сегодня вы будете спать. — С нажимом произнес Алдор, бестрепетной рукой укладывая меня обратно. — Заснете сами, или, если станете упорствовать, с моей помощью. И встанете завтра с постели исключительно по нужде, если хоть сколько-нибудь дорожите своим здоровьем. Лорд Финвэ, поручаю вам лично проследить за дочерью. — Отец хмуро кивнул.
— Да, к слову, — айнур обернулся в дверях, — столь огорчающие вас отметины к утру должны исчезнуть.
— …И что я должен был подумать, когда Ступающий-во-Тьме возник из ниоткуда у меня в покоях, с твоим безжизненно обмякшим телом на руках, а? Выскочил из спальни, как есть — полураздетый, Индис — в одной сорочке, не до приличий, знаешь ли… — Серые глаза короля яростно сверкнули. Отец властно услал женщин от моего скорбного ложа и теперь, не стесняясь, высказывал накопившееся.
— Как он узнал?
— Как? Благодари Айканаро! Слава Эру, мальчик догадался воспользоваться палантиром!
Верно, один из зрячих камней достался Алдору, второй — наставнику, третий отец преподнес Ольвэ, еще четыре хранились во дворце, а последний, скорее всего, придется извлекать из-под развалин, — я держала его в мастерской.
— Что — настолько серьезно?
— Ты издеваешься? — Отец резко вскинул голову — встрепанные волосы хлестнули по плечам. — По городу уже пошли слухи: на тебя не то снизошла неслыханная благодать, не то обрушился гнев Единого, покаравшего дерзкую за противные природе опыты. К тому, что осталось от твоей мастерской, не решаются подойти даже самые отчаянные храбрецы…
В качестве самых отчаянных храбрецов через два дня выступили: Алдор, Аллан и увязавшийся за нами Айканаро, исполненный гордости за недавнюю находчивость. Изначально я собиралась на разведку одна, но перед твердым «Нет! И думать не смей!» сразу двух Владык пришлось отступить. Думалось под ледяное молчание Ступающего-во-Тьме и угрюмое пыхтение наставника и впрямь неважно.
А на месте… Мое излюбленное рабочее логово предусмотрительно размещалось в расширенном усилиями Аллана гроте на склоне Туны, подальше от домов. Теперь о мастерской напоминали лишь развороченные стены да перекрученные куски железа. От печи осталась груда спекшихся кирпичей.
— М-да, надо бы в следующий раз строить покрепче — иначе как же я выиграю очередной спор? — Вяло пошутила я, впервые начиная осознавать, что спасло мою дурную голову только вмешательство Алдора. Который не замедлил меня осадить:
— Это был последний подобный спор, Фэйниель. И, если Владыка Аллан не пожелает внять голосу разума, то к моему голосу, уверен, он прислушается. — Тяжелый взгляд в сторону стремительно краснеющего наставника. — А я охотно напомню — еще один неуправляемый выброс Силы, и от его лучшей ученицы не останется ничего, что можно было бы похоронить.
Кователь, понурившись, изучал собственные сапоги.
Я медленно начинала закипать, но, открыв было рот для резкой отповеди, взглянула в лицо Алдору и… придержала язык. Глаза в глаза — касанием чужой памяти: гнев… перехватывающий горло страх — «Безрассудная идиотка!»… рыжеватые языки разрастающегося пожара и другой огонь, пронзительно-белый, утекающий сквозь пальцы, уже готовый погаснуть — fea, покидающая свой дом… Вот, значит, как…
— Идем, что ли? — Неуверенно предложил Аллан, пресытившись созерцанием почерневших от жара камней и кислых лиц.
— Ну, уж нет! — Рискуя переломать ноги, я пробралась к печи, движимая неясным предчувствием. — Здесь должно что-то быть. Да помогите же! — Алдор, покачав головой, повторил уже опробованный на двери трюк с заморозкой. Не выдержав стремительной смены температур, кирпичный монолит пошел трещинами. Подоспевший с переделанным из куска двери ломом Аллан играючи разворошил кучу.
В обломках что-то блеснуло. Проскользнув под рукой Кователя, я, затаив дыхание, осторожно разгребла мусор. Среди кирпичного крошева лучились три крупных, с детский кулачок, прозрачно-голубоватых кристалла неправильной формы, напоминавших необработанные алмазы, но много прекрасней и чище — ни посторонних включений, ни приставшей породной корки. Я заворожено потянулась к свету…
— Рукам не трогай! — Рявкнул Алдор. Аллан, вздрогнув, уронил лом себе на ноги и тихо зашипел от боли, вертевшийся рядом Айканаро схоронился за остатками стены. Алдор плавно провел ладонью над кристаллами, едва заметно нахмурился, но так ничего и не сказал.
На ощупь рукотворные самоцветы не отличались от обычных.
Четвертый по счету шлифовальный диск, не выдержав бешеного вращения, сорвался вместе со стержнем. И вдребезги разлетелся, ударившись о стену. А ведь я едва закончила огранку первого из трех камней!
— Можно? — Алдор, не дождавшись приглашения (попробуй, пригласи, не снимая рабочей маски, а переходить на осанвэ было лень), проскользнул внутрь. — Вижу, процесс застопорился? — Взгляд айнура обежал осколки дисков, едва живой станок и меня — гневно сопящую, с ног до головы запорошенную сверкающей алмазной пылью.
— …!! — Не выдержала я, сдирая с лица защитную повязку и плотно прилегающие к глазам очки. — Чем ухмыляться, лучше б помог, пока я все здесь не разнесла!
— Насколько мне известно, помощь Аллана ты решительно отвергла.
— Вся помощь заключалась в попытках убедить меня, что необработанные камни выглядят куда лучше. Как и невредимая мастерская, которая, мол, еще пригодиться для праведных трудов на благо общества и во славу Эру.
— Что ж, попробую. Так в чем проблема — диски не выдерживают? — Алдор покосился на усеявший пол мусор. — А снизить обороты?
— Как бы не так! Что хорошо для нормальных алмазов, для этого порождения пьяного бреда не годится. Невероятная твердость! Станок скоро развалится на части. И, потом, у меня запланировано не пятьдесят семь граней, а сто сорок четыре — почти втрое больше работы. Учитывая, что камней — три, и вшестеро.
— Творения подобны творцу, — поддразнил меня Алдор, напомнив давний разговор о драконах, — такие же упертые и не поддающиеся влиянию извне. Эй, я пошутил! Убери молоток! Зашибешь ненароком — и прости-прощай, Дагор Дагоррат. Деглин будет весьма огорчен.
— То-то же… — Я удовлетворенно швырнула инструмент обратно на полку. — А каким боком ты причастен к пророчеству о Конце Света? Ты, вроде бы, раскаялся?
— Ну, мне не любить Свет положено по определению. Владыка Тьмы, как-никак. Соответствие роли, Замысел, и прочий маразм… — Айнур слегка поморщился. — Ладно, до Конца Времен еще далеко, вернемся к нашим камешкам. Сделаем вот что…
…С привлечением к работе Алдора огранка завершилась уже к вечеру, и даже без особенных разрушений.
— …И что ты будешь с ними делать? — Ступающий-во-Тьме задумчиво перекатывал между пальцами утративший после обработки часть массы, но отнюдь не привлекательности кристалл.
— Запру в сундук и усядусь сверху. — Хмуро (от перенапряжения ломило все тело) бросила я, присев на краешек стола.
— Я серьезно. Для перстней или даже ожерелья они слишком велики. Разве что… — Узкая металлическая лента, из тех, что пускают на крепление витражей, в руках айнура свернулась в обруч, надежно ухвативший сгусток бело-голубого сияния тончайшими «лапками». — Примерь.
Зеркало запасливый Аллан держал в подсобке.
— Мы явно не созданы друг для друга… — Ровно льющийся свет волшебного бриллианта превращал неказистый обруч в корону, достойную самой Владычицы Звезд. В полумраке мастерской ярко переливалась даже каменная пыль, осевшая на волосах и одежде. Чарующе-прекрасный и безжалостный свет, в котором четче проступала резкость и неправильность черт, темные круги усталости под глазами да кривящиеся в ироничной усмешке губы. Я — не Королева Амана[36]. Просто — худая некрасивая женщина в мужской одежде. — А вот вам, Владыка, должно пойти. — Дурачась, я переложила обруч на смиренно склонившего голову Алдора.
— Бравый шахтер… — Фыркнул айнур, поправляя «венец». Синеватые отблески камня придавали его загорелому лицу что-то болезненное. — Да, не ожидал. Жаль… Кому, как не тебе, носить собственное творение… — Брошенный на стол обруч недовольно звякнул. Самоцвет выкатился из разжавшихся креплений и замер возле двух собратьев. Нет, все-таки дело не в камне. В нас самих. Мы были для этого чуда слишком… земными, что ли?
— Веришь — ни сколько. — Заметила я без особой скорби. — У меня достаточно побрякушек.
— С этим не поспоришь, о, Глава цеха ювелиров. — Алдор осторожно поддел простой кожаный шнурок моего талисмана и провел пальцем по трех- и четырехугольным алмазам платиновой звезды.
— К тому же, мы с тобой оба знаем, что такое эти камни на самом деле. Неуютно как-то, таскать на голове артефакт подобной мощности.
— Ты знаешь? — Подвеска выскользнула из рук айнура.
— Алдор, я могу не помнить состав, но очень хорошо помню волну Силы. И руины на месте мастерской. Хотела создать полезную игрушку, вроде палантиров, а вышло… оружие. — Последнее слово вырвалось само собой.
— Стекляшки, пусть даже магические, оружие? Ты преувеличиваешь. — Спокойный и уверенный голос, которому я привыкла доверять. Только вот почему мне отчетливо послышались в нем какие-то незнакомые и не слишком приятные нотки? Бред. Так и до садов Лориэна[37] рукой подать. — Скажу одно — на чьей-нибудь голове они рано или поздно осядут. Жди гонцов с Таникветила, Фэйниель. Свою родню я знаю слишком хорошо.
— Перебьются. Рисковать жизнью, чтобы кто-то другой мог за здорово живешь покрасоваться перед зеркалом? — Алдор изумленно приподнял брови. Да, знаю. Общение с Древними начисто отбило у меня всякое благоговение. Сверхъестественные существа? Я видела между нами лишь одно различие — в Силе.
— Надеюсь, Дану или Вэридэ ты ничего подобного не скажешь. — Айнур небрежно скинул самоцветы в шкатулку. — Кстати, как бы их назвать? Не бриллиантами же, в самом деле?
— Хм-м… — Я призадумалась на минуту. — Пусть будут… Сильмариллами. «Обитель белого сияния» звучит лучше, чем «Последствие злоупотребления выпивкой».
— Фэйниель из рода Финвэ, Владыка Арды и Пресветлая Королева повелевают тебе явиться в Небесный Чертог, дабы повелители наши могли взглянуть на дело рук твоих. — Голос застывшего посереди тронного зала Эонвэ звучал столь же ровно, сколь бесстрастным было и лицо Герольда Короля. На груди майяра поблескивала тяжелая золотая цепь с подвеской в виде раскинувшего крылья орла — герб Владыки Мира, еще одно напоминание о близости ее обладателя к высочайшему двору. Сверкал золотой вышивкой тяжелый синий плащ и белоснежное долгополое одеяние, золотой волной падали на спину волосы, перехваченные синей налобной лентой. В высшей степени официально…
— Благодарю тебя, о, мудрый Эонвэ, за то, что донес ты до скромного нашего дома столь радостную весть, ибо нет чести выше, чем ступить под сень дивных чертогов на вершине Таникветила. — Учтиво ответила я, поскупившись, однако, на поклон. Он, может быть, и любимец Манавидана, но я — принцесса Тириона и ученица самого Аллана. И мною сработан скипетр Короля мира! — В самое ближайшее время я отправлюсь в Валмар, а оттуда в Обитель Владык.
— Не тревожься, дочь Финвэ, Король Арды милостиво прислал за тобою первого из крылатых стражей Таникветила, могучего Соронтура. — «Проклятье, даже переодеться не успею!»
— Но, благородный Эонвэ, вид мой не пристал несравненной красоте Небесного Чертога. Не прогневлю ли я этим Короля и Владычицу Звезд? — Может, пронесет?
— Повелители Арды выше этого, высокородная дева, — покровительственно заметил майяр, — ибо видят не обличье, но суть. — Не пронесло.
— Ты слишком добр, о голос Властителя Мира. Обожди немного, я захвачу камни. — Едва не поскользнувшись на мраморном полу, я резво сбегала до своей спальни и обратно, чудом умудрившись перекинуться парой слов с отцом. Правитель Тириона явно был не в духе…
Полет на орле оказался вовсе не так плох, как я воображала. Он оказался еще ужаснее! Пробиравший до костей ветер неистово бил в лицо, заставляя жмурить слезящиеся глаза, дышать через раз и судорожно хвататься за перья. Мускулы, приводившие в движение огромные крылья Соронтура, стальными канатами перекатывались под моим задом (благо, сесть в присутствии Их Величеств я все равно права не имею). Эонвэ, паривший на орле поменьше, видимо, подобных трудностей не испытывал, — где уж нам, Воплощенным[38], равняться с айнурами…
Небесный Чертог встретил нас торжественно-жутковатым безмолвием и рассеянным золотистым сиянием, исходившим, казалось, от самих стен. Следуя за бесшумно скользящим Эонвэ, я жадно осматривалась, — никогда прежде мне не доводилось бывать в сердце Валинора.
Даже коридоры поражали. Позолота, яркая роспись высоких потолков, изысканная лепнина, казавшиеся почти одушевленными статуи в нишах… Драгоценные мозаики: сотворение Арды, пробуждение Старших Детей Эру, и — меня передернуло — на диво подробные сцены Войны Стихий и суда над Алдором. Сомневаюсь только, что Ступающий-во-Тьме на коленях умолял брата о помиловании, да еще и рвался припасть к королевским ногам! Настроение резко испортилось. И чем ближе к центру замка, тем сильнее начинала болеть у меня голова: от легкого покалывания до пульсирующей боли в затылке.
Если коридоры всего лишь изумляли, то тронный зал, очевидно, должен был повергать неподготовленных посетителей в немой восторг. Меж покрытых богатой резьбой колонн по краям гигантского помещения трепетали полупрозрачные серебристо-голубые занавеси, расшитые золотыми орлами. Зеркально-гладкие плиты пола слагались в многолучевые, собственным светом мерцающие звезды, центральную часть свода занимал огромный витраж — снова герб Владыки, смесь голубого, темно-синего и солнечно-желтого, бросающий на мрамор под ногами сочные блики.
Столб света падал прямо на возвышение с парой одинаковых золотых кресел. Но золото трона ни в коей мере не могло соперничать с живым золотом волос Повелителя Арды, а лазоревые отблески витража — с голубизной его глаз. На коленях облаченного в кипенно-белый шелк айнура покоился созданный мною скипетр, сапфиры в венце вспыхивали колдовскими огоньками. Уложенные короной вокруг головы Королевы Звезд косы цветом напоминали не пепел костра, а блеск кованого серебра. Серебряное шитье покрывало невесомую голубоватую ткань платья, чинно покоившиеся на подлокотниках руки унизывали перстни…
— О, Вековечный Владыка Арды, о, Пресветлая Владычица, дочь Финвэ явилась пред вами вместе с сотворенными ею Камнями Света, Сильмариллами именуемыми. — Эонвэ почтительно склонил голову. Я согнулась в глубочайшем поклоне, рассмотрев каждую пылинку на туфлях. Боль с затылка расползлась и на виски… да что же это такое!
— Спасибо, мой верный Эонвэ, ты, как всегда, безупречно исполнил мое желание. — Голос Манавидана журчал сладкой музыкой. — Ступай. — Герольд, не теряя изящества, скрылся где-то за колоннами. — Можешь встать, дочь Финвэ, манеры твои безупречны и радуют мое сердце.
Благодарю, Владыка, а то спина уже начала затекать. И кровь — приливать к моей несчастной голове все сильнее.
— Нет, о, Пресветлые Властители, это мое сердце наполняет блаженством милость ваша. Впервые узрела я воочию Небесный Чертог, и, даже если никогда более не изведаю этого счастья, сохраню образ Ильмарина в памяти как величайшее сокровище… — «Не ты один, о, Король Мира, искушен в словоблудии». На губах Вэридэ заиграла одобрительная улыбка, еще больше красившая Королеву.
— Приятны нам речи твои, дева, но отнюдь не ради беседы призывали мы тебя. Слава о необыкновенных камнях летит быстрее ветра… — Айна жестом подозвала меня ближе к возвышению. Неспешно приблизившись, я откинула резную крышку деревянного ларца. Покоящиеся на черном бархате Сильмариллы вспыхнули маленькими звездами.
— О! — Королева выхватила у меня шкатулку. — Это воистину диво, равного которому не знал Валинор! Взгляни, супруг мой, видел ли ты когда-нибудь подобную красоту?
— Не припомню… Сотворившая их достойна величайшей награды. Проси, что пожелаешь, дочь Финвэ, я не в чем не откажу. — Огонь Сильмариллов, пройдя сквозь живую плоть, окрасил руку Короля в алый тревожный цвет. В голове затрепыхались смутные подозрения, откуда-то всплыли слова Алдора о нравах обитателей Чертога…
— Владыка, мне не нужно иной награды, чем похвала Повелителей Арды.
— Достойная уважения скромность. — Улыбнулся Король. А я поймала себя на мысли, что впервые так пристально его рассматриваю, да еще сравнивая с Алдором. Ни малейшего сходства, разве что в разрезе глаз, и, пожалуй, стати. По-иному изгибались брови, идеально прямым был нос, кожа — мраморно-белой. Ясная синева очей разительно отличалась от непроглядной тьмы в глазах старшего брата Повелителя Ветров. Мелькнула совершенно дикая мысль: что, если Манавидан изменил облик, избавляясь от общих с Отступником черт?
— Разве есть более высокое предназначение для любого самоцвета, чем украшать голову самого Владыки Мира? — Голос Королевы разом утратил часть своего очарования.
— Простите за дерзость, Ваше Величество, — в горле мгновенно пересохло, — но свет трех Стихий — не для сокровищниц или даже корон Повелителей Арды, а для всех живущих в Валиноре, как свет солнца или луны, или сотворенных вами, о, Владычица, звезд небесных.
— Скажи, Фэйниель, не принимал ли Ступающий-во-Тьме участия в твоем труде? — Нахмурилась вдруг Вэридэ. А! Вот и лазейка!
— Принимал, Высокая. Более того, он спас мне жизнь, когда я, неосторожно растратив силы, уже близка была к порогу Обители Умерших. — Оставите камни и меня в покое или будете настаивать?
— Что ж, ты сотворила светоносные камни, тебе и решать их судьбу. Но предрекаю я, что Сильмариллов никогда не смогут коснуться нечистые руки, и никакой силе в Арде так просто не уничтожить их. — Прозвучал глубокий голос Короля.
Высочайшая аудиенция явно подошла к концу. Ну и слава Эру, за пол часа в блистающих залах я утомилась больше, чем за подобный же срок полноценной работы в кузнице. Интересно, обратная дорога опять по воздуху?
— Будущее ведомо лишь Единому, Владыка. Благодарю вас, о, Повелители Арды, за милость вашу. — Король и Королева благосклонно кивнули, взмахом руки отпуская меня.
Эонвэ терпеливо выжидал за дверьми. На сей раз, майяр без затей проводил меня до небольших Врат Переноса, ведущих в Валмар. Что ж, оттуда недалеко до жилища Аллана.
В скромном (сравнивая с Ильмарином) доме Кователя светские беседы не жаловали. Едва лишь моя мрачная фигура возникла на пороге, как трое айнуров, не сговариваясь, засуетились над «дохлятиной» (наставник тоже бывает изрядной язвой). После ледяного совершенства и изысканного высокомерия царствующей четы, явно встревоженные и одетые по-домашнему, Алдор и Аллан с женой казались самыми близкими и понятными существами в Арде. Кементари, возмущенно покачав головой, подала мне кружку с мирувором, в которую я немедленно вцепилась, жадно глотнув бодрящей янтарной жидкости.
— Может, присядешь?
— Спасибо, я постою.
— Придворный этикет не выходит из головы? — Тепло улыбнулась Ивэйн. — Сейчас-то ты дома.
— Не в этом дело, — отмахнулась я, прихлебывая целебный напиток, — просто у меня после милого путешествия в Небесный Чертог болит все, что может болеть, особенно те части тела, о которых в приличном обществе упоминать не принято.
Три пары таких несхожих глаз — серые, зеленовато-карие и черные — сверкнули общим гневом.
— Если кто-нибудь вам особенно неприятен, и вы горите желанием испортить ему жизнь, рекомендую воздушные прогулки на орлах. Свежий воздух, незабываемый вид сверху и непередаваемые ощущения… снизу. Я решительно отказываюсь понимать менестрелей, превозносящих «радость полета». — Буркнула я.
— Расскажи лучше о приеме. — Аллан покосился в сторону маячившей на столе шкатулки.
— Да уж расскажу. Итак, коротко о приеме — брр.
— А почему… разве они… э… — Кователь смущенно замолк, не решаясь произнести вслух нелицеприятные для гордых Властителей Мира догадки.
— Именно. Вдобавок, Королеве взбрело на ум поинтересоваться, не участвовал ли в создании камешков некий неблагонадежный элемент. — По доброй традиции черная бровь «элемента» поползла вверх. Тебе ли удивляться?
— Ты сказала им?
Я виновато посмотрела на Алдора, но Ступающий-во-Тьме и не думал распекать меня за излишнюю откровенность с его старинными недругами. Он расхохотался — так беззаботно и искренне, что Аллан, не удержавшись, хрюкнул в бороду. Смахнув непроизвольно выступившие слезы, Алдор присел на обитый бархатом подлокотник моего кресла.
— …? — Я-то поняла, а вот Ивэйн и наставник, боюсь, не очень.
— Иви, не смотри с такой укоризной, мое душевное здоровье пока еще в норме. Поясняю — любящие родственники усмотрели в камешках мою попытку выслужиться… или, наоборот, очередную каверзу. Этакая подсадная утка. Прошу прощения, Фэйниель… — Айнур мягко коснулся моего плеча.
— Было б за что… С дерьмом, да простят меня гостеприимные хозяева Ильмарина, смешать куда как просто, особенно заведомо слабейшего. Признаться честно, я горько сожалею, что ввязалась тогда в спор. И разбить камни от беды подальше уже поздно: разобиженный Король наложил на них чрезвычайно интересное заклятие: «Не коснуться нечистым рукам и не уничтожить никому в мире». — Передразнила я Манавидана. — Так что, о, Великие, если кто из вас забыл вымыть руки, трогать мое несравненное творение не советую. Да и сама теперь поостерегусь.
— Посмотрим, посмотрим… Иви, Лан, не стойте столбом, присоединяйтесь, любопытно же, что мой братишка припас для нечистых на лапу любителей драгоценностей. — Алдор жестом перенес со стола шкатулку. Мне отчетливо поплохело: в богатое воображение Повелителя Ветров верилось безоговорочно.
— Алдор! — Я попыталась выхватить ларец, не желая испытывать на друге причуды высочайшей мысли.
— Не волнуйся, щупать я их не стану даже в порядке эксперимента. Не то чтобы страшно, но к рукам я за пару тысяч лет жизни успел привязаться. — Айнур высвободил шкатулку из моих цепких лапок и осторожно приоткрыл ее — в темных глазах отразились голубоватые огоньки. — Лан, стой!..
— …!!! — Не столь осмотрительный Аллан с чувством выругался. — Выходит, мы все — нечисты на руку? Ай, спасибо, Ваше Величество, уважили…
Дальнейшее я просто не поняла ввиду недостаточных познаний в Тайной Речи. Алдор презрительно кривил губы, сосредоточенно колдуя над пострадавшей рукой друга. Счесть Владыку Тьмы безобидным и раскаявшимся в этот момент мог лишь полный дурак: так явственно мелькали в прищуренных глазах искры огня — уже не холодноватого отблеска Сильмариллов, а столь подробно описанного в сказаниях Пламени Глубин.
— Поспешишь — всех вокруг насмешишь… Ох, и не ценишь, ты, дружище, народную мудрость. Или, к примеру, молчание — золото. — Назидательно бросил Отступник Аллану, цвет лица которого постепенно перетекал из загорелого в багровый. — Стоит ли так разоряться? Дану на вершине Таникветила от этого ни жарко, ни холодно.
— И ты туда же! — Возмущенно рыкнул Кователь, вырывая из ладоней Алдора уже зажившую руку.
— Хватит! — Сурово вмешалась Ивэйн. — Один распетушился почем зря, у второго — воспаление вредности. А я потом диву даюсь, у кого это эльфы словарный запас перенимают! — Я прикусила губу, сдерживая смешок. Да, пополняю. Да, у этих двоих. Ох уж эта наша врожденная нолдорская тяга к знаниям…
— Вы как знаете, а я — отдыхать.
— Я провожу. — Алдор немедленно оторвался от подлокотника.
Ценю вашу любезность, Высокий. После незабываемых впечатлений утра не хватало лишь заплутать в знакомом с детства коридоре. Или он вознамерился меня отнести? Было бы недурно…
— Даже не мечтай. Ножками, Фэйниель, ножками.
— Изверг!
— Не стоит благодарности… — Алдор с очаровательной улыбкой толкнул дверь комнаты, отведенной мне еще лет двести назад.
— …И чем ты собираешься заняться? — Айнур присел на кровать. Зарывшись лицом в подушку, я слышала только его голос да ощущала прикосновения перебирающих мои волосы пальцев. Одна прядь, другая, третья… Вот также, в далеком-далеком прошлом, гладил меня по голове отец, рассказывая на ночь истории о таинственном и недоступном Среднеземье. Нормальные дети почему-то предпочитали колыбельные.
— В ближайшие два-три часа — крепким здоровым сном.
— Спина все еще болит?
— Если б только спина… Думаешь, организм орлов приспособлен для переноски грузов?
— Зато, какова честь…
— Объясни это моему… безвинно пострадавшей части тела! Вас, сиятельных и могучих, такие мелочи, как синяки, растяжение и просто боль, не касаются, особенно Короля, Илуватар его за ногу! — Прошипела я. — У вас даже не низменное hroa, а fana[39], так, оболочка для пущего единения с миром.
