— Агнешка? — переспрашивает Мартин. — Слишком длинное имя. Придется ей сменить его на что-то покороче, если она всерьез хочет устроиться в Англии. Об эти “шки” язык сломаешь, и слух режут.

— Ну нет, менять имя она не станет, — возражает Хетти. — Есть же у людей самолюбие, есть уважение к родителям, которые их так назвали.

— Если мы будем ей платить, она, хочешь не хочешь, должна будет считаться с нашими требованиями.

Мартин и Хетти ведут этот разговор в своем небольшом, уютном, купленном в кредит доме на окраине Лондона, в Кентиш-тауне. Им чуть за тридцать, они красивые, цветущие молодые люди, у обоих высшее образование, официально они не женаты, но не от недостатка любви друг к другу, просто таковы их принципы. Их полугодовалая дочь Китти спит в своей кроватке в спальне, Мартин и Хетти со страхом ждут, что она вот-вот проснется. Мартин только что вернулся домой с работы. Хетти гладит, занятие это для нее непривычное, утюг так и норовит выскользнуть из рук, но трудится она честно — как и всегда, что бы ни довелось ей делать.

Позвольте мне познакомить вас с той, чей голос вы сейчас слышите, кто рассказывает вам историю Хетти, Мартина и Агнешки, читает их мысли, судит их поступки и предлагает вам соглашаться с ее суждением или возразить. Это я, Фрэнсис Уотт, в девичестве Фрэнсис Холлси-Коу; до того, как стать миссис Уотт, — Фрэнсис Хаммер, правда, совсем недолго; еще раньше — леди Фрэнсис Спаргроув; а еще раньше — Фрэнсис О’Брайен: мы хотели пожениться с О'Брайеном, но он умер. Я никудышная мать Лалли и нежная, заботливая бабушка Хетти, и я хочу добиться, чтобы мой новый ноутбук, который подарила мне моя сестра Серена, окупился сполна. И вот я пишу, пишу, пишу без передышки, совсем как моя сестра. “Все строчите, мистер Гиббон! — заметил герцог Глостер, когда Эдвард Гиббон преподнес ему свой гигантский труд в полтора миллиона слов “Закат и падение Римской империи”. — Экую прорву настрочили!”

Вообще-то пишет у нас в семье Серена, она известная писательница, писать начала, когда ей было уже за тридцать, и с тех пор пишет безостановочно, не давая себе времени перевести дух и задуматься, а чтобы ей не мешали, откупается от всего мира: платит домработницам, секретарям, водителям такси, бухгалтерам, юристам, Управлению налоговых сборов, друзьям, продавцам. Но это не значит, что ей принадлежит монополия на писательское ремесло. Наконец-то я тоже набралась храбрости, и у меня появилось время — мой муж Себастьян сейчас сидит в тюрьме. Присутствие мужчины в доме парализует всякую деятельность, которая не связана с ним, о том, чтобы писать книгу, и не мечтай. У меня небольшая художественная галерея в Бате, но открываю я ее не каждый день, так что времени хоть отбавляй.

Нынче вечером мне позвонила Хетти, единственное возлюбленное чадо моей единственной дочери Лалли, и сказала, что хочет вернуться на работу, она нашла своей девочке няню, а Мартин не в восторге. Хорошо, что она возвращается на работу, или плохо? Что я на это скажу? Как прабабушка, которой я стала ее стараниями, я считаю, что ей следует посвятить себя ребенку. Как бабушка Хетти, я хочу, чтобы она вернулась в большой мир, дышала полной грудью, крутила романы — жизни надо радоваться, пока жив, а не считать, что раз у тебя родилась дочь, твое время прошло. Мартин мне, в общем-то, нравится, но, насколько я знаю, он всего лишь второй мужчина в жизни Хетти, а это, на мой взгляд, маловато.

Семейная жизнь дается Хетти с трудом, это я знаю. Во времена викторианской морали таких женщин, как она, было принято жалеть, — они, на свою беду, родились слишком умными, им мало жить в тени мужчины, быть чьей-то дочерью, матерью, сестрой, женой, они вечно стремятся к независимости, к самоутверждению, и это в обществе, которое запрещало женщинам даже думать о независимости. Из них получались плохие матери, а уж жены и вовсе никуда. Такова старинная мудрость.

У Мартина, я знаю, есть романтическая мечта, чтобы жена целиком посвятила себя ему и дочери, но мечте этой никогда не сбыться, это я знаю еще лучше. В наше время должны зарабатывать и муж и жена, иначе семье не прожить. А Хетти согласилась платить этой самой девице слишком уж много: размах у нее как у двоюродной бабушки Серены, только вот нет средств, чтобы от души размахнуться. Чем более виноватой чувствует себя мать, тем больше она платит няне, хотя случается и наоборот — она идентифицирует няню с собой и приходит в ярость от того, что той вообще надо платить, а уж о выходных, о том, чтобы та пригласила к себе мужчину, и говорить не приходится. Но Хетти — тревожная мать, и это обернется большими расходами.

Моей внучке тридцать три года. У нее резко очерченный нос, твердый подбородок и роскошные золотисто-рыжие прерафаэлитские волосы, они то вьются крупными кольцами, то скручиваются в мелкий штопор и облаком окружают лицо. У меня такие же волосы, только они сейчас стали совсем седые. Это тоже производит сильное впечатление и мне идет. Ноги у Хетти очень длинные, наверное, от отца — у матери, Лалли, ножки коротковатые, да еще с толстыми икрами. Ног Бенгта, впрочем, никто не видел, разве что, может быть, Лалли успела мельком взглянуть на них в те незапамятные времена, когда они зачали Хетти. Лалли — томная, пышная, сексапильная красавица, яркая и цветущая. Неужели бледная, с выступающими скулами и длинными тонкими пальцами, аскетичная Хетти — ее дочь? Глядя на них, скорее подумаешь, что именно Хетти и есть добившаяся мировой славы флейтистка, а никак не ее мать.

Хетти, по определению ее двоюродной бабки Серены, великолепно сложена, и где бы она ни появилась, взгляды всех мужчин как по команде устремляются на нее; удивительно, какое чувство уверенности это дает женщине. Однако сейчас Хетти не просто худая, от нее остались кожа да кости — вымоталась, ухаживая за ребенком. А может быть, просто одни женщины после родов гаснут и худеют, а другие сохраняют округлые формы и яркие краски счастливой беременности. Наше тело несговорчиво, оно обычно отказывается делать то, чего ждет от него его обладатель.

Если вы хотите перехитрить свое тело, поладить с ним — как и с многим другим в жизни, — ни в коем случае не показывайте Судьбе, как страстно вы чего-то жаждете. Напустите на себя безразличный вид, ведите себя так, будто вас это ни капли не волнует, словом, играйте с жизнью в “тише едешь — дальше будешь”. Хетти играла в эту игру в детстве со своими двоюродными братьями и сестрами в доме на Колдикотт-сквер. Кто-то из детей поворачивается ко всем спиной, остальные начинают потихоньку к нему красться. Ведущий неожиданно оборачивается, и если в этот миг кто-то шевельнулся или засмеялся, он тут же вылетает из игры. Так что не шевелитесь, не смейтесь, не показывайте Судьбе своей заинтересованности, и тогда, может быть, вы не подхватите простуду накануне свадьбы, не заболеете ангиной в первый день отпуска, у вас не разыграется молочница, когда вы собрались на танцы, не начнется менструация в ту самую минуту, как вы надели белую теннисную юбку.

Хетти не нарадуется на свою нынешнюю худобу, хотя и старается задобрить Судьбу, уверяя всех, что ее-де ничуть не заботит, какой у нее размер, главное, чтобы они с Китти были здоровы и счастливы. А Мартин не из тех мужчин, кого смутят несколько лишних фунтов, любит добавлять она.

Точно так же Хетти не показывает, как сильно ей хочется вернуться на работу; она жалуется всем, как трудно сейчас семье прожить на одну зарплату, возможно, ей придется снова начать зарабатывать. Судьба пока принимает от Хетти эти подачки: она похудела благодаря одной только силе своего тайного желания, ведь ее ждет работа, и теперь вот благосклонная Судьба подкинула ей Агнешку. Хетти любит маленькую Китти — можно ли ее не любить! Порой любовь буквально захлестывает ее, она прижимается лицом к нежному, крепенькому, пахнущему молоком тельцу ребенка и думает, что только это ей в жизни и нужно. Но на самом деле нужно еще ох как много. Дома такая тоска. Слушаешь радио, стараешься не утонуть в море беспорядка, но попробуй с ним справиться, когда у тебя маленький ребенок. Ты в любую минуту все бросаешь и мчишься к нему как угорелая. Хетти истосковалась по сплетням, интригам, пьянящему эффекту поджимающих сроков, по захватывающему сериалу офисной жизни. Болтовня нужна ей не меньше, чем зарплата. Рядом лежит Китти, пускает слюни и срыгивает еду, которой Хетти ее накормила, — не слишком занимательное общество, просто объект любви, которую девочка вызывает и принимает. Песни и сказки гласят, что главное в жизни — любовь, больше женщине ничего не нужно, но песни и сказки лгут. Любовь, конечно, нужна, но нужно и многое другое. Вот почему Мартин “не в восторге”. Могу себе представить.

— Нет, Хетти, — говорит Мартин, — не так все просто.

— А в чем ты видишь сложность? — спрашивает Хетти.

— Насколько вообще нравственно просить чужую женщину ухаживать за твоим ребенком? Возможно, институт нянь сам по себе узаконивает эксплуатацию. Я понимаю, няня — это удобно, но правильно ли?

— Няни существуют испокон веков. — В голосе Хетти слышится чуть заметная нотка раздражения. — Чем лучше у человека образование, тем больше ему платят. Я, чтобы заработать деньги, пользуюсь своими знаниями, она — своими природными инстинктами. Таких женщин, как она, больше, чем таких, как я, поэтому мы нанимаем их ухаживать за нашими детьми.

— Но в справедливом обществе шкала ценностей должна быть обратной, — говорит Мартин, — оплата труда должна компенсировать тяжесть усилий, а не награждать за удовольствие, которое мы от своего труда получаем.

— При чем тут справедливое общество? — говорит Хетти. — Нам до него далеко.

— Тебя не переспоришь, — с досадой говорит Мартин. Однако он доволен, что к ней вернулся кураж.

Бог даст, скоро она станет прежней, и в доме появится нормальная еда. Но он еще не высказался до конца.

— Мы с тобой согласны, что воспитание ребенка — самое важное из всех занятий, какие есть на свете, и оплачиваться этот труд должен соответствующим образом. И если ты не желаешь ухаживать за своим собственным ребенком, думаю, его лучше всего отдать в ясли.

Но Хетти уже победила, он умолкает, и Хетти чмокает его ухо в знак того, что не сердится. Если он хочет, чтобы холодильник наполнился вкусной едой, Хетти должна вернуться на работу, а раз так, то пусть уж лучше ребенок остается под присмотром няни дома, чем носить его в ясли. Мартину не захотелось спрашивать, сколько Агнешке лет, хороша ли она собой или уродлива. Интересоваться такими вещами ниже его достоинства. В его воображении сложился стереотип полячки: бледная, худая, с выступающими скулами, маленькой грудью, привлекательная, но неприступная. А Хетти уже обо всем договорилась. Агнешка будет жить у них. Эта чужая, неизвестно с каким характером особа займет их гостевую комнату и будет ухаживать за их дочерью, это ее главная обязанность, а в оставшееся время будет делать всякие домашние дела: готовить, стирать и так далее; суббота и воскресенье у нее выходные, и еще три вечера в неделю свободные — чтобы ходить на занятия. Платить они ей будут щедро — двести фунтов в неделю плюс, разумеется, питание и проживание. Так посоветовала Барб, у нее большой опыт найма прислуги, и Хетти все в подробностях с ней обсудила.

Мартин замечает, что Хетти придется зарабатывать не меньше трехсот фунтов в неделю, иначе им няню не потянуть, может быть, и больше, если у той окажется хороший аппетит. Хетти говорит, что ей будут платить в агентстве тридцать шесть тысяч фунтов в год, и Мартин возмущается — какие гроши, при нынешних налогах это просто смешно, но Хетти объясняет, что в свое время она, вместо того чтобы оформить декретный отпуск, написала заявление об уходе, так как была уверена, что никогда больше не захочет вернуться на работу, и хотя ее обещали очень скоро повысить, формально ей придется начинать чуть ли не с низшего тарифного разряда.

— Будем надеяться, эта твоя Агнешка на наше счастье окажется анорексичкой, — говорит Мартин. — Хоть на еде сэкономим. Ладно, если она тебя устраивает, действуй. Будем коротать наши вечера и делить жизнь с посторонним человеком. Так, значит, тому и быть. Только обязательно попроси письменные рекомендации.

Мартин любит Хетти. А спорят они постоянно. Он любит прижаться к ней, когда они толпятся вместе в кухне, любит чувствовать теплоту и округлость ее тела, сам-то он сплошные острые углы. Его восхищает ее непринужденность в разговоре, готовность в любую минуту засмеяться, ее решительность — ведь когда она узнала, что беременна, она не стала раздумывать, колебаться, просто вздохнула и сказала: “Что ж, значит, Судьба, не будем с ней спорить”.

Мартин вырос в семье, где все постоянно друг с другом ссорятся, — трудные люди, им всюду мерещатся обиды и оскорбления, они на них буквально нарываются. Так вот, в этой семье от нежеланного ребенка избавились бы не задумываясь. До того, как встретиться с Хетти на антивоенной демонстрации, он и понятия не имел, что на свете существуют такие женщины, как она, что можно выйти на улицу протестовать не от ненависти и злобы, а из сострадания и добрых побуждений. Их встреча была предначертана Судьбой. В переулке за зданием небоскреба Сентер-Пойнт бурлящая толпа притиснула их друг к другу, у него случилась эрекция, он страшно смутился и покраснел, ему бы сделать вид, будто ничего не произошло, оставить все как есть, а он начал бормотать извинения. Она сказала: “Ну что вы, я приняла это как комплимент”.

Не прошло и месяца, как он переехал жить к ней, а теперь вот у них свой дом и родился ребенок. Он бы с радостью женился на ней, но она не хочет. Говорит, что институт брака не вызывает у нее уважения, у него, впрочем, тоже, по крайней мере — в умозрении. Оба смотрят на брак сквозь призму жизненного опыта своих собственных семей и считают, что им такое не нужно. Их пугают сложности развода, да и сама вероятность того, что вдруг придется разводиться. Он, однако, готов принадлежать ей целиком, а вот она быть его собственностью не желает. Это его тревожит. Он любит ее сильнее, чем она его.

— Что у нас на ужин? — спрашивает Мартин, простившись с надеждой отыскать хоть что-нибудь съедобное в холодильнике. Целует ее сзади в шею, и ее злость мгновенно испаряется.

— Погоди, я должна закончить глажку, — говорит Хетти.

Ее мать Лалли никогда не держала в руках утюга, так что вряд ли эта домовитость в ней наследственная. Но Лалли — музыкант, творческая личность, а Хетти — нет, поэтому ей остается двигаться по накатанной колее: не наполнять воздух звуками музыки, как ее мать, а окружать всех заботой и комфортом, как наши бабушки и прабабушки.

Тем не менее Хетти бросает гладить. Ее не нужно долго уговаривать. Все, что она накупила для ребенка, — из чистого хлопка, стопроцентной шерсти и льна, и все эти натуральные ткани окрашены естественными красителями. Теперь она об этом жалеет. Искусственные ткани сохнут быстрее, чем натуральные, не мнутся, не садятся при стирке, не линяют. Не зря ведь их изобрели. Кроватка Китти не просыхает, потому что экологически чистые махровые подгузники намокают, то ли дело одноразовые памперсы. А ребенку совершенно безразлично, в какую ткань срыгивать и какать. Однако Хетти остается верна своему выбору — хотя бы потому, что замена детских вещей потребует больших расходов. Ну и она, конечно, любит, чтобы все выглядело безупречно. Несколько вещичек остались невыглаженными, но разве возможно выгладить все? Если Мартин поест, может быть, нервы у него немного успокоятся. Самой ей есть не хочется. Она открывает банку с тунцом, достает майонез и высыпает в кастрюлю замороженный зеленый горошек. Когда-то Мартин имел неосторожность сказать, что любит замороженный зеленый горошек.

— У нас с Барб кабинеты будут рядом, — говорит она, глядя, как горошины пляшут в кипящей воде. — И мы сможем вместе возвращаться домой на такси.

— На такси?! — восклицает Мартин. — Если мы наймем няню, на такси раскатывать не придется.

Он знает, что в тунце масса питательных веществ, а чего недостает, то содержится в хлебе и зеленом горошке, но знать можно сколько угодно, от этого консервированная рыба не сделается свежей, он ею давится. Да и горошек не мелкий, нежный, молодой — petits-pois[2], тот слишком дорогой, — а крупный, жесткий, от зеленого цвета осталось одно воспоминание. Хлеб — ржаной “Ховис” в нарезке. В родительском доме у Мартина всегда было полно еды, завтраки, обеды и ужины мать подавала вовремя, все было вкусно, обильно, разнообразно, пусть даже те, кто садился за стол, ненавидели друг друга и весь мир. Хлеб был свежий, белый, хрустящий. А теперь, в его собственном доме, понятия “завтрак, обед и ужин” исчезли из обихода. После рождения Китти и он и Хетти хватают что-то урывками, просто чтобы утолить голод, а голод они чувствуют в разное время. Да, пора, пора ей возвращаться на работу.

— Хетти, — говорю я, — какая тебе разница, что я думаю по поводу твоего возвращения на работу? Все равно ты поступишь так, как тебе заблагорассудится. Бывало ли иначе?

— Нет, нет, бабаня, мне очень важно, чтобы ты согласилась, — говорит Хетти.

Ей это и в самом деле важно, я знаю. Я таю, но ведь я столько раз просила ее не называть меня бабаней. Больше всего мне по душе “бабуля”, “ба” — еще куда ни шло, “бабаня” вульгарно, а “бабан” и вовсе безобразно, но Хетти всегда поступает как ей заблагорассудится.

После того как родилась Китти, она считает себя вправе задвигать меня все глубже и глубже в прошлое и подчеркивать мою принадлежность к поколению, которое опозорило себя в глазах общества. Она прекрасно звала меня бабулей до встречи с Мартином, а потом вдруг перекрестила в бабаню — надо полагать, из уважения к рабочим корням своего гражданского супруга. В кругах политических журналистов, где вращается Мартин, отец, умерший во время забастовки электриков, — крупный козырь. Сын при желании может выиграть с его помощью немалый капитал. “Бабуля” и даже “бабушка” отдают чем-то буржуазным, а молодые нынче изо всех сил стараются примазаться к рабочему классу.

Впрочем, когда мы в следующий раз увидимся с Хетти, и она поднесет ко мне Китти и скажет: “Улыбнись бабане”, и кроха улыбнется мне своим беззубым ротиком, я тут же растаю от счастья и заулыбаюсь в ответ. Я всей душой люблю свою семью, люблю Хетти, люблю Китти, даже Мартина, хоть он и порядочный зануда, но ведь и Хетти не сказать, чтоб искрилась весельем, особенно после того, как они родили дочку.

Мартин высокий, больше шести футов ростом, крепкого сложения, рыжеватый, лицо худое, но вообще довольно привлекательный мужчина. Женщинам он нравится. Он получил степень бакалавра с отличием по экономике и политологии в Кильском университете и является членом клуба интеллектуалов “Менса”[3]. Уговаривал Хетти тоже вступить в него, но она отказалась: считает, что ставить себя выше других в интеллектуальном плане отвратительно. Возможно, это потому, что когда-то ее мать тоже была членом “Менсы”, она вступила в него в те времена, когда анкету с тестом можно было послать по почте, и многие просили своих друзей ответить на вопросы за тебя. Мартин с пяти лет носит очки. Он слегка сутулится из-за того, что постоянно сидит за компьютером, корпит над сочинением отчетов, статей, каких-то выкладок.

Мать Мартина, Глория, родившая его в сорок три года последним из пятерых своих детей, — такая же ширококостная, чуть не в два раза крупнее Мартинова отца Джека. Тот был субтилен, рыжеват, как Мартин, и с таким же худым лицом. Но Мартин буквально излучает здоровье, а вот отец всегда казался чахлым, сейчас бы его сочли глубоко больным. Сухомятка, вечные картофельные чипсы с жареной рыбой и гороховая каша плюс шестьдесят сигарет в день забили его артерии холестериновыми бляшками и дочерна прокоптили легкие. Удивительно еще, что он протянул так долго. Глория жива, она сейчас в пансионе для престарелых в Тайнсайде. Мартин и Хетти навещают ее два раза в год, но ни их, ни ее эти встречи не радуют. Она находит Хетти слишком вычурной и экстравагантной. Другие дети живут ближе к матери и навещают ее чаще.

Из всех из них только Мартин учился в университете. У остальных тоже была возможность, но они от нее отказались. Чем хуже, тем лучше — такова была их жизненная позиция. Их отец Джек вступил в коммунистическую партию еще в юности, в 1946 году, но в 1968-м, когда Россия вторглась в Венгрию, вышел из нее и стал не слишком радикальным лейбористом, однако продолжал бороться за права рабочего класса. Умер он от инфаркта, стоя в пикете во время забастовки. Как не вовремя, досадовали его друзья, подождал бы, когда полиция начнет их разгонять.

После тридцати волосы у Джека начали редеть, и он быстро облысел. Мартин боится, что и с ним такое может случиться. Когда он утром причесывается перед зеркалом, оставшиеся на расческе волосы приводят его в ужас. Ванная у них крошечная и обычно увешана мокрым, экологически чистым, медленно сохнущим бельем.

Мои собственные притязания на демократичность по нынешним временам небезосновательны. Мой муж Себастьян сидит в тюрьме в Голландии, отбывает трехлетний срок за торговлю наркотиками. Его имя оказывает ему дурную услугу, слишком уж пышное, привлекает внимание. Я предлагала ему переименоваться в Билла или Фрэнка, но люди почему-то дорожат именами, которые им дали родители, как заметила Хетти в разговоре с Мартином по поводу Агнешки. Наверняка я не знаю, но подозреваю, что в очередной обреченной на провал попытке решить наши с ним финансовые проблемы Себастьян задумал обеспечить музыкальный фестиваль в Гластонбери необходимым запасом экстази. Вследствие чего проблемы, естественно, только обострились, однако не все так черно, У меня есть мой новый компьютер, и я могу спокойно писать свой роман. Мне принадлежит вся кровать целиком, а не треть, на которой я ютилась раньше. Я вольна слушать радио сколько душе угодно. Панический страх за Себастьяна — как-то он там, в тюрьме, — немного отступил, я перестала так остро ощущать позор, которым покрыла себя в глазах общества, и могу сказать, что, в сущности, я вполне довольна жизнью. Иными словами, человек ко всему привыкает.

И удивительное дело: как только хозяин дома исчез, вокруг жены, пусть она даже в таком возрасте, как я, начинают толпиться поклонники. Свежеразведенные женщины, соломенные вдовы, жены, у которых муж в тюрьме, для мужчин — что мед для мух, в особенности если это жены близких друзей. Женщина, рядом с которой нет мужчины, притягивает не так сильно. Мужчине непременно хочется отнять то, что принадлежит другому, а если это можно свободно взять, им становится неинтересно. Поэтому одинокие остаются в одиночестве, а пользующиеся успехом продолжают им пользоваться, перескочить из одной категории в другую трудно, но не невозможно. Например, это легко удается настоящим вдовам, если они получили хорошую страховку за мужа, в противном случае их участь незавидна: свежая могилка пугает, а когда на ней возвышается памятник, и вовсе наводит суеверный ужас: похоронила одного мужа, похоронит и другого. То ли дело соломенная вдова, на них большой спрос: кто откажется от приятного любовного приключения, которое легко начнется и легко кончится. Возраст здесь не имеет значения, ведь нынче шестидесятилетний мужчина кажется стариком, а шестидесятилетняя женщина выглядит молодушкой. Поэтому меня окружают поклонники, которые мне ничуть не интересны: вышедший на пенсию преподаватель литературы из Ноттингемского университета, студент-искусствовед, который ошибочно считает, что у меня есть деньги, и “любит зрелых женщин”, и сценарист старой школы с телевидения — тот по большей части сидит без работы и надеется, что знакомство с Сереной ему поможет. Но я, как Пенелопа, держу их всех на расстоянии. У меня нет ни малейшего желания изменять Себастьяну. Я его люблю, люблю старомодной, видящей все недостатки, но преданной и верной любовью моего поколения, которое сначала влюблялось, а потом уже начинало думать. “Люди от времени до времени умирали, и черви их поедали, но случалось все это не от любви”[4], — сказал Шекспир. Что ж, может быть, нынешние молодые женщины и не умирают от любви, но мы в наше время еще как умирали.

— Ты спрашиваешь, как я, если серьезно? Если серьезно, то ужасно сержусь на Себастьяна, — говорю я Хетти в ответ на ее вопрос.

— Ну что ты, пожалуйста, не сердись, — говорит Хетти. — Я уверена, он и без того страдает.

— Я тоже страдаю. У меня есть поклонники. И должна признаться, роль Пенелопы не по мне. Три года — слишком большой срок.

— Нет, ради бога! — умоляет она. — Смирись, веди себя как подобает бабушке и жди.

— Мог бы поглядеть назад, — говорю я. — Полицейская машина ехала за ними чуть не сорок миль, а они и не подумали поинтересоваться, что там сзади. При том, что их машина была набита наркотиками!

— Может быть, он не знал про наркотики. И потом, не он же сидел за рулем.

— Перестань, — говорю я. Теперь еще ты будешь его оправдывать. В прошлый раз, что я была у него, он сказал: “Я сделал это ради тебя”. Ох, я и рассердилась. Разве я просила его совершать преступление?

Хетти смеется и говорит, да, верно, мужчины непременно должны обвинить во всех своих бедах женщину. Мартин открывает входную дверь, поворачивается к ней и сообщает: “Но на улице дождь!” — с таким видом, будто она этот дождь наслала.

Себастьян — мой третий муж, вообще-то четвертый, если считать Каррена, поэтому я смею думать, что неплохо знаю повадки мужчин как дома, так и за его пределами, и люблю иллюстрировать это в разговоре с Хетти примерами: муж улыбается, похлопывая свой выпуклый животик, и говорит: “Это все ты виновата, слишком вкусно готовишь”; ты виновата в его изменах: “Я с ней переспал, потому что ты холодная, потому что ты храпишь, потому что думаешь в это время о другом”, да мало ли. “Ты виновата в том, что я потерял работу, не гладила мне рубашки”. “Ты виновата в том, что я оказался в тюрьме”. Предыдущий муж Серены, Джордж, бросил живопись и, конечно, потом всю жизнь обвинял Серену, почему она его не отговорила. Никогда не принуждайте мужчину делать то, чего он не хочет, говорит Серена, рано или поздно это непременно обернется против вас.

“Люблю тебя, люблю тебя, люблю!” — кричит мужчина, устремляясь к женщине. “Ты во всем виновата”, — бросает он ей, уходя прочь.