— Больше слушай ваниаров и мою родню. Hroa, fana… Насочиняют чуши, а потом и самим не верится, что дело обстоит как-то иначе. — В голосе Алдора скользнула насмешка. — А помочь твоей спине и… прочему можно и без капли Силы. — Теплая и вполне материальная рука отвела в сторону волосы и пробежала чуткими пальцами по саднящей шее.
— Ты что задумал? — Забеспокоилась я, с трудом поворачивая чугунно-тяжелую голову. — Наставник тоже временами изволит шутить, что секира — вернейшее средство от головной боли… и дури. Хотя в моем случае, боюсь, не помогут и Палаты Мертвых.
— Да уж… окажись ты в Залах — и за установленный от начала времен порядок я не ручаюсь. Сперва разбегутся все души, а за ними Тарви[40] с супругой и свитой.
Когда Алдор закатал мою рубашку почти до лопаток, я попыталась, было, что-то протестующе вякнуть. Увы… Спорить с вошедшим во вкус айнуром — все равно, что выяснять отношения со стихийным бедствием!
О, ужас! Где же понятия о нравственности? Позволить коснуться себя так… бесцеремонно мужчине, который мне не суженый, не родственник, или, на худой конец, не целитель? Но можно ли воспринимать Древних как мужчин? Ах, какое кощунство… В Бездну все эти «приличия», — ощущать ласковые прикосновения было невыразимо приятно.
— Какого…! — Аллан, видимо, придерживался старозаветных понятий о допустимом. Распахнув дверь, наставник ошалело застыл на пороге. — Алдор! У меня слов нет!
— Кроме непотребных? Уверяю тебя, ничего крамольного здесь не происходит. — Далее последовала фраза, которую я перевела, как: «не переживай, ничего с главным сокровищем твоей воспитанницы не случится».
Кователь, не оценив заботы друга о Сильмариллах, разразился потоком брани, явственно призывая Алдора немедленно покинуть не только мою комнату, но и сей гостеприимный кров, и прогуляться с ним, Алланом, во двор. Для оч-чень серьезного разговора.
— Ладно, уступаю… из уважения к старинной дружбе. — Отступник с явным сожалением оторвался от моей спины. Я готова была придушить Аллана за столь несвоевременное вторжение!
— Что происходит? Я, между прочим, требую продолжения!
— За продолжение Аллан меня точно убьет. Как-нибудь в другой раз… и в другом месте, дабы не вводить в искушение нашего поборника нравственности.
— Обещаешь?
— Посмотрим…
— Его что, настолько беспокоят камни, будь они неладны? Мне так неловко… из-за ожога…
— Сам виноват, не маленький — хватать что попало. Отдыхай… не беспокойся об этом…
…Спала я, видимо, не два-три часика, а все шесть — к моменту пробуждения за окном уже начинало смеркаться.
— Проснулась? — Кементари заглянула в комнату. — Финвэ вызывает тебя по палантиру. Не в первый раз, правда, но я сказала ему, что тебе лучше дать хорошенько выспаться после… беседы.
— И все-то за меня волнуются… — Пробурчала я. — Приятно, что и говорить. А где Алдор и наставник?
— Решили слегка проветриться. Вставай, лежебока, или я применяю Силу!
— …Как тебе кажется, они ожидают, что ты передумаешь? — Отец был еще мрачнее, чем утром.
— Еще как ожидают. — С отвращением бросила я. — Его Величество изволил в неизмеримой милости своей наложить на ускользнувшие из-под носа камешки чары, награждающие ожогом любого, протянувшего к ним свои наглые ручонки. Кроме самого Короля, разумеется, и пресветлой Королевы. Наставник уже успел оценить действенность заклятия.
— Ты зря не отдала им камни. Повелитель Ветров шутить не любит. Сегодня ограничился тонким намеком и заклятием, завтра пришлет в Тирион своих майяров с приказом доставить Сильмариллы в Ильмарин, а тебя примерно наказать за дерзость.
— Давно ли ты стал таким подозрительным, atarinja?
— С тех пор, как потерял твою мать. — С горечью ответил король нолдоров. — И услышал, что все в руках Эру, стало быть, я должен смириться и не отвлекать Могучих по пустякам. Так что я вполне разделяю мнение Владыки Алдора — не стоит испытывать терпение Короля.
— Из-за капризов Древних я с камнями не расстанусь. Слишком уж дорого они мне обошлись.
— Упрямая ослица!
— Верно, государь. В кого бы, интересно, уродилась упрямой дочь того, кто вел наш народ в Аман под крылышко Великих через все Среднеземье? И как же они меня покарают? Отправят на раздумья в бывшую темницу Алдора? Разве могут защитники Замысла и закона уподобляться преступникам, если закон гласит: создатель имеет неотъемлемое право на дело рук своих?
— Не хочешь слушать отца, так послушай своего наставника… или друга, если считаешь Ступающего-во-Тьме другом! Они прожили на свете несколько дольше и лучше знают жизнь!
— Нет, государь, решение мое окончательно. — С минуту мы мерились взглядами. Правитель Тириона отступил первым.
— Поступай, как знаешь. — Отрубил король. Палантир погас.
— Можно спросить?
— Конечно… — Разместившаяся напротив Кементари встрепенулась.
— Алдор и Манавидан — родные братья, а между ними ни капли сходства. Это случайность? — Поджидая мужчин с прогулки, мы успели приговорить не по одной кружечке — душе-евно так…
— Случайность? Если бы… Не-ет, изначально они были очень даже похожи. Особенно до… прихода в Арду.
— И… гм… что произошло? После падения Столпов Света… или…?
— Раньше. Гораздо раньше. — Зеленоватые глаза Владычицы сверкнули совсем по-кошачьи. Наклонившись к моему уху, Кементари снизила голос почти до шепота, будто не существовало в природе осанвэ. Похоже, неразбавленный мирувор ударил в голову не мне одной. — Тебе должно быть известно из преданий, что еще до Песни[41] Вэридэ — как там? — знала и отвергла старшего брата Короля. Это ведь не просто сказки.
— Но почему? Из-за того, что Алдор восстал против Замысла?
— Из-за этого тоже. А может, потому, что младший с охотой позволил вертеть собой. — С нескрываемым презрением заметила айна. — После судьбоносного решения звездноликой Дан и решил изменить облик, дабы ничем не напоминать ее предыдущего избранника.
— Ради трона, значит… — «Вот она, цена любви. Всего-то: корона и власть над Ардой. И впрямь соблазнительно» — До чего мерзко!
— Зато выгодно. — Пожала плечами Кементари, резко отбросив за спину наполовину расплетенную косу. — Только вот, сдается мне, не все можно купить за королевский венец. Иначе с чего бы наш Властелин разменивался на дешевую ревность?
— Ревность? — Положительно, сегодня день открытий!
— Тс-с… — Ивэйн приложила палец к губам и сделала страшные глаза. — У стен, дитя мое, тоже бывают уши. Думаешь, Алдор поначалу обосновался у нас только из-за сомнительного положения недораскаявшегося злодея? Все не так просто… — Айна внезапно замолчала, прислушиваясь к чему-то. — О, а вот и наши гуляки! Быстро же — и дня не прошло.
— Вижу, вы без нас не скучали? — Поинтересовался Алдор, вваливаясь в гостиную вместе с подозрительно веселым Алланом.
— И основательно не скучали! — Кователь поболтал в воздухе кувшином. — Пусто… Нам не оставили, проказницы! — Аллан шутливо погрозил нам пальцем.
— Обижаете, Владыка… Пристало ли вам довольствоваться опивками? — Фыркнула я, глядя мимо наставника на улыбающегося Алдора. Эру Великий, мне, ущербной, никогда не понять причудливых загибов мысли Владычицы Звёзд. Как можно было променять его на невыносимо безупречного и столь же невыносимо скучного младшего брата, пусть и с довеском в виде королевской власти?
— По-моему, aranel, вам уже хватит. — Алдор без раздумий сгреб мою тушку с дивана. — Иви, доброй ночи. И легкого похмелья. Аллан, твою ученицу я забираю, пока она еще не забыла, что в Тирионе её с утра дожидается отец. Камни пусть пока остаются у тебя.
Наставник лишь тяжело вздохнул, провожая нас взглядом. Я беззаботно помахала ему ручкой, пристраивая голову на плече Алдора. Благодать, да и только…
— Вот так и доставлю тебя в Тирион. Пусть Финвэ порадуется успехам дочери на ниве пьянства. — Убийственно серьезно заявил айнур, вынося меня во двор.
— В первый раз, что ли? — Зевнула я, разомлев не то от мирувора, не то от самой близости Алдора. Мне уже чем-то далеким и нереальным казались и Тирион, и Сильмариллы, и холодный прием в Ильмарине… Ильмарин!
— Скажи-ка лучше, почему это в Небесном Чертоге у меня так разболелась голова, что впору действительно было возмечтать о секире? Сомневаюсь, что у каждого эльфа, посещающего обитель Владык, ни с того ни с сего возникают такие чудные ощущения. — Под влиянием любопытства хмель немного отступил.
— Еще до беседы? — Алдор замер.
— Почти сразу.
— Ну…
— Баранки гну, о, Блистательный. Мне почему-то кажется, — ответ тебе хорошо известен. Так что, не стесняйся!
— Да я и не стесняюсь. Просто не думал, что стоит тебе рассказывать… — Голос Отступника был невесел. Сгрузив меня на ноги и привычно воспользовавшись заклинанием, которое я про себя именовала «Пьянству бой!», он ненадолго задумался, а потом выдал… Да такое, что у меня резвы ноженьки подкосились уже без помощи мирувора.
— Небесный Чертог, дорогая моя, опутан целой сетью заклятий уже хотя бы в силу особого статуса королевского жилища. И, как минимум, треть из них — защитные. В том числе и для защиты от опасных бунтовщиков вроде меня. — Айнур иронично усмехнулся. — При обычных обстоятельствах эльфы просто не должны на них реагировать, тем более — так.
— Стало быть, у меня — необычные обстоятельства? — Прищурилась я.
— Вполне. Помнишь, чем закончилось изготовление камешков?
— Ещё бы не помнить… — Перед глазами мелькнул ослепительный свет и собственное жуткое отражение. — Только не говори, что всему виной эти проклятые стекляшки. Видеть их не могу!
— Отдала бы по хорошему, если не можешь… Но, в определенной степени, ты права — косвенно в произошедшем с тобой в Ильмарине виноваты именно Сильмариллы… и я — в первую очередь.
— И почему мне так хочется выругаться? — С тоской вопросила я усеянное огоньками звезд бархатисто-черное небо. — Должно быть, погода… Ты здесь при чем?
— А при том, что, восстанавливая связь между твоим hroa и отправившейся в бега fea, я вынужден был воспользоваться не только Силой, но и банально — кровью.
— К-какой еще кровью? — Может, ослышалась? Увы, слух, в отличие от устойчивости опорно-двигательного аппарата, был в полном порядке. Желание выругаться перерастало в острую необходимость.
— Своей, — коротко бросил Алдор.
— …!!!
— Ты совершенно права. Только выбора, знаешь ли, не было.
— …!! — Мне не хватало воздуха, чтобы высказать все, что я думала о самом Ступающем-во-Тьме, и о его способах лечения. — И чем мне это грозит?
— Усилением чувствительности к магии, особенно направленной против меня, возможно, увеличатся твои собственные силы… Не знаю, Фэйниель, правда, не знаю.
— Но… как же… да ты…
— Раньше нужно было задумываться, когда лезла… сама знаешь, куда! — Не выдержал айнур. — Думаешь, я прямо-таки радовался, вытаскивая… да почти труп, честно говоря, и вскрывая себе запястье? Без ножа это весьма увлекательное занятие, моя леди!
— А… чем? — Зачем только спрашивала…
— Когтями. Как и полагается нечисти. — Сухо ответил Алдор. — Хочешь посмотреть?
— Н-нет, в другой раз… И сколько же своей драгоценной кровушки ты на меня потратил?
— Достаточно, чтобы вытащить с порога. А так — не считал. Не обеднею.
— Значит, в Небесном Чертоге мне перепала толика от предназначенного тебе? — Я понемногу успокаивалась. Глупо устраивать скандал через две недели после случившегося… из-за моего же легкомыслия. А не окажись его дома, как Аллана, и кто помог бы мне — Эру Илуватар? Сомневаюсь.
— Именно. — Кивнул Древний. — Сама знаешь, о братской любви между мной и Даном говорить не приходится. Так что — осторожность превыше всего, а то мало ли…
— Другого пути действительно не было?
— Если и был… то, что я увидел, не располагало к отвлеченным размышлениям.
— Ты мог бы рассказать мне гораздо раньше. И выслушать в ответ гораздо меньше, пока еще свежи были впечатления. Ну, так что, двинемся в сторону Тириона или продолжим любоваться красотами вечернего Амана? Амулет переноса у меня с собой.
— Куда он нас доставит? Прямо к дворцу? Мне оттуда еще топать к себе через весь город. — Алдор, по неизвестным мне причинам, облюбовал под жилье не слишком удобный закуток в Калакирии, неподалеку от Туны. Неказистый домишко имел сугубо однобокое предназначение — приюта на ночь, потому что Отступника гораздо чаще можно было застать в усадьбе Кователя или в Тирионе.
— Зачем тебе куда-то идти? Переночевал бы у нас. Мы с отцом будем только рады.
— Я подумаю.
— Здесь и думать нечего. Даже если все гостевые покои опять заняты телери из числа приятелей Финдарато и прочей компании, не беда. В крайнем случае, вежливо отправлю кого-нибудь на постой к соседям.
— Ладно, убедила. — Легко согласился айнур. — Только вот о том, как я тебе удружил, особенно не распространяйся. Доброй славы в широких слоях населения «кровное родство» со мной не прибавит. Разве что головной боли.
— А может, мне перепадет хоть часть твоей рассудительности, кто знает? — Криво усмехнулась я, беря его за руку и одновременно нащупывая амулет.
Праздник Урожая, как всегда, подкрался незаметно… Вечные Первоосновы, как же я ненавидела эту бесполезную трату времени! Не прийти — обидеть Ивэйн, прийти — унылым пугалом «отдыхать» в сторонке, в лучшем случае, рассчитывая на один-два танца с Алланом или с отцом. «Видят не внешность, но суть», — вспомнилось мне замечание Эонвэ. Ошибаешься, Глашатай, и Великие, и малые в вопросах внешности одинаково жестоки.
Кроме собственно праздника, было еще одно обстоятельство — грядущая свадьба Лалвендэ и Лаурэ Прекрасного. Больше всего мне хотелось, чтобы счастливая парочка провалилась в Бездну. Или, хотя бы, не путалась под ногами, бессовестно-сияющим видом вгоняя в тягостные размышления о вечном: смысле жизни, Замысле и наличии в нем справедливости. Пожалуй, в бунтарских заскоках Ступающего-во-Тьме что-то есть…
— Пойдешь со мной на праздник? — Нечто в тоне Алдора не располагало к отказу. Окинув взором терпеливо ожидающего моего ответа айнура, я всерьез задумалась. Пойти на отвратно-шумное сборище, но с Алдором, против которого счастливый женишок Лаурэ все равно, что неуклюжий щенок, или в гордом одиночестве предаваться самоедству где-нибудь в мастерской? И с тоской осознала: пойду. Даже если придется щеголять в очередном портняжном шедевре Индис.
— Пойду. — Алдор торжествующе ухмыльнулся. Чему радуется? Танцую я с изяществом стельной коровы.
— Что-то ты загрустила. — Я попыталась состроить каменно-непроницаемое лицо, но с Отступником этот номер не прошел. — Сейчас попробую угадать… Свадьба твоей сестры?
— Угу. — Невнятно буркнула я, сожалея о невозможности испариться в воздухе. Как хорошо он изучил меня за неполный год…
— Решила уже, что подаришь молодоженам?
— Конечно, решила: ни-че-го!
— Неразумно, Фэйниель. Свадебные дары, особенно от родственников, традиция, верно?
— И мне с фальшивой улыбочкой поздравить их и пожелать счастья в семейной жизни? Подарки делают от души, а я от души могу лишь послать их подальше. Не думаю, что Лалвендэ и свежеиспеченному братцу это понравится. Ничего не поделаешь, перебьются без подарков. — Угрюмо отбрехивалась я, развалившись на диване.
Всю вторую половину дня мы просидели у Аллана. Я — отдыхая от предсвадебной и предпраздничной суматохи в отцовском дворце, Ступающий-во-Тьме — явно за компанию. К моменту его появления Кователь зачем-то отправился в Ильмарин, а Ивэйн со свитой хлопотала в Валмаре, украшая город к завтрашнему торжеству.
— Еще как поделаешь. — Не согласился Алдор, перебираясь ко мне. — Зачем обижать сестру? Она славная девочка, и заслуживает хотя бы вежливости. Или тебе не угодил жених?
— Изыди, нечисть! — Взвыла я, пытаясь укрыться за вышитой подушечкой.
— Не стоит цепляться за иллюзии, Фэйниель. Никому не стоит.
— Это почему же? — Оскорбленно прошипела я, подскакивая на ноги. — Рожденный ползать летать не будет, так, Высокий?
— А ты еще не вкусила всех прелестей полета по дороге в Небесный Чертог? — Спокойно произнес Древний, усаживая меня обратно, невзирая на сердитые попытки отстраниться. — В случае с этим ваниарским сердцеедом результат был бы еще печальнее, случись все, как тебе хотелось. В молодости мы почему-то упорно не замечаем очевидного. Например, что смазливое личико — еще не показатель безоблачного совместного будущего.
— И что с того? — Я сосредоточенно любовалась своими штанами. Вот еле заметное пятнышко — пламенный привет вчерашнего ужина, там — нитка торчит, видно, зацепилась в мастерской, разиня. Здесь все просто: простирнул, зашил, и порядок…
— А то, что с детскими капризами давно пора завязывать. — Отрубил айнур. — В общем, так — на праздник ты завтра идешь. И подарок сестре делаешь, как полагается вашей степени родства и твоему мастерству. И, если напортачишь, значит, я в тебе ошибся. — Жестко добавил он. Я внимала с покорностью зачарованного драконом неудачливого травоядного. — Просто скажи «да».
— И что, тогда ты от меня отстанешь? — С надеждой вопросила я.
— На сегодня — безусловно.
— Да… — По крайней мере, скучать на очередном Празднике Урожая мне не придется.
На следующее утро этот изверг буквально выволок меня из постели и без объяснений погнал к Аллану. Выглянувший на шум в коридоре (а без боя я не сдалась) Айканаро фыркнул и нырнул обратно в свою комнату, не дожидаясь «ласковых» замечаний заспанной и кое-как одетой тетки.
Едва мы перенеслись к порогу дома Кователя, меня перехватила ухмыляющаяся Ивэйн и потащила в гардероб, где принялась рыться в шкафах, придирчиво осматривая и отбрасывая в сторону множество платьев, в большинстве своем зеленых, коричневых и медово-золотистых. Как жаль, что амулет переноса Алдор у меня заблаговременно отобрал!
— Так, иди сюда! — Распорядилась айна, остановившись, наконец, на чем-то пурпурном и шелковом, довольно строгого покроя. Едва не пинками заставив переодеться, Кементари не успокоилась, усадила меня перед зеркалом, распустила скрученные в неряшливый пучок белые волосы и надолго задумалась. Азартный блеск ее глаз настораживал.
— Закрывай-ка глаза, и сиди смирно! — Расческа царапает нежную кожу головы, холодный металл задевает лоб… Ножницы?! Ой-ей…
— Превосходно! — Я нерешительно глянула на свое отражение. И ошалело покрутила головой, — лицо в зеркале было и знакомым и чужим одновременно. Ивэйн, не размениваясь на мелочи, выстригла мне негустую челку. Я чувствовала себя как-то странно.
— Э-э, а может…
— Не может. Я ведь не берусь советовать тебе, как лучше гранить камни?
— Только не косы! — Взвизгнула я, припомнив надменное лицо Вэридэ в обрамлении венца из собственных серебристых волос. Меньше всего мне хотелось бы походить на Королеву, особенно отправляясь на праздник с Алдором. Ивэйн удивленно моргнула, но безобразие расплела.
Уложив волосы, айна достала лакированную шкатулку и вытащила из нее ожерелье, серьги и тиару: в воздушных платиновых извивах искрами живого огня горели камни-кабошоны всех оттенков красного: от темно-вишневого до алого.
— Драконье пламя… — Прошептала я, благоговейно касаясь застывших огненных брызг. В драгоценностях чувствовалась рука мастера, да только кого? Аллан? Нет, совсем иной стиль. Кто-то из его майяров? Драконье… Неужели — Алдор?!
Когда мы (Ивэйн в оливково-золотом, с хризолитами в волосах, я — сверкая всеми камнями бесценного убора) появились в гостиной, Кователь восхищенно прищелкнул языком, смахивая несуществующие пылинки с туники, полируя и без того сияющий пояс, и силясь обуздать рыжие вихры.
— Аллан, дружище, нам белой завистью будет завидовать, по крайней мере, половина Амана. — Заметил Алдор. М-да, вторая половина — женская, чувствую, будет завидовать мне. И ведь почти будничный наряд — черные штаны и белоснежная рубашка (ради праздника, правда, шелковая, а не полотняная) с чуть оживленным тончайшей вышивкой воротником, да пурпурный плащ… Я только теперь поняла, чем объяснялся цвет моего платья — тон в тон. Застежкой плаща служили два серебряных дракончика, загадочно поблескивающие темно-янтарными глазами и сжимающие в пастях цепочку, точно такой же дракон сверкал на поясе в виде пряжки. Мой подарок, вдохновил на который достопамятный разговор о лучшем творении Ступающего-во-Тьме.
— Выше голову, моя леди. — Вслед за Алланом и Кементари мы шагнули прямо на главную площадь Валмара, активировав выданный Кователем амулет — близнец моего собственного. — Сегодня этот городишко — наш, уж это я тебе могу пообещать.
— Украшения на мне — твоих рук дело?
— В основном — да. Правда, по некоторым вопросам пришлось советоваться с нашим общим другом, который долго бубнил, что рубины в платиновой оправе — извращение. Спасибо, хоть не Искажение…
— Все равно — прекрасная работа.
— Как и твои серебряные драконы.
— Интересно, в чем сегодня будут Король и Королева? — Внезапно заинтересовалась я, оглядывая заполненную народом площадь.
Среди золотокудрых ваниаров и среброволосых телери, предпочитающих светлые тона, мы с Алдором смотрелись двумя языками Пламени Глубин. Дивные Эльфы, мореходы из Альквалондэ и майяры Валмара с почтительной робостью уступали дорогу Аратару и его спутнице, в спину со всех сторон летели боязливо-удивленно-восхищенные шепотки.
Мои тирионские сородичи вели себя куда живее и естественнее: в Граде Нолдоров к Алдору давно привыкли и считали айнура за своего. Вокруг нас мигом собралась разнопестрая толпа, и в обращенных на меня глазах соплеменников я читала нечто новое и приятно греющее душу.
— Скорее всего, в чем-нибудь белом, блестящем и звенящем, как засыпанная снегом новогодняя елка. — Чуть погодя, откликнулся Алдор.
— Какую елку?
— День, вернее, ночь наступления нового года — праздник. Человеческий праздник. И отмечать его в Среднеземье принято зимой, наряжая при этом специально срубленную и установленную дома ель. Чем наряжают? Да всем, что под руку попадется. Чем обильнее украшения — тем больше удачи в наступающем году перепадет дому.
— Хм-м… срубленную ел? Ивэйн этот обычай не одобрила бы.
— Можно и не срубать. Только приплясывать на морозе вокруг дерева не слишком уютно…
Мне вдруг представилась занятная картинка: юноша и девушка, смеясь, в каком-то подобии хоровода утаптывают снег вокруг одиноко стоящего на поляне деревца. На мохнатых ветвях развешаны колдовские огни, бросающие разноцветные отблески на странно знакомые лица… Разве этот, рыжий и коренастый, в беспечно расстегнутой кожаной куртке, не Аллан? А девушка, стряхивающая налипшие снежинки с косы — не Ивэйн?
Человеческий праздник… и двое Аратаров, во времена юности которых Арды, а, значит, и полянки с диковинным деревом, не было и в помине, если верить легендам о Сотворении.
— Рад видеть тебя, дочь моя, — церемонно поздоровался отец, развеивая наваждение, и я заметила, как они с Алдором понимающе переглянулись. А то и обменялись парой мысленных замечаний. Заговорщики… — И вас, Владыка. — Цепляющаяся за руку мужа Индис таращилась на нас, будто не узнавая собственную падчерицу.
— Благодарю, aran. Я взял на себя смелость пригласить леди Фэйниель на праздник, и она великодушно согласилась.
— Разумеется, согласилась, Высокий, после таких воистину неотразимых доводов. — Преувеличенно-ласково заметила я, украдкой показывая коварному айнуру некий не совсем приличный жест, подсмотренный у нетрезвого Кователя.
— Не будь занудой. Сколько можно отказывать себе даже в самых простых радостях? — В глазах правителя Тириона плясали смешинки.
— Признавайся, это он придумал или ты попросил? — Я невольно скопировала пронизывающий взор Ступающего-во-Тьме. Король нолдоров смутился и не нашелся с ответом.
Праздник шел своим чередом — угощение, песни, болтовня. Мелькали знакомые лица: Аллан что-то втолковывал восторженно слушавшей нолдорской ребятне, Айвендил, увлеченно размахивая руками, вещал моему отцу о новом виде цветущего кустарника, созданном им специально для украшения Тириона. Неподалеку мой племянник Финдарато размеренно беседовал с Румилом. Я прислушалась — говорили они об атани, людях.
— Еще один любитель непознанного, как и ты. — Шепнул Алдор. — Меня он изводил расспросами о людях довольно долго. Скоро, думаю, примется за обитателей Ильмарина, если духу хватит.
— Хватит, не сомневайся… — Фыркнула я, вспоминая, с какой настойчивостью старший сын Арафинвэ обычно докапывался до истины. — И к Королю пойдет, не заробев, и самого Илуватара не постеснялся бы спросить. А почему он вдруг озаботился живущим в Среднеземье народом?