Когда я познакомилась с Себастьяном и вышла за него замуж, мне было тридцать восемь лет, ему сорок. Общих детей у нас нет, у него двое от первого брака, у меня тоже двое от двух предыдущих. От всей души надеюсь, в тюрьме с ним не случится того, что случилось с Джорджем после сердечного приступа, и он, в отличие от Джорджа, не встретит психоаналитика, который укрепит его в убеждении, что во всем виновата жена и что если он не хочет умереть, то должен с ней расстаться. Разорвать путы. Но страхи мои смешны. По счастью, в голландских тюрьмах не слишком много специалистов по проблемам семьи и брака.

— Чепуха, — говорю я своей внучке, — Себастьяну просто захотелось острых ощущений. — И уверяю ее, что конечно же шучу по поводу своих поклонников и буду верно ждать возвращения мужа. И это святая правда — буду.

Нам каким-то чудом удалось скрыть от прессы, что Себастьян в тюрьме. Он — зять Серены и в этом качестве может привлечь к себе внимание. И сколько я ни убеждаю ее, что скандальная реклама лишь повысит спрос на ее книги, она не соглашается, говорит, чем больше публика знает о скелетах в твоем шкафу, тем меньше хочет покупать твои книги, и уж чего ей совсем не надо, так это жалости из-за незадачливого зятя. В свои семьдесят три года она продолжает работать — романы, сценарии, иногда статьи для журналов, ведь если вы сами себе начальство, всегда приходится платить налоги за предыдущий год.

Когда Себастьяна посадили, Серена выплатила наш кредит за дом, так что теперь мне худо-бедно удается справляться с текущими расходами. Толику денег дает моя художественная галерея; даже нынче, в век концептуального искусства, нормальные люди продолжают покупать картины в рамах. Раз в полтора-два месяца Серена заказывает билет в Амстердам и летит первым классом навестить Себастьяна, ее сопровождает муж Кранмер — он намного моложе ее, и все же в свои пятьдесят пять на роль юного пажа не очень-то подходит — или кто-то еще из членов семьи. Мы все в нашей семье поддерживаем друг друга как умеем. Я обычно летаю одна на EasyJet из Бристоля за четверть цены.

Я чувствую незримое присутствие Мартина, он недоволен: Хетти слишком долго болтает по телефону, лучше бы она уделяла больше внимания ему. В его семье не принято болтать. Я слышу, что он включил где-то в квартире радио, слышу, как он ходит. Что ж, он прав. Когда мужчина работает и приносит в дом деньги, а женщина нет, надо уважать его интересы, это только справедливо.

— Пора закругляться, — говорю я. — Очень рада, что ты позвонила. У меня правда все хорошо, и я думаю, тебе надо вернуться на работу.

— Спасибо, бабуля, что согласилась, — говорит она, но не кладет трубку. — Ты о Себастьяне не волнуйся, он выдержит. У него есть живопись, это такая поддержка. Помню, прабабушка сказала перед смертью, когда еще шел процесс, что в тюрьмах хотя бы нет сквозняков, пусть считает, что ему повезло.

У прабабушки Хетти, Ванды, было три дочери: Сьюзен, Серена и Фрэнсис, младшая, то есть я. И Фрэнсис родила Лалли, а Лалли родила Хетти, а Хетти родила Китти. Ванда умерла в тот день, когда Себастьяна приговорили к трем годам тюрьмы, так что у ее дочерей, хоть и тяжело переживавших утрату, появилось время и силы навещать его в тюрьме. Я вовсе не утверждаю, что она сознательно приурочила свою смерть к этому дню, заботясь о благе Себастьяна, но это было бы вполне в ее духе. Она воспитала в нас чувство долга и ответственности по отношению к родным, ради которых нужно делать все возможное и невозможное. Наша старшая сестра Сьюзен умерла от рака, когда ей еще не было сорока. Мама была стоическая личность, но после смерти Сьюзен всю жизнь жаловалась, что ей холодно. И панически боялась сквозняков.

Хетти ни разу не была в тюрьме у Себастьяна, хотя всегда расспрашивает о нем и пишет ему письма. Что ж, сначала она была беременна, теперь вот у нее грудной ребенок, и конечно Мартину удобнее, чтобы она к Себастьяну не ездила, хотя, конечно, вслух он этого не говорит. Не следует забывать о его работе в журнале и политических амбициях. На следующих выборах он хочет выставить свою кандидатуру в парламент, и зачем ему такое пятно на репутации, как сидящий в тюрьме родственник, хоть и не кровный.

— Сейчас, милый, — говорит она Мартину, — иду. Кажется, я положила ключ от машины в ящик с подгузниками. — Она прощается со мной и кладет трубку.

Себастьяну разрешаются два свидания в неделю, если в тюрьме “Бейлмер” не происходит ничего экстраординарного, и до сих пор все шло гладко. Тюремное начальство поощряет его занятия живописью. Его даже перевели в другую камеру, где можно поставить мольберт. Начальство ценит в своих заключенных творческую активность. Картинами Себастьяна можно украсить стены этого мрачного учреждения. Как-никак он член Королевской академии искусств. И еще он готовит вкуснейший карри для сокамерников в своем блоке. Никто его не изнасиловал, даже не обругал нецензурно. Надзиратели обращаются к нему “мистер Уотт”. И все равно “Бейлмер” — страшное, наводящее ужас место, где кровь леденеет от громких окриков и лязга замков, однако ведь злодеи зверствуют не все двадцать четыре часа в сутки, и если ты постараешься не попадаться им под горячую руку, когда они жаждут крови, то жить вполне можно. Так говорит нам Себастьян.

Но скорее бы он вернулся домой, где ему ничего не угрожает и где можно слушать пение птиц. Я стараюсь поменьше думать о нем. Он пишет маслом, в доме до сих пор пахнет красками, хотя скипидар в баночках из-под джема испаряется, а кисти засохли; случается, я ловлю уголком глаз какое-то движение за открытой дверью чердака и вижу его тень — что еще это могло бы быть? Я до сих пор не знала, что и живые люди могут являться как привидения, но вот Себастьяну это удается. Немного скрашивает одиночество, но я предпочла бы оригинал во плоти.

Себастьяна выбрали членом Королевской академии искусств двадцать пять лет назад, газеты рассказывали о нем в разделе светских новостей, в галерее Мальборо устроили его выставку. Он был членом Совета по искусствам Великобритании, но сейчас, конечно, нет. Продолжал писать старомодные пейзажи в рамах, когда все давным-давно это бросили. Он идеалист и романтик и потому попал в беду.

Себастьян убежден, что художник имеет право жить в том состоянии своего сознания, которое ему предпочтительно, не важно, естественное ли оно или вызвано галлюциногенами, ведь наркотики тоже дар божий. Красят же бесцветные женщины губы, чтобы стать ярче, говорит он, это в точности то же самое. Он отказывает правительству в праве отнимать у индивидуума возможность выбора. В остальном он вполне разумен и на редкость обаятелен, только не слышит меня, когда я говорю тоном моей мамы Ванды, что столь удобные убеждения вряд ли можно считать убеждениями, слишком уж очевиден в них корыстный интерес.

Себастьян, как истинный мужчина, не желает слышать неприятную правду. Он считает себя избранником Судьбы, которая подарила ему талант художника. Его адвокат назвал его парафреником — это человек с каким-нибудь одним вывертом, во всех же остальных отношениях совершенно нормальный. Доверчив он просто патологически. Он встречался со своими подельниками из криминального мира в ресторане Королевской академии искусств, считая его идеальным местом в смысле безопасности, хотя провинциальные дамы косились поверх своих пирогов и стаканов с белым вином на их дорогие, экстравагантные костюмы и с понимающим видом их обсуждали. Когда Себастьян приехал в Голландию и дружки выдали его полиции, неожиданностью это оказалось для одного только Себастьяна. Так, во всяком случае, я представляю себе произошедшее. Подробностей он мне не рассказывал. Ему было стыдно.

— Не понимаю, — говорит Мартин, — ведь ты наполовину шведка, откуда у тебя такие взгляды?

Он все никак не успокоится. Поесть он поел, но его точит неудовлетворенность, ему хочется нежности, ласки. Грудная Китти все еще спит в своей колыбельке возле их кровати. Мартин понимает, что это разумно, но лучше бы она спала в другой комнате. Иногда он просыпается ночью, хочет обнять жену, ведь это его законное право, а Хетти, оказывается, сидит и кормит Китти грудью. (Конечно, официально она ему не жена, поэтому “законность” его права под большим вопросом, и это одна из неосознанных причин его желания жениться на ней — если бы она согласилась.)

Хетти смотрит на девочку с выражением, которое ему хочется истолковать как обожание, и все же порой мелькает мысль, что скорее это изумление. Ей сейчас неудобно заниматься любовью, сочащееся из сосков молоко ее стесняет. Для женщины, которой противна сама мысль о кормлении грудью — разве она корова? — грудь Хетти производит удивительно много этой сладковатой, со слабым приятным запахом жидкости. Мартина тоже переполняет изумление. Ему вспоминается фильм об эксплуатации батраков на каучуковых плантациях в Малайзии, который он видел в детстве. В коре дерева делали надрез, и из надреза начинало сочиться что-то желтоватое, тягучее. Его тогда затошнило. Он знает, что грудное вскармливание естественно и полезно, но лучше бы Китти кормили из бутылочки. Раньше грудь Хетти отвечала на его любовный призыв, и это было прекрасно, а теперь вот только и делает, что кормит другое существо, пусть даже это существо возникло из его семени. Все, что связано с деторождением, кажется ему столь странным, что он с трудом верит, как такое возможно.

После рождения Китти Мартин, прежде ярый противник вторжения науки в жизнь, рассуждавший о природе с тем священным трепетом, какой люди некогда испытывали по отношению к богу как к источнику одного только блага, сейчас стал бурно одобрять клонирование, детей из пробирки, исследования в области стволовых клеток, искусственную матку, генно-модифицированные продукты и прочее. Нет, нет, чем дальше от природы, тем лучше, пусть торжествуют разум и ухищрения науки. В голове у него мелькает мысль, что няня займет свободную комнату, стало быть, ребенок будет пока спать с ними, и потому оставь надежду на привычный нормальный секс со смехом, криками и беготней голышом по всему дому.

— При чем тут мой отец-швед, какое он имеет отношение к чему бы то ни было? — говорит Хетти.

Мартин объясняет, что у жены премьер-министра Швеции — она юрист на полной ставке — недавно возникли неприятности из-за того, что она наняла прислугу убирать в доме. Все сочли, что она уронила свое достоинство, унизила и своего мужа, и горничную. В Швеции все должны убирать за собой сами, так принято.

— Мы стремимся построить новый, справедливый мир — и вдруг нанимаем себе служанку? — говорит Мартин. — Где наши принципы?

Хетти едва сдерживает смех. Порой ей кажется, что он не к ней обращается, а к толпе, собравшейся на митинг, но ведь он хочет стать политическим деятелем, и потому она его прощает: пусть практикуется.

— Она не служанка, — решительно возражает Хетти. — Она о-пэр, помощница-иностранка. Или няня. Это уж как она сама предпочтет называться.

— Как ни назовись — не важно, все равно она будет выполнять за нас грязную работу только потому, что мы можем себе позволить нанять ее, а она вынуждена идти в услужение, иначе ей не прожить. Кто же она, как не служанка? Открой глаза, Хетти. Делай как тебе удобно, никто не возражает, но отдавай себе отчет в том, что ты делаешь.

— Вот теперь у нас как раз и появится в семье разумное и справедливое разделение труда, — высокомерно парирует Хетти, видя, что он на шутки не откликается.

— А ты подумала о последствиях, которые влечет за собой наем прислуги? — говорит Мартин. — Мы должны будем оформить ее официально, оплачивать ее медицинскую страховку, платить за нее налоги и так далее? От души надеюсь, что да.

— Если она будет работать не полный день и жить у нас, платить за нее страховку нам не придется, — объясняет Хетти. — Она будет считаться членом семьи. Я спрашивала Барб.

— Надеюсь, ты видела ее визу и убедилась, что у нее есть вид на жительство в Англии?

— Агнешке не нужна виза. Она ведь из Польши, — говорит Хетти. — А мы теперь все европейцы. Надо ее приветить, сделать все, чтобы она чувствовала себя как дома. Все будет замечательно.

Мартину смутно представляется простая деревенская девушка из отсталой страны, необразованная, но обученная матерью ловко справляться со всеми обязанностями по дому, которые испокон веков исполняют женщины. Хетти сможет и обучить, и просветить ее, и показать, как живут прогрессивно мыслящие люди.

— Я в этом не так уж уверен, — говорит Мартин. — Может быть, ей у нас не понравится, и она через несколько дней уйдет.

И за ним и за ней много поколений борцов за идеи, не сдающихся в схватке с самым яростным противником.

В 1897 году прапрапрапрадедушка Китти, музыкант, написал вместе с сексологом Хэвлоком Эллисом письмо архиепископу Кентерберийскому с требованием признать право женщин на свободную любовь. Вследствие чего он, естественно, потерял пост ректора Королевской академии музыки и вынужден был уехать в Сан-Франциско, но он с радостью принес эту жертву на алтарь зарождающегося феминизма и грядущего торжества гуманистических идей.

В тридцатые годы прапрадед Китти, известный писатель, посетил Советский Союз и потом рассказывал о социалистическом рае, где процветают все искусства. После этого левый марш нашего рода было уже не остановить, и уж конечно в первых рядах шла его женская половина.

Когда возникло движение за ядерное разоружение, прабабушка Китти, Ванда, прошла вместе со своими дочерьми Сьюзен, Сереной и Фрэнсис в знаменитом марше от Олдермастона до Лондона. В 1968 году второго мужа Серены, Джорджа, арестовали за участие в демонстрации против войны во Вьетнаме на Гроувенор-сквер. В семидесятых годах сыновья Серены Оливер и Кристофер надевали вязаные маски и кидали в стены анисовое драже, чтобы сбить со следа полицейских собак, хотя по какому поводу это все совершалось, я не помню. Серена и Джордж однажды приютили в своем доме на Колдикотт-сквер какого-то деятеля из движения против апартеида. Дети и внуки Сьюзен и сейчас время от времени участвуют в акциях протеста против войны в Ираке. Это у нас в крови. Даже Лалли подписывает письма, требующие запретить экспорт телят. Хетти вон ходила на демонстрацию против генно-модифицированных продуктов.

Там-то, надо полагать, толпа и столкнула ее с Мартином в переулке за зданием небоскреба. А мир при всем при том по-прежнему далек от совершенства, как тут не изумиться. Наверное, очень уж велики силы реакции, если на протяжении стольких поколений стойко выдерживают такой мощный натиск любви к ближнему и надежд на счастливое будущее.

Отец Китти совсем другой породы, он унаследовал от предков гены аккуратности, упорства, уверенности в своей правоте: нищие и обездоленные, эти люди пробиваются наверх и требуют для себя всех прав. Мартин, получивший образование благодаря щедрой заботе созданного ими государства, работает редактором в философско-культурологическом журнале “Деволюция”, который выходит раз в месяц. Журнал печатает статьи о методах достижения групповых целей, статистической оценке эффективности управления и контроле за состоянием окружающей среды. Мартин сейчас ощущает, что получил возможность изменить мир изнутри, больше ему нет необходимости ходить на демонстрации, пусть ходят те, кому неведома подоплека происходящих событий. И еще он убежден, что благодаря его усилиям счастливое будущее всех живущих на земле людей приближается.

Мартин вдруг неведомо по какой причине приободряется, пробует имя няни на язык и чувствует, что оно ему нравится.

— Аг-нешшш-кааа, — с удовольствием тянет он. — Пожалуй, это веселее, чем Агнес. И ты совершенно права: в стране такой недостаток жилья, а мы позволяем свободной комнате пустовать, это идет вразрез с интересами общества. И знаешь что, Хетти, я бы еще что-нибудь съел. Не купить ли жареной рыбы с чипсами?

Хетти глядит на него с ужасом. Ведь он только что ужинал, неужели не наелся? Значит, вот почему он искал ключи от машины, хочет съездить в кафе за порцией рыбы с картошкой? В голове вихрем закружились беспорядочные мысли. Жареная рыба в кляре вредна по многим показателям и угрожает не только здоровью отдельно взятого человека, но и всей жизни на земле вообще. Многократно используемое масло — чистейший канцероген. От теста толстеют. Пшеница, из которой сделана мука, несколько раз подвергалась обработке токсичными химикалиями — если, конечно, она не выращена исключительно на органических удобрениях. Ладно, кляр можно снять, но ведь в морях почти не осталось рыбы, и сознательные граждане сокращают ее употребление. И потом, как же дельфины? Ведь они попадают в траловые сети и умирают в страшных мучениях. Хетти вспоминается, что, хотя дельфины иногда спасают аквалангистов от акул, в газетах о них сейчас пишут и дурное: что вроде бы молодые самцы преследуют женщин и устраивают групповое изнасилование. С другой стороны, Мартин не раз говорил, что жареная рыба с чипсами напоминает ему детство в Ньюкасле, а Хетти любит его и хочет, чтобы он радовался жизни.

— Тогда уж купи что-нибудь в индийском ресторанчике, — уступает она. — Хотя нет, патронажная сестра против карри. Чеснок попадает в грудное молоко.

Время от времени Мартин, по выражению Хетти, “дичает”: рыжеватые волосы встают дыбом, щеки проваливаются еще глубже, глаза вылезают из орбит. Такое случается, когда на него накатывает отчаяние, но сам он этого не понимает. В такие минуты Хетти чувствует к нему прилив любви и жалости. И она сдается.

— Ну ладно, — говорит она, — поезжай и купи нам рыбы с чипсами.

Неделю спустя Агнешка звонит в дверь дома № 26 по Пентридж-роуд, где тянется непрерывный ряд небольших стандартных домов. У нее сильные, привыкшие к работе руки, кожа жесткая, темная, ладони заскорузлые. Нельзя сказать, что руки ее украшают. Ей лет двадцать семь — двадцать восемь, на ней коричневая куртка из искусственной замши, черная юбка до колен и белая блузка. Лицо приятное, круглое, с выступающими скулами, манера спокойная, сдержанная, густые светло-каштановые волосы аккуратно подстрижены. Вроде бы не представляет угрозы для супружеского счастья, только слегка вздернутая полная верхняя губа кажется немного чувственной. Впрочем, особа она слишком серьезная, такой не до шашней.

Звонок у них барахлит. Чуть тренькнет и прервется, где-то ослаб контакт. Агнешка второй раз не звонит, она терпеливо ждет, когда ей откроют. Она слышит приближающийся детский плач, и вот Хетти отворяет дверь. Волосы у Хетти всклокочены, она все еще в синем вельветовом халате, на груди пятна овсяной каши, и, судя по всему, ребенок срыгнул ей на плечо. Халат надо в стирку.

Агнешка протягивает к девочке руки, и Хетти отдает ей дочь. Китти от изумления перестает плакать, только несколько раз еще всхлипывает, успокаиваясь. Смотрит на Агнешку и улыбается ангельской улыбкой, показывая крошечный жемчужно-розовый зубик, который Хетти до сих пор не видела. Зубик! Первый зубик! Агнешка заворачивает девочку в одеяльце покрепче, а Хетти в это время держит ее сумку. Сумка вместительная, черной кожи, старая, но в хорошем состоянии. Хетти думает, что Китти, наверное, не понравится, что ее ручки и ножки так стиснуты, но девочка не протестует. Мало того, она глубоко, с облегчением вздыхает, словно наконец-то обрела свой настоящий дом, закрывает глаза и засыпает.

Агнешка идет за Хетти в спальню и кладет девочку в кроватку на бочок. Аккуратно складывает смятые детские пеленки и одеяльца, причем сначала прижимает каждую к щеке, проверяя, влажная она или нет, и сухие перекидывает через ограждение кроватки, а мокрые собирает отдельно.

— Где у нас корзина для белья? — спрашивает она. Хетти застывает с раскрытым ртом и молча указывает рукой в сторону ванной. Это “у нас” переполняет ее ликующей радостью.

Одеваясь в своей спальне на втором этаже, Хетти видит через лестничную площадку, как в ванной Агнешка разбирает переполненную корзину с грязным бельем. Белое отдельно, цветное отдельно, детское, взрослое… Все в отдельные пластиковые пакеты, а уж пакеты снова в корзину, и ничего из нее теперь не вываливается. А испачканные подгузники она сложила в ведро с крышкой.

Хетти вспоминает о строжайшем предписании Мартина стребовать с нее рекомендации и думает — нет, так ее унизить немыслимо. Уж скорее она сама должна бы предъявлять рекомендации Агнешке.

Агнешка просит позволения посмотреть свою комнату. Собираясь утром на работу, Мартин оставил на кровати в свободной комнате свои костюмы, и Хетти пока не придумала, куда их пристроить, — у нее выдалось трудное утро, Китти капризничала. Агнешка говорит, что ей все нравится, но хорошо бы небольшой столик, чтобы заниматься. Как Хетти предпочитает — чтобы Китти спала в своей кроватке в гостевой комнате с Агнешкой или осталась в спальне с родителями? Хетти уже не кормит ее грудью по ночам? Отлично, в таком случае первый вариант предпочтительней, потому что тогда она, Агнешка, успеет поднять, помыть и накормить Китти завтраком до того, как мистеру Мартину — она его уже так называет — понадобится ванная. Очень важно, чтобы утренний распорядок был четко отлажен, говорит Агнешка, тогда жизнь в доме идет по накатанной колее. А пока Китти спит, она, Агнешка, будет заниматься.

Агнешка берет стул и несет к входной двери, влезает на него и начинает возиться с проводами, которые тянутся к звонку. Хетти никогда этих проводов и не замечала. И уж конечно ей в голову не приходило, что звонок можно починить. Агнешка нажимает кнопку, и — о чудо! — он звонит громко и уверенно, трудно поверить, что только что еле тренькал и прерывался.

— Тише, — говорит Хетти, — вы разбудите ребенка.

— Ребенка полезно приучить к обычным звукам дома, — говорит Агнешка. — Если Китти научится различать, что означает каждый звук, она не будет просыпаться. Дети просыпаются только от непривычных звуков. Об этом нам рассказывали на курсах фонда “Ашока” в Лодзи, я там два года изучала детское развитие и потом много раз убеждалась, что так оно и есть.

Она слезает со стула и относит его на место, берет влажную тряпку и стирает со спинки пятно — давным-давно засохшая детская смесь.

Агнешка рассказывает Хетти, что ее муж — сценарист, живет в Кракове, а она хочет стать акушеркой, только сначала нужно как следует овладеть английским. Да, конечно, тяжело жить в разлуке с мужем, она его очень любит. Она просит дать ей на Рождество отпуск на десять дней, хочет повидать его и маму с младшей сестрой, сестра — инвалид. А она, Агнешка, очень привязана к своим родным. Показывает Хетти фотографии: у мужа длинное смуглое романтическое лицо, мама толстенькая и унылая, сестре на вид лет шестнадцать, она субтильная, миловидная.

— Наверное, десять дней вам мало, — говорит Хетти. — Пусть уж будет две недели, мы как-нибудь справимся.

И все, больше никаких споров и обсуждений, Агнешка нанята, она приступает к своим обязанностям. Прежде всего, говорит она, нужно загрузить мокрые детские вещи в стиральную машину. Пластиковые пакеты очень удобны для сортировки белья, если под рукой больше ничего нет, но на будущее она принесет свои собственные хлопчатобумажные мешки. Очень важно разобрать белье перед стиркой, иначе белые подгузники потемнеют, попав в одну партию с черными трусиками, а хлопчатобумажный трикотаж в кипятке растянется. Может быть, Хетти стоит заглянуть в местное отделение службы доставки чистых пеленок: возможно, пользоваться ее услугами будет дешевле, чем стирать дома, — экономия на электричестве и на стиральном порошке, да и для экологии меньше вреда.

А ребенок все спит и сладко улыбается. В жизни Хетти наступает новая, счастливая полоса. Агнешка присматривает за машиной — она загрузила в нее белое белье и поставила переключатель температуры на девяносто градусов, чего сама Хетти никогда не делает, вдруг вода закипит и все взорвется, но Агнешка ничего не боится, — а Хетти идет в ближайшую дорогую кулинарию, игнорируя призыв благоразумия ограничиться супермаркетом, и покупает там две большие банки белковой черной икры, так похожей по вкусу на настоящую, сметану, блины и шампанское. Хватит злиться, отталкивать Мартина и наказывать. Она вдруг понимает, что все это время мстила ему. Но ведь он не виноват, что презерватив порвался. Теперь они с ним всегда будут счастливы, счастливы, счастливы!

Надеюсь, Хетти понимает, какие сложности влечет за собой появление в семье о-пэр. Во-первых, Хетти и Мартин официально не женаты, и это с их стороны очень опрометчивое решение. Всем известно, что гражданский брак еще менее надежный институт, чем официальная регистрация, и что дети от такого союза обычно растут с кем-то одним из родителей. Человек мудрый ни за что не станет нарушать это шаткое равновесие. Даже появление в семье кошки или собаки не обходится без трудностей, что же говорить о молодой женщине? Между ней и женой обязательно возникнет соперничество. И если все идет прахом, принимать решение особенно трудно. Когда муж и жена расстаются, кто из них берет себе кошку, кто собаку, кто о-пэр? О детях я уж не говорю.

Мартин по-своему вполне неплохой человек, с хваткой терьера — если во что-то вцепился, нипочем не отпустит, но между ними сильное сексуальное притяжение, они часто держатся за руки, я видела, к тому же он ответственно относится к своим отцовским обязанностям, прочел массу книг об участии отца в воспитании детей, и все же у меня такое чувство, что он еще не достиг эмоциональной зрелости, как, впрочем, и Хетти, и это меня тревожит.

Конечно, их сближают общие политические убеждения, и, надеюсь, это им поможет. Сама я человек неравнодушный, не без общественной жилки; пережив бурную юность, водила дружбу с хиппи в индийских платьях-балахонах и с бородатыми парнями в клешеных штанах, пела с Джони Митчелл. Было время, когда все знакомые мужчины в артистических кругах носили усы а-ля Сапата: попробуй угадай, что человек с такими усами думает или чувствует, наверно, потому они и были в такой моде.

То были шестидесятые, все скакали из одной постели в другую, как блохи, в уверенности, что удача и противозачаточные таблетки уберегут их от страданий, которые переживаешь, когда разбивается сердце или жизнь, а венерические болезни — герпес, СПИД, хламидиоз и прочие, которые теперь называются ЗПП, то есть заболевания, передающиеся половым путем, чтобы было не так страшно и не так стыдно, — еще не наложили апокалиптического запрета на эти игры и развлечения, но я-то никогда не была тонкогубой моралисткой и к тому же не считала, что мир можно хоть сколько-нибудь улучшить с помощью марксистского учения.

Как бы там ни было, меня без остатка поглощали мои собственные эмоциональные, творческие и семейные драмы, не оставалось ни времени, ни сил, чтобы всерьез заинтересоваться какой-нибудь политической теорией. В роду Холлси-Коу творческие гены очень сильны, и мы стремимся найти себе спутника или спутницу жизни по сходству с собой, потому-то нам редко выпадает на долю спокойная респектабельная жизнь. Из нас получаются писатели, художники, музыканты, танцоры, и нет ни одного инженера-металлурга, ни одного биолога, который изучал бы жизнь моря, ни одного адвоката. Иными словами, состояний мы не наживаем, денег у нас нет.