Айнур пожал плечами, явно расценивая интерес Инглора к людям как простое любопытство. Добро бы только Финдарато выпытывал у него подробности жизни на восточном материке, — похожие вопросы занимали и подростков, и старейших, того же Румила. Про хвостом ходившего за Отступником Айканаро и говорить нечего.
Начинало темнеть. Я вдруг поняла, что с нетерпением жду, когда же Король с супругой откроют бал. И чхать я хотела на ваниарских бездельников и злоязычных майяров! Среди прелестниц-майя, кстати, многие не отказались бы занять мое место. Откровенно заглядывавшаяся на Алдора Ариен рассеянно наступила острым каблучком на бирюзовый шлейф Артанис. М-да… сочувствую. Майе.
Наконец, менестрели торжественным хором возвестили о прибытии Властителей Арды. Распрямляясь после поклона, я с каким-то злорадством подумала, что Алдор, безусловно, метко обозвал наряды Владык «новогодней елкой». Белая туника и синий плащ Короля колом стояли от вышивки и драгоценных камней, на груди Повелителя Ветров покоилось великолепное ожерелье, на золотистых волосах посверкивала сапфировая корона. Королева не уступала супругу: белоснежные одежды переливались бриллиантовыми узорами.
Переглянувшись с Королем, Вэридэ направилась к нам. Казалось, она плыла над брусчаткой, едва касаясь грубого камня паутинно-тонким подолом…
— Левитирует… — Беззвучно «пояснил» Алдор. — Простейший трюк, но весьма зрелищный.
— Приветствую вас, Владычица.
— Сегодня ты особенно ослепительна, сестра. — Заметил айнур с тщательно отмеренным восхищением. Хороша сестра… Переходящее знамя, да и только, — был у молодых мастеров нашего цеха такой обычай.
— Рада видеть тебя на празднике, дорогой брат. — Промурлыкала Создательница Звезд. — Вижу, ты не скучаешь в Благих Землях?
— Стараюсь в меру скромных своих возможностей, несравненная. Кстати, эта чудная корона — действительно творение леди Фэйниель? Просто не верится, сколь невероятных высот мастерства могут достигать возлюбленные Дети Единого. — Алдор разглядывал сияющее в волосах Королевы соединение белого золота и бриллиантов, невольно (или нарочно?) привлекая внимание родственницы ко мне… и к моему убору.
— Искусность дочери Финвэ известна каждому. — Любезно заметила Вэридэ, пристально рассматривая мое ожерелье. Под сверкающим грозной синью взором рубиново-платиновое великолепие налилось тяжестью и на мгновение показалось мне удавкой. — Но отчего я не вижу на тебе, дева, величайшей из драгоценностей — Сильмариллов? Разве можно лишать нас их дивного блеска, запирая его в темноте сокровищницы?
— Я оставила камни во дворце, о, Высокая, потому что не могу коснуться их… и не хочу, чтобы кто-нибудь еще ненароком навредил себе, желая дотронуться до света. — Почему же мне, умеющей видеть красоту и переносить ее в металл и камень, даруя ему собственную жизнь, неприятно было смотреть в тонкое, чуть светящееся изнутри, неземное лицо Королевы? — Должно быть, мои руки, сотворившие эти камни, недостаточно чисты для них.
— Это воистину печально, дочь Финвэ… — Скорбно проговорила Вэридэ, метнув острый взгляд на отстраненно изучающего звездное небо Алдора. — Что ж, пусть радость праздника изгонит эту горечь из твоего сердца.
— Благодарю вас, Ваше Величество.
— Ты очень добра, сестра. — Негромко добавил Алдор, опуская глаза. Не для того ли, чтобы скрыть так хорошо знакомые мне опасные огоньки? Прошелестев платьем, Вэридэ «отплыла» к ожидавшему ее супругу. Меня все не покидало ощущение, что за игрой слов между Королевой и старшим Н'лайрэ, скрывалось… нечто.
Музыка зазвучала отчетливее. Сейчас сине-белая пара первой закружится по площади, подавая пример остальным… Я слегка встряхнулась, пытаясь размять онемевшие пальцы левой руки, — правой, в надежной ладони Алдора, повезло больше. Ступающий-во-Тьме, пронаблюдав за вялым шевелением озябших пальцев, сжал обе мои руки, согревая. Живое тепло побежало от кончиков пальцев по всему телу. Странно, это ему дарована власть над огнем и льдом, но от улыбки Пресветлой Владычицы морозом веяло куда явственнее…
— Видимо, не судьба мне повеселиться на Празднике Урожая. Вернемся в Тирион, напомни, пожалуйста, чтобы я поискала способ разбить эти проклятые булыжники.
— Не вздумай! У меня нехорошее предчувствие, что их уничтожение обернется для тебя многими неприятностями.
— Будем надеяться, до крайности не дойдет. Все, хватит о Сильмариллах. Ей-Эру, уже тошнит от одного их упоминания… Кстати, отчего медлят с танцами? Ее Величество переутомилась, отпуская сомнительные комплименты?
— Язва… — Лукаво усмехнулся Алдор. — Подожди… — Недоумённо оглянулся он. — Брат зовет. Ладно, покажусь пред ясны очи.
Собираются выразить монаршее неудовольствие за то, что появился в Валмаре, да еще и в моей компании? Нет, что-то другое… Я видела, как Владыка Арды вполне дружелюбно улыбнулся родственнику и что-то сказал, Королева величественно кивнула. Мне издалека не было слышно, но по толпе пронесся изумленный ропот.
— Что случилось? — Я потянулась мыслью сначала к Алдору, а затем к наставнику, стоявшему поодаль от правящей четы под руку с Ивэйн.
— Увидишь. — Отступник был подозрительно спокоен.
— Да уж, случилось! Дан, видимо, слегка не в себе. Он предоставил брату свою исконную привилегию — первый танец.
— Странная затея, не находите? Как-то уж слишком… дивно.
— Ох, Фэйниель, наш Король всегда был… затейником…
Алдор, меж тем, не торопился приглашать звездноликую. Музыканты как-то притихли, словно в преддверии грозы, народ перешептывался, с интересом ожидая развязки. И они дождались!
— Ты что задумал? — Ошарашено спросила я, когда этот извечный нарушитель порядка остановился рядом и с изысканным поклоном протянул мне руку.
— Говорил же — увидишь? Не бойся, никто тебя не съест, Вэридэ тем более. Собственный же муж не позволит. Он остался весьма доволен моим выбором.
— …?
— Вы с Иви наверняка уже перемыли нашему семейству все косточки, вот и подумай. — Значит, он догадался… Наверное, я покраснела, потому что айнур тотчас добавил:
— Брось. У этого дела, как говорится, вышел срок давности. Так что я отнюдь не страдаю от «боли в разбитом сердце» и прочей чепухи. Дан может не беспокоиться за свой венец — долбить дырки под ветвистые рога не придется.
— А отчего бы вдруг такая честь — открывать бал?
— Дан всегда был неравнодушен к эффектным жестам. — Алдор мельком глянул на младшего брата, цепко ухватившего супругу под локоток, и усмехнулся. — А на глазах у подданных, восторженно ловящих каждый вздох своего повелителя, тем более можно покрасоваться — что великодушием, что нарядом, что… семейной идиллией. Главное — не переборщить.
Мы гладко прошли первый круг. Ноги, против обыкновения, не заплетались, ловко выписывая фигуры танца, а глаза выхватывали какие-то куски окружающей реальности: удивленно-негодующее лицо Нолофинвэ, потрясенную мордашку Лаурэ, завистливо косящуюся Ариен, повисшую на Олорине. Айканаро радостно помахал мне рукой из толпы, Ивэйн, пересекшаяся с нами, подмигнула… Ощущения — как после доброй кружки мирувора…
…Это я — вполне искренне обнимаю сестру и желаю ей счастья с Лаурэ?
…Я — увлекаю в танце на середину площади смущенного, покрасневшего до корней волос Айканаро под смех и дружеские подначки его старших братьев? А затем, с непреклонным «Позвольте вас похитить» перехватываю приосанившегося Аллана у беззлобно ворчащей супруги?
… Я — с замиранием сердца наблюдаю, как Алдор, с протяжным «Скучновато у вас тут», взмахом руки вызывает переливающийся тысячей оттенков световой дождь? А затем, окончательно обнаглев, недовольно повожу бровью в сторону терзающих лютни, виали[42], арфы и флейты менестрелей и уговариваю Ступающего-во-Тьме спеть? Айнур деланно отмахивается, но, стоит мне капризно топнуть ногой, просит у оторопевшего ваниара инструмент и по вмиг притихшей площади разливается его глубокий звучный голос, отчего-то вызывающий у меня мурашки…
…Разве это — я?
— …Нет, ты видел лицо Элеммире? Теперь эта лютня будет храниться у него дома на почетном месте! — Хихикала я, смакуя подробности нашей с Алдором выходки. — Ха-ха, тоже мне, Диссонанс[43], народ в осадок выпал! Знаешь, потрясенный Лаурэ мне после признался, чуть не плача, что в сравнении с этим его собственные песни — жалкий лепет. Великая Бездна, какой лопух…
— Тебе понравилось?
— Еще спрашиваешь! Бывай ты в Валмаре чаще, глядишь, и ваниары бы научились прилично петь. А не выдавать на-гора убожество вроде: «Ясным солнечным деньком мы сидели возле речки, и паслись невдалеке наши милые овечки». Не смейся, своими ушами слышала. Как они не отвалились — загадка.
— Больше публичных выступлений не будет. — Отрезал Алдор. — Меня и без того сразу же осадила толпа набивающихся в ученички. Увы, я всегда ратовал за самообразование.
В ученики, надо же… Наивные детки. Да проучись они хоть целую вечность, так петь все равно не смогут: с небрежной легкостью играя тембром, бесповоротно захватывая, вызывая странный отклик в переставшем слушаться hroa…
— Ну что, идем? Думаю, без нас здесь вполне обойдутся.
Вовсю празднующий народ не обращал на нас ни малейшего внимания, тем более что Король с Королевой отбыли на Таникветил, не мешая подданным развлекаться в свое удовольствие. Кажется, Айканаро уже поспорил с двоюродным братом-телеро, что сумеет станцевать, удерживая полную кружку вина на голове. Подоспевший Ангарато шумно протестовал, возмущенный столь низменным применением благородного напитка. Король Тириона добродушно посмеивался, удерживая рвущегося совестить расшалившихся отпрысков Арафинвэ. Артанис, небрежно закинув на руку испорченный шлейф, горячо обсуждала что-то с братьями и одним из майяров Араси-Охотника. Легко верилось, что статной, порывистой Нэрвен охотничий костюм привычнее шелков, лент и кружев, любезных девичьему сердцу, а бешеная скачка — милее танцев и степенных прогулок с поклонниками.
Им и впрямь не до нас.
— Как скажешь… — Согласилась я, попутно борясь с вылезающими из прически прядями. Половину шпилек я благополучно потеряла, и теперь произведение Кементари напоминало потрепанное непогодой гнездо с намертво увязшей в нем диадемой. Отчаявшись, я вытащила и оставшиеся шпильки, не без помощи Алдора избавляясь от украшения, и с наслаждением тряхнула головой. Благода-ать! Еще бы расческу…
— Держи, страдалица. — Усмехнулся айнур, превращая забытый кем-то кубок в гребень.
— Благодарю, Владыка. — Вручив ему диадему, я кое-как привела в порядок свою гриву, лишившись при этом изрядного клока. — Куда пойдем? В Тирион что-то не тянет.
— Погуляем в лесу, если ты не против. Луна, трели соловьев, мелодичное жужжание проголодавшихся комаров… — Изощрялся айнур, подняв очи к небу. — Прекрасная женщина рядом. Что еще нужно моей бесприютной душе для счастья? — Невыносимо пафосным жестом он прижал к сердцу мою диадему.
— Неубедительно… — фыркнула я, отбирая украшение. — Предел мечтаний сильнейшего из Аратаров[44] — блуждания по лесу в компании Проклятия Тириона?
— Проклятия Тириона? — Нахмурился Алдор. — Что-то новенькое. Вижу, твои сородичи не скупились на милые прозвища.
— Не новенькое, а старенькое. Поскольку я родилась в день солнечного затмения, народ хором вопил, что это, дескать, дурной знак: суждено мне, несчастненькой, скончаться во младенчестве. И на всякий случай спешил выразить отцу соболезнования. Отец в приметы не верил, а соболезнующих без разговоров выставлял вон. Так что из младенчества я благополучно вышла еще два века назад.
— Дивный народ… Нет бы, наречь наперекор всему выжившего ребенка символом возрождения Арды, торжества Света и прочей высокопарной чепухи. Тем более что родилась ты в день объявления войны «воплощению мирового зла» в моем лице.
— И что — поубивать их теперь за душевную чуткость и доброту? — Передернула я плечами, шагая в сторону леска. — Так пол Валинора опустеет. В конце концов, я заставила их уважать себя, если не любить. Да и не нужна мне их любовь. Оставляю это Нолофинвэ. Вот уж кто стремится быть на виду всегда и везде!
— Не боишься? Так, отсиживаясь в мастерской, можно остаться не у дел. А предприимчивый родственник тем временем приобретет еще большее влияние. Особенно заручившись поддержкой Властителей, огорченных пребыванием Сильмариллов в кладовых дворца Финвэ, а не в Ильмарине.
— Нет, не боюсь. — Резко остановившись, я пристально взглянула на Алдора. Айнур был на редкость серьезен. — В открытую он ничего сделать не посмеет. Да и отец не позволит, братец никогда не заблуждался относительно его симпатий. А если попытается плести интриги, в которых он еще менее искусен, чем в ремесле, я узнаю об этом задолго до начала каких-либо действий, те же палантиры пригодятся. Что до камней… Ведь я могу и не упорствовать. Повод для немилости исчезнет сам собою.
— Я восхищен, Фэйниель… — С мрачным одобрением покачал головой Алдор, поднося мою руку к губам. От мимолетного прикосновения в груди екнуло не хуже, чем от крутого виража на орлиной спине. — С каждым днем нашего знакомства я постоянно открываю для себя нечто новое…
— Да я и сама — открываю. Откуда что берется… — Смущенно отдернула я руку, чувствуя, как начинают гореть щеки. Что со мной происходит? Путающиеся мысли, слабость в ногах, странное томление… Переусердствовала с вином на празднике? — Терпеть не могу обсуждать всю эту семейную грызню, а ты — как нарочно.
— Чем мне искупить вину? — Улыбнулся Ступающий-во-Тьме. Огни Валмара остались где-то за спиной, потерявшись среди вековых стволов, луна укрылась в облаках. В лесу было темно и тихо — ни соловьев, ни комаров, ни цикад. Слишком тихо.
— Спой. — Сказала вдруг я. — Не своим или моим сородичам. Мне.
— Что? — Слегка растерялся Алдор, не ожидавший такой просьбы. — Спеть? Хорошо… Что именно?
— На твой выбор. — Усмехнулась я. — Только не из ваниарского творчества.
— Обижаешь… Ладно, сейчас подберу что-нибудь свое. Только на квениа переложу — подождешь немного?
— Времени у нас предостаточно.
Я почему-то думала, — песня будет о драконах или о бескрайних просторах Эндорэ. Но Алдор оказался не более предсказуем, чем подвластная ему стихия огня…
…Город на берегу моря — не Белегаэра[45], сурового, северного моря. Накатывающие на гранитные волнорезы свинцовые буруны… крики чаек… хмурое небо… хрустальные башни в серой пелене дождя. И, он же: прозрачная, безоблачная синева, скупое, осеннее солнце, ветер, треплющий пурпурные флаги с серебряным драконом, схваченный невесомыми узорчатыми мостами поток, полыхающая огнем листва… Твердое знание: это не Арда. Другое — чужое — давно погибшее. Бесконечно далекое. Бесконечно дорогое… Мне? Ему? Нам? Наваждение. Просто наваждение.
— Алдор? — Он будто не слышал, с закрытыми глазами прислонившись к дереву. Кажется, даже и не дышал. — Ты… слышишь меня? Прекрасная песня… — Я осторожно подошла ближе, коснулась безвольно опущенной руки.
— Слышу, моя леди. — Он мгновенно очнулся, и, ухватив меня за плечи, притянул к себе. — Очень хорошо слышу. — Теперь моя спина оказалась прижатой к дереву, и сквозь тонкий шелк платья я чувствовала каждую щербинку в коре, и жар его рук. — А ты, наверное, еще и хорошо видела, верно?
— Видела — что? — Алдор криво усмехнулся, не отвечая. Вот так, должно быть, чувствует себя попавшая в драконьи когти неосторожная зверушка. Значит, город у моря — правда? — Откуда это?
— Откуда это — неважно… — Глаза айнура казались двумя черными провалами, в глубине которых тлела багровая искорка. — Знаешь, что действительно важно, aranel? Что ты заставляешь меня думать об этом. И, что еще важнее, искать… неприятностей на свою голову. — Он провел ладонью по моей щеке, убирая за ухо непослушную прядь.
Я вздрогнула — от страха и чего-то еще, незнакомого, неправильного. Страшно было смотреть ему в лицо и боязно — зажмуриться. А ведь я умела сражаться, и не хуже своего кичливого брата. Но здесь, в притихшем лесу, в кольце рук, с чем сражаться — с его взглядом? С собой? С шутницей-судьбой, любящей жестокие забавы? И нужно ли — сражаться?
— Вот я и ищу… Точнее, нашел. Здесь бы и отступить, спасая свою шкуру. Но отступление — для трусов, так, Фэйниель? Разве хоть один из нас струсит? — Не дожидаясь моего ответа, он коснулся губами моих волос, виска… пересохших губ. Не так, как принято было целовать своих избранников у моего народа — бережно, коротко, целомудренно, не разжимая губ… Властно и настойчиво, неторопливо, будто исследуя, — так, что перехватывало дыхание, и в голове не оставалось ни одной мысли… Ни одной разумной мысли.
Поцелуй в Амане — знак любви. Но я не люблю его, — да и может ли существо Арды любить одного из Древних, и наоборот? Я не чувствовала ни щемящей нежности, ни пресловутого ощущения полета. Нет, я не люблю. Любовь у эльдаров не приходит мгновенно, она зарождается медленно, осторожно, сплетается из тысяч тончайших нитей между двумя fear… Она походит на ласковое дуновение летнего ветерка, на прикосновение крыльев бабочки, она ясна и безмятежна, как небо над Валмаром, светла, как сияние вершины Таникветила…
Я же чувствовала лишь жар во всем теле, сумасшедший стук сердца и биение крови в висках. Непонятное томление собралось в одну точку — внизу живота. Отчаянно хотелось вырваться и бежать подальше, и одновременно мучительно было подумать о бегстве. Отступление — путь для трусов, так, Фэйниель?
Неистовый огонь в крови, ослепляющий восторг — почему мне это знакомо? Да, помню: так уже было, когда я призывала магию, творя Сильмариллы. Тогда я была беззащитна перед Силой Первооснов, как сейчас беззащитна перед ним, живым воплощением Стихии. И так же упивалась опасностью и новизной. Тогда это едва не стоило мне жизни…
Алдор оторвался от моего рта и скользнул губами по шее, задержался на ямочке в основании горла, чуть сдвинув ожерелье. Руки Отступника нащупали платиновый замочек, и бесценное произведение искусства полетело в траву, как и диадема. Мне показалось — отнят последний, призрачный щит. Больше — ни одной преграды между мной и моей гибелью. Такой притягательной гибелью…
…И все-таки, как назвать то, что происходит со мною?…
Дыхание Алдора участилось, одна рука, зайдя за спину, притянула меня еще ближе к нему, пальцы другой пробежали от груди к верхней части ног… Подцепили ткань и медленно подняли край юбки вверх, скользя по коже… Я вздрогнула и сама подалась ему навстречу… Ближе… Еще ближе… Мои руки легли ему на плечи… Айнур на мгновение замер, зарывшись лицом в мои волосы…
…А потом я с пронзительной ясностью поняла: еще немного, и случится то, что противно самой природе эльфа: единение не для зачатия ребенка, без любви, без брачных обетов! И не под покровом супружеского ложа, а в лесу, у этого проклятого дерева, чья кора царапает мне спину, или на траве, если только Алдор сообразит, что стоя, вообще-то, неудобно… Неудобно? О чем я думаю? Чем я думаю? И думаю ли вообще? То, что сейчас происходит, это… это… Искажение, вот что!!! Просто… похоть! Животная, грязная похоть! Волна холодно-склизкого отвращения — к нему и самой себе — перебила все остальные ощущения…
Алдор отпрянул от меня так, словно я его ударила. Да так оно, наверное, и было. Не осанвэ, но что-то подобное — и он понял.
С каменным лицом он одернул мое платье, поднял с земли драгоценности, и молча проводил меня до Врат — недоумевающую, опустошенную и испуганную. Добравшись до своих покоев в отцовском дворце, я упала на кровать, тупо глядя в потолок… так и лежала до утра…
С той ночи я больше не видела его — ни в Тирионе, ни в доме Кователя. Догадывался ли он, что сотворил — вот так, мимоходом, забавляясь? Я не могла спать — в темноте мне мерещился его взгляд, не могла толком поесть — кусок не шел в горло…
«Словно жертва неразделенной любви» — зло усмехнулась я, разглядывая в зеркале свое осунувшееся лицо — болезненно-бледное, в ореоле неприбранных белых волос. Расширенные зрачки превращали серые глаза в черные — совсем как у Алдора. Казалось, чуть прищурься, и в глубине стылых колодцев полыхнет багрянцем. Кривая, нехорошая улыбка лишь добавляла всему образу завершенности — нечисть, как есть нечисть…
Я не могла работать — целые дни просиживала в мастерской, бессмысленно вертя в руке стило[46] и пялясь на чистый лист… Впустую перебирая необработанные кристаллы и самородки… Шарахалась от посетителей… Что-то ушло. То, что позволяло с упоением искать и создавать красоту, то, что придавало всей жизни осмысленность…
А сегодня — свадьба, и моя сестра, рука об руку с Лаурэ, под звонкое пение ваниаров и благословляющие улыбки Древних войдет в мужнин дом…
Я нацепила первое попавшееся платье, не различая ни цвета, ни покроя, свой старый плащ, подхватила со стола шкатулку, и спустилась вниз, где меня дожидались родичи, невероятным усилием воли придав лицу какое-то подобие живости, а улыбке — дружелюбия. Они, как бы я не относилась к ним, моя семья, и видеть съедающую меня пустоту не должны.
Семья… На лице Арафинвэ застыла вселенская скорбь — не иначе, по непутевой старшей сестре. Анайрэ, покосившись на выцветшую от долгого ношения ткань плаща, открыла, было, рот, намереваясь сказать что-то неодобрительное, но отпрянула, поперхнувшись словами, — таким холодом плеснуло из моих глаз. Инголдо, смутившись, отвел жену в сторонку, прошептав что-то ей на ухо. Эленвэ, с маленькой дочкой на руках, шмыгнула под защиту широких плеч мужа — трусливое, вечно дрожащее существо, истинное воплощение благого народа ваниаров! И я краем глаза заметила, как Турондо выразительно покрутил пальцем у виска, переглянувшись с Финдекано.
— Я вижу, Турондо, ты хочешь о чем-то спросить? — Ласково протянула я, шагнув к племяннику.
— А… я… э-э, нет, Высокая. — Дернулся принц, сбледнув с лица.
— Жаль… — Притворно вздохнула я. Турондо нервно сглотнул. Меня это отрезвило: неужели так страшна? — А я надеялась, что тебе интересно, какой подарок я припасла для сестры. — И погладила серебряную крышку.
— А что там? — Подскочил неугомонный Айканаро. Остальные тоже расслабились. Подумаешь, какая невидаль — Хелкорэ снова чудит.
— Увидишь. Тс-с, невеста идет! — Шкатулка скрылась под плащом.
В конце коридора распахнулась дверь и показалась Лалвендэ в сопровождении родителей, сестер и старшей из племянниц — Аредэли, дочери Нолофинвэ. Распущенные светло-русые волосы сестры блестящей накидкой ниспадали ниже колен, поверх неожиданно-простого (видно, Индис недоглядела за дочерью, по обычаю самостоятельно шьющей свадебный наряд) голубого платья. Треугольный вырез, широкие рукава-крылья, чуть поблескивающие по самому краю серебряной нитью. Отлично. Очень кстати для моего подарка…
Индис, в отличие от дочери, вырядилась в пух и прах — синее платье сверкало золотой вышивкой, тончайшая кружевная накидка, длинные сапфировые серьги, затейливое ожерелье и диадема, пальцы унизаны перстнями. Иримэ и Финдис не отставали от матери — одна в солнечно-желтом, другая в травянисто-зеленом. Одна Аредэль — в неизменном белом, со скромным серебряным обручем на черных кудрях, да серебряным же браслетом на правой руке — подарком брата (первое, что юный Финдекано сделал самостоятельно, и, краснея от гордости, преподнес младшей сестренке).
Отец, в тяжелой синей мантии, вел под руку дочь-невесту. Правитель Тириона не нуждался ни в золоте, ни в каменьях: по одной лишь царственной осанке и гордому взгляду видно было, что это — король, даже если бы он и не надел своего венца.
— Ну, все готовы? — Спросил Финвэ, оглядев разномастное скопление в коридоре. — Айканаро, ты не забыл причесаться? — Юноша, покраснев под строгим взглядом деда, наскоро пригладил копну буйных золотистых волос. — Эленвэ, дитя мое, почему ты жмешься в углу, словно испуганная лань при виде охотников? Сегодня такой праздник, а вы как в воду опущенные! Да, Турондо, я о тебе. Что за траурное лицо? Ты хочешь выказать невесте неуважение в самый счастливый день ее жизни?
— Прости, государь, задумался… — Пристыженный Турондо искоса глянул на меня. А я уже улыбалась, как только могла искренне. Да и трудно было не улыбаться при виде смущенной Лалвендэ, чем-то напоминавшей птичку или лазурнокрылого мотылька, или пытающегося сохранять серьезность Айканаро, губы которого неудержимо расплывались в озорной усмешке.
— Вот так гораздо лучше. — Король нолдоров направился к выходу. Семейство, в порядке убывания титулов, двинулось следом.