Хетти повезло: лингвист по образованию и человек высоких принципов и столь же высокой политической сознательности, она родилась без творческой искры, хотя эта самая творческая искра может вспыхнуть в любое время, даже в старости, — и тогда жди беды. Начала же Серена писать в тридцать пять, а вот Лалли была вундеркинд с самых пеленок и в десять лет играла концерт Моцарта для флейты с оркестром.

Позвольте мне более подробно рассказать вам о доме Хетти и Мартина. Дома — вовсе не безучастные свидетели нашей жизни. Они хранят память о каждом, кто в них жил. И вот что характерно: поднимающиеся по социальной лестнице англичане предпочитают жить не в новых домах, а в старых. Они словно бы вползают в покинутую недавно кем-то раковину и мгновенно забывают, что до них у раковины был другой хозяин. Скажите им, что они ведут себя совсем как раки-отшельники, — и они несказанно удивятся.

Пентридж-роуд была построена в конце девятнадцатого века — бараки для семей рабочих, где люди очень редко вырастали до шести футов и жили дольше пятидесяти пяти лет. Молодые семьи почему-то убеждены, что между ними и историей, которую рассказывают старые стены их жилища, нет ничего общего. Им кажется, будто они появились на свет уже оперенными, на пустом месте, чтобы жить в новом, с иголочки, мире, более мудрые и искушенные, чем все их прародители. Скажите им, что они наследуют от предков не только гены, но также стены и потолки тех, с кем связаны еще и общей историей, и они уставятся на вас в полном недоумении.

Конечно, что-то меняется к лучшему — в двадцать первом веке мы узнаем о том, что происходит в мире, быстрее, чем во времена одних только газет. Новости текут на нас потоком с экранов телевизоров и из радиоприемников, точно хлорированная вода из крана; дома лучше отапливаются, в холодильниках больше еды, но те, кто в этих домах живет, в точности так же зависят от своих работодателей и от действующих в каждую данную эпоху культурных императивов, будь то предписание испытывать страх божий или иметь iPod. Сорвите со стен старые обои — как сорвали их Хетти и Мартин, когда купили дом, — и вы увидите под ними пожелтевшие обрывки газет: например, рассказ о забастовке работниц на спичечной фабрике, сообщение о десятибалльном шторме, который снес Тэйский мост, описание роскошных туалетов, в которых важные особы присутствовали на коронации Эдуарда Седьмого… Хетти и Мартин безжалостно все содрали, не потрудившись хоть что-то прочесть. Думаю, их слишком пугает непохожесть прошлого, они хотят, чтобы все было новеньким, свежеиспеченным, с пылу с жару.

Стены оштукатурили и покрасили в кремовый цвет, от темно-зеленых с коричневым обоев не осталось и воспоминания, и новая краска хотя бы не отравляет вас испарениями свинца — впрочем, от уличного выхлопа, возможно, вреда больше. Но по существу меняется очень мало. Все в тех же старых комнатах спят все новые и новые поколения, смотрят на все тот же потолок и с тревогой думают о завтрашнем дне.

В солидном ранневикторианском особняке моей сестры Серены в административном центре графства каменные ступеньки ведущей из полуподвала лестницы стерты в середине башмаками множества слуг, сновавших вверх-вниз, вниз-вверх. Казалось бы, их тяжелое дыхание до сих пор должно отдаваться здесь эхом, но нет, не отдается. В той комнате, где сейчас у Серены кабинет, умерла ее свекровь, но она очень редко об этом вспоминает, хотя и уверяет всех, что привидение свекрови здесь появляется в канун Рождества. То есть на самом деле ей однажды померещилось, будто старуха свекровь вышла из гостевой спальни и скрылась в ванной, но, вглядевшись хорошенько, Серена никого не обнаружила. Она утверждает, что привидение ее свекрови — добрый дух. Но когда я говорю: “А вот я видела призрак живого Себастьяна в его мастерской”, — она отказывается мне верить. Хочет владеть монополией на контакты с миром паранормальных явлений. Но мало ли чего мы хотим.

Я живу в маленьком сельском домике, который служит людям жилищем уже добрую тысячу лет. Название деревушки близ Коршема в Уилтшире, где он стоит, упоминается в “Книге Судного дня”[5]. Наверняка владелец находился на нижних ступенях общественной лестницы, может, был даже не владелец, а арендатор. Первоначально в доме было всего одно помещение, в нем жила и семья хозяев, и их скот, и слуги. Потом построили наружную лестницу и две комнаты наверху. Хозяйская семья переселилась наверх, а слуги и скотина остались внизу. Какое-то время спустя появились надворные постройки, и скот отделили от слуг. Телятник давным-давно превращен в жилое помещение. А сзади к дому пристроили мастерскую, сейчас там занимается живописью дух Себастьяна, но скоро, я надеюсь, он сам снова встанет перед мольбертом в своей телесной оболочке.

Иногда я просыпаюсь посреди ночи от ужаса: вдруг Себастьян поведет себя как многие мужчины в старости после операции на сердце, возьмет и захочет изменить свою жизнь, а изменить жизнь означает в числе прочего и расстаться с теми, кто тебя любит. Такое случилось с Сереной, может случиться и со мной. В такие бессонные ночи дом скрипит, стонет и вздыхает, потому что он очень старый, а может быть, это звучат голоса тех, кто жил здесь до меня, и это не только хозяйки и хозяева, это и их слуги, их свиньи, лошади, овцы. Ах, поверьте мне, мы никогда не остаемся одни. По ночам трубы центрального отопления клокочут, будто сошли с ума.

Но вернемся к молодым и влюбленным, к тем, кто плодится и размножается и живет в настоящем, то есть к Мартину и Хетти. Мартин, надо отдать ему должное, интересуется прошлым гораздо больше, чем многие, хотя бы потому, что оно — полный контраст той прекрасной утопии, которую он и его друзья надеются построить. Сейчас он объясняет Хетти, которая сидит в своем кресле для кормящих матерей точно в ловушке (кресло антикварное, его подарила ей Серена) и кормит грудью Китти, что этот непрерывный ряд примыкающих друг к другу домов, в одном из которых они живут — две комнаты наверху, две внизу, — был построен для ирландцев-землекопов, которых привезли на строительство важнейших станций железной дороги, связавшей Лондон с промышленным Севером, краем его, Мартина, предков. Сент-Панкрас, Кингз-Кросс, Юстон, Марилебон — землю копали вручную, лопатами, и уносили на носилках, так был насыпан нынешний Примроуз-Хилл.

Хетти предпочла бы жить в более просторном и респектабельном доме, пусть даже он не будет историческим памятником, но им такое не по средствам, и как бы там ни было, говорит Мартин, надо быть благодарным за то, что у них есть.

Землекопы жили по шесть человек в комнате, а сейчас здесь всего двое взрослых, один ребенок, и вот теперь появилась няня. Наверху в спальне до сих пор сохранился старинный камин, в котором рабочие жарили мясо и картофель на углях, которые они подбирали на стройке Кингз-Кросс. В тридцатых годах к дому пристроили крошечную кухню и ванную, они заняли почти весь двор, где никогда не бывает солнца. В маленькой, выходящей во двор спаленке, дверь в дверь с нынешней спальней Мартина, Хетти и Китти, теперь будет жить Агнешка.

В доме есть центральное отопление, оно газовое, и газ природный, он поступает к ним не из угольных шахт, а со дна Северного моря. Он чище, но гораздо дороже, счета за него приводят Мартина и Хетти в содрогание. Но по крайней мере всем, кто к нему причастен, начиная от рабочих на нефтяных вышках до контролера, который считывает показания счетчика — вернее, оставляет квитанцию и бежит дальше, — сейчас пристойно платят. Так, во всяком случае, говорит Мартин. Его отец, дед и прадед боролись за это благополучие и справедливость и добились их. Лотерейный билет теперь всем по карману!

Начальство недавно попросило Мартина написать две статьи о казино и объяснить настроенной против азартных игр публике, что это полезные, приносящие людям радость заведения, и он взялся писать, хотя и не вполне уверен, что казино выполняют именно такую роль. Однако он держит свои возражения при себе, ведь к этой проблеме, как и к любой другой, можно подойти с разных сторон, и вряд ли было бы разумно слишком рьяно ломать копья в защиту не такого уж важного принципа, мы нынче живем в век релятивизма, а Хетти ничего не зарабатывает, и начинать борьбу, чтобы пройти, как он надеется, в парламент, еще слишком рано.

Наша нравственность, как недавно поняла Хетти, определяется тем, что мы можем себе позволить, а что нет. Она может себе позволить меньше, чем Мартин. И все равно терзается виной из-за того, что дала Китти пустышку, желая унять ее крик. Чувство вины для души то же, что боль для тела: это сигнал о неблагополучии. Что может быть вульгарней гендерных сопоставлений, Хетти первая это скажет, и все же мужчины, наверное, легче справляются с эмоциями, чем женщины.

Наверное, не стоило мне соглашаться с Хетти, что ей лучше вернуться на работу. Она теперь корит себя за то, что наняла няню: чужие руки будут успокаивать плачущую Китти, чужой голос — убаюкивать. Хетти и без того день и ночь изводится с тех пор, как родила Китти, — без чувства вины нет матери, как нет вина без винограда, — а теперь она еще должна волноваться, как-то там Агнешка будет относиться к ее ребенку, а ребенок к Агнешке и примет ли Агнешку Мартин, а она — его.

Хетти придется очень быстро овладеть искусством дипломатии. Не легче ли примириться со скукой ухода за ребенком и ждать, пока Китти вырастет? Меня подмывает позвонить Хетти и сказать: “Остановись, не надо!”, но я запрещаю себе. Моя внучка не создана для семейной жизни. Как Агнешка повлияет на характер Китти? Вдруг она помешает ее правильному развитию, научит выплевывать еду, ругаться нехорошими словами? Я бабушка Хетти, и я волнуюсь. Чувство вины передается из поколения в поколение.

В шестидесятые годы, когда нам с Сереной было едва за тридцать и мы жили рядом на Колдикотт-сквер, няни у нас буквально мелькали, сменяя друг дружку. Почти все они были славные девушки, таких, чтоб одни сплошные недостатки, почти не попадалось. И каждая оставила свой след. Я убеждена, что и у моих детей, и у детей Серены по сей день сохранились привычки, которые они переняли у этих девушек.

Розанна, Вера, Криста, Мария, Свеа, Райя, Сатердей-Сара — все, несомненно, оказали влияние на их формирование. Возможно, наше с Сереной влияние было самым сильным, но я уверена, что мой Джейми научился настаивать на своем, угрюмо замыкаясь, у Веры, а безответно любить — у Сары. Флейтистка же Лалли научилась презирать нас всех у Марии, а ценить и беречь одежду — у Розанны. Ложась в постель с любовником, Лалли никогда не разбросает одежду на полу. Она аккуратно повесит все на спинку стула, а может быть, даже и в шкаф. Будет часами стирать какие-то вещи вручную, я же засовываю все в стиральную машину, и будь что будет.

В те дни, когда няни у нас менялись чуть не каждую неделю, я работала в галерее “Примрозетти” и получала гроши, Серена же начала неплохо зарабатывать в рекламе, а ее новый муж Джордж только что открыл свой антикварный магазин. Серена с Джорджем жили в просторном доме на Колдикотт-сквер. Девушки-помощницы жили в полуподвале, отдельной комнаты для них не было, и хотя стены там отсыревали и штукатурка отваливалась в лучших традициях ранневикторианских жилищ, никто не выражал недовольства.

Я Серене никогда не завидовала, она так доброжелательна, великодушна и щедра, с таким юмором относится к своей славе, что завидовать ей не приходит в голову. К тому же она, признаюсь вам, толстушка и утверждает, что именно полнота позволила ей выжить в мире, где все соперничают со всеми. “А, Серена! Конечно, у нее есть все, — говорят люди, — деньги, которые она сама зарабатывает, красивый дом, любящий муж, известность, ее имя не сходит со страниц газет и журналов, она творческая личность, у нее прекрасные дети, но ведь она толстая!” И все, на этом злословие иссякает.

В шестидесятые годы, когда Серена работала в рекламном бизнесе и безумно дорогой врач с Харли-стрит[6] ежедневно ее взвешивал и делал ей какие-то кошмарные инъекции какого-то кошмарного препарата, изготовленного из мочи беременных кобыл или еще чего-то в том же роде, плюс дневная доза плохо очищенного амфетамина, она была худенькая и гламурная. Вот тогда — да, тогда я ей завидовала. Почему ей все так легко дается, думала я тогда, а мне все так трудно? Потом одергивала себя: сколько в моей бурной молодости было счастья, сколько отчаянных авантюр, а жизнь Серены, пока она не вышла замуж за Джорджа, была сплошное уныние и нервотрепка.

Познакомилась Серена с Джорджем в двадцать девять лет, и тут же с нее словно сняли проклятие: запутанная мозаика ее жизни каким-то чудом неожиданно сложилась. А до того она была безнадежной неудачницей, страдала от того, что сейчас называют заниженной самооценкой, и от чрезмерного желания всем угодить.

Снятое с нее проклятие пало на меня — наверное, такова участь всех сестер, — и настал мой долгий черед сражаться с жизнью в одиночку и воспитывать без мужа двоих детей — помешанного на спорте мальчика и вундеркинда-девочку с удивительным музыкальным даром и на редкость недружелюбную. До той поры все завидовали мне: я была худенькая, а Серена толстая.