Поскольку отец шел с Лалвендэ, мне в пару досталась Индис. На мое счастье, мачеха была неразговорчива — лишь, с повлажневшими глазами, счастливо вздыхала, глядя на дочь, да улыбалась, видно, вспоминая собственную свадьбу. О, я хорошо ее помнила: на свадьбе короля Тириона и сестры правителя ваниаров гулял весь Валинор. Целый день Валмар сотрясался от музыки, песен и громогласных тостов, Аратары засыпали молодых подарками. И никому в суматохе не было дела до худенькой беловолосой девочки, ревниво наблюдающей за непривычно-радостным отцом, танцующим с этой незнакомой, золотисто-сияющей, чужой…
— …Atarinja, ты же меня не бросишь, правда? — Девочка в красном платьице дергает отца за рукав. Большие серые глаза на некрасивом лице — не по-детски серьезны и полны тоски, но она не плачет — она никогда не плачет. Вот и сейчас — закусила губу и смотрит…
— Конечно, не брошу, звездочка. Почему ты спрашиваешь? — Высокий темноволосый мужчина берет дочь за руку и отходит в сторону от веселящейся толпы.
— Я больше тебе не нужна? У тебя будут теперь другие дети, так Ириссэ сказала.
— Значит, Ириссэ. Сказала. — Серые глаза темноволосого, похожие на глаза дочери, прищуриваются, губы сурово сжимаются, словно сдерживая резкое слово. — Не слушай ее, Фэйниель. Ириссэ Эльтинвэ никогда больше не появится в нашем доме.
— А Индис? Она — тоже?
— Нет, звездочка, Индис останется. Она теперь — моя жена и твоя приемная мама.
— Мне не нужна новая мама!
— Мне трудно объяснить… — Темноволосый в раздумье прикрывает глаза. Он хорошо знает дочь — здесь не годятся слова, пригодные для малышей. Нужно что-то осмысленное, что-то логичное… — Понимаешь, Фэйниель, у каждого короля обязательно должна быть королева. А, раз твоя мама покинула нас, нашей королевой будет Индис. Смотри сама — у Ольвэ есть королева — Фалмариэль, у Ингвэ — Ильмендис, даже у Владыки Манавидана есть супруга — Вэридэ, Создательница Звезд. Правителю не годится быть одиноким.
— Значит — так надо? — Допытывается девочка.
— Да, Фэйниель, так надо…
Теперь Индис провожает в Валмар собственную дочь, а я опять чувствую себя хуже некуда. Только виной этому не сестра с ее пустоголовым женишком, и не мачеха…
Валмар встретил нас звоном голосов и хороводом ярких красок. На главной площади возвели беседку, даже не возвели, а вырастили — переплетение живых ветвей и цветов. И в ней вмиг засиявшую Лалвендэ ждал ее нареченный — в белой тунике, с венком из крупных белых цветов на золотистых волосах. О, рядом с женихом стоял не кто иной, как Эонвэ — торжественно-строгая фигура в сине-золотом. Знак высочайшего расположения Владык: Глашатай Короля Арды соединит руки молодых, хотя от веку власть заключать браки принадлежала вождям племен.
Вокруг беседки сгрудились ближайшие родственники жениха: Ингвэ с супругой, трое их сыновей и дочь, сестры королевы ваниаров с семьями. Среди ваниаров, сверкающих на солнце россыпью драгоценностей, Лалвендэ казалась сереньким соловьем в стае павлинов. Ну, ничего, мы это исправим. Протолкавшись к беседке, я открыла припрятанную шкатулку и под сдавленные охи и ахи пристроила на голове сестры свой подарок, придирчиво отобранный среди лучшего в моих запасниках — венок из незабудок и васильков. Только вот лепестки цветов выточены были из лучшей бирюзы и лазурита, а листья — из нефрита и яшмы. Лалвендэ, робко прикоснувшись к драгоценности, порывисто обняла меня, едва не сбросив венок. Так… непривычно…
Свадьба прошла, как и все другие свадьбы — клятвы, кольца, ритуальные чаши с вином, которыми обменялись жених и невеста, песни-восхваления молодоженам. Из Небесного Чертога с приветом и поздравлениями от Властителей Арды прибыла на спине Соронтура майя Ильмарэ, вручив невесте бриллиантовое ожерелье и пару браслетов, а Лаурэ — великолепную арфу с золотыми накладками. Новоиспеченный муж немедленно исполнил на радость гостям балладу, посвященную Лалвендэ.
Подоспевшие Ивэйн и Кователь обрадовали молодоженов по-своему. У самого Таникветила, неподалеку от Валмара, Кементари вырастила рощицу, в сердце которой счастливую парочку ожидал дом, возведенный и отделанный Алланом и его свитой. Сестра радостно захлопала в ладоши, повиснув на довольном Лаурэ, — принцу ваниаров тоже пришлось по душе собственное гнездышко.
А меня почему-то мутило. Песня Лаурэ вызвала желание заткнуть уши или придушить певца, — я вспоминала другие песни. На этой же площади и в лесном чертоге… Песни Алдора…
— Что с тобой? Нездоровится? — С тревогой спросил Аллан, заметив, как я зябко кутаюсь в плащ и отхожу в сторону. Говорят, эльфы не знают болезней. Однако я в детстве болела с завидным упорством, повергая в ужас отца и целителей. Проклятье Тириона…
— Нет, Владыка, просто не выспалась. Засиделась в мастерской. — Чуть виновато. Айнур неодобрительно хмыкнул, бурча под нос про увлекающуюся молодежь. Знал бы Аллан, какие увлечения у его лучшего друга! — А вы… не видели Алдора?
— Видел пару раз. Хмурый он какой-то… А ты почему спрашиваешь? — Насторожился Кователь.
— Думала, он на свадьбу заглянет, а его что-то не видно. — Я небрежно пожала плечами. — Наверное, не хочет светиться в Валмаре после праздника.
— Немудрено. Оставить с носом Вэридэ на глазах у половины Валинора, пригласив на первый танец тебя, а не нашу наисветлейшую Королеву. Видела бы ты ее лицо! — Хохотнул Аллан.
И верно: столь демонстративно предпочесть прекраснейшей из айнуров какую-то замухрышку в платье с чужого плеча. Мелочная месть Алдора предавшей его возлюбленной. А я-то думала, он хочет сделать приятное мне.
— Не мог же он пригласить Вэридэ, зная, что это вызовет недовольство Короля. Алдор не дурак.
— Совсем не дурак. В полном соответствии с именем. Только вот иногда его заносит…
— Не будем о грустном. — Вклинилась я в опасно уходящий в сторону монолог Кователя. А я и забыла, что «Алдор» на языке Древних значит «мудрый» — Как вам счастливые молодожены?
— Хочешь сказать, как мне венок? — Хитро прищурился Аллан. — А разве последние полтора века ты слышала от меня что-нибудь, кроме «великолепно»? Это над ним ты трудилась, не смыкая глаз? Хорош, нечего не скажешь, но зачем же над собой так измываться?
— Такая уж я привередливая. — Главное — не подавать вида, что догадка Кователя не верна, и мои глаза красны от недосыпа совсем по другой причине. — Не люблю поделки, сляпанные на скорую руку.
— …Сегодня я был в Валмаре, у Ингвэ, проведал Лалвендэ. — Я недоумевала: Нолофинвэ позвал меня в тронный зал только ради того, чтобы сообщить о визите к новобрачным?
— Рада, что у них все хорошо. — А брат, похоже, не на шутку чем-то взволнован… Что это с ним приключилось? На солнышке перегрелся или наслушался ваниарских песен?
— Я был в Валмаре. — Продолжил Инголдо. — Там говорят о тебе.
— Да ну? — Я насмешливо приподняла бровь. (С досадой отмечая: Алдорова мимика. Надо же, как прилипло…)
— Ты… — Нолофинвэ, не будь дурак, гримасу признал. — Значит, это правда…
— Что — правда? Инголдо, ты говоришь загадками.
— Ты слишком много времени проводишь с Отступником, Фэйниель. Одумайся! — Голос брата был проникновенно, до тошноты, серьезен. — Говорят, ты отказалась отдать Сильмариллы Властителям из-за его чародейства. Он — само Зло, скрывающееся за дружелюбной личиной!
— Разве Владыка Арды недостаточно прозорлив, чтобы узнать любое зло и обезопасить от него Валинор? И Король вовсе не требовал отдать ему камни.
— Но он пожелал носить их в своем венце, а разве долг наш не в том, чтобы исполнять желания Великих? Что до Ступающего-во-Тьме… Он коварен и таит истинные помыслы в глубине своей черной души, а Владыка слишком милосерден и чужд всякой скверне, чтобы с легкостью распознать ее. Да еще в том, кто некогда был его братом, и предал его, отрекшись от Замысла.
Братец приосанился, воодушевленный собственной проповедью. Я молча оглядела его: хорош… Ростом, статью, царственно-суровым ликом Нолофинвэ пошел в отца. Только его небесно-голубым глазам, глазам матери-ваниэ, недоставало стальной решимости и ума отцовского взгляда. Да и твердо очерченные губы вряд ли знали горьковатую усмешку Финвэ. Истинный рыцарь Света, защитник добра и справедливости, без страха, упрека и лишних мыслей.
— Или ты не видишь, сестра, — он сам хочет обладать камнями?
Что? Он — хочет обладать камнями? В голове что-то щелкнуло…
— …Хотела создать полезную игрушку, а вышло — оружие…
— Стекляшки, пусть даже магические — оружие? Ты преувеличиваешь… — В голосе Алдора отчетливо послышались незнакомые и не слишком приятные нотки…
Угрожающие нотки, сказала бы я. Сильмариллы… смертоносные украшения — и прекраснейшее из орудий разрушения. Оружие в борьбе с ненавистными родственниками, ключ к мести за давнее поражение… И как же он хочет присвоить себе камни? Украсть? Из сокровищницы Тириона, заклятья на которую, как и на весь дворец, накладывали четверо Аратаров?
Но Алдор далеко. Зато Нолофинвэ, мнящий себя оплотом справедливости — вот он, рядом, с надменно вздернутой головой и гордо развернутыми плечами, такой правильный и безгрешный. Если сидеть в мастерской, можно и вовсе остаться не у дел, а предприимчивый родственник приобретет еще большее влияние. Особенно заручившись поддержкой Властителей, огорченных пребыванием Сильмариллов в кладовых дома Финвэ…
Не это ли скрывается за твоей напускной заботой, милый братец? Уж не желаешь ли ты обойти меня, дражайший Инголдо? Не с Ильмарина ли идет твоя ретивость во вразумлении сестры?
— Давно ли ты стал так беспокоиться обо мне и о моих вещах? — Нолофинвэ недоверчиво взглянул на меня — как же, назвать прекраснейшие из самоцветов «вещами». — Говоришь, Ступающий-во-Тьме жаждет света Сильмариллов? А чего жаждешь ты? Занять ли мое место подле отца?
Лазурные очи потрясенно расширились — великолепная модель для статуи «благородное негодование». И все-таки я успела заметить — зацепило. Хочешь, ох как ты хочешь вытеснить меня из сердца короля, будто мало тебе любви матери, жены и троих, нет, четверых, считая кроху Итарильдэ и плаксу-невестку Эленвэ за одного, отпрысков.
— Теперь я вижу, что ты и впрямь околдована. Или… нет, не может быть… — Выдохнул брат. — Ты — заодно с ним? Ты, принцесса нолдоров, рожденная в Благих Землях? Я думал, это вражьи чары лишают тебя воли, а теперь вижу — в тебе самой живет Искажение! — Он отшатнулся, словно от ядовитой гадины.
Проклятая. Меченая Искажением. Отвращение в глазах брата… Одобрение в глазах Алдора… С каждым днем я открываю в вас нечто новое, моя леди… Новое — наподобие ему самому. Его губы на моих губах, странный огонь, растекающийся по телу и, кажется, затрагивающий саму fea… Зачем рисковать, пытаясь выкрасть камни из неприступной сокровищницы, если можно переманить на свою сторону создавшего их мастера? Как же все просто! Будь ты проклят, Инголдо, за то, что дал мне увидеть это, если даже не видишь сам!
— Что ж ты, братец, испугался? — Хрипло бросила я, борясь с желанием вцепиться ему в лицо, ногтями содрав гримасу омерзения. — Неустрашимый Нолофинвэ испугался женщины?
— Ты не женщина, а чудовище!
С меня довольно… Сорвав со стены один из развешенный для украшения тронного зала мечей, я приставила клинок к груди Инголдо и прошипела:
— Видишь этот меч? Сдается мне, он острее твоего языка… Так что, если ты еще раз откроешь рот… Чудовище, говоришь? Пусть так… Чудовище я или нет, тебе никогда со мной не сравниться — ни в чем! Ни в любви отца, ни в уме, ни в мастерстве, ни в славе, доброй ли, дурной… Таким как ты, вторым во всем, остается только лизать пятки Древним, подбирая объедки с чужого стола!
Нолофинвэ не отвечал — бледный как мел, белее своей рубашки, на которой уже начало расплываться красное пятнышко. Клинок был очень острый — других не делаю.
— Прекратите! — В зал ворвался отец. — Фэйниель, немедленно опусти меч! Это приказ! — Рявкнул он. Я никогда еще не видела короля в такой ярости. — Ну?! — Отброшенный клинок пронзительно зазвенел о мрамор.
Что же ты, благородный наш Инголдо, не спешишь признаться, как оскорблял единокровную сестру в стенах родного дома? Как попрекал Искажением? Как плевал мне в лицо каждым словом, каждым жестом, каждым взглядом?
В открытую дверь робко заглянул Айканаро. Я только теперь сообразила, что он с утра вертелся рядом со мной, пытаясь на свой лад отвлекать от мрачных раздумий, и не без успеха. И, наверняка, из любопытства, прокрался следом, и слышал, а то и видел большую часть… братско-сестринской беседы о вечных ценностях.
— Инголдо? Что означали твои речи об Искажении и… прочее? — Финвэ, вне себя от гнева, обернулся к сыну. Тот стоял, ни жив, ни мертв. — Молчишь? Значит, сейчас ты молчишь… Прекрасно. Вон! — Брат вылетел за дверь, словно пушинка, оказавшаяся на пути урагана. — Айканаро, иди-ка сюда.
— Итак, сын моего сына, ты утверждаешь, что Нолофинвэ тяжко оскорбил сестру? Правда ли это? — Король пристально посмотрел в сумрачно-серые глаза внука — отражение своих собственных глаз.
— Государь! Как я могу лгать — вам? — Юноша не опустил взгляда. — Он говорил такое…
— Довольно. Я хорошо знаю, на чьей стороне твое сердце. Иди, я хочу поговорить с дочерью наедине. — Сын Арафинвэ выбежал с той же быстротой, что и Инголдо, но через другую дверь — видно, не хотел столкнуться с дядей. Разумно.
— А теперь, Фэйниель, я хочу услышать от тебя — о чем ты думала, когда поднимала руку на брата? Так опозорить наш Дом… Нет, не какими-то надуманными заговорами. Мечом, испробовавшим крови родича! — Отец поднял злосчастный клинок и вытер острие. На его ладони хищным мазком заалела чужая кровь. И это сочетание — красное на белом — почему-то накрепко врезалось мне в память.
— Глупо будет оправдываться в духе «он первым начал», правда, atarinja?
— Это оправдание для детей. — Глухо уронил он. — А я так надеялся, что детские обиды когда-нибудь забудутся…
— Он… не просто оскорбил меня… он… — Я не могла рассказать о своем падении. Легче сносить презрение Владык, жестокие слова Нолофинвэ и насмешки сородичей, чем поведать отцу, что дочь, за жизнь которой он так отчаянно боролся когда-то, и в самом деле — чудовище.
— А ты — сейчас — поклянешься мне, что никогда не поднимешь меч на эльдара, кроме как для защиты.
— Клянусь. — Я подняла левую руку — ту, что ближе к сердцу. — Ардой и Эа[47]. Никогда мой меч не обагрится кровью родича, если только по веленью судьбы мне не придется защищать себя, свой дом и народ!
— Принимаю. — Коротко и весомо бросил правитель Тириона. — Иди, дочь моя. Только, боюсь, тебе еще придется ответить за свой проступок. И не передо мной.
Верно. Не перед ним. Перед Кругом Судеб[48]. Я знала, к чему все идет, и беззастенчиво пользовалась палантиром, наблюдая за бурной деятельностью братца. Несчастный страдалец обегал Тирион и Валмар, повергая сородичей в трепет незалеченной царапиной и пламенными речами. Взбудоражив эльдаров, жертва происков Тьмы двинулась в Ильмарин. Увы, происходящее в Небесном Чертоге осталось для меня тайной, — пробиться сквозь магическую завесу, даже с помощью палантира, мог разве что Алдор.
На следующее утро я предстала перед высоким судом. Главная площадь Валмара и прилегающие к ней улочки были битком набиты эльфами и майярами, пришедшими поглазеть на диковинное зрелище.
Круг Судеб… Вернее, полукруг — четырнадцать тронов, выстроившихся по дуге, и четырнадцать величественных фигур. Четырнадцать… Напрасно я высматривала Ступающего-во-Тьме. Ему не поставили трона в Круге, и в толпе, окружившей «судилище», я его не заметила.
Кроме Нолофинвэ, никого из родни не было — отцу запретили приходить, а остальные побоялись. Даже Айканаро, — я с тоской скользила взглядом по всем светловолосым. Ваниары. Только ваниары, испуганные или, наоборот, возбужденно шушукающиеся с соседями.
Стоя перед Кругом, под сотнями глаз, я молчала. Что-то с надрывом вещал Нолофинвэ. Из толпы неслись жалостливые восклицания, нолдоры из приверженцев брата прожигали меня убийственными взглядами — они мне были просто смешны после ледяных озер в глазах Вэридэ и черно-пламенной бездны во взоре Алдора. Интересно, а каково было ему стоять перед ненавистными сородичами, ожидая приговора? Больнее, чем мне сейчас?
Большая часть Аратаров откровенно скучала: Феантури[49], Охотник, их жены, Повелитель Вод, Деглин, как всегда, сверкающий позолотой доспеха. Казалось, им все равно, кто стоит перед ними: эльфийка или причудливая тварь из Внешних Земель[50].
Впрочем, равнодушны были не все. Аллан и Ивэйн, хмурые и собранные, явно готовились защищать меня перед собратьями, Скорбящая обозревала толпу и меня с извечной печалью и всепрощением, легче от которого никоим образом не становилось, Вэридэ смотрела с отточенным презрением Высшей из Высших к зарвавшейся букашке. Вот только, звездноликая, Великие обычно не тратят эмоции на букашек. Они их просто не замечают.
Король Арды разразился речью, дотошно разбирая мои «беззаконные дела» и «прискорбное своеволие». Королева, присоединившись к супругу, напоминала о Замысле Эру и воплощении его на просторах Арды, коему такие, как я, лишь помеха. Аллан и Кементари безуспешно спорили с правящей четой — все их доводы натыкались на стену тщательно отыгранного непонимания или вежливое равнодушие. Не тратьте зря времени… Ах, в Круге все равны? Равны-то, равны, только одни равны больше, чем другие.
Опять вступил Нолофинвэ, перечисляя нанесенные ему обиды начиная с раннего детства (и откуда только набрался подобной чуши!), норовя взглядом просверлить во мне дыру. Жаль, братец, что с тобой еще в упомянутом нежном возрасте не произошел несчастный случай!
Мне вообще трудно было следить за происходящим, — столько сил уходило на борьбу с колдовством Древних. Иначе, как влиянием магии, настойчивое и чуждое мне желание пасть на колени и разрыдаться я объяснить не могла. Голову стиснуло болью — как в самый первый раз, в Ильмарине. Так просто — пади ниц, ползай во прахе у ног Великих, покайся, и великодушные, всеведущие, просветленные Владыки простят заблудшее дитятко. Да, еще отдать камешки — и все будет благостно до полного умиления! Не дождутся.
— Вижу я, что упорствуешь ты в своем пагубном заблуждении, дочь Финвэ. — С толикой грусти и почти отеческой заботой вздохнул Король. — Тем яснее мне корень этой смуты. Горько сознавать мне, что заключение в Чертогах Мандоса и жизнь в Благих Землях ничуть не изменила Отступника. Должен он будет предстать перед Кругом Судеб и держать ответ за беззаконные деяния свои.
О, да мы с Алдором вполне можем оказаться в соседних камерах… Если только Отступник не проявит достаточно прыти, — на сей раз жалкими двумя веками ему не отделаться. Упекут навечно, а то и казнят — из милосердия, разумеется, дабы мятежный дух Темного обрел покой в Чертоге Эру.
— Ты же, Фэйниель из Дома Финвэ, на двенадцать лет оставишь Тирион, где пролила кровь брата своего. За это время загляни в душу свою и вспомни, кто ты и что ты. А после этих лет деяние твое должно быть забыто и не помянуто более, если Нолофинвэ Инголдо простит тебя. Во имя Эру, да будет так. — Слова Тарви Владыки Судеб падали мерно и бесстрастно — капли воды с теряющегося во мраке потолка пещеры. Капли гулко срывались в непроглядную гладь подземных озер — мгновенная рябь, и снова неподвижность, застывали на полу известковыми потеками… Вечность, отрешенность, стылая обреченность…
— Да будет. — Внушительно подтвердили остальные. Аллан и Ивэйн демонстративно промолчали.
— Я прощу свою сестру! — Воскликнул Нолофинвэ, с торжеством оглядывая толпу: глаза победно блестят, осанка поистине королевская, губы разъезжаются в довольной улыбке, налобная лента смотрится короной. Ты простишь меня, братец. Как благородно…
— Вы сказали, о, Великие. — А, гулять, так гулять… — Я подчиняюсь вашей воле. Но виновной себя — не признаю.
Не успели Владыки достойно ответить на мое дерзкое замечание, как толпа зевак зашевелилась, и раздалась в стороны, пропуская… В груди предательски екнуло — иссиня-черные волосы, белая рубашка, красный плащ… Алдор? Нет. По мостовой Валмара, с вызовом вскинув голову, шагал король Тириона, мой отец, которому повелением самого Владыки Арды должно было ожидать вынесения приговора во дворце.
Народ заволновался — еще бы, столь открытое неповиновение Древним. Инголдо, мигом растеряв напускное величие, съежился у трона Короля, и выглядел не гордым бойцом за справедливость, а перетрусившим мальчишкой. Финвэ и не взглянул на него. Остановившись перед Кругом, он — без поклона, без извинений — отчеканил:
— И я слышал ваше слово, Повелители Арды. И так же не признаю свою дочь виновной в столь тяжких преступлениях. Воля ваша, о, Могучие, закон для любого эльдара. Но, как отец преступницы, я не считаю себя вправе занимать трон в Тирионе.
На площади воцарилась мертвая тишина: молчали айнуры, оторопевшие от спокойного и властного тона Финвэ, молчали эльфа, не в силах разобраться в происходящем. Инголдо недоуменно сморгнул, — он еще не понял, насколько далеко зашел король нолдоров.
— Пусть так… — Наконец, ожил Манавидан. Лазурные глаза потемнели, придав Светлому Владыке мимолетное сходство со старшим братом. — Сердце отца следует за дочерью, нам это понятно. Но если ты, благородный Финвэ, отказываешься от королевского венца, кто же примет бразды правления в Тирионе?
— Я думаю, мой сын Нолофинвэ Инголдо вполне готов принять власть над нолдорами, Владыка. Он уже не раз показывал на деле свою решительность и целеустремленность, а так же непоколебимую преданность Свету.
— Да будет так. Что ж, слушайте наше решение! — Манавидан поднялся с трона и воздел скипетр. — Поскольку Финвэ, король нолдоров, из любви к дочери своей отрекается от власти, да будет правителем в Тирионе — сын его, Нолофинвэ Инголдо Финвион. Ты же, Финвэ, отправишься вместе с дочерью в северные пределы Валинора, где и проведешь отведенный вам срок наказания.
Отец невозмутимо выслушал Повелителя Ветров, с достоинством поклонился, и церемонно протянул сыну корону. Руки у Нолофинвэ тряслись так сильно, что он не удержал венец, и тот жалобно зазвенел о камни…
— Зачем тебе все это? — С горечью спросила я, усаживаясь рядом с отцом на кровать. — Ведь не ты проливал кровь родича и «злоумышлял» против Владык…
— Я — твой отец. — Отрезал король. Для меня он все равно оставался королем. — Я не могу смотреть, как тебя смешивают с грязью на потеху толпе, да еще и с подачи твоего брата. Который поступил не как мужчина и принц, а как… Нет, не хочу говорить. — Финвэ устало махнул рукой. — Что ж, теперь, надо думать, Инголдо будет доволен…
— В самом деле? — Я подняла бровь. Отец чуть улыбнулся — тускло и вымученно. Противостояние Кругу и доброй половине Валмара тяжело далось ему. — Он ради тебя старался, чтобы ты, наконец, разглядел, какую нечисть пригрел в своем доме. — Под «нечистью» можно было смело понимать и меня, и Алдора.
— Он перестарался. Так или иначе, приговор прозвучал, и у нас всего день на сборы.
— Куда мы отправимся? — Жизнь вне города представлялась какой-то нелепостью… Целых двенадцать лет!
— В Форменос. — Твердо сказал отец. — Да, это лишь крошечный лагерь рудокопов. Но — жилье. Нам не придется ставить дом в глуши. Там есть всё необходимое для сносного существования и, что важнее, для твоей работы. Глупо думать, что ты сможешь сидеть, сложа руки, если они не в лубках, хотя бы двенадцать дней, не то, что двенадцать лет. — Я молчала, закусив губу. Даже сейчас, лишившись трона, он думал обо мне, не о своем удобстве.
— Ну, что затихла? Скоро страсти улягутся. Сама знаешь, — эльдарам ныне покой дороже всего.
— Верно. Дороже. — Сдавленно произнесла я, с ненавистью глядя на выкованный Инголдо аляповатый подсвечник на столе.
— Не раскисай. — Подбодрил меня король. — Мы справимся.
На следующий день мы приготовились покинуть город. Пожитки умещались в нескольких кулях, навьюченных на двух запасных лошадей. Мы не обременяли себя ненужным хламом вроде парадных одеяний или сундуков с драгоценностями — для кого наряжаться в изгнании? Изрядную долю моего груза составляли инструменты и записи. Отец был прав: не могла я столько времени провести в безделье, «оплакивая свою горестную судьбу».
Родственники высыпали на площадь перед дворцом в полном составе. Сестры и мачеха плакали, братья с детьми угрюмо отводили взгляд. Инголдо, в королевском венце, бледным в зелень лицом напоминал сказочного упыря. Финвэ обращался к нему подчеркнуто-сухо, отчего незадачливый «правитель» чувствовал себя еще отвратней. Я, по старой привычке, готова была поспорить, что он не единожды проклял за эти часы и свою горячность, и непреклонную решимость отца, и конечно, меня, родимую.
Когда мы уже подъезжали к северным воротам Тириона, нам преградили путь многочисленные всадники. Отец резко натянул поводья, я остановилась рядом, с удивлением рассмотрев в отряде и женщин, и детей, и коней, несущих только поклажу. Что-то будет…
— Государь, мы следуем за тобой. — Вперед выехал Артанор, один из лордов Тириона и ближайших друзей отца.
— Куда — в Форменос? — Криво усмехнулся отрекшийся король. — С этого дня ваш государь — Нолофинвэ. Вы понимаете, что всякий, ушедший с нами, не сможет вернуться в город до истечения приговора? Зачем обрекаете на изгнание себя и свои семьи?
— Наш король — Финвэ, и никто более. — Склонил голову Артанор. Один из Перворожденных, он прошел в дружине Финвэ весь путь от Куйвиенен, и отступать перед сотней-другой лиг до Форменоса не собирался. Как и те, что ожидали за его спиной. Я оглядела их — больше трехсот упрямцев, хранящих верность прежнему владыке. — Айнуры не вправе распоряжаться нашей присягой тебе.
Отец некоторое время раздумывал, а затем медленно кивнул. Ряды всадников начали перестраиваться, растягиваясь в колонну с нами во главе. Кто-то развернул знамя — наскоро вышитую на алом шелке серебряную звезду с восемью лучами, мой знак, потому что королевский герб — сокол с мечом и скипетром, был без сожалений отдан новому правителю вместе с короной.
Так мы и оставили Тирион — несколько сотен изгоев под знаком Звезды.
Форменос действительно был всего лишь временным поселком, прилепившимся к подножию северной гряды Пелори. Обитали здесь, сменяя друг друга, рудокопы, кузнецы да разведчики новых месторождений — север славился залежами серебра, меди и самоцветов, не считая десятка видов поделочных камней. Обитатели лагеря встретили отряд переселенцев с удивлением, плавно переходящим в панику или негодование… на шустрого правдолюбца Инголдо. Мало кто из старожилов захотел вернуться в Тирион, разве что за семьями.
Ясное дело, несколько халуп не могли вместить всех. Королю и мне почтительно освободили под жилье домишко попригляднее, остальные разделили между женщинами и детьми. А мужчины, не покладая рук, приступили к строительству — благо, горы и лес рядом, материала бери — не хочу.
Через пару месяцев прежний поселок разросся в городок, обнесенный каменной стеной со стальными воротами, достойный называться Северной Крепостью. Отец, распоряжавшийся своими немногочисленными подданными с прежней твердостью, повеселел, наблюдая, как осевшие на новом месте нолдоры бодро осваивают горы, засевают поля и охотятся в ближайшем лесу. Продуктов, как и рабочих рук, вполне хватало, без дела не сидели даже дети, воспринимавшие переезд в Форменос как приключение, на которые Блаженный Валинор был не богат. Никто из изгнанников не жаловался, не попрекал Финвэ или меня, наоборот, в стенах крепости царило непривычное оживление. Нолдоры будто снова вернулись во времена Великого Похода, и многим, особенно молодежи, вольное житье вдали от обволакивающего спокойствия центрального Амана пришлось по душе. О наказании старались не вспоминать. И к лучшему.
Да, мы не могли вернуться домой до срока, но затворниками отнюдь не жили: Аллан и Кементари частенько навещали нас, или общались по предусмотрительно захваченному мною палантиру, из Тириона изгнанникам голубиной почтой пересылали весточки от родных. Нолофинвэ каждую неделю отправлял подробные отчеты о своем правлении, пропитанные виновато-слезливыми нотками. Отец ограничивался скупыми отписками, начинавшимися со слов: «Финвэ из Форменоса — Инголдо, государю нолдоров…» Представляю, что чувствовал брат, читая эти неприветливые строчки. Он ни единого раза не попытался поговорить с помощью палантира — то ли стыдился, то ли не хотел прикасаться к моему творению.
Еще через месяц в Форменос налегке прискакал Айканаро. Упрямый юноша не захотел бросать ни деда, ни меня. Понятно, что дороги назад для него уже не было. На новом месте племянник радостно включился в работу, попутно совершенствуя навыки под моим руководством — и достиг немалых высот. Надо ли говорить, что среди молодых переселенцев он стал признанным лидером?
За младшим из принцев последовали многие: сначала по одному или семьями, затем — организованными группами, со всем скарбом. Вскоре население Форменоса достигло трех тысяч нолдоров против изначальных трех с лишним сотен. Особенно много было среди них молодых мастеров моего цеха, что приятно удивило меня, скрасив горечь от унижения в Валмаре и последующего изгнания.
А в Валиноре, меж тем, было неспокойно. Размолвка в королевской семье Тириона, исход сторонников Финвэ, строительство нового города — уже не мало. Но нет, айнуры осложняли себе жизнь еще и безрезультатными поисками Алдора, который (ах, злодей!) все никак не спешил попадаться в заботливые ручки Деглина и Араси, с легкостью скрываясь от орлов и майяров. Доведенный до бешенства, Король грозил злокозненному родственнику страшными карами, всё увеличивая дозорные отряды и нещадно гоняя бедных птичек. Отступник, как и следовало ожидать, оставался на свободе, наверняка из какого-нибудь укрытия с ехидцей наблюдая за суматохой.
Я не знала, чего хочу больше — увидеться с ним и высказать наболевшее, или дождаться его поимки и позлорадствовать. Смешно будет, если он давно уже вернулся в Эндорэ, заставляя ретивых борцов с Тьмой напрасно прочесывать Благие Земли! А с него станется — в Среднеземье у него и оставшиеся прихвостни из числа майяров, и полный простор для действий.
…Однако меня не покидало ощущение, что он где-то рядом. Выжидает.
— …Здравствуй… — Не по-валинорски промозглый ветер распахнул тяжелую дверь, прошелестел бумагами на столе, всколыхнул ярко-рыжие волосы остановившегося у полок мужчины.
— Алдор? Откуда…?
— Из лесу, вестимо, — усмехнулся ночной гость. — Не рад?
— Рад. И радовался бы вдвойне, окажись ты подальше от Ильмарина! Решил щегольнуть чарами сокрытия?
— Не угадал. Я пришел отнюдь не как беглый мятежник к старому другу — присесть на дорожку. Я, Алдор Н'лайрэ, принц Дональвайна, владетель Донн-Вилаймэ, обращаюсь к вассалу своего брата: из Валинора я ухожу. Если у Дана опять зачешутся руки начать войну, второй возможности подобраться со спины я ему не предоставлю, пусть лучше побережет свою. Мой любезный родич не сможет при случае возопить, что я не предупреждал.
— Зачем ты дразнишь его? Хочешь отомстить, так без расшаркиваний угостил бы ножом под ребро! Неблагородно? Дан, помнится, не церемонился, «благородно» засунув тебя на двести лет в каменный мешок! После формального вызова, будь уверен, руки у него ой как зачешутся. Не думал, как отразится на Арде очередная Битва Стихий? Мы все — Хранители, не забыл еще?
— Что именно я должен был забыть — подскажи? — Протянул темноволосый. — То, что наш благодетель заманил меня сюда в лучших традициях низкопробной пьесы о схождении демиурга с присными в новосозданный мир? То, что сунул носом в… хранительство? Не спорю, кое-кому роль божка весьма приглянулась. Твори — не хочу. На благо Замысла, разумеется. А, чтобы не заскучали, вот и паства — заботливо подготовленный, дивный и послушный народец. Благодать!
— Алдор…
— Что до мести… Мой братишка давным-давно себе отомстил — ею. — От одного к другому — вспышкой того, что эльфы назвали осанвэ — образ среброволосой женщины. — На встречу с ним я не тороплюсь. Пусть гоняет своих пернатых шпионов и дурней из свиты хоть до умопомрачения. Честно говоря, эта возня меня даже развлекает.
— Ах, развлекает… — Рыжий стиснул край стола. — В чем тогда обвиняешь Дана? Он тоже по-своему развлекается: любимая семейная забава Н'лайрэ — «кто кого?» Прости, Алдор, я устал. Устал, понимаешь? Я не гнался за дармовым бессмертием или властью, я просто хотел жить здесь, растить детей подальше от Империи, не дрожать за свою шкуру, и если б только за свою! Позволь спросить, отчего ты не вернулся в Дональвайн? Даже у Старейшего не хватило б сил задержать тебя надолго.
— Мне некуда было возвращаться. — Невозмутимо… Хоро-ошая личина, добротная. Непроницаемая — для уступающего в Силе.
— Трон занят, да? Твой дядя? Ну, конечно, грех было упускать такой шанс…
— До свидания, Аллан. Надеюсь, не в Залах.
— Погоди! — Рыжий метнулся вдогонку за другом, ухватил за плечо. — Ты не тронешь эльфов? Алдор, мсти брату и Вэридэ, даже Старейшему, — твое право, но их — не трогай!
— Можешь не беспокоиться, «потрясать основы мироздания» я не намерен.
— Ты ведь не сможешь пересечь Завесу! А если и получится, они в два счета отследят точку выхода! — Запоздалый крик вслед хлопнувшей двери.
— … Я знаю. Namarie, Хранитель Арды… — Смех ледяного ветра, шепот скопившейся в углах темноты, с которой не совладать робкому светлячку фиала…
Предчувствие не обмануло — не прошло и полугода моего изгнания, как Алдор дал о себе знать. Вечером, когда мы привычной тройкой — отец, я и Айканаро, покончив с ужином, расселись возле камина, в голове неожиданно прозвучало:
— Фэйниель!
Я вздрогнула, как от укуса пчелы. Менее всего я ожидала его вызова. Нервно скользнула взглядом по мирно беседующим отцу и племяннику, — не заметили… Да и не могли заметить — связь по осанвэ сугубо двусторонняя.
— Мое почтение, Владыка… — Насмешливо откликнулась я. — Что привело первого из Аратаров в скромный приют изгоев?
— Ты сможешь выйти к воротам? Мысленная речь, конечно, удобна, но все же…
— Думаешь, напал на дурочку?
— При желании мне не составит труда проникнуть в вашу горе-крепость, не потревожив бдительно играющих в кости мальчишек-часовых. Не хочу лишний раз беспокоить Финвэ — ему и без того хватает.
— Какая забота… Но чьими усилиями нас изгнали из Тириона? Думаешь, мы здесь наслаждаемся красотами природы?
— Может, тебе напомнить, что и я ежечасно рискую своей шкурой, задерживаясь в Валиноре?
— Сохранность твоей драгоценной оболочки меня не волнует. А, впрочем…
Дождавшись, пока Айканаро увлечет деда свежими набросками украшений, я выскользнула из дома. Плотный, душный сумрак (к ночи — жди грозы) почти ощутимо давил на плечи, заставляя ежеминутно озираться по сторонам, в каждой случайной тени видя нечто угрожающее. В домах теплым светом мерцали окна. Те, что собрались там, в кругу семей, после дневных трудов, и не подозревали, что я в эту минуту, поеживаясь (от страха, конечно, но как же соблазнительно было бы списать все на случайный ветерок!) торопливо шагаю к воротам. Ни меча, ни самого завалящего кинжала — сталь против Силы? Даже не смешно. Утешало одно: раз вызвал на «переговоры», значит, есть, что сказать. А я постараюсь его выслушать…
Часовые, как и намекал Алдор, беззаботно резались в кости, засев под навесом и не замечая ничего вокруг, — бестолковые мальчишки, первый раз несущие почетную службу у городских стен. Прокравшись мимо «стражи», я через небольшую калитку в воротах ступила за пределы Форменоса, дававшие хотя бы иллюзию безопасности. Что, струсила? Ножки трясутся? Глазки шарят по сторонам в поисках «дорогого гостя»?
А вот и сам гость. Алдор отлепился от стены в нескольких шагах от меня — смазанная тень среди теней. Даже лица не разглядеть — высокая фигура в плаще, не то черном, не то темно-красном.
— Счастлив снова видеть вас, aranel… собственными глазами. — Айнур изысканно поклонился. Своими глазами? Значит, подаренный мною палантир у него, и все это время он преспокойно следил за изгнанниками и незадачливыми «ловцами»? Чудес-сно…
— Не буду утверждать, что взаимно… Владыка. — Я старалась говорить сухо и по-деловому, но голос срывался на язвительное шипение.
— Вот теперь я вижу, что испытания в Валмаре ничуть тебя не изменили. — Одобрительно хмыкнул он.
— Не трать запас любезностей, Алдор. — Доброжелательный тон раздражал, мешая воспринимать стоящего передо мной мужчину как предателя и вообще врага народа. — Лучше прямо скажи — зачем пожаловал? Уж явно не ради моих прекрасных глаз. И, не сочти за дерзость, сними теневую завесу, — не люблю говорить, с трудом различая собеседника. Глазастых птичек с Ильмарина пока не видно.
— Раз дама просит… — Дымка, скрадывавшая черты Отступника, растаяла, и я наконец-то смогла заглянуть ему в бесстыжие глаза. Пол года спустя, ну и что? Он мало изменился: тот же резкий профиль, обаятельная усмешка, пронзительный взгляд… проклятье! Я невольно отступила на шаг, словно это могло избавить от навязчивых и неуместных воспоминаний — да, вот так же он смотрел на меня тогда!
— Так в чем же причина столь неожиданного визита? Соскучился?
— А если и так? — Отбил Алдор, подходя ближе. — Не веришь?
— Что-о? — Пришел — ради меня?! Зачем тогда выжидал столько времени — с духом собирался? Не похоже на того, кто, шевельнув пальцем, может воздвигнуть или разрушить пару горных хребтов.
— Ты не ослышалась. Я пришел именно за тобой. Ты… пойдешь со мной в Эндорэ?
— Да ты спятил! — Выпалила я, не успев толком осмыслить предложение айнура. — В Эндорэ! Ты набрался наглости звать меня в свое логово после того, что… После того, как нас с отцом вышвырнули из-за тебя в это захолустье?
— Из-за меня? — Отступник удивленно приподнял бровь. — Ой, ли? Разве я угрожал железкой милейшему Инголдо? Нет, моя леди, и не я тянул за язык твоего братца, но благодаря ему мы оба оказались в опале. Ты — здесь, в Форменосе, а для меня уже приготовлено теплое местечко в Мандосе. И с каждой лишней минутой в Амане я увеличиваю шансы на «дружескую» встречу с истосковавшейся родней.
— Неужели? И Сильмариллы тебе побоку? Можешь, конечно, соловьем заливаться, уверяя меня в самых благородных намерениях, да только что-то не верится. Ну, конечно, Высокий, как я смею сомневаться — ведь ты всегда был другом нолдоров!
— До твоих сородичей мне нет дела, как и до камней. Но мне казалось, что с тобою мы действительно были… друзьями.
— Друзьями? Прости, не догадалась. Значит, всякое непотребство теперь называется дружбой? Или ты ожидал, что мне понравится?
— Ожидал. — Алдор тоже начал терять терпение. — И совершенно забыл, что передо мной эльфийка. О, Старейший хорошо позаботился о неприкосновенности целомудрия своих любимых… детей. Все, что не укладывается в рамки привычного, — грязь и Искажение, не так ли, Фэйниель?
Я с опаской наблюдала за сменой эмоций на лице айнура. Дверь — за спиной, только для него сталь, как я уже убедилась, не преграда. Вдобавок, не отпускала мысль, что, сумев однажды навязать мне несвойственные эльдэ чувства, он и теперь сможет управлять мною — через свою кровь, бегущую в моих жилах. Да мало что он может придумать, если задался целью утащить меня с собой в Среднеземье? Зачем — вопрос другой.
— А ты, разумеется, смог бы все изменить? — Со сладкой улыбочкой вопросила я, отчетливо понимая, что играю не просто с огнем — с Темным Пламенем Глубин, и все же продолжая дразнить его — из чистого упрямства. — Как раз плюнуть, да? Пара заклятий, а там — пальцем поманил, и верти, как хочешь?
— Напрасно смеешься. Да, смог бы. Пусть не сразу — ждать я умею. Что до заклятий… — Выбивающая из колеи искренность сменилась на мягкий, обволакивающий, и жутковатый, как зависший над Форменосом предгрозовой полумрак, шепот. — Здесь ты права… можно заставить, магией подчинив плоть и разум…
Щупальца Силы поползли ко мне, свиваясь в сеть для одной самоуверенной нолдэ, растекаясь по телу знакомым жаром. Сквозь царящую в голове кашу пробивалась… даже не мысль — скользкая мыслишка — подчиниться. Нет, не так — растворится без остатка в чужой воле.
…Я — не его игрушка, я — принцесса нолдоров, Глава цеха! Мне должно быть стыдно…
…Я — лоскут пламени в его огне, пылинка, захваченная смерчем, сосуд для его воли — у сосуда нет ни стыда, ни страха, ни разума…
Разум! Ау, разум, есть кто дома? Стиснув зубы, я медленно, мучительно, сражаясь скорее сама с собой, чем с Алдором, рвала чародейские путы. Огонь к огню — превращая багровое пламя в ослепительно-белое, как раскаленное до высшей точки железо, как изломанная стрела молнии. И белым огнистым клинком — по сплетению тьмы…
— Неплохо, aranel. Даже великолепно — для эльдэ… — Голос Алдора — искрами смеха и неподдельного изумления в бархатисто-дурманящем коконе мрака. Волна Силы пошла на убыль, а вместе с нею пропало и наведенное безумие. — Ну, как, чувствуешь разницу?
Еще бы. То, что мне довелось пережить в лесу, было моим, да, постыдным, да, неправильным, но — моим. Приходилось признать: тогда я сама тянулась к нему, движимая… не знаю уж, чем. Если он и применял чары, то совсем иного свойства, нежели сейчас.
— Очень… убедительно. — Процедила я, стряхивая налипшие на мокрый от пота лоб волосы. — И что теперь? Мне все бросить и бежать с тобой в Среднеземье? Бросить отца, Айканаро, остальных, разделивших с нами изгнание? Если ты действительно был моим другом, и пришел сейчас как друг, пойми — я никогда не брошу своих.
— Давно ли они успели стать «своими», Фэйниель? Если память не изменяет мне — а она крайне редко мне изменяет — твои отношения с сородичами всегда были натянутыми. — Алдор небрежно облокотился о городскую стену, сложив на груди руки. — Что может перебить годы отчуждения? Сгладить насмешки и косые взгляды? Думаешь, эти героические бунтари за тобой пошли? Ошибаешься, дорогая моя, за своим королем, за Финвэ. Или просто — подальше от твоего не в меру ретивого в служении Ильмарину братца.
— Да, если тебе угодно, я могла бросить просто жителей Тириона, или весь этот валмарский сброд! — Вспылила я. — Но тех, кто верен отцу, кто не побоялся Аратаров, уходя за нами на север — никогда. Я не предам того, кто ради меня бросил вызов Кругу и отрекся от престола! Или, скажешь, ты ничего не знал? Он, в отличие от тебя, посмел нарушить волю Манавидана, и высказал это ему в лицо! А ты… ты отсиживался в какой-то норе, а теперь объявляешься, тыча мне в нос своей «дружбой», как погремушкой — несмышленому дитяти: авось клюнет и довольно загукает.
— Сколько пафоса… — Покачал головой айнур. — Если позволишь, я выскажу тоже самое без эмоциональной шелухи. Ты злишься на своего брата, и совершенно справедливо, этот… заслуживает отнюдь не только крепкого словца, на моих «просветленных» сородичей, на тирионцев, легко поменявших одного короля на другого. А достается мне, за всех сразу. Так? Я ничего не упустил?
— Да ты, оказывается, знаток душ на зависть Феантури, Лэрьину до тебя расти и расти!
— А мы с ним какое-то время вместе учились. — Осклабился Древний, явно вспоминая нечто занятное. — Правда, тихоню-Рина больше привлекала бескорыстная помощь занедужившим, а меня, как злокозненную нечисть, — совсем другие вопросы. И в этом, мне, пожалуй, был ближе наш провидец Тарви, увлекшийся некромантией тайком от родни. Это сейчас он суровый вершитель судеб и хранитель закона. У него, как и у всех нас, была очень бурная молодость…
Бурная молодость? Это у Тарви-то, с его бесстрастностью статуи и рыбьим взглядом? О чем вообще он говорит?
— Или, все-таки, упустил? — Он подошел совсем близко — глаза в глаза. — Поверь, я действительно не соображал — тогда, после праздника — что могу произвести такое впечатление. Знаешь… я, наверное, не умею просить прощения. Практики маловато. Да и прощать толком не умею. Не научился — за две с лишним тысячи лет. А ты, Фэйниель? Ты сможешь простить меня? Джанэм ниэ… хоарир лиэ э Тирион…
Серебряная звезда… Радость… Звуки джайн, хи, Тайного Наречия, оплетали не хуже заклятий. Джанэм ниэ… Мне так хотелось поверить ему, но — нельзя. Нельзя поддаваться, размякая от нескольких слов. Вдох — выдох. Не слушать! Не я ему нужна, а камни, да мое умение. Уступлю сейчас — предам и себя, и отца, оставлю его одного отвечать перед разгневанными Властителями…
— Складно говоришь. — «А теперь боком, боком — и к двери!» — Да только зря ты это затеял. Я никуда отсюда не пойду — своей волей.
— А моей? — Невозмутимо уточнил айнур. — Думаешь, эти не слишком прочные стены тебе помогут? — Он издевательски похлопал по тщательно отшлифованной каменной кладке, уверенный в своей победе. Ах, как же я не люблю излишнюю самонадеянность! Решение пришло молниеносно.
— Эти стены, конечно, не помогут. — Холодно бросила я, горделиво (вот это — действительно пафос, Владыка!) распрямляясь — А как насчет стен Палат Мертвых?
— Что ж, теперь моя очередь упрекать тебя в неискренности. — Пожал плечами Алдор. — Прости, Фэйниель, не верю. Особенно зная твой нрав, или, скорее… норов. — Он пакостно ухмыльнулся, пробежавшись взглядом от хмурого лица и сцепленных пальцев рук до ковыряющего землю носка туфли.
— Не веришь, а придется… если уж ты не оставляешь другого выхода. А что, разве Мандос хуже, чем сомнительное место твоей… служанки? Игрушки? Союзницы в очередной сваре с Аманом? Или тебе нужны только камешки, а я так, в нагрузку?
— И ты бросишь отца — после всех страстных излияний о долге и преданности? Помнится, Финвэ как-то говорил, что не переживет еще и твоего ухода. Ну, последовать за тобой не последует, но оправиться вряд ли сможет. Его — не жаль? А твоего племянника? Мальчик явно привязан к тебе, и не просто как к наставнице…
— Не утруждай себя поиском обходных путей, Алдор. — В голосе, как я и хотела, звучала не более чем усталая обреченность. — Ты неплохо знаешь, что любой эльф может отпустить fea, когда пожелает. Такой у нас Дар, скажи спасибо Эру, кстати. Вот и попробуй потягаться с ним. Как, сил хватит? Что-то сомневаюсь. Да еще и во владениях Манавидана…
— Глупышка, — тихо сказал Древний, — ты что, в самом деле, веришь в сказки о загробном существовании? В то, что ваши fear рано или поздно обретают вторую и так далее жизнь, в собственном теле, и, не утратив памяти? Ладно, ваши предрассудки — не мое дело. Но — ты и впрямь готова умереть из-за своей дури? Из-за нелепых подозрений? Фэйниель, я…
— Хватит! — Напускная невозмутимость дала сбой. — Большей глупости, чем доверять тебе, и не придумаешь! Что молчишь, о, Великий? — Алдор смотрел… с жалостью? Только его жалости мне и не хватало! — Чего ждешь? Второй Музыки? Сию же минуту убирайся, двуличная сволочь!
— Как скажете, aranel. — Покладисто кивнул он. — Только попрощаюсь… как следует.
Не успев даже пискнуть, я оказалась зажата между крепостной стеной, холодившей спину, и нехорошо улыбающимся Алдором, одного танца алых искр в глазах которого хватило бы для долгосрочного заикания кому угодно.
— О, да ты дрожишь… — Хмыкнул айнур. — Думаешь, от страха или благородной ярости?
Палец Древнего скользнул по щеке, обвел подбородок и прочертил невидимую линию на шее, вызвав волну мурашек. Я против воли перестала трепыхаться, выжидая…
— А вот и нет, Фэйниель. Продолжения не будет. Я ведь уже говорил как-то, что не люблю наступать дважды на одни и те же грабли? Особенно если у них такие острые зубцы… — Торжествующая улыбка на мгновение показалась мне болезненной гримасой. — Не смею более задерживать вас, моя леди…
Почуяв долгожданную свободу, я рванула на себя дверь, едва не сорвав ее со стальных петель, и оказалась за хрупкой оградой Форменоса. Вот теперь — путь отрезан. Namarie, Высокий! Скатертью дорожка в Эндорэ!
— Фэйниель! — Я невольно вздрогнула — уфф, обошлось. Не Алдор, отец… с тревогой оглядывающий мое перекошенное злостью и отчаянием лицо. — Та-ак… — Король сбавил шаг, жестом отсылая встрепенувшихся часовых. — Он ушел?
— Кто? — Прикинулась дурочкой, скоренько соображая, как отец мог вычислить, зачем меня понесло из дома? — Я…
— Вышла подышать свежим воздухом? — Насмешливо подсказал король. Будто услышав его, где-то в горах отчетливо громыхнуло — раз, другой. Гроза не дремала. — Ну-ну, девочка моя, единственное, что могло расшевелить тебя в такую пору — сложная работа или важная встреча. Владыка Аллан не любитель поздних прогулок, значит, остается Алдор. Что ему было нужно?