Думаю, если сложить все бессонные ночи в слезах и полные отчаяния дни, что выпали на долю и ей и мне, сумма получится примерно одинаковая. Моя сумма ощутимо увеличилась, когда мне стукнул семьдесят один: Себастьян оказался в голландском полицейском участке в камере предварительного заключения и был потом переведен в тюрьму, однако Серене, я думаю, пришлось еще горше, когда в ее шестьдесят Джордж ее предал: возненавидел и выгнал из ее собственного дома. Как же безумно она рыдала, какими пустыми глазами глядела в потолок. А потом взяла и довольно скоро снова вышла замуж.

Здание Нью-Сенчери-Хаус, в котором размещается редакция журнала “Деволюция”, где Мартин работает экономическим обозревателем, построено недавно, и денег на его строительство не пожалели: слепя поверхностями из стекла и стали, оно высится среди квартала узких, тесных улочек между Вестминстером и Петти-Франс. Внутри оно очень приятно декорировано и оснащено отличными кондиционерами. Когда здание только что ввели в строй, возникла угроза эпидемии “болезни легионеров”[7] — в “кровеносной системе” здания циркулировала застойная вода, и церемония открытия с участием премьер-министра была отложена больше чем на год, хотя источник заражения быстро обнаружили и катастрофу предотвратили, умер только один человек — швейцар. Пригласили специалиста по фэн-шуй, чтобы он помог оформить вестибюль. Вследствие чего вход в кофейню Starbucks оказался под углом, специально рассчитанным, чтобы привлекать посетителей и обеспечивать желанную дневную выручку. Судя по всему, старались не зря. По утрам эскалаторы чуть не до половины одиннадцатого поднимают наверх оживленно беседующих некурящих кофеманов, лифты наполнены ароматом горячих шоколадных круассанов.

На всех семи этажах есть по специальной комнате отдыха, где уставший персонал может восстановить силы, там имеется большой запас свежих полотенец для тех, кто хочет принять душ или вздремнуть на выдаваемой за небольшую плату подушке. Научные исследования показали, что ничто так эффективно не повышает производительность труда, как несколько минут здорового сна. С тех пор как на свет появилась Китти, Мартин стал частым гостем в этих рекреационных комнатах. Днем девочка спит хорошо, а вот по ночам куролесит, сколько Хетти ни прикладывает ее к груди, и какой уж тут сон, когда мать всю ночь возится с капризничающим ребенком.

Кроме двух журналов-близнецов, “Деволюции” и “Эволюции”, в здании размещаются штаб-квартиры трех экспертных организаций или институтов изучения политических проблем: Центр изучения экономики посткоммунистического общества, Координационная комиссия по изучению реформы социального обеспечения, Институт изучения социальных проблем, а также два полуправительственных агентства, которые занимаются изучением проблем управления общественными процессами и их параметрами.

Ходят разговоры о том, что Мартина собираются откомандировать в Комиссию по изучению реформы системы социального обеспечения следить за разработкой перспективного плана размещения и подготовки кадров для решения проблем безработицы, но Мартин лавирует и маневрирует, стараясь этого избежать. Платить ему тогда стали бы больше, однако он видит себя в будущем политическим обозревателем, а потом и политическим деятелем. Политического обозревателя скорее выберут кандидатом в парламент, чем журналиста, пишущего экономические обзоры. Ему нужно быть на виду.

Мартин дремлет в храме отдохновения на четвертом этаже. Здесь все светло-зеленое с розовым, это сочетание режет глаз, однако признано, что оно способствует быстрому засыпанию. У них с Хетти дома стены в темных, резких, насыщенных тонах, а мебель они покрасили красным, кроватка же Китти желтая — чтобы оптимизировать число синаптических контактов. Хетти презирает нынешних целителей-астрологов-психотерапевтов со всеми их магическими кристаллами, гороскопами и прочей чепухой, однако убеждена, что цвет способен влиять на настроение, и Мартина это умиляет. Сам он вырос среди прозаичных, нетерпимых к малейшему проявлению фантазии людей, и сейчас затеи и чудачества южан его порой просто завораживают.

К Мартину присоединяется его редактор и непосредственное начальство Гарольд Мэппин, он рухнул на соседнее ложе (копия римской фрески, первый век нашей эры) и сообщил, что почти весь номер зарубили. “Остались только ваши “Брюзги и скряги”, они прошли на ура. И это называется жизнь! Я должен вздремнуть, иначе мне конец. Дебора меня вконец ночью измочалила. Огради нас господь от молодых женщин”.

В политике руководства наметились перемены: Министерство финансов сочло, что новые проекты, связанные со здравоохранением, обходятся слишком дорого, исследования доказывают то, что Мартин давно подозревал: чем больше мы убеждаем людей молодых заботиться о своем здоровье, тем меньше им хочется нас слушать, здоровьем интересуются лишь те, кто его потерял и кто уже состарился. Осенний номер должен сконцентрироваться не на угрозах, а на утверждении позитива. И еще: журнал теряет подписчиков, “Деволюцию” перестали покупать даже его главные читатели — правительственные учреждения, теперь и они страдают от сократившегося бюджета.

Все это сообщает Гарольд Мартину, устраиваясь на подушках, Мартин доволен и польщен доверием босса. А у босса есть для него еще более важная новость: он решил не перебрасывать Мартина в Комиссию по реформе системы социального обеспечения:

— Такой, как вы, там со скуки помрет. В нашей команде вы нужнее. Что скажете насчет статьи о смягчении холестериновой угрозы на основе новейших данных науки? Англии нужны жизнеутверждающие новости.

— То есть что-то вроде “А знаете, оказывается, сэндвичи с чипсами нам вовсе не враги”? — Мартин спрашивает иронически, но Гарольд вполне серьезно говорит:

— Вот именно, — и засыпает, не дожидаясь дальнейших комментариев. Руки он закинул за голову, как младенец.

Гарольду около пятидесяти, он крупный, шумный и волосатый, с острым взглядом. В редакции считают, что он аутист, ну если не аутист, то синдром Аспергера у него явно наблюдается, и ищут в интернете симптомы, чтобы подтвердить свою уверенность в том, что его способность к социальному взаимодействию ничтожна, поэтому его можно считать неадекватным и, соответственно, игнорировать. Мартин же с ним всегда ладил идеально.

Окрыленный, в приподнятом настроении, Мартин идет домой. Доходит пешком до Трафальгарской площади и едет на Барнет по Северной линии от Черинг-Кросс до Кентиш-тауна. С тех пор как эту линию построили сто лет назад, поколение за поколением служащих Вестминстера возвращаются домой в Кентиш-таун именно этим маршрутом. Идешь какое-то расстояние пешком — и для того чтобы пройтись, и чтобы не пересаживаться на “Набережной Виктории”. И как многие до него, он подходит к дому со смешанными чувствами: желание увидеть семью борется в нем со смертельным страхом, что она вообще существует. Ожидающая его семья — источник и величайшего счастья, и величайшего ужаса. Когда-то Мартин был молод и свободен, теперь у него есть обязательства, он не имеет права думать только о себе.

Если его из просто редактора сделают ответственным редактором, на что шансы, как он понимает, вполне реальны, его жалованье увеличится на целых шесть тысяч фунтов в год. Это означает, что Хетти сможет по-прежнему сидеть дома с ребенком и никакая няня им не понадобится. Он хочет жить в своем доме один. Хетти он не считает отдельным от себя существом, ведь она с ним единая плоть. Рождение Китти сначала разрушило было эту едино сущность, появился кто-то чужой, от кого хотелось избавиться, но сейчас он и свою дочь ощущает как продолжение себя.

И в детстве и в юности Мартину приходилось дорого платить за возможность побыть наедине с собой: мальчишкой он сидел подолгу на холоде в уборной во дворе и читал, читал, надеясь хоть немного собраться с мыслями, но даже и в этом чтении он не был наедине с собой, ведь приходилось читать по указке учителей, чтобы потом обсуждать прочитанное в классе, иначе не сдашь экзамены, а если не сдашь экзамены, надеяться тебе не на что. Теперь Мартин зрелый, независимый мужчина, и сама мысль о том, что рядом живет кто-то чужой, ест с ним за одним столом, смотрит вместе с ним телевизор, знает его тайны, кажется ему настоящим кошмаром. Ценность денег ведь не в том, что мы можем на них что-то купить, а в свободе распоряжаться своим временем, быть где тебе хочется и с кем хочется — или в полном одиночестве.

Домашний мир, по крайней мере, привычен, хотя в последнее время миром его назвать трудно, в доме все вверх дном, Хетти мечется как угорелая, ребенок плачет, в холодильнике пусто. Но эту густонаселенную приватность выбрал он сам, именно такой жизни он хотел, именно ей он радовался. Его семейное счастье было похоже на русскую игрушку-неваляшку. Бессонные ночи, детский плач, ссоры с Хетти по пустякам — сколько раз казалось, все вот-вот рухнет, но нет, равновесие вдруг обязательно восстанавливается, и опять все у них хорошо.

Но сейчас Хетти звонит ему на мобильный, взволнованная, радостная, и сообщает, что няня-полька уже поселилась в гостевой спальне, — у него, Мартина, беспардонно отняли время, которое принадлежит только ему, отняли дом, личную жизнь, и кто отнял? Хетти, та самая Хетти, которая должна бы заботиться о его благополучии, но куда там, ей важнее ее собственное. Мартин одергивает себя. Он не должен так думать. Все будет хорошо. Нельзя быть одиноким волком, сейчас все помешаны на том, что люди обязательно должны быть вместе. Он придет домой, не будет выражать недовольства, постарается найти со всеми общий язык.

Мартин не ожидал того, что встретило его дома, когда он отпирал парадную дверь: вечно встрепанная Хетти аккуратно причесана, на ней чистая выглаженная блузка и свежие джинсы, она улыбается ему, словно рада его видеть, и ни жалоб, ни упреков, какие обычно обрушивала на него с порога. Он и забыл, какая она, оказывается, хорошенькая. На ней снова лифчик, грудь перестала быть бесформенной горой плоти и превратилась в два отдельных холмика. Фигура как до беременности. Наверное, она уже давно обрела свои прежние очертания, только никто этого не замечал, и уж тем более сама Хетти.

— Китти спит в Агнешкиной комнате, — говорит Хетти, — а ужин на столе.

И в самом деле — ужин на столе, и все как в старые добрые времена до появления Китти: деликатесы из дорогой кулинарии, никаких грошовых жестких котлет и вареного картофеля и в помине, зато разные ложечки для соусов, всякие вкусности в баночках, которые Хетти еще вчера пылко обличала как пустую трату денег и лишние калории. Однако Агнешка вне пределов видимости, она, как выясняется, ушла обучаться танцу живота.

— Танцу живота?! И мы доверим этой животной танцовщице нашего ребенка?!

— Надо же быть таким старомодным занудой! — говорит Хетти. — Сейчас все танцуют танец живота, это гораздо полезнее, чем система Пилатеса. Танец живота учит нас расслабляться, владеть своими мышцами, ощущать здоровую радость движения.

Хетти рассказывает Мартину, что Агнешка надеется получить диплом преподавателя на вечерних курсах для взрослых и даже открыть свою собственную школу в Лондоне. Она обожает танцевать. Одно время даже танцевала в Ансамбле польского народного танца, она тогда училась в шестом классе, и ей позволяли в школе один раз в неделю пропускать уроки. Говорит, конкурс был чуть не пятьсот человек на место, а выбрали ее.

— Странно, я понял так, что она хочет выучить здесь английский язык, а потом вернется домой. — Мартин в растерянности. Может быть, никакой Агнешки на самом деле не существует? Может быть, Хетти ее просто выдумала, вдруг это плод ее воображения? Вдруг новый облик Хетти — симптом душевного расстройства? Ведь может же безумие проявляться в стремлении не к беспорядку, а, наоборот, к порядку?

Но еда на столе выглядит так заманчиво, Хетти по-прежнему улыбается, комната чисто прибрана, рядом с тарелками лежат салфетки, как клала их когда-то его мать в торжественных случаях. И все это не плод воображения. В доме побывала добрая волшебница и навела всюду порядок. Мать Мартина никогда не читала детям сказок из принципа: “Хотят читать — пусть сами читают”.

— Но как хоть она выглядит? — спрашивает он. Он понимает, вопроса этого задавать не следовало, внешность женщин не подлежит обсуждению и не принимается в расчет, когда речь идет о работе, но ему интересно.

— Ничего особенного. — Хетти пытается хоть как-то описать ее. — Самая обыкновенная. Ни роскошного бюста, ни длинных ног, ни повадок хищной обольстительницы. Довольно приятная на вид. Живот втянутый. Мой-то еще не пришел в норму. Может быть, буду ходить с ней в школу танцев.

— А меня оставишь с Китти? — говорит он шутливо, однако уже ощущает, как ему одиноко, ведь обе женщины готовы его бросить.

— Если нам всем надо будет уйти, вызовем няню из агентства, — говорит она. — Когда я вернусь на работу, мы сможем вызывать их хоть каждый день. В крайнем случае мы с Агнешкой договоримся ходить в разные дни.

Тут-то бы Мартину и сказать Хетти, что его, по всей вероятности, ожидает основательная прибавка к жалованью и что финансовая сторона проблемы перестанет существовать, но он молчит. Если перед ним новая Хетти, она ему нравится.

Мартин заходит в гостевую комнату посмотреть, как Китти, и видит, что она сладко спит в своей кроватке у стены рядом с односпальной кроватью. Заботливо расчесанные волосы трогательно закрывают щеку. Китти светленькая, круглолицая, пухленькая. Он так ее любит, что перехватывает дыхание. В гостевой комнате произошла перестановка, и довольно удачная: кухонная тумбочка, которая была раньше набита старыми газетами, исписанными шариковыми ручками и принесенными с почтой резинками, теперь стоит у окна, а над ней небольшая книжная полка — “Английский язык для иностранцев”, “Танцы как путь к познанию себя”, “Развитие ребенка” — эта напечатана издательством “Новая Европа”. Мартин писал на нее рецензию для “Деволюции”, когда вел книжную рубрику. На столике ноутбук последней марки. Как это она ухитрилась купить себе такой? У него старенький, то и дело зависает. Этот не зависнет, можно не сомневаться.

Аккуратно сложенные детские вещи и принадлежности, необходимые для ухода за ребенком и валявшиеся до нынешнего вечера по всей гостиной, сейчас продуманно разместились на нескольких полках. Собственных вещей Агнешки совсем немного, он заглядывает в ящики и видит аккуратно сложенное белье и несколько тонких свитеров пастельных тонов. Ничего черного, ничего яркого. Успокоенный, он возвращается в гостиную.

— А пойдем-ка, пока она не вернулась, в спальню, — говорит он.

— Пойдем, — соглашается Хетти, к его удивлению, и идет за ним, и все становится как бывало в том, прежнем, мире до рождения Китти, до беременности. Теперь им никто не мешает, на душе у него становится ясно, светло. Он вскрикивает, она стонет. Ребенок в соседней комнате спокойно спит. Они еще долго сжимают друг друга в объятьях, защищенные от вторжения внешнего мира.

Первая о-пэр появилась в нашей семье зимой 1963 года. Звали ее Розанна. В те времена мы с Сереной делили поровну расходы на нянь, присматривающих за детьми. И если мои дети, Лалли и Джейми, проводили больше времени в доме Серены на Колдикотт-сквер, чем ее сыновья, Оливер и Кристофер, в моем, то потому лишь, что детям там больше нравилось. Ее дом был просторней, хотя мой теплее.

Мой дом был высокий, в четыре этажа, с широкой лестницей и по одной-единственной комнате на этаже, а ванная втиснута под самую крышу. Дом Серены и Джорджа — сооружение позднегеоргианской архитектуры с колоннами. Все эти дома примыкают друг к другу, обрамляя площадь.

К тем временам они обветшали, центрального отопления не было. В полуподвальных помещениях сырость, потому что под домом текла заключенная в трубу Флит-ривер. У моего единственного в своем роде дома, именовавшегося “Башней”, кирпичный фасад вдавался внутрь, сам же дом был втиснут между двумя домами вполне нормальных размеров. В двадцатые годы девятнадцатого века какой-то подрядчик-авантюрист ошибся в расчетах, а позднее столь же лихой хапуга решил заполнить брешь, чтобы земля не пропадала даром.

Серена и Джордж были владельцами своего дома, а я свой снимала, и Серене часто приходилось помогать мне с оплатой. Я иной раз сердилась, что Серена считает меня словно бы продолжением собственной персоны и, стало быть, все, что принадлежит ей, автоматически распространяется и на меня, но она хотя бы никогда не ждала от меня благодарности. И ей не надо было спрашивать у Джорджа позволения, она зарабатывала деньги сама.

В те дни считалось, что если женщина хочет работать, няню будет оплачивать она, она же будет платить и домработнице, которая станет выполнять ее обязанности по дому. Традиция совместной ответственности родителей утвердилась только в восьмидесятые годы. Равенство, увы, не всегда благо. Женщины с высоким заработком сегодня с изумлением узнают, что обязаны выплачивать содержание оставившему их мужу — ему принадлежит половина их сбережений, половина того, что они зарабатывают, половина их пенсии. Для Серены это уж точно было как гром средь ясного неба, когда она узнала после тридцати лет брака с Джорджем, что именно столько теперь должна ему отдать.

Джордж не только хотел уйти к молодой любовнице, он хотел к тому же захватить с собой имущество и состояние Серены. Умер он до того, как суд успел оформить финансовые условия развода, так что судебного процесса удалось избежать, но все равно мы были в глубоком горе.

В те дни на Колдикотт-сквер все наши дети любили друг друга, и это облегчало жизнь тех, кто за ними присматривал: они не столько дрались, сколько хохотали. Должна признаться, все считали Джейми несносным мальчишкой, а был он вполне милый ребенок, только шумный, тогда мы говорили — неуправляемый, а сейчас определили бы, что он страдает от дефицита внимания, и прописали бы ему риталин. Лалли уже тогда играла на флейте, на пианино, на гитаре и вообще на всех музыкальных инструментах, до которых могли дотянуться ее детские ручки. Если я здесь мало рассказываю о Джейми, то это потому, что я сейчас так редко с ним вижусь. Он живет в Новой Зеландии, в Тимару, у него там казино с тотализатором, принимающим ставки на результаты скачек, и еще он помогает тренировать местную команду регби. Его жена Беверли не хочет, чтобы он поддерживал со мной слишком тесные отношения, тем более сейчас, когда Себастьян сидит в тюрьме. Беверли само дружелюбие, на скачках появляется в необыкновенных шляпках всем на зависть, а свою английскую родню считает людьми с придурью. Думаю, она вряд ли вышла бы за Джеймса, если бы не титул баронета, который он должен унаследовать, хотя ни денег, ни какой бы то ни было недвижимости с этим титулом не связано. Об этом позаботилось несколько поколений блудных сыновей. Но Беверли в один прекрасный день станет леди Спаргроув, и она от этого в восторге. В Тимару, насколько я могу судить, наследуемый титул — большая редкость.

Я вышла за отца Джейми, Чарльза, более или менее случайно — как в голливудских фильмах тридцатых годов, там юные прожигатели жизни просыпаются утром в незнакомой постели и с изумлением обнаруживают у себя на пальце обручальное кольцо: они, оказывается, муж и жена! Мы были в Лас-Вегасе, оба были пьяны да еще бог весть какой гадости нанюхались. Юридическая действительность нашего брака всегда вызывала сомнения. И уж конечно сама я никогда не пользовалась титулом — считала, что не имею на него права, при сложившихся-то обстоятельствах, хотя вполне понимаю, почему Джейми хочет его получить: видит бог, больше ничего ему от отца не досталось.

После того как погиб Каррен и родилась Лалли, я перестала бродяжничать и попала в компанию художников. Позировала им обнаженной, спала в студиях, насквозь пропитанных запахом скипидара, и радовалась жизни как умела. Девочку я то и дело подкидывала Ванде, а потом и вовсе у нее оставила — тот отрезок моей жизни кончился, и я уехала с Чарли в Америку.

Там я, стараясь поддержать Чарли, научилась танцевать стриптиз у шеста, играть на скачках и в казино, и кончилось тем, что я забеременела Джейми. Аборт делать я не захотела. Понимала, что если сделаю, то уже ничто меня не спасет, скачусь на дно и окончательно погибну. А на краю пропасти я оказывалась уже не раз. И Серена наскребла денег, чтобы я вернулась домой, в Англию. Так я в конце концов оказалась в Примроуз-Хилл.

Прошу не забывать, что, когда я бросила Лалли на свою маму Ванду, я была очень молода, страшно растерянна и все еще рыдала по ее отцу. Да, меня можно извинить, но какое же это недомыслие — причинять зло своим собственным детям, потом всю жизнь мучаешься виной перед ними, думаешь, что они могли бы вырасти совсем другими и насколько счастливее сложилась бы их жизнь, не сделай ты того, другого, пятого, десятого. Что я бросила Лалли тогда, это бы еще ладно, но пятнадцать лет спустя я решила, что все, с меня хватит, я ненавижу сидеть за рулем, у меня больше нет сил возить Лалли в музыкальную школу и на ее сольные выступления в часы пик по забитым улицам, и определила ее в безумно прогрессивную школу-интернат с музыкальным уклоном, и там она забеременела и родила Хетти, которую и оставила у меня на руках… Не поступи я так, может быть, моя дочь улыбалась бы чаще… Но тогда бы у нас не было Хетти и вот теперь Китти, и так далее до бесконечности.

Космологи астролого-целительско-ясновидческого направления говорят нам, что, вполне возможно, в бесконечности мироздания существуют альтернативные вселенные, где из всех наших поступков вытекают совсем другие последствия. Словно в каком-то гигантском компьютере хранятся иные миры, где Себастьяна не сажают в тюрьму, Каррен не умирает, Лалли появляется на свет веселой и добродушной, выходит замуж за банкира и рожает троих детей, да и вообще — как знать? — не приходим ли мы в этот мир с воспоминаниями о жизни, прожитой нами в другом? Но боюсь, есть основополагающие принципы, которых не изменить, например то, что благополучный исход не оправдывает совершенного зла и не отпускает нашу вину.

Каррен, отец Лалли… Я познакомилась с ним в 1953 году, в Сохо, в клубе “Мандрейк”, куда пришла вместе с Сереной. Ей был двадцать один год, мне — двадцать. В полутьме сидели художники, поэты и прочие богемные смутьяны и играли в шахматы, пили дешевое вино и готовились совершить мировую революцию. Серена была ужасно не уверена в себе, а я уж слишком уверена.

Серена познакомилась с Дэвидом, у него была энциклопедическая память, он играл на гитаре и пел и, раз увидев Серену, стал ее упорно преследовать, она в конце концов сдалась и родила ребенка, но выйти за него замуж гордо отказалась.

А я познакомилась с Карреном, он был удивительно красив, лет двадцати пяти, по вечерам он играл в шахматы в клубе “Мандрейк”, а днем — на флейте в метро, клал на пол перед собой ирландскую клетчатую кепку с помпоном, а прохожие бросали ему в нее мелочь. Играл, пока не прогонит полиция, а прогоняли его, как он жаловался, чуть не каждый час.

Каррен был очень красивый, но, наверное, слегка сумасшедший. У него были блестящие черные волнистые волосы, бледное лицо и синие глаза, а карманы набиты деньгами. Мне это всегда нравилось в мужчинах. Пассажиры его обожали: играл он прекрасно, и я до сих пор не могу слышать без слез The Rose of Tralee, Danny Boy и The Four Green Fields. Печальные, дивные звуки летели под сводами мрачных подземных коридоров, не заглушаемые грохотом поездов, они рассказывали об утраченной родине, о погибшей любви. Как же я его любила.

Он позволял мне сидеть возле него на пледе — в те дни уличные бродяги еще не начали заводить себе собак, чтобы было не так одиноко. Плед был зелено-бело-черный, клетчатый “Маклин”, я подбирала с него брошенные небрежной рукой и не попавшие в твидовую кепку монетки. Когда я была на пятом месяце, Каррена убили в пабе во время драки.

Я ничего не знала ни о его семье, ни о доме, а Ванда убедила меня, что не надо и пытаться что-то разузнавать. Мужчины, живые они или мертвые, не стоят тех хлопот, которые они причиняют, разве что у них есть хороший дом, работа, профессия и достойный заработок. Я родила девочку в католическом приюте для падших женщин, отдала ее Ванде и уехала скитаться по свету — через месяц после того, как Серена родила сына от Дэвида, а Сьюзен от Пирса. Бедная Ванда, мы лишили ее возможности жить собственной жизнью…

Мой лабрадор Хьюго спит в корзине на зелено-бело-черном клетчатом пледе — очередном повторении того давнего “Маклина”, из юности. Хьюго скучает по Себастьяну, скучаю и я. Он зарывается носом в знакомые ворсистые складки пледа и успокаивается, я гляжу на него и тоже успокаиваюсь. Я тоскую по Ванде, тоскую по Сьюзен, и Серена тоже по ним тоскует. Но нет никого, кто бы вместе со мной тосковал по Каррену. Если я пытаюсь заговорить о нем с Лалли, она меня обрывает. Говорит, ее не интересует ее происхождение.

Лалли унаследовала красоту и талант отца, Ванда пыталась укротить и то и другое с помощью музыкальной грамоты и гамм, а Серена — внося плату за обучение в дорогой школе с передовыми методами, где, как считалось, любовно взращивают музыкальный дар и где Лалли мгновенно забеременела с помощью шведа по имени Бенгт. Так что теперь у нас есть Хетти и Китти. А у Серены в роду сплошь мальчики, словно для поддержания равновесия.

Сейчас игрой Лалли восхищаются любители музыки в концертных залах Европы, Америки, Японии, как когда-то восхищались игрой ее отца пассажиры метро. Его любимая станция была “Черинг-Кросс”, в нее каждый день спускается нынче Мартин.

Мне звонит Хетти. Мы с Хьюго смотрим телевизор. Хьюго любит такие передачи, как “Меняем дом”, когда хозяева на какое-то время уезжают, а потом возвращаются и не узнают собственного дома. Кому-то нравится, кому-то нет. Хьюго очень умный пес, и когда он видит на экране собаку, то вскакивает и лает. Потом, сконфуженный и обескураженный, идет в мастерскую Себастьяна и начинает нюхать воздух возле давно заброшенных кистей с таким видом, как будто где-то поблизости спрятался заяц. Так он спасает свое доброе имя, потому что тоже тоскует по Себастьяну, а Себастьян, как он думает, скорее всего умер.

— Ба, — говорит Хетти, когда я подношу мобильный телефон к уху. Это лучше, чем “бабаня”. Значит, она в добром расположении духа. — Ба, ты даже не представляешь, какое чудо наша Агнешка. Китти от нее в восторге. Такая ловкая, быстрая, дом сияет чистотой, Китти перестала капризничать. Она всем улыбается, протягивает к Мартину ручки, когда он приходит домой с работы.

Дальше Хетти рассказывает мне, что у Коллин беременный психоз, поэтому “Динтон и Селтс” просят ее, Хетти, выйти на работу в понедельник.