— Я. — Честно и коротко. — И Сильмариллы. Вернее, наоборот: Сильмариллы и я, или вообще — одни камни. Кто их, Древних, разберет…
— То есть — он звал тебя в Эндорэ? И что же ты? — Сощурился отец, запахивая раздуваемый ветром плащ и прохаживаясь туда-сюда, — признак крайнего волнения.
— А что я? Я — последняя руна в алфавите, когда речь идет об интригах Древних. Клубок внутри клубка, и Свет, прямо скажем, не отстает от Тьмы… — Горько прошептала я. — Представляешь, он утверждал, что выжидал все эти месяцы только моего подходящего настроя — не смешно ли? Хоть бы придумал что-нибудь… более правдоподобное… друг! — Как сплюнула.
Король молчал, закусив губу — как и я, столкнувшись с неразрешимой на первый взгляд задачей. Осуждает? Боится за меня? Глаза Финвэ застыли двумя черными колодцами. Почему он молчит?
— Atarinja? — Я легонько сжала его руку — холодная как лед. Что с ним? — Что-то случилось?
— Н-нет… не волнуйся… — Невразумительно выдавил он, крепко ухватив мою ладонь. — Пойдем-ка в дом. Негоже шататься по ночам…
Я подняла глаза к небу: под щитом наливающихся молниями туч кружил орел.
Когда посреди Форменоса, едва вписавшись в просвет между домами, опустился Соронтур с Эонвэ на спине, я сразу насторожилась. Вокруг посланца Владык мигом собралась толпа. Изгнанники тревожно гудели, не ожидая от судьбы подарков, а я застыла в дверном проеме рядом с отцом. Король, закутавшийся в простую шерстяную накидку (в последнее время ему нездоровилось — немыслимое дело для эльфа. Не от тебя ли мои детские хвори, отец?) подтолкнул меня в спину, — иди, мол, встречай почетного гостя.
— Фэйниель, дочь Финвэ, — разнеслось над головами почтительно примолкших нолдоров, — Властители Арды считают, что за эти месяцы в сердце твоем родилось раскаяние. Повелители наши, вняв мольбам брата твоего Нолофинвэ Инголдо и всех твоих родичей, призывают тебя завтра в Небесный Чертог, дабы исцелить вражду, посеянную Врагом. Нолдоры, последовавшие за тобой, так же прощены и могут вернуться в Тирион!
Однако… Изменить приговор вопреки слову Владыки Судеб? Даже если Нолофинвэ протер штаны до дыр, ползая на коленях в Ильмарине, лицедей, Эру его разрази! Нет, всех этих слез-терзаний явно недостаточно. Мне ли не знать, насколько… Уж не опасаются ли в Ильмарине союза между двумя изгоями — мной и Алдором?
— А государь Финвэ? — Дерзко поинтересовалась я, не спуская с Эонвэ глаз (майяр слегка смутился). — Отец мой тоже прощен… и вернет себе трон?
— Если пожелает. — Скупо пояснил Герольд. — Как бы то ни было, Король Арды приказывает тебе, дева, явится завтра на Таникветил и протянуть руку дружбы своему брату, измученному долгой разлукой.
— Долг подданных — в том, чтобы исполнять желания Владык. — Церемонно ответила я, издеваясь в этот момент над Инголдо — его же словами. Величественная пара орел-майяр воспарила в воздух, подняв тучи пыли. Что ж, приду. И пусть этот лицемер не ждет от меня слез радости.
За сутки отец, ничуть не огорченный двусмысленным намеком Эонвэ, ухитрился почти на треть разогнать население городка. Кого добром или приказом отправил в Тирион, кого услал в горы или на охоту. Зачем тебе эта суматоха, государь? Неужели проверяешь их верность?
— Иди, Фэйниель, я не пойду с тобой. Ты же видишь, мне… нездоровится. — Король запахнул на груди темно-синий плащ, подбитый соболем. — А тебя вызвал сам Властитель Арды — негоже заставлять его ждать. Возьмешь свиту, и побольше, как положено принцессе.
— Отец, что с тобой происходит? — В лоб спросила я. — Ты сам на себя не похож. В чем дело? Это чары? Кто — Владыки, Алдор?
— Нет. — Покачал головой Финвэ. — Владыки не станут тратить Силу на мелочь, а с Отступником нам нечего делить… — Отец улыбнулся уголком рта, странным образом напомнив мне Алдора у ворот Форменоса. — Иди, девочка моя, путь до Валмара не близок.
— Как скажешь. Но по возвращении в Тирион ты покажешься наставнику или Ивэйн, договорились?
— Конечно… По возвращении… — Кивнул он, плотнее закутываясь. Восходящее солнце чертило кроваво-алым на волосах и одежде короля. — И… знаешь что, — он коснулся моего плеча, крепко, до боли сжав, — обещай мне, что никогда и никого не будешь судить поспешно.
— Да о чем ты? — Подивилась я. — Хочешь, чтобы я простила Нолофинвэ? Постараюсь… Ради тебя — постараюсь.
— Поторопись, дочь моя, тебя ждут в Валмаре. — Тоном правителя, не отца. Оставалось только подчиниться.
…Даже у ворот я чувствовала, что он смотрит мне вслед…
Взглядом — он провожал ее, взглядом — прощался. Не догнать, не сказать… не попросить остаться. Нельзя, Финвэ, терпи, бывший король нолдоров, если выбираешь для нее, и для того, кто ни с чем ушел позавчера от ворот, жизнь.
Жизнь… Что такое жизнь, как не череда случайно обусловленных кусочков? Правитель без трона медленно прошел в дом, приказав не беспокоить его до прибытия вестей с Ильмарина. Отомкнул заветную палату, где дочь держала свои работы, вынул хрустальную шкатулку с Сильмариллами и устало опустился на стул — ждать. Он знал, что дождется, должен был — сам — встретить того, кто рано или поздно придет сюда. Ждать. Со сверкающими камнями на коленях, с застывшей в зрачках темнотой…
Жизнь — дорога, свивающаяся из бесконечного множества тропинок, где каждый шаг — сотворение новой реальности. Ступающий-во-Тьме со смехом выписывал вероятности на бумаге — странными знаками, колонками рун. Он, забавляясь, вычислял их, мудростью Аратара взвешивая и отбрасывая лишнее. Финвэ — видел — вспышками ярких образов. И в этом он был сильнее первого из Древних.
Откуда этот Дар у него, толкового вождя и опытного война — не более? Сказано в легендах: эльфы следуют Замыслу, только люди-атани могут менять судьбы мира. Но тогда, видя в палантире, как его сын предает его дочь, он не хотел быть эльфом. Эльфы благи, не ведают ни предательства, ни ненависти, ни острой, мучительной душевной боли. Такими были ваниары, избранное Королем Арды племя, к этому образцу должен был стремиться каждый, а он — не хотел, яростно отрекаясь от собственной природы. Может ли эльф хоть на краткий миг сравниться с атани, обретя власть над судьбой? И тогда к нему впервые пришли смутные видения… даже не будущего, вероятностей будущего. Он про себя благословлял Алдора, поделившегося с ним своим видением мира — мира, где нет одного общего пути, но есть сотни, тысячи…
Он ждал. Секунды невыносимо медленно складывались в минуты, в часы…
Когда же прекрасный Валинор стал для него тюрьмой? Когда забота Древних переросла в надзор… даже не родителей за несмышлеными детьми, а капризных и требовательных хозяев за ценным имуществом? Убежище от опасностей Среднеземья… Убежище — от слова «убежать». Знал ли он, упорно следуя за Охотником на запад, к чему ведет свой народ? А ведь они именно сбежали, бросив свой дом у Куйвиенен. Кто-то остался, — как же они с Ингвэ, Эльвэ и Ольвэ потешались над глупцами, отказавшимися от щедрого предложения Владык!
Авари[51], отказавшиеся, нолдоры, гордые эльфы Света… Может быть, двум народам пришла пора вновь объединиться? А телери, друзья Эльвэ Синголло, или те, чьим предводителем был чудаковатый Кирдан? Сколько их было — не дошедших до манящей цели?
Валинор… Многие были довольны покоем и благолепием Хранимого Края, но не все. Были и те, что странствовали по сумрачным лесам Арамана[52], солончакам и песчаным дюнам Аватара[53], забирались далеко в море на кораблях телери… И, возвращаясь, с горящими глазами пытались разделить это с сородичами, чья жизнь вертится вокруг Валмара и Таникветила, исчисляется от Дня Прибытия[54] до Праздника Урожая!
А сам он разве счастлив здесь — без нее? Как торопила его Мириэль в походе, стремясь увидеть так красно расписанные айнуром-посланником чудеса Благих Земель… Как неутомимой ласточкой порхала по Туне, предлагая то здесь, то там что-то необыкновенное, когда нолдоры возводили свой город. Живая, непоседливая, как девчонка, и отважная — под стать любому войну. Он прекрасно помнил, как она била из лука орков, прикрывая женщин и детей ваниаров, пока Ингвэ с «дружиной» любовался водопадом за лигу оттуда.
Как она радовалась, узнав, что ждет ребенка, — а ей долго не удавалось зачать. Но к Владыкам она идти не хотела. То ли стеснялась, то ли страшилась их непонятной и грозной Силы, а он уступил ее причуде, самонадеянный глупец! Даже проститься не успел… Загнав коня, нашел только холодеющий труп — пустое hroa, и заливающийся плачем сверток — дочь. Маленькое, бесконечно дорогое существо, самое красивое, что бы там не трещали эти дурехи, смевшие называть себя подругами Мириэли!
— …На все воля Единого… — Участливо-отстраненный голос Властителя Арды… А он готов был вцепится в глотку и Королю, и самому Эру, и требовать, требовать, требовать… Аллан Кователь силой утаскивал его из Ильмарина. О, Владыкам было не до какого-то эльфа: их ждала «маленькая победоносная война» в Эндорэ. Как он ненавидел их тогда!
Он пошел бы на все, чтобы вернуть ее к жизни, присягнул бы даже Отступнику! Он видел Алдора до суда — мельком — в лохмотьях, еле стоявшего на ногах под тяжестью заклятой цепи. Но почему-то закованный в гордость и холодное спокойствие как в доспех, Восставший не уступал разряженному в бархат и золото брату. Тот же Алдор спустя два века отнял последнюю надежду, сказав, что никаких Палат Мертвых нет, а души что эльфов, что людей, что Древних уходят неведомо куда. Сказал — и тут же замолк, смутившись, по разлившейся на лице собеседника белизне угадав истину.
А Индис… Ласковая, кроткая, милая Индис… С нею было так легко… и так трудно. Беззаботный солнечный лучик, согревший королевский чертог, прекрасная — стократ прекраснее Мириэли, любимица Владык. Очаровательно смущавшаяся новобрачная, искренне недоумевающая, зачем в постели снимать одежду, и зачем разделять ложе, кроме как для зачатия детей. Они и зачинали — двое, трое, пятеро… Сыновья, дочери, как на подбор — крепкие, красивые, настоящие принцы и принцессы эльдаров, не то, что его страшненькая бесцветная наследница, его маленькая звездочка…
Индис любила его и так стремилась порадовать — каждым их ребенком… А он, церемонно целуя ее — не разжимая губ, обнимая — надушенную, облаченную в длинную ночную сорочку, крепко зажмурившуюся в ожидании отдачи супружеского долга, даже не пытался расшевелить это прекрасное тело, крепко-накрепко запомнив первую попытку. Ее недоумение, плачь, скомканные мольбы Единому — образумить сумасшедшего супруга. Он утешал ее, чудом выманив из угла, куда она забилась дрожащим зверьком, обмотавшись одеялом, гладил по золотистым волосам, обещая, что никогда такого больше не сделает. Она не просто боялась — не чувствовала того, что чувствовал он, отвергала все, связанное с Искажением, а что такое противоестественное удовольствие от соития, как не плод Искажения?
Индис боялась за него, а он — за свой рассудок. Потому что раз за разом, в благопристойной тишине супружеской спальни, перед глазами вставали другие ночи. Там, в Среднеземье, когда они с Мириэль убегали в лес — вдвоем, и трава какого-нибудь укромного уголка казалась им мягче перины, а листва стражей — кустов надежно хранила ласковый шепот, смех и приглушенные стоны наслаждения — друг другом, самой жизнью, ее прихотливым биением. И здесь, в Валиноре… Двое безрассудно-счастливых безумцев… Их дочь унаследовала странные желания родителей — в этом он почти не сомневался. А вот из образцового потомства Индис — лишь самый младший, Айканаро, неугомонный язычок золотого огня, Лоринар, как назвал его умеющий заглянуть в душу Алдор. Может, еще Нэрвен… Но Валинор не благоволит к отщепенцам.
Нет, пора нолдорам учиться жить самим — пока еще не поздно. Больше — никаких воспитателей и надзирателей.
Король с закрытыми глазами сидел в полутемной комнате — а разум его бродил среди пестроты картин грядущего и прошлого:
…«Atarinja, ты ведь не бросишь меня?» — Девочка с белыми волосами смотрит в глаза отцу. Она не плачет…
…«Хоть бы придумал что-нибудь поправдоподобнее… друг!» — Женщина с белыми волосами смотрит в глаза отцу. Она давно уже не умеет плакать — Глава цеха, лучшая ученица Кователя.
Ты клянешь его с такой страстью, что невольно выдаешь себя… Ведь ты любишь, и только гордость твоя, да вбитые в голову правила не дают тебе понять. И почему я не… А, зачем понапрасну корить себя! Разве мог я предположить, что в Блаженном Валиноре появится некто, способный по-настоящему оценить тебя? Увидеть не просто принцессу или непревзойденного мастера, а женщину, достойную любви величайшего из Древних?
Он не предавал тебя, девочка моя, просто не верил в ваше будущее — а я верю, и создам его. Любой ценой. Тогда, у ворот, ты не пошла с ним сама, и один из путей, ведущих к жизни, вы упустили. И… да, еще один путь был отвергнут — тобой, Фэйниель, в ночь Праздника Урожая. Что тогда произошло? Не вижу… Ты не сказала, а я уже не успею спросить.
Да, у ворот Форменоса он мог бы и не спрашивать твоего согласия, но тогда… Странная полуразрушенная крепость… Утумно?[55] И ты, затравленно оглядываясь по сторонам, опасаясь даже не хозяина крепости — самих камней, давно подчинившихся чужой воле, бежишь прочь. Но камни, верные слуги того, кто змеей ускользает от моего взора, обращаются против тебя. Трещина проходит по ветхой арке — и разрастается паутиной, обрушиваясь смертью. Алдор не успеет спасти тебя.
А сейчас я жду его, потому что он придет за твоими камнями. Во всех вероятностях я вижу его в Форменосе. Где-то он похищает Сильмариллы из пустого дома (потому что я на празднике вместе с тобой), решив-таки оспорить у братьев власть над Ардой. И ты, застыв в своей обиде и выросшей из нее ненависти, терпеливо ждешь часа мести… И дожидаешься. Кровь на твоем клинке — красная, как твой стяг, предводительница нолдоров в Последней Битве. Да, девочка, у айнуров тоже красная кровь.
Где-то — я пытаюсь остановить его, и сражен затрещиной Силы. Не рассчитал… И нолдоры уходят в Эндорэ, ведомые местью за короля и твоей волей, Фэйниель. Но, там, на чужих берегах, не торжество возмездия ждет тебя, а нелепая гибель в первом же бою. Не с ним, с одичавшими орками.
И еще один путь — нолдоры уходят, братоубийством добывая себе корабли в гавани телери. Я вижу Ольвэ, пронзенного твоим мечом, дочь моя. И украденные суда предают новых хозяев, кровью овладевших ими — тучи затягивают небо, море ярится штормом, в щепки разбивая скорлупки белокрылых ладей. Твой корабль первым идет ко дну.
Финвэ с резким вздохом распахнул глаза, выбираясь из кружения вероятностей. Надо было — как же он не подумал! — предупредить, оставить какую-то весточку. Но как? Нельзя отлучаться из сокровищницы ни на минуту, с Сильмариллами или без них… А! Сильмариллы? Средоточие Силы Первооснов! Вот же оно! Камни, сами камни, запомнят, донесут через годы, через тысячелетия, если понадобится. Он распахнул шкатулку и вгляделся изо всех сил в жгучее сияние, почти беззвучно шевеля губами — не слова, мысли впечатывались в свет — навечно. Кто из них — Алдор или Фэйниель, первым найдет послание, не суть важно. Только вот для этого придется коснуться зачарованных алмазов голой рукой — как он сейчас, пусть даже на мгновение, не стерпев боли.
Дверь сокровищницы скрипнула. Лучик света побежал от порога, коснувшись носка обуви короля. Финвэ поднял голову, — солнечное сияние обтекало темную фигуру в проеме.
— Я ждал тебя, Алдор. Не это ищешь? — Король поднялся ему навстречу, протягивая шкатулку.
— Ищу. А вот ты, похоже, ищешь неприятностей, затевая встречу. — Покачал головой айнур. — Я уверен, что за нами не следят, но вызнать правду можно и после. И по-разному.
— В Ильмарине теперь не до меня. И о тебе, думаю, рады позабыть… хотя бы на пару часов. Стена Заката прочна, как никогда, а владыкам должно являть народу не только гнев, но и милость. — Через силу усмехнулся нолдор. — Так что не будем терять времени. Камни — твои.
— Фэйниель такой щедрости не оценит.
— Как и много другого… не важно… Не будем терять времени, Алдор. Супротив вежливости, «до свидания» не говорю. Сам понимаешь… — Руки Финвэ, сжимающие ларец, чуть дрогнули — озноб накатил с новой силой, вгрызаясь в тело ледяными и огненными клыками, да и ожог пульсировал невыносимой болью.
— Что-то не нравится мне твой настрой. — Подозрительно заметил айнур, вглядываясь эльфу в лицо. — Ты в порядке?
Вспышка вероятности… И снова — тупик. Значит, осталась только одна дорога. Король вздрогнул, усилием воли расправляя плечи и придавая взгляду живости. Предчувствие собственной смерти никого не красит, как и следствие наложенных на Сильмариллы чар, но Алдор не должен был этого понять.
— Я справлюсь… как-нибудь. Namarie, otorno[56].
Финвэ не увидел открытия перехода, но почувствовал, что время настало. С мечом в руке он шагнул на улицу — в ночь. Солнце даже не скрылось за тучами, оно вовсе исчезло, погрузив Валинор в первозданную темноту. Да, Отступник с размахом обставил свой побег…
И в этой темноте ждала смерть. Тварь, что выбралась из наскоро разорванной переходом ткани междумирья — как называл это сам Алдор, в минуты редкой откровенности рассказывая нолдору о Начале Арды. Тварь хотела одного — пищи, а пищи было много, — охваченные ужасом эльфы метались по улицам, не понимая, что происходит в Благих Землях. Много мяса, приправленного страхом. Все же не столько, сколько могло быть, — он отослал, кого мог, зная.
Тварь уже близко, — он ощущал исходящую от нее вонь. Можно бежать, но тогда, если отступить сейчас, нолдоры не пойдут в Среднеземье за одними только камнями… А в конце — то же зарево Битвы Битв.
Значит, отступать нельзя. Тварь голодна? Прекрасно, он станет ее пищей. Ее время в Арде — даже не часы, минуты, она не успеет тронуть никого, кроме него. Он шагнул навстречу гнусному скопищу жвал, блекло светящихся пучков глаз и суставчатых лап с когтями, отсалютовав порождению Хаоса мечом, словно противнику в честном поединке. Тварь на секунду замерла, а затем неторопливо — о, ей некуда торопиться! — двинулась к мясу…
Боль… Последняя вспышка:
— …Я предлагаю вам сделку… — Темноволосый мужчина смотрит на женщину с длинными белыми волосами, сидящую напротив. Та молчит, поначалу закусив губу от сдерживаемого гнева, затем принимает какое-то решение и скользит по нему взглядом — холодно и оценивающе. Да только холодность эта — всего лишь маска, очевидная для обоих.
— …Мама! — Дракончик с медной чешуей неуклюже приземляется на задние лапы, превращаясь в подростка-эльфа.
…Рыжеволосый мальчик с овалом лица Фэйниель и черными глазами. Айканаро Руссандол, сын владычицы Студеного Холма, Верховной Королевы нолдоров и атани…
Таникветил, полностью оправдывая свое имя, сиял — белым, серебристым, голубоватым… Вся гора, от мраморно-хрустального замка на вершине, до лесов на склоне и у подножия, казалась одной гигантской новогодней елкой. К этой хрупкой красоте наши мятые, запыленные и пропитанные потом одежды подходили примерно так же, как подобранный на дороге булыжник в пару к бриллианту. Повинуясь воле Короля Арды, мы гнали изо всех сил, и потому в блистательный Валмар прибыли грязными, как дикие свиньи. Стоящий на стреме в ожидании дорогих гостей Эонвэ схватился бы за голову, позволяй ему это неумолимый этикет, но, майяру, увы, оставалось лишь провести нас к месту торжества, как есть.
Лес звенел смехом и песнями, бренчал музыкой, — население Светлого Валинора развлекалось. Среди вековых дубов и буков тут и там мелькали белокурые и черные локоны, невесомый цветной шелк нарядов, поблескивали драгоценности. Майяры, ваниары, нолдоры, беззаботная, увешанная цветочными гирляндами толпа, с искренним недоумением таращившаяся на отряд хмурых пришельцев. Мой красный плащ с вышитым на спине гербом и заплетенные в тугую косу белые волосы действовали на сородичей, как свет на упырей или дым на более мелких кровососов — комаров.
Вопреки моим худшим опасениям, до Небесного Чертога тащиться не пришлось — Владыки Арды встретили прощеных изгнанников на террасе, окруженной благоухающими розовыми кустами.
Мраморные троны неплохо смотрелись на фоне огромных, как тарелки, алых, нежно-розовых и белоснежных цветов (я мимоходом отметила, что пурпурных роз не было, а ведь в Тирионе они встречались в изобилии, пятная светлые стены домов). Застывшие на престолах Аратары казались не живее камня, удостоившегося чести поддерживать сиятельные зады.
Манавидан с Вэридэ, к моему тайному злорадству, напоминали не просто статуи, но ходячие, то есть, сидячие, выставки ювелирных изделий. На мой вкус, при наличии корон, ожерелий и нескольких перстней, браслеты, броши, подвески и сотни камней-нашивок — совершенно излишни, а уж алмазы на туфлях — и вовсе признак дурного тона. О, да, власть призвана соседствовать с роскошью, главное — не переборщить.
У ног Короля на резной скамеечке устроился Ингвэ — золотистые волосы ваниара сливались с золотым шитьем одежд. Огромная честь для Воплощенного? Мне как-то привычнее было сидеть с Древними за одним столом… или стоять лицом к лицу.
Я молча выжидала, не торопясь с восторженными благодарностями и заявлениями вроде: «Я так больше не буду!». По едва заметному шевелению руки Манавидана из толпы показался Нолофинвэ — в простой белой тунике без единой нити вышивки или камня, с бледным, осунувшимся лицом. Тягостное зрелище… Не знай я, как он старался обеспечить мне изгнание, и впрямь поверила бы, что брат извелся, одолеваемый муками совести. Но… кто знает? Обещай мне, что никого и никогда не станешь судить поспешно…
Король разразился речью, напоминая, что собрал народ на Таникветиле, дабы исцелить вражду, родившуюся среди нолдоров, и навсегда позабыть об уловках Отступника. Я не могла не заметить, как при упоминании Алдора недобро блеснули глаза Повелителя Ветров и помрачнели почти все айнуры. Боитесь, о, Могучие?
В этот раз словесный поток я перенесла на удивление спокойно, скучающе отмечая «красоты стиля». Ох, и многовато же их было… Право слово, на выражение одной мысли незачем тратить столько времени, — но что для них время? Зрители внимали с благоговением, явно воображая, будто ничего более разумного и убедительного, более приятного слуху и безупречно выстроенного и не сыщешь. Глупцы… Они просто никогда не слышали, как умеет убеждать старший брат Повелителя Арды.
Завершив выступление, довольный собою Владыка дал слово Инголдо. Братец, к чести для него, был и более краток, и более искренен — насколько вообще была возможна искренность между нами.
— Что обещал я пред тронами Аратаров в день суда, то я и сделаю! Я прощаю тебя и не помню обид! — Я молча пожала ему руку, не спеша с ответом, но это было еще не все. — Полубрат по крови, истинным братом по духу стану я для тебя. Ты будешь вести, а я следовать, и пусть не разделят нас впредь ни козни Врага, ни другие печали.
Не ожидала… Нет, я в самом деле не ожидала такого от гордеца-Инголдо, свято уверенного в своей правоте. Может, отец был прав?
— Я слышала твое слово, брат. Быть посему. — Обрадованный моим приветливым голосом, брат уже собирался что-то сказать, как вдруг…
Сначала мне показалось, — на солнце набежали тучи, так резко нахлынул сумрак, но тучи, покорные Повелителю Ветров, сегодня обтекали Таникветил стороной. И на затмение внезапный каприз природы отнюдь не походил. Толпа заволновалась, и по мере того, как сгущался мрак, напряжение все нарастало, грозя перерасти во всеобщую истерику. В конце концов, даже Аратары перестали делать вид, что все так и было задумано, подорвались со своих тронов и спешно попытались навести порядок. Какое там! Всего через пару минут гору обложило непроглядным мраком, единственным спасением от которого остались гроздья волшебных светильников, но и они быстро скуксились, слабо мерцая наподобие больных светлячков.
Праздник обернулся безумием — прекрасные, безмятежно-спокойные эльфы в припадке животного ужаса едва не смели троны Владык. Вместо музыки и песен по горе разносились крики и пронзительный женский визг. Особенно отличились ваниары, являя на высоких нотах подлинные шедевры. Растерянные айнуры выглядели немногим лучше. Манавидан бестолково размахивал руками, надеясь с помощью ветра разогнать темень, Вэридэ, со сползшей на бок короной поддерживала его Силой, Феантури без особых успехов успокаивали эльдаров, хотя бледный Лэрьин и сам явно нуждался в успокоении. Единственными, кто не поддался панике, были пришедшие со мною нолдоры во главе с Артанором.
Вспомнилось вдруг: мы с Алдором бредем под нещадно жалящими мою бледную кожу лучами солнца, и айнур, вдоволь налюбовавшись на градом льющийся с меня пот и заливающую лицо красноту, одним жестом вызывает теневую завесу… Долгожданный привет от Ступающего-во-Тьме? Губы сами сложились в язвительную ухмылку: впечатляет, что и говорить. Жаль, Алдор не мог полюбоваться на лица родственничков!