— Не рановато ли? — спрашиваю я. — Может быть, стоит хотя бы с месяц посмотреть, как эта польская барышня обращается с Китти, зачем же так с места в карьер?

— Мне нужны деньги прямо сейчас. Агнешке надо платить. Ты сейчас совсем как наша прабабушка, когда встанет не с той ноги, — говорит Хетти. — Заранее знаешь: что бы мы ни задумали, ничего путного у нас не получится.

— Это называется жизненный опыт, — отвечаю я. — А как же Китти, ведь ты кормишь ее грудью? Не рано ли переводить ее на искусственное питание?

— Давно пора. Агнешка говорит, мы здесь, в Англии, придаем неоправданно большое значение грудному вскармливанию. Говорит, дети растут, и в материнском молоке им начинает не хватать протеина, особенно вечером.

— Как удобно, — говорю я.

Она права, я превращаюсь в Ванду. А она рассказывает мне, что Агнешка играет с Китти в “козу рогатую” и что Китти в восторге. Агнешка считает, что интеллект ребенка надо развивать всеми возможными способами.

— А что же ты, Хетти? А Мартин? “Коза рогатая” не такая уж трудная игра.

— Нет, нам как-то неловко, — вздыхает Хетти. — Мы чувствуем себя полными идиотами, а Агнешка — ничуть.

Ну что я могу сказать? Когда Лалли было семь месяцев, я была настолько убита горем после смерти Каррена, что уж какая там “коза”. Пусть играет с ней Ванда. А когда появилась на свет Хетти, Лалли поручила играть в “козу” мне, но, признаюсь, я так никогда и не научилась, потому что и Ванда тоже не умела. Лалли всегда была так занята — нескончаемые гастроли, репетиции, записи дисков, концерты, где доводила публику до слез восторга, а сама как ледышка. У нее красивые элегантные любовники из струнников, как правило с последних пультов — с последних, не с первых, ведь и кинозвезды предпочитают режиссерам операторов. Соперников боятся. И мамаша Мартина, насколько я понимаю, тоже была не из тех женщин, кто делает своим малышам “козу”. Времени не хватает, надо успеть сбегать в лавочку на углу за чипсами. Ладно, может быть, все не так уж и плохо. Если Агнешка будет играть с Китти в “козу рогатую”, может быть, родовое проклятие снимется и Китти станет родоначальницей племени любителей играть в “козу”. Может быть, все еще наладится. Но вижу, вижу: я тоже склонна выдавать желаемое за действительное.

— Китти перестала просыпаться ночью? — спрашиваю я.

— Перестала. И ее кроватка стоит в комнате Агнешки, так что у нас с Мартином наконец-то появилась хоть какая-то личная жизнь.

— Она случайно не дает ребенку опиум?

— Не смешно, — говорит Хетти. И рассказывает мне, что Агнешка считает телевизионное излучение вредным для детей, поэтому в ее комнате телевизора нет, а вечерами она по большей части сидит у себя в комнате и занимается. В Польше она окончила курсы “Вырастим здорового ребенка”.

— Да, я знаю, как растят здоровых детей в других странах, — говорю я. — Когда нашей няне-чешке было шесть лет, добрый Дедушка Мороз спустился в дом по трубе и вместо подарка оставил ей на Рождество кусок угля. Она плохо себя вела — писалась по ночам в постель.

— Господи, когда это было? Сто лет назад, — говорит Хетти, и она, конечно, права: да, это было давно, ну не сто лет назад, а сорок, но все равно. Бедняжка Вера, в двадцать семь она считала себя старухой, думала, уже никто никогда не возьмет ее замуж. Жених, с которым она была обручена семь лет, бросил ее накануне свадьбы. Опозоренная, она навсегда уехала из горной деревушки, где Дед Мороз спустился в их дом по трубе с куском угля для нее.

Когда она стала жить у нас, она познакомилась с молодым сикхом и согласилась выйти за него замуж. Я чувствовала себя ответственной за ее судьбу и поехала знакомиться с отцом молодого человека, это оказался индус с благообразной наружностью, в белом тюрбане и с седой бородой. Он сказал, пусть себе женятся, все будет хорошо, они оба такие молчуны, что не заметят культурных различий. Он оказался прав. Они жили долго и счастливо, Вера завертывалась в сари с золотой ниткой.

— А ты проверь. Может, она усыпит Китти наркотиком, а потом вылезет из окна и бегом в ночной клуб, подработать еще немного денег, — говорю я.

Это я вспомнила Кристу из Дортмунда. По ночам Криста ускальзывала из дому — она работала крупье в “Плейбой-клубе”. Работала четыре часа в ночную смену, с часу до пяти утра. А мы ничего не знали. Думали — наверно, она больна, у нее всегда был такой замученный вид. А потом Серена обнаружила среди выстиранного белья ее клубную униформу с белым кроличьим хвостиком и черным атласным корсажем. Черный атлас в горячей воде полинял, и все, что стиралось в машине, стало навеки серым. Мы долго не могли рассчитать Кристу, дети ее очень любили. Она говорила, что ее мать очень ею гордится: черный атласный корсаж — свидетельство высокого статуса в этом мире. Я рассказываю все это Хетти.

— Ну что за глупости, бабушка, — говорит она. — Тебе один раз не повезло. Между прочим, я и в самом деле проверяла. Вошла как-то раз спросить, может, она хочет посмотреть с нами телевизор, — Мартин как перед ним сядет, так сразу и заснет, приятнее ведь, когда смотришь с кем-то вместе, — и забыла постучать, так она сидела с книгой и что-то из нее спечатывала в свой ноутбук.

— И что же она изучала? Закон об иммигрантах?

— Не знаю, — шипит Хетти, — я не такая любопытная, как ты.

Хетти рассердилась не на шутку. Ей нужно, чтобы я всегда ее одобряла. Она хочет, чтобы я одобрила и ее решение бросить своего ребенка на женщину, которую она знает без году неделю и которую ей рекомендовала Барб. Эту Барб я видела раза два. Яркая представительница новой породы женщин — роскошные волосы, честолюбие, поджарость борзой, и при этом всегда что-то подколодное на уме. Но, может быть, я слишком злая. Хетти она нравится.

— Почему ты шепчешь? — спрашиваю я. — Агнешка что, подслушивает?

— Она на курсах, — говорит Хетти. — Не хочу будить Мартина.

— А что за курсы? Тренинг для нелегальных иммигрантов: как разжалобить полицию, чтобы избежать депортации?

— Курсы, где обучаются танцу живота. И пожалуйста, ничего не говори, это очень полезная штука. Учит расслабляться, растягивать тело и контролировать мышцы. Скоро я сама буду ходить на занятия с Агнешкой. Живот торчит, надо привести себя в порядок.

— Хетти, ты такая худая, если у тебя живот и торчит, то это в нем обозначилась морковка, которую ты только что съела.

— Агнешка перед уходом сварила морковный суп и сделала творожное суфле, я поела и того и другого. И Китти тоже дали попробовать, она так улыбалась, так радовалась.

Хетти рассказывает мне, что Мартин взял было шашлычный соус, а Агнешка поглядела на него с таким изумлением, ну он и выбросил его в мусорное ведро. Агнешка убедила Хетти, что Мартин так часто раздражается именно из-за шашлычного соуса, в нем сплошной уксус и сахар.

— Морковный суп? — переспрашиваю я. — Надеюсь, морковь экологически чистая?

— Еще бы. У Агнешки в Нисдене подруга, она сама выращивает овощи на органических удобрениях, Агнешка ездит туда в свои выходные, обещала привозить нам сколько сумеет.

— Подруга или все-таки друг? — интересуюсь я.

— Господи, какая разница. Нам-то что? И вообще, у нее есть муж, она его очень любит, он сценарист, живет в Кракове.

— Что сценаристу делать в Кракове? У поляков институт кинематографии в Лодзи.

— Бабушка, я понятия не имею. Не знаю даже, где все эти места находятся.

И рассказывает мне, что на Рождество у Агнешки будет двухнедельный отпуск, она уедет к себе домой, так что три дня сидеть с Китти будет некому.

— И если ты сможешь, бабушка, выручить нас и пожить это время с нами…

— Но ведь Китти меня почти не знает. Я за всю ее жизнь провела с ней несколько часов, и почти все это время она спала.

— Нет, нет, она сразу почувствует, что ты родная, и по ощущению и по запаху, и подход у нас с тобой к ребенку одинаковый. Пожалуйста, не отказывайся. Ведь Китти — твоя родная кровь. Она к тебе обязательно пойдет.

Моя внучка умеет убедить себя в чем угодно, если ей так удобнее, но не стану скрывать — я растрогана. И говорю, что постараюсь все устроить.

— Агнешка говорит, пусть Китти сосет пустышку, ничего страшного. У детей функция сосания не связана с процессом насыщения. Бывает, что они уже наелись, но им еще хочется сосать, а бывает и наоборот.

Бесполезно. К здравому смыслу Хетти не пробиться. Хьюго возле двери, просит, чтобы его выпустили, а сама я уже давно стою в прихожей на сквозняке. В Коршеме мобильная связь неустойчивая.

Я говорю Хетти, что мне надо идти, и она спохватывается и спрашивает, как Серена, как Кранмер, как Себастьян. Я отвечаю, что все у всех неплохо, насколько это возможно в сложившихся обстоятельствах, и спрашиваю, не звонила ли мама, и она говорит, нет, не звонила. Все как всегда.

И я говорю Хетти, что если она хочет повидаться с матерью, надо будет пригласить ее на крестины Китти, Лалли воспользуется возможностью быть лишний раз сфотографированной, и в самом деле — в свете свечей, на фоне витража она будет особенно красива. Хетти говорит, что религия — это сплошное лицемерие: ну как можно крестить ребенка, если родители у него убежденные атеисты? Если они для начала даже и не женаты? Что ж, мы с ней нынче вечером неплохо поговорили. И мы прощаемся.

В молодости я не была так одержима работой, как Серена. Я никогда не считала, что работа должна играть такую уж важную роль в моей жизни. Надеялась, что, пока Джейми не вырастет, меня будет содержать баронет Чарли, и не важно, что мальчик появился на свет так неожиданно и так некстати. Во время моей первой беременности я была уверена, что Каррен окажется на высоте и будет с радостью делиться со мной содержимым своей клетчатой кепки, но он погиб, и мои фантазии так и остались фантазиями.

Если вы любите отца своего ребенка, вы чувствуете, что вам всего довольно. Если не любите, вам нужны только его деньги. Я не любила Чарли. И потому, возвратившись в Лондон, я хоть и успокоилась, излечилась от вредных привычек, и, к счастью, оказалось, что у меня нет неприятных болезней, которые часто сопутствуют беспорядочной жизни в молодости, однако попусту потратила много времени и сил, пытаясь добиться денег от своего злополучного избранника. Я мечтала, что он перебесится, угомонится, как угомонилась я, и мы будем жить долго и счастливо. Но он все охотился и охотился в Южной Африке, обещал вернуться и не возвращался и редко отвечал на мои письма.

И я поселилась с Джейми в “Башне” и попросила Ванду отдать мне Лалли. Ванда с такой готовностью вернула мне свою внучку, что я изумилась. Чуть ли не бегом с ней прибежала. А я-то ждала споров, протестов.

Но в Лалли всегда была какая-то отчужденность, казалось, ноты и звуки ей роднее, чем живые люди, и совершенно все равно, кто укладывает ее спать и говорит спокойной ночи, а Ванда огорчалась, я это понимала. И потом, сначала я, за мной Сьюзен, а за Сьюзен и Серена подбрасывали ей то и дело своих детей, так что, я думаю, она просто хотела освободиться.

Ванде, должно быть, казалось, что ее собственные дочери решили наказать ее за ведомые и неведомые прегрешения, — может быть, за то, что она ушла от нашего отца? Думаю, так оно на самом деле и было, мы вынуждали Ванду признать горькие последствия этого ее поступка своим непрекращающимся протестом, который прорывался в форме чуть ли не мстительной плодовитости и склонности к беспорядочному сексу. И ведь в чем беда: мстя ей, мы не притворялись, не играли роль, мы были очень искренни — все мы любили секс. А Ванда не любила или просто не позволяла себе его любить. Зато ей было свойственно неукоснительное чувство долга по отношению к своим детям, и мы, трое дочерей, вовсю этим пользовались.

Обосновавшись в “Башне” неподалеку от Серены и Джорджа и взяв в помощницы Розанну, чтобы присматривала за детьми, я нашла работу в галерее “Примрозетти”, где во время частых отлучек владелицы Салли Энн Эмберли я выполняла ее обязанности. Салли Энн была не слишком известная киноактриса, которой некий знаменитый кинорежиссер сделал ребенка, это был мальчик, ровесник Лалли. Про мальчика никогда не говорили, что это сын Салли Энн от знаменитого режиссера, он был просто сын знаменитого режиссера, а Салли Энн таким образом отводилась роль не более чем племенной коровы, но так уж в те дни было принято расставлять акценты. Знаменитый кинорежиссер, по крайней мере, купил Салли Энн помещение и кое-какие картины для затравки: считалось, что он пристроил ее к делу и она перестанет ему досаждать; галерея, впрочем, ее мало увлекала. В ней выставлялись местные художники, некоторые потом прославились, кое-кто даже висит сейчас в галерее Тейт и в музее Метрополитен.

Сейчас о художниках группы Примроуз-Хилл пишут книги; тем, кто купил их работы, когда еще было можно, повезло. Джордж, забросивший ради Серены живопись, так глубоко презирал и Салли Энн, и всех, кого она у себя выставляла, что Серена даже не заглядывала в “Примрозетти”, а ведь могла бы совсем дешево купить Хокни и Ауэрбаха. Я однажды хотела купить