Пол часа. Час. Весь Таникветил, весь Валинор от Форменоса до Валмара ждал, пока рассеется сотворенная Отступником тьма. И тут на террасу ворвался Айвендил — бледный, взлохмаченный, с трясущимися губами. Разговорившийся было, народ притих, даже Аратары недоуменно нахмурились — в таком состоянии майяра не видел до сих пор никто и никогда.
— Властители… беда… — Голос помощника Кементари срывался. — Там… в Форменосе… — Майяр нервно сглотнул, обернувшись ко мне. — Принцесса, принц Нолофинвэ, государь Финвэ… мертв!
— Что? — Тихо-тихо спросила я, подходя к нему. Шепот на замершей поляне показался невыносимо громким, мне же казалось, что я кричу. — Да ты же врешь. Он ведь сам провожал меня в Валмар. Сам… живой…
Нолофинвэ встал рядом — плечо к плечу, но я даже не заметила этой молчаливой поддержки, не в силах вздохнуть… осознать…
— Как… это случилось? — Просипел брат. — Или, нет, не надо… я понял. Это он — да? Он? Ну, отвечай же! — Инголдо готов был встряхнуть майяра за грудки.
— Я… получил сообщение по палантиру… Даже не разглядел толком, кто говорил — темно, и связь хуже некуда — почти не слышно… Понял только, что Отступник похитил Сильмариллы, и, когда Финвэ вознамерился помешать его лиходейству, натравил на короля какую-то тварь.
Сильмариллы… Тварь… Ухмыляющийся Алдор у ворот Форменоса… Думаешь, эти не слишком крепкие стены тебе помогут? Фигура отца, залитая алым солнечным светом, будто свежей кровью… Холодно… так холодно, так… пусто…
Айканаро сжал мою руку, заглянул в глаза — но меня там не было. Я снова прощалась с отцом на пороге нашего скромного дома в Северной Крепости… крепости, не защитившей его от гибели! К холоду прибавилась боль в груди и жжение в глазах, — слезы просились наружу, и лишь отчаянным усилием воли я смогла удержать предательскую влагу. Я не плачу. Никогда. Слезы — слабость. Не хочу быть слабой… Не могу… Зачем я послушала тебя, отец? Почему бросила одного?
— …похитил Сильмариллы! — Сильмариллы?! Комок боли внутри разорвался ослепительно-жгучей яростью — белым клинком, вроде того, которым я рубила чары… этой мрази. Речь Манавидана (утешающая? поучающая? порицающая?) оборвалась на полуслове: Повелитель Арды ненароком поймал мой взгляд. Мне было, чем гордиться, — он испугался меня. Я заметила, как айнура окутала еле заметная светящаяся пелена — магический щит.
— Камни, значит… камни… красивые такие камешки… Что ж, вот теперь я вижу, что вы и впрямь сродни ему. Артанор, Айканаро, мы едем в Форменос! Немедленно! Шевелитесь!
Под ошарашенными взглядами Древних и эльфов мы рванули с горы в Валмар — никто не осмелился задержать нас. Мы торопились так, словно неведомая тварь гналась за нами по пятам, не насытившись одной жертвой. Мы возвращались в покинутый нами город, прорезая неохотно рассасывающуюся мглу, не жалея ни коней, ни себя, а над нами смутными силуэтами кружили орлы — глаза Короля, его верные доносчики.
Я мчалась, оставив далеко позади безуспешно пытающегося нагнать меня Нолофинвэ. Мне не хотелось даже смотреть на него. Отупев от горя, я видела в нем еще одного виновника своей потери, не соображая, что потеря у нас общая. Ненависть теперь давалась мне удивительно легко, — Древние оказались хорошими учителями.
Ветер бил в лицо, не пуская в Форменос, прохладным прикосновением смирял боль. Ветер был милосерднее своего повелителя…
…Он лежал там же, где бросила его вызванная Отступником тварь. При виде меня собравшаяся вокруг погибшего короля толпа расступилась. Брат, ссутулившись, с потускневшими глазами, шел на шаг позади. Откинув с тела чей-то плащ, я почувствовала дурноту… В глазах вновь защипало, в горле застыл комок: ошметки окровавленной, истекающей густой вонючей слизью плоти не могли… нет, это вовсе не мой отец! Это… морок, бред… сон… что угодно, только не он! Я медленно, на ватных ногах опустилась на колени рядом с… этим, запачкав штаны мокрым и липким…
Белое на красном, красное на белом — клочки рубахи, потеки крови, развороченные останки… Рука — отдельно от тела, и рядом с ней — меч в застывшей зеленой жиже… Из горла рвался не крик — хриплый вой раненого зверя, волкодлака Темных Земель, вернувшегося с охоты в разоренное, пропахшее смертью логово. Нолофинвэ опустился на землю рядом — брат, не стесняясь, рыдал — искривив рот и даже не смахивая хлынувшие слезы…
Я плохо помнила, что было дальше… Я приказывала, и мне повиновались — без единого слова, с какой-то исступленной готовностью. И не было разницы между моими братьями и последним мальчишкой.
Огонь погребального костра сливался с огнем факелов на площади Тириона, слова сплетались со словами, выплескиваясь потоком обвинений, требований, каких-то клятв… Я и в самом деле призывала идти в Эндорэ? Найти Отступника и поговорить на языке стали? Безумие гнева прочно завладело мною, спасая от еще более страшной реальности.
Они — да, они слушали меня, — и отблески факелов в сумраке Валинора отражались в сотнях, тысячах глаз гневом и жаждой мести. Они готовы были идти за мной не только в Эндорэ — за приделы Арды. И вслед за моим клинком сотни — в едином порыве взлетели к опоганенному тьмой небу…
Я очнулась… не в Форменосе, не в Тирионе… Разлепив веки, обвела взглядом забранное горным хрусталем окно с золотисто-коричневыми занавесями, цепляющиеся за стены полки со свитками, книгами и просто кипами бумаг, притулившийся в углу стол и стул с высокой резной спинкой. Ну, конечно, моя комната в доме Кователя. Как я попала сюда — хороший вопрос. Вероятнее всего, меня в невменяемом состоянии приволок сам Аллан, после (я зажмурилась, вспоминая кровавый отблеск факелов на стали) зажигательной речи в Тирионе. Вечные Первоосновы, что я наговорила там?
Дверь тихонько скрипнула… На пороге мялись Аллан и Кементари, будто и не в собственном доме, словно они здесь случайные прохожие, а я — хозяйка, и к тому же не самая гостеприимная.
— Так это правда? — Без выражения прошелестела я, упав на подушку. Ну, пожалуйста, прошу вас, умоляю, скажите — нет…
Айнуры подавленно молчали…
Уйти в Эндорэ… Тогда, на площади, полностью завладев их умами и сердцами, легко было кричать о мести и требовать похода в Темные Земли. Придя в себя ровно настолько, чтобы соотносить свои поступки с действительностью, я лицом к лицу столкнулась с последствиями своего красноречия. О, да, нолдоры готовились к войне — с нетерпением детей, увлеченных новой игрой. Кузни звенели и полыхали жаром — мечи, доспехи… Взбудораженные моими речами, обитатели Тириона сновали по городу бессонными духами, готовые идти в Среднеземье хоть сейчас. А что — мы самые умные, самые сильные, самые-самые, да еще и несущие печать Света Амана! Молодые головы поражало в первую очередь: город кипел проснувшимся вулканом. Прислушавшись к их горделиво-хвастливой болтовне, я схватилась за голову: каждый третий был уверен, что сможет лично добраться до Врага и с легкостью одолеть сильнейшего из Древних — видимо, силой своей правоты!
Более того, никто из этих борцов за справедливое возмездие и не думал о том (правда, здесь была и моя вина) как мы вообще попадем в Эндорэ. Будущее представлялось им победоносным и красочным шествием до Черной Цитадели, где затаился содрогающийся в ожидании расплаты Отступник. Да, при виде этого, прости Эру, воинства он и впрямь содрогнулся бы — от хохота…
Я чувствовала себя не просто дурой — управляемой дурой. Алдор дергал за веревочки, я — послушно делала шаг! Он отнял у меня не только отца, он разрушил какую-то часть меня… Ночами, воя в подушку (никто не услышит, никто не увидит моей слабости, потому что правительница не имеет права на слабость), я желала ему худшей из смертей, потери Силы, плена в Амане — навечно!
Повторенные сотни раз на площади Тириона и в тиши спальни, слова стали ядовитой стрелой, улетевшей в Эндорэ вдогонку убийце и предателю, я чувствовала это, как чувствовала расположение самоцветных жил в породе — всем существом. Айа, Высокий! Прими еще один дар от Фэйниель из Тириона! Предпоследний, — я страстно надеялась, что последним станет смерть. Его, моя — какая разница?
— Нет, какова наглость! — Властитель Валинора и всей Арды разгневанным вихрем прошелся по сверкающему паркету своего Зала Раздумий. Думалось ему в последние дни плохо: в голове занозой сидела одна мысль — нолдоры. Эти проклятые нолдоры с их трижды проклятой предводительницей! — Надо же, собрались мстить, благородная ярость воспламеняет сердца… Это все его козни, готов поспорить!
Присев на обитую золотистым шелком кушетку, Королева, изящно расправив складки синего платья, наблюдала за взбешенным супругом. С затаенной насмешкой отмечая, как прорывается — случайным жестом, вскинутой бровью, резким разворотом — сходство с тем, старшим, сильнейшим. Пытаясь отречься, забивая личиной, все равно упрямо и слепо копировал — безуспешно. Так грубый оттиск напоминает драгоценную печать.
— О, да, он все продумал — и не придерешься. Формально предупредил нас — через Аллана, и с чистой совестью удрал, прихватив камни!..!! Я этого так не оставлю!
Вэридэ поморщилась — про себя, разумеется. Ругань — это так грубо, примитивно, так не по-королевски. Забываясь, утонченный Владыка начинал вести себя, как последний мужлан. Ах, да, он же в молодости старался быть ближе к народу — вот и преуспел.
— Решил скрыться? Куда, интересно? Из Арды ему хода нет. Значит, засядет в Эндорэ… — Манавидан задумчиво наматывал на палец золотистую прядь. — И что тогда — снова ждать его сюрпризов? Мой братец, признаю, бывает весьма изобретателен. А тут еще эти Хаосом проклятые эльфы…
— Ты слишком много времени тратишь на них, любовь моя… — Мягко пожурила его Создательница Звезд. — Отпусти их туда, куда они так рвутся.
— Но…
— Нет-нет, дорогой, не думай, что я сошла с ума. Пусть идут. Они жаждут мести — прекрасно! Они не протянут там и сотни лет без нашей помощи — великолепно! Отправь бунтарей в Эндорэ на дружескую встречу с Отступником, — пусть будут его головной болью. Мы же благи, не так ли? — Она испытующе глянула на мужа: темно-синие глаза впились в голубые.
— Так и сделаем, — кивнул Король, поднося узкую точеную кисть к губам.
Королева чарующе улыбнулась — он так предсказуем, так скучен… не то, что тот. Совсем не то…
— Нам нужны корабли…
Я стояла перед нахмурившимся Ольвэ, решив для себя — без судов мы из Гавани не уйдем. А кораблей понадобится не один и не два — столько народу пожелало идти в Среднеземье! Телери, души не чаявшие в своих ладьях, могли и не согласиться. Более того, я уверена была, что не согласятся — и тогда придется применять силу. При одной мысли об этом внутри все сжималось. Обещай, что никогда не поднимешь меч на эльдара… Обещай… Ты мертв, отец, но твое слово по-прежнему — закон для меня. Как же быть?
Бирюзовые глаза Ольвэ — словно морская вода… Таинственная, переменчивая зыбь, непостижимая для порождения огня и земли. Какие мысли бликами света на водной глади отражаются в твоих глазах, король Альквалондэ?
Мы долго стояли так — неподвижно, сплетаясь взглядами, заставляя остальных переминаться в тревожном ожидании с ноги на ногу.
— Ты идешь из-за него? — Прохладное дуновение морского бриза в голове — осанвэ. И образ отца — молодого, смеющегося…
— Да. — Звоном стали в ореоле кровавого света.
— Быть по сему. Ради Финвэ… Валинор все равно не удержит ни тебя, ни тех, кто следует за тобой.
— Я дам вам корабли. — Негромкий голос короля разнесся по залу. Телери ахнули — испуганно и недоверчиво. — Столько, сколько нужно. И опытных кормчих.
Ольвэ сдержал слово. Он сделал много больше, чем я могла предположить. На хрупких лодочках мудрено доплыть до Эндорэ по неспокойному морю, и на верфях Альквалондэ днем и ночью кипела работа. Нолдоры трудились бок о бок с телери, строя новые корабли: с большим водоизмещением, крепкой обшивкой, новой системой руля и парусов, пригодные для перевозки как двуногих, так и четвероногих путешественников, — мы планировали захватить с собой скот, домашнюю птицу и лошадей.
С Ильмарина не приходило никаких вестей, — Владыки словно забыли о нас, не вмешиваясь, но и не оказывая поддержки, этим недобрым молчанием ясно означив свою волю. Ушедшим — в Форменос, в Эндорэ — не ждать помощи.
Я разрывалась между Тирионом, Форменосом и Лебединой Гаванью, не полагаясь на уступившего мне власть Инголдо. Одно предложение идти в Среднеземье налегке — мол, всем необходимым на месте разживемся, — чего стоило! Разживемся, как же… Да кто нам позволит спокойно обживать новые берега — под носом у Алдора? Утихомирив брата, я приставила его к заготовлению провианта и теплой одежды — в Среднеземье, увы, бывают морозы, если кто позабыл, а осень не за горами.
Мастера трудились без отдыха — мало сковать абы-какие мечи, наклепать доспехов — это должно быть действенное против нежити оружие и надежная броня. И поменьше украшений — мы не на тренировке или параде.
Но если с припасами и прочим все было ясно, то с рвущимися в Эндорэ без разбору надо было что-то решать. Перво-наперво, я запретила уходить совсем юным без родителей, запретила разбивать едва сложившиеся семьи, еще не обзаведшиеся детьми, помолвленным и дорожащим помолвкой превыше мести тоже не было пути в Эндорэ — мне ни к чему разбитые сердца, когда собственное всего-то гоняет кровь по жилам, поддерживая жизнь в hroa. И не к чему — способные выжить лишь в безопасном Амане. Кто-то быстро остывал, кто-то пытался спорить — бесполезно. Воля королевы нолдоров — тверже клинка у нее на поясе.
Клинок… О, не одна из тех игрушек, которыми я украшала стены тронного зала, даже не детище мастерских Форменоса. Нет, меч для встречи с Алдором, буде таковая состоится, я ковала особо. Тогда, в полнолуние, я не просто размахивала молотом — пела, как поют айнуры, наплевав, что нет, и никогда не было ни слуха, ни голоса, чередуя рваные четверостишия со звучными проклятиями и куда менее звучной руганью. Сплавляла вместе лучшую сталь, мифрил и какой-то уж вовсе диковинный черно-синий металл, скрепя сердце выданный Кователем. Соединение неземного и низменного могло с легкостью развоплотить, а то и убить айнура. Любого.
Имя клинка было под стать его созданию и причудливой фантазии создательницы — «Миалль», чуть переделанное «поцелуй» на языке Древних, среди нолдоров быстро превратившееся в «Mael» — «жажда». Тоже неплохо — разве сталь не жаждет крови? А какого цвета кровь у айнуров? У тебя, Ступающий-во-Тьме? Такая же красная, как у моего отца?
Я старалась не думать об отце как о мертвом — иначе вся собранность и сдержанность летела прахом. Потом… Когда высадимся в Среднеземье… может быть. Пока он для меня — жив и незримо наблюдает за моей работой. Я не подведу тебя, отец. На этот раз — не подведу.
Аллан Кователь отшвырнул полупустой кубок, разлетевшийся стеклянно-пурпурными брызгами о стену мастерской, провел ладонью по лицу, словно стирая жуткие воспоминания, разделенные с любимой воспитанницей, почти дочерью. Кровь, ядовитая слизь… оглушающая боль — не вернуть никогда! — и жгучая ярость — на Алдора, королевскую чету, безмозглого братца и саму себя. На весь чудовищно несправедливый мир.
Да ведь мир не переделать… Никому. Ни тебе, ни Алдору, ни Старейшему, возмечтавшему создать заповедник, свободный от гнили нашей драгоценной родины. З-заповедничек… А вот оно как вышло…
Дан, Таникветил ему на голову, паршивый Король, но, все-таки, иногда способен принять нужное решение… или поддержать заботливо подкинутое любезной супругой. Надо же, испугались, Великие и Могучие. Не Алдора, тебя, девочка…
Как я напился… Голова не держится… Прилечь бы, не думать ни о чем. Э-э, нет… потом, все потом… Или, ах-ха, потом и кровью — у нас же тут благодать дальше некуда?
Алдор, конечно, ты не слышишь меня, но… Я и впрямь трус, к чему лукавить. Тогда, после войны, всего-то и смог — на сотню лет урезать тебе срок. Боялся, что ты не выдержишь заключения в каменном гробу, боялся увидеть вместо тебя сломленного безумца… или вовсе — не увидеть. Ты и здесь вывернулся: спал, погрузившись в оцепенение не-жизни, сберегая рассудок, укрыв камеру пеленой Силы. То-то Дан удивлялся: замки намертво заклинило, внутри ничего не разглядеть, а ты все не торопишься с мольбами о пощаде…
Удачи тебе, друг. И… найди ее в Эндорэ, слышишь? Отдай камни, если они еще нужны ей, что угодно делай, только не дай ей пропасть! Потрудись снова стать, хотя бы ради нее, не ходячим воплощением ужаса из эльфийских басен, а просто… айнуром? Человеком? Кто же мы все-таки, а?
Я, например, определился уже — трус я. Ты ведь презираешь трусость, правитель Дональвайна? Алдор, Алдор… Старейший заманил тебя в ловушку, возомнив себя демиургом? Только кто из вас ухитрялся творить чудеса — и в Империи, усмиряя готовые вцепиться друг другу в глотку кланы, пока кое-кто вздыхал о несовершенстве мира? Ты не вздыхал — времени не было.
Эх, да что это я… В Хаос все! Айнуром… Человеком… Ты, главное, будь мужчиной, раз уж заставил эльфийку почувствовать себя женщиной… Не спать! Видишь, ты уже переиграл Старейшего. Что такого он предсказал тебе, отчего ты места себе не находил? Все норовишь ухватить судьбу за шкирку… Так она и укусить может. Любого зверя, Алдор, постепенно приручать нужно…
Собравшись на пирсах Альквалондэ, нолдоры с любезными сердцу пожитками, количество которых было оговорено заранее, поднимались на борт покачивающихся на воде кораблей, — может быть, не столь воздушных и изысканных, как белокрылые ладьи-лебеди, но определенно более надежных. Во избежание неразберихи все отплывающие были разбиты на отряды, во главе которых стояли помнившие первый Исход Перворожденные.
По правде сказать, все это напоминало не поход мстителей, а развлекаловку для идиотов: дети пищали и путались под ногами, женщины трепали языками без умолку, молодежь друг перед другом похвалялась новенькими мечами и доспехом. Кажется, одни выходцы из Форменоса и отдавали себе отчет, что и почему сейчас происходит. Мрачный Артанор то и дело покрикивал на распоясавшихся юнцов, норовивших затеять шуточные поединки прямо на набережной. Притихший Айканаро казался старше своего возраста, не в пример тому же Финдекано или Турондо, почти радостно поблескивающих глазами в предвкушении «забав» в Эндорэ. Будут вам забавы, племяннички, да еще какие, нутром чую!
Среди угрюмых или возбужденных нолдоров невозмутимо, как скалы под ударами волн, скользили телери — назначенные Ольвэ кормчие, да и кое-кто из простого народа собрался в Среднеземье вместе с нами. Таких встречали с буйной радостью, тут же предлагая брататься…
Сам король Альквалондэ стоял рядом со мной, следя за погрузкой. Налетевший с юго-запада ветер развевал его светлую накидку крылом морской птицы, трепал длинные серебристые волосы. В венце и на одежде правителя Гавани мягко светился жемчуг — крупный и мелкий, розоватый, зеленоватый, голубоватый, чисто-белый.
— Ну, вот и все… Твои корабли вернутся в родную гавань, обещаю.
— Не все. — Серьезно заметил властитель фалмари[57]. — Думаешь, вам так просто позволят уйти? Нет, Фэйниель, жди гонцов из Ильмарина. — Я вздрогнула, вспомнив, когда в последний раз слышала подобное предупреждение — и оправдавшееся. Жди гонцов с Таникветила, Фэйниель, свою родню я знаю слишком хорошо…
Как накаркал: воздух засвистел под взмахами гигантских крыльев. На набережную тяжело опустился Соронтур, несущий на спине темноволосого всадника в серых одеждах. Я похолодела: сам Владыка Судеб!
— Остановитесь, нолдоры! Нет в Эа силы, способной помочь вам в вашем безумной походе — путь ваш ведет во Тьму, к скорби, коей вам не дано предвидеть! Ушедшим против воли Владык — жить вне Амана под сенью смерти. Ибо, хотя промыслом Эру вам не суждено умирать в Эа и никакой болезни не одолеть вас, вы можете быть сражены и сражены будете — оружием, муками и скорбью. Те же, кто избегнет Мандоса, устанут от мира, как от тяжкого бремени, истомятся, и станут скорбными тенями печали для юного народа, что пришел следом за эльдарами. Слезы бессчетные прольете вы, но Владыки оградят от вас Валинор, исторгнут вас, дабы даже эхо ваших рыданий не перешло гор. Печать рока лежит на тебе, Фэйниель, дочь Финвэ, и ляжет она на всех, кто последует за тобой, и настигнет их, на западе ли, на востоке! Все начатое в добре завершится лихом, брат будет предавать брата и сам страшиться измены. Изгоями станете вы навек, ибо ступившим на путь Зла и впустившим в себя Искажение нет дороги назад! Таково слово Древних!
Едва отзвучало это пророчество… или проклятие, и орел вновь неспешно направился к Таникветилу, как на причалах и на судах началась паника. Кто-то, бросив все, рванул назад, кто-то отчаянно спорил с несговорчивой родней. Слетевший по трапу Арафинвэ метнулся ко мне, схватил за руку, начал лопотать что-то о воле Владык и долге детей Света… Мог бы и не стараться, я и без того поняла, что в Среднеземье из всех детей Финвэ пойдут лишь двое.
Ольвэ взирал на впавшего в истерику зятя с легкой насмешкой. Ни один из его внуков не повернул назад — все пятеро застыли на палубе, с вызовом глядя на отца. Расшалившийся ветер раздувал одинаковые золотистые пряди, серые глаза смотрели оружейной сталью. Пятеро — против одного растерянного, помертвевшего Арафинвэ. Брат, отвернувшись, со сдавленным всхлипом направился к Тириону, за ним потянулись малодушные. Оставшиеся проводили их презрительным молчанием. Вот и все…
…Напрасно мы понадеялись, что на проклятии Тарви приветы от айнуров закончатся. Внезапно налетающие с запада, с востока, да отовсюду, грозы нещадно трепали флотилию изгоев. Видимо, чтобы не заблуждались насчет прощения и светлого будущего. Лазурная, как очи Манавидана, гладь Великого Моря обращалась пенно-сумрачной ревущей бездной, ненасытным влажным чревом, для которого мы были всего лишь легким перекусом на один зуб. Скольких судов мы недосчитались? Да сколько ни есть — все на совести «благороднейшего из Владык».
Я уже не могла разобрать, кого ненавижу сильнее — Владыку Тьмы или Повелителя Света. Алдор убил моего отца из-за Сильмариллов, его брат — десятки моих сородичей, для того лишь, чтобы беглецы не забывали, кто в Арде хозяин. Ненависть к Отступнику разгоралась и опадала вспышками пламени, ненависть к Властителю Арды была ровной, льдисто-холодной и рассудочной. Как много я успела узнать о ненависти благодаря обоим Н'лайрэ…
Не раз и не два приходилось тушить пожары… и опускать в море тела, — плети молний без разбору прохаживались по воде и дереву кораблей, по металлу креплений и живой плоти. В такие моменты Повелителю Ветров, должно быть, икалось до изнеможения…
Нас сопровождали орлы. Кто-то, глядя на равнодушно купающихся в бешеных потоках ветра птиц, падал на колени, кто-то прятался, кто-то сплевывал и отворачивался. Мне же оставалось лишь кусать губы, провожая крылатых соглядатаев хищным взглядом. Слишком высоко цель, слишком резко уходят из-под ног доски палубы, и кара за смерть любимых пташек Короля наверняка окажется страшнее выспренних проклятий или шторма.
Телери упрямо не покидали своих постов у рулей — под ударами ветра, хлещущей стеной ливня, превращающей палубу в смертельный каток. Я, позабыв о своей сухопутной природе, не уступала им — черно-алая капля против спущенной с цепи чьей-то холеной рукой стихийной мощи. Молний я не боялась. Танец зарниц я готова была наблюдать часами, щекоча нервы себе и окружающим, — воистину, меченого Искажением Мандос исправит. А теперь не просто любовалась разгулом непогоды — бросала вызов второму из своих врагов. Или все-таки — первому? Королю пристало быть первым во всем, не правда ли?
…Мы не дойдем. Что-то нужно делать. Что может Воплощенный против Аратара? А ничего. Покорно стать пищей для рыбешек Этиа.
Но я… Дура ты, Фэйниель. Набитая — и недобитая. Ведь к моим услугам кровь сильнейшего из Древних, текущая в моих жилах. Неоправданно щедрый и бесконечно коварный дар Отступника, залог его власти над моим hroa, но дух-то свободен!
…Что может Аратар против Аратара?
Забыть об Алдоре, о достойном его брате, о воющей в тысячи глоток буре, о Валиноре и Эндорэ. Нет ничего — только я и Сила. Я — и есть Сила. Не Фэйниель-mirroanve[58], а пляска белого огня и холодная твердость камня, тугие потоки ветра! И… нет, воду я почти не ощущала, ни мне, ни Алдору не близка была обманчивая глубь второй из Первооснов, хотя айнур и любил море. Да и не нужно мне было сейчас обращаться к Стихии Воды. Не Повелитель Морей губил мой народ — Повелитель Ветров.
…Сосредоточиться. Нащупать разлитую вокруг Силу, подтянуть к себе…
Корабли сбило в кучу затрещинами шторма, — натянуть невидимый Щит оказалось намного легче. Но мне, всего лишь зарвавшейся эльфийке, даже не майе, и этого хватило, чтобы рухнуть на скользкий настил палубы едва дышащей кучей. И все-таки — живой. Полезная штука — кровь Древнего. Забавно, — мой враг невольно спас мне жизнь. Всем нам.
А бури с того дня прекратились. Как… мило. Пустить, что ли, слезу — от счастья? Право же, теперь я могла позволить себе ма-аленькую слабость…
Королева Мира толкнула тяжелую резную дверь Зала Раздумий. Роскошная комната была пуста. Вэридэ нахмурилась: в последние несколько дней настроение мужа ей решительно не нравилось. Что затеял ее благоверный? И где же он изволит пропадать?
Вэридэ замерла, погружаясь в переплетение энергетических потоков Таникветила. Та-ак… Льдисто-голубые шипы, серебряно-стальные жалящие нити — охранные заклятия, горделиво- ликующее разноцветье и слабые, кисловато-затхлые отблески страха… Робкие огоньки — эльфийские fear, суетливая радуга майяров… Вот он! Но…
Повелительница Валинора, подхватив хвост шлейфа, бросилась к главной башне — рвущемуся в небо хрустальному стеблю, расходящемуся восемью острыми лепестками. На ходу сменить обличье — уже не среброволосая женщина в белом платье, а жемчужно-пятнистый снежный барс с полыхающими синевой глазами. Там, на башне, знакомое соединение Огня и Ветра лучилось обжигающим гневом, в клочья рвало упорядоченные токи Силы…
— Дан! — Она влетела на идеально-круглую площадку — едва ли полтора десятка шагов в диаметре. Ажурные кованые перемычки между зубцами смотрелись больше декоративным элементом, нежели защитой от бездны, где даже облака теснились ниже. Гораздо ниже.
Вокруг башни не шелестел даже самый пустяковый ветерок, но энергетические вихри сходили с ума, пойманные и направленные… что-о? Брошенные вдогонку эльфам-изгнанникам? Идиот!!!
— Дан! Прекрати! Что ты делаешь?! — Создательница Звезд с трудом пробилась к мужу через перекрученные канаты заклинаний, тряхнула за руку. Владыка Арды резко обернулся, невольно обдавая ее волнами ярости и… а это что? Недоумение вперемешку с бессильной злостью? Откуда…
— Эта тварь сопротивляется мне! — Рыкнул айнур. Голубые глаза сузились гневной чернотой, в которой билась паутинка разрядов. — Сопротивляется — мне — слышишь?! Ставит щит, да какой!
«Видимо, и впрямь неплохой. Доигрался, Самодержец Всея Арды… М-да, следовало бы заняться девчонкой раньше. Браво, Алдор, и здесь ты опередил меня…»
— Разве можно так пугать меня? Так растрачивать Силу — на каких-то эльфийских глупцов? — Успокаивающе заметила Королева вслух, заботливо массируя напряженные плечи супруга. — Какая разница, сколько их доберется до Эндорэ?
— Какая разница, говоришь? — Хмыкнул Король, поддаваясь ласковому дурману голоса и искусным прикосновением пальцев. — Существенная, дорогая, существенная… Думаешь, преувеличиваю? Смотри сама!
В голове Вэридэ вспышкой возникло: едва удерживающиеся на плаву скорлупки, охаживаемые небесным огнем, и фигурка на носу одного из кораблей — белая путаница волос, напряженно застывшее бледное лицо с беззвучно шевелящимися губами… И радостно откликающаяся Сила Первооснов, приветствующая… даже не Владычицу — родню. Сила Арды — и создание Арды.
Королеву передернуло. Нет, если Алдор и замешан, то не напрямую. Создание Арды… Где нашелся один шустрый чародей, там наберется и дюжина… две, три… Сколько их, у которых не вытравлена способность к стихийной магии? Проверить, обязательно проверить, хотя бы здесь, в Амане, и уничтожить — всех! Главное, не давать Манавидану вмешиваться, его нетерпеливость способна испортить любое начинание…
— Что удивительного в том, что веками отиравшаяся подле Аллана эльфийка смогла затвердить несколько заклинаний? — Презрительно бросила Королева. — Кователь всегда был излишне расположен к этому сброду. И драгоценный наш родич, без сомнения, приложил руку, уделив ей какие-то крохи Силы. Пусть девчонка растрачивает их в Эндорэ. Думаю, Алдору это придется не по вкусу.
— А если они надумают объединиться? — Возразил Повелитель Ветров. — Эльфы — мелочь, но их там сотни и сотни… потенциальных союзников для моего братца. А он теперь и мелочью брезговать не станет — после двух веков в Мандосе…
— Тебе ли беспокоиться, любовь моя? — Звонко рассмеялась айна. — Ты — величайший из Аратаров, тебе покорно и небо, и море, и суша, и огонь! Но, если уж мы об этом, Алдор вряд ли сможет переманить эльфов на свою сторону. Они же у нас послушные, не нам, так Единому, светлые и пушистые… и вдруг перемирие со Средоточьем Тьмы, убийцей и вором? И неудачником, милый. Не спорю, когда-то его хватало на большее, нежели дешевые трюки с темнотой и вызовом каких-то тварей, да и то — долго ли он продержался? А сейчас ему и с эльфами придется повозиться. Пусть возится, а мы подождем.
— Ну, что ж, подождем. Думаю, будет очень интересно.
— Не сомневаюсь. А теперь… забудь об этих дрязгах, слышишь? — Сверкающая драгоценными кольцами изящная рука нежно зарылась в золотистых прядях. Вторая — медленно-медленно скользнула по груди айнура. — Какие-то эльфы занимают тебя, больше чем я… Обидно, милый, очень обидно…
Она приникла к нему, посылая в каждую клеточку тела волны тепла и желания… Тщательно и искусно созданные волны. Искусственно созданные. Великая Бездна, как он утомил ее своими выходками! Словно мальчишка, заигравшийся во взрослого — опытного чародея, мудреца, владыку… мужчину. О, казаться — еще не значит быть…
Ее руки продолжали свое дело, губы нащупали его ухо, чуть прикусив мочку — ему, она хорошо знала, это очень нравится. Только бы не сорвалось, как бывало все чаще и чаще… а иногда ей думалось — лучше б сорвалось. Стараться — ради двух минут разрядки и получаса одобрений и похвал его мужской силе? Ради трона? Ради мести Алдору? Кто кому отомстил? Терпеть капризы, вспыльчивость и припадки ревности? Пусть. Пусть исходит на дерьмо, сравнивая себя с братом — и не в свою пользу! Не Алдор, он — неудачник. Во всем. От политики до постели!
— Тс-с, милый, не торопись… — Спохватилась Вэридэ, обнаружив себя прижатой расшевелившимся супругом к холодному металлу барьера. Дан натужно дышал и путался в складках ее одежды, норовя в клочья порвать неподатливую ткань, не желая тратить времени на всякие крючочки, шнурки и застежки, дергал без толку, портя сложный узор нашитых сапфиров и алмазов.
Пр-роклятье, так он ничего не добьется — весь пыл выйдет раньше, чем он разберется с неодолимой преградой платья — а сейчас любая осечка так некстати! И… о, Хаос, он что, всерьез собрался заняться этим… на полу?! Прижав ее всем немаленьким весом к холодному и твердому камню? Ну, уж нет, потакать этим плебейским наклонностям она не собиралась. Решетка так решетка… Не широкое удобное ложе в их покоях, но — сойдет. Крепкая решетка — Аллан ковал, выдержит — не так и долго.
— Иди сюда, любовь моя… — Королева, не мудрствуя, подняла кверху ворох юбок и привлекла его к себе… и привычно ждала, пока закончит. Не забывая время от времени вскрикивать, стонать «от удовольствия» и ногтями царапать ему спину сквозь шелк туники, — Дан искренне воображал это проявлением страсти. А она и старалась, от души полосуя легко краснеющую кожу опостылевшего муженька, хоть так вымещая свое разочарование и злость.
А память, на которую не жалуется никто из Древних, смеялась с каждым годом все отчетливее — голосом другого… Недоступного — и от этого еще более ненавистного.
— … Ты сегодня особенно ослепительна… сестра… — Насмешливый блеск черных глаз. А рука Отступника крепко — и так демонстративно! — сжимает ладонь тощей белобрысой эльфийки. На дерзкой твари — императорский пурпур и пылающие красным огнем драгоценности, в которых Владычица Валинора мгновенно признала работу Алдора. Пурпур, в котором было отказано ей!
Его тон — холодноватая светская любезность, губы растянуты в вежливой улыбке — не придерешься. Но глаза — выдают. Ухмыляются:
— …Что-то не так, сестра?
— …Корона не жмет, сестра?
Сестра…
Всего лишь.
Светлые волосы Манавидана лезли в глаза, руки мяли грудь, а губы жарко и торопливо тыкались в шею — будто клеймо ставил. Но вот — дернулся раз, другой, и замер, сопя ей в ухо. Отвалился, счастливый, и гордый собой — ну как же, довел жену до вершин наслаждения. Владыка Арды…
Что, сестра, не научилась еще достойно проигрывать?
Белегаэр… Бесконечная, прозрачно-синяя даль, где и не поймешь — то ли небо, то ли море… Мерный рокот разбивавшихся об обшивку волн убаюкивал, сглаживал застывшую внутри боль, горьковатая вода плакала за меня, оставляя на щеках соленые разводы…
Белегаэр… Сотни и сотни лиг от одного берега до другого… Сколько лиг отделяют принцессу Тириона от королевы изгнанников? Или друга моего отца — от его убийцы?
Ночью над судами вставали звезды — новые, яркие, крупные, складывавшиеся в причудливые созвездия, каких не увидишь в Валиноре. Пытливый ум нолдоров быстро подыскивал им названия. Были и знакомые. Валакирка — Серп Великих, Звездный Ковш[59], призывно сияла все выше над головой — мы продвигались на северо-восток. Менельвагор, грозный Небесный Воин[60], бриллиантовая россыпь Реммират, Соронумэ, Западный Орел — четыре желтоватых точки, одинокий сапфир Иллуина[61], Боргил[62] — пурпурный, как отсвет гнева в глазах Алдора. Кривым клинком, золотистым волчьим оком над нами плыл Иcиль…
Иногда в пути с кораблей доносились тоскливые песни, — изгои вспоминали дом. Я слушала их звенящие тягостным надрывом голоса почти спокойно — свыклась с мыслью, что дома у меня теперь нет, как не стало отца. Может быть, я смогу заново построить его в Среднеземье… Корабли шли быстро — западный ветер не давал ни дня передышки, все дальше относя отторгнутый Блаженным Аманом народ в Темные Земли.
… Незнакомый берег тонкой полоской встал на горизонте — что-то ждет нас там? Среднеземье… Твоя родина, отец, видишь? Мы почти дошли…
Эльфы Валинора, кроме Перворожденных (сотворенных непосредственно Эру), традиционно имели два имени: первое — данное отцом, второе — матерью (истинные имена). Считалось, что имя накладывает отпечаток на личность ребенка. Если один из родителей не мог дать имя (например, в случае смерти), использовалось только одно. Возможно было взять себе одно или несколько дополнительных имен. Прозвища — анэссе, «дарованные имена», использовались наравне с именами истинными. При официальном обращении назывались поочередно истинные и дополнительные имена, а так же имена родителей. Кроме того, обратиться к уроженцу Валинора по истинному материнскому имени дозволялось лишь родственникам и ближайшим друзьям.
У эльфийских племен Эндорэ практика двойного имени отсутствовала. Использовалось всего одно имя, которое могли дать как родители, так и выбранные ими в знак уважения соплеменники.
К концу Первой Эпохи древняя традиция отцовского и материнского имени прослеживалась в Осиянных Землях (королевстве Хитлум) и Независимом Княжестве Арверниен, где преобладали общины ортодоксов, исповедующих культ Единого и Аратаров.
Неизменными у племен и Валинора, и Среднеземья считались следующие представления:
1. Мир (Арда) создан Эру Илуватаром — Творцом, сущность которого непостижима;
2. Помимо Арды, непосредственно Эру созданы айнуры, эльфы и люди. Прочие виды разумных существ, животных и растений творили айнуры. В соответствие с Замыслом, или по собственной воле — как Аллан Кователь, создавший народ гномов, или Алдор Отступник;
3. После телесной смерти души эльфов попадают в Залы Мандоса, где ожидают нового воплощения;
4. Арда погибнет в Последней Битве, но будет воссоздана Творцом заново — совершенным, свободным от Зла и смерти миром.
Вспомогательная литература:
1. «Валаквента»
2. «Старший Канон Святой Истинной Церкви Единого» — «Хитлумский Канон»;
3. «Обычаи эльдаров и атани» Айканаро Химрингский, Элдан Беоринг, в пер. И. Димрети;
4. «О природе вещей» Финрода Нарготрондского, в пер. А. Луинрилла;
5. «Сравнительный анализ архаичных мифов народов Среднеземья», под ред. Б. Эмвелла;
… обиняком стоит представление о Первоосновах, получившее широкое распространение на западе Среднеземья с начала Первой Эпохи. Вероятно, было принесено из Валинора нолдорами-изгнанниками.
Выделяют четыре главные стихии: Огонь, Воду, Землю и Воздух. Главные Стихии, в свою очередь, часто разделяют на второстепенные. К примеру, Стихия Земли включает в себя ипостаси: камень, металл, дерево (растения) и собственно почва. Стихия Огня традиционно разделяется на Светлый Пламень — созидательное начало, божественный огонь творения, исходящий от Илуватара; Темный Пламень — разрушительную силу, покорную Темному Владыке, и «вещественный», обычный огонь. Стихия Воды делилась на лед и собственно воду.
В Предначальную Эпоху существовала традиция отождествлять Первоосновы с некоторыми из айнуров. Так, Стихией Огня часто называли Алдора Темного, Стихией Воздуха — Манавидана, Короля Арды, с Землей отождествляли сразу двух айнуров — Аллана Кователя и его супругу Ивэйн Кементари, Вода ассоциировалась с айнуром Этиа, Повелителем Морей. В дальнейшем эти древнейшие представления сохранились лишь в титуловании Аратаров. Первоосновы стали рассматриваться как самостоятельные «сущности», энергии высшего порядка.
К концу Первой Эпохи возникло множества религиозно-мистических течений и школ, почитающих Стихии (не айнуров или валаров) в качестве божественных сущностей. Некоторые из этих направлений, не решаясь полностью отвергнуть традиционное мировоззрение, считали Первоосновы ипостасями Единого Творца — Эру. Необходимо заметить, что подобные взгляды были характерны преимущественно для людей. Эльфы либо придерживались ортодоксального канона (почитание Эру — Бога-Творца и младших, вторичных божеств-айнуров), либо полностью отвергали его, придерживаясь материалистических представлений.
Вопреки типичной поэтапной схеме развития научных систем, материализм зародился еще в начале Первой Эпохи — в Химринге, во владениях Дома Звезды. Исторические источники указывают на то, что определяющую роль в становлении материализма сыграла Фэйниель, первая Верховная Королева нолдоров. Некоторые хроники приписывают возникновение новой парадигмы влиянию Алдора Н'лайрэ, прозванного Отступником и Владыкой Тьмы. В пользу этой гипотезы свидетельствуют сохранившиеся научные труды, приписываемые Отступнику. Наиболее ранние издания, находящиеся в библиотеке Химрингского Государственного Университета, датированы 3–4 вв. Первой Эпохи.
Согласно представлениям школы Химринга, каждое живое разумное существо сочетает в себе элементы всех четырех Первооснов. Их взаимодействие формирует характер и типичные поведенческие реакции.
1. Считается, что Огонь отвечает за талант и общую активность, волевую и эмоциональную сферу (аффекты).
2. Вода — невзирая на отождествление водной стихии с кровью и жизненной силой, считается ответственной за такие качества, как:
— скрытность
— эмоциональная «холодность» — очевидно, в связи с ледяной ипостасью.
Помимо этого, стихия Воды отвечает за сферу памяти, формируя великолепно развитое долговременное и кратковременное, произвольное и непроизвольное запоминание. К области влияния Воды следует отнести так же способность к адаптации и пластичность психики.
3. Стихия Земли ассоциируется с телесной сферой и формирует реалистичность взглядов, устойчивость представлений и, в целом, стабильность психики и ее проявлений. Крайним случаем доминирования стихии Земли может являться наличие ригидности и паранойальных элементов.
4. Стихия Воздуха отвечает за сферу межличностных отношений (кроме сексуальных контактов), и коммуникативные навыки. Предполагается, что Воздух влияет так же и на кругозор, обеспечивая наличие интересов в разных областях. К числу негативных проявлений следует отнести чрезмерную эмоциональность и неустойчивость влечений.
Наиболее сильное влияние на личность оказывают, в подавляющем большинстве случаев, две из Первооснов, редко — одна, и в единичных случаях — более двух. В связи с этим наблюдается явление так называемого «стихийного дуализма».
Благоприятным считается, если в числе двух ведущих стихий нет взаимоисключающих (огонь-вода, земля-воздух). В определяющих стихийных парах, где компоненты дополняют друг друга (напр. огонь-воздух) усиливаются как положительные, так и отрицательные черты характера, возможно формирование личностных расстройств…
Вспомогательная литература:
1. «Учение о темпераментах» А. Н'лайрэ, в пер. М. Торими;
2. «Расстройства личности» А. Н'лайрэ, в пер. Л. Вилендо.
Автор выражает особую благодарность:
Дж. Р. Р. Толкиену — Арду которого я бессовестно использовала для разработки своего варианта этого многострадального мира, за «Сильмариллион». Кстати, за имена айнуров (да и не айнуры они, строго говоря, а самозванцы) прошу ногами не бить, но называть Провидца — Намо или Короля — Манвэ, учитывая, что сущность-то весьма и весьма отличается…
Моим редакторам — жертвам моего увлечения фантастикой:
— Жене (ака Келла) — за черный юмор, светлую голову и совместные ночные бдения над компьютером, и те пол-литра кофе — ну, ты помнишь…
— Даше — за искреннюю заботу о судьбе персонажей, трату денег на Интернет-кафе и булочки для голодающего студента.
Если б не ваше исключительное терпение и дружеские пинки, я никогда бы не закончила даже первую часть! Да, есть люди в наше время, что бы там не утверждали классики…
Малахит — поэтессе из г. Луги (Ленинградская обл.) за три чудесных стихотворения, одно из которых — «Проливается осень…» я использовала в первой части, а два других «Сколько планов настроили мы…» и «Для чего…» в качестве эпиграфов во второй.
И. Аллор — за «Девятое кольцо» — отличный аналог антидепрессантов, гуманизм, и автограф, добытый нелегким путем.
Юлии Полежаевой — за «Эльфийский синдром». Книга, которая убедила меня в том, что каждый действительно имеет право на свой взгляд (не в обиду сказано всем Видящим и, тем паче, Помнящим).
Ольге Брилевой — за интересных персонажей и поразительные сведения об особенностях эльфийской демографии.
Наталье Васильевой и Наталье Некрасовой — за «Черную Книгу Арды».
Кеменкири и Любелии — за «Пески Универа». Вещь!! Да и герои мои частенько сталкиваются с зелеными черепками…
Анастасии Парфеновой за трилогию «Танцующая с Ауте», Андрэ Нортон за «Волшебницу Колдовского Мира», Twiggy — за нетривиальный взгляд на Северуса Снейпа в рассказе «По трамвайным рельсам», Ольге Громыко за роман «Верные враги», Александру Дихнову за «Рагнаради», — и всем им за вклад в образ Алдора. Если проскальзывает невольный плагиат — прошу прощения. Некоторые моменты так прочно въедаются в подсознание, что вычленить их удается с огромным трудом.
Преподавателям факультета психологии СПбГУ — за ценный груз знаний в отсеках моего разума.
Куйвиенен — эльф. «воды пробуждения». По легенде — огромное озеро на востоке Эндорэ, на берегу которого пробудились к жизни эльфы.
Ильмарин — эльф. «небесное жилище», замок на вершине высочайшей из гор западного материка, обитель Короля и Королевы айнуров, а так же их свиты.
Таникветил — высочайшая гора западного континента, на вершине которой находится Ильмарин.
Эру — Творец мира сущего, создавший и самих айнуров.
Единый — титулование Эру, Творца мироздания.
Туна — широкий холм, на котором был построен город Тирион.
Нолдэ — женская форма слова нолдор, самоназвания одного из эльфийских племен.
Праздник Урожая — приходится на семнадцатый день второго осеннего месяца.
Альквалондэ — эльф. «лебединая гавань» — город телери на побережье.
Кементари — эльф. «владычица тверди земной».
Дети Единого — эльфы и люди. Гномы считались созданиями Аллана Кователя.
Замысел — воплощавшиеся на Арде думы Творца об идеальном устройстве мира. Считалось, что изначальный Замысел был искажен Алдором еще до создания Арды, и оттого существующий мир исполнен скверны и скорбей.
Великий Охотник — титулование айнура Араси, покровителя охотников и следопытов.
Палаты Мертвых — чертоги, куда, по верованиям эльфов, после смерти попадают их души.
Чертог Мандоса — то же, что и Палаты Мертвых.
Осанвэ — телепатическое общение.
Майяры — младшие айнуры, помощники и слуги Великих.
aranel — эльф. «принцесса, королевна».
мирувор — эльф. «медовый» — алкогольный напиток из меда, собранного с особых цветов. Обычно употребляется разбавленным.
фиал (фиалы) — светильник, прозрачный флакон с флюоресцирующим веществом.
hroa — эльф. «тело, телесная оболочка, плоть».
Охранные Горы — горная система Пелори, хребты, закрывающие Валинор со всех сторон.
Namarie — эльф. «до свидания, прощайте».
квэнта — эльф. «сказание, басня, сказка».
Melde — эльф. «любимая, возлюбленная».
kelvar — эльф. «животные, подвижные живые существа».
палантиры — эльф. «дальнозоркие». Магическая системы слежения и видеосвязи.
Мэллорн, мэллорны — род ясеня, имеющий светлую, почти белую древесину.
Первоосновы — четыре стихии: Огонь, Вода, Земля и Воздух, источник магической силы и жизни мира.
Зримый и незримый миры — по верованиям эльфов, у обычного, вещественного, зримого мира есть отражение, мир духовных сущностей.
Падение — восстание Алдора против Эру и его Замысла.
Война Стихий — сражение между верными Замыслу айнурами и Алдором, закончившееся победой светлых сил и двухвековым заключение Владыки Тьмы в Залах Мандоса.
fea — эльф. «душа, дух».
atarinja — эльф. «папа».
Аман — эльф. «неискаженный, чистый, благословенный». Западный материк Арды.
Сады Лориэна — от эльф. «лориэн» — золотой. Владения айнура Лэрьина, Владыки Снов. Место отдыха души и тела. Там же проходили обучение целители-эльфы.
Воплощенные — обитатели Арды, неразрывно связанные с телесным обликом.
fana — телесная оболочка айнуров, которую, будучи сугубо духовными, энергетическими сущностями, они создают себе для общения с Детьми Эру и более полного познания материального мира.
Тарви — истинное имя Владыки Мертвых, хозяина Залов Мандоса. Считался, кроме того, еще и Владыкой Судеб, провидящим будущее Арды и всех живущих на ней.
Песнь (Великая Песнь, Песнь айнуров, Великая Музыка) — по эльфийским верованиям, мир был создан магической Песней айнуров и божественным огнем Илуватара.
Виаль — скрипка.
Диссонанс (Искажение) — изменение Алдором Великой Песни, нарушившее Замысел Эру.
Аратары — эльф. «высокие владыки». Пятнадцать, включая Алдора Отступника, сильнейших айнуров.
Белегаэр — эльф. «великое море» — океан, разделяющий Аман и Эндорэ.
Cтило — инструмент для письма, нечто вроде чернильной ручки.
Эа — эльф. «да будет» — Вселенная, мир сущий.
Круг Судеб — суд высшей инстанции. Обычно собирался лишь для решения важнейших вопросов, напрямую затрагивавших судьбы Арды или Валинора.
Феантури — эльф. «владыки душ». Титулование айнуров Тарви и Лэрьина, их жен и Ниреи-Скорбящей.
Внешние Земли — Среднеземье, восточный материк.
Авари — эльф. «отказавшиеся». Эльфы, оставшиеся в Среднеземье даже после Великого Зова. В более узком смысле — эльфийские племена, оставшиеся у Куйвиенен.
Араман — эльф. «вне Амана». Северная часть Амана, лежавшая за горами Пелори.
Аватар — часть Амана, лежавшая за южными хребтами Пелори.
День Прибытия — праздник в честь переселения трех эльфийских племен в Валинор.
Утумно (Черная Цитадель) — тайная речь, «логово». Крепость на севере Среднеземья, обиталище Алдора Темного и его слуг.
otorno — эльф. «названный брат».
Фалмари — эльф. «народ волны». Одно из названий эльфийского племени телери.
mirroanve — эльф. «воплощенная».
Валакирка — созвездие Большой Медведицы. По легенде, помещена на небе Создательницей Звезд, как угроза Владыке Тьмы. Позднее данное предание, особенно среди человеческих племен Эндорэ, часто толковалось в анекдотическом ключе: «мол, и киркой когда-нибудь получит», с неизменным добавлением «напугали ежа…» (см. «Сравнительный анализ архаичных мифов народов Среднеземья», под ред. Б. Эмвелла, изд-во Государственного Университета Химринга).
Менельвагор (Менельмакар) — эльф. «небесный меченосец» — созвездие Ориона.
Иллуин — эльф. «голубая звезда». Ближайшая к Арде планета звезды Анар (Анор). Проводя аналогии с Солнечной системой, можно сказать, что Арда — это Земля, а Иллуин — Венера.
Боргил — эльф. «пурпурная звезда». Другое название — Звезда Сражений. Еще одна планета Анарианской системы. Соответствует Марсу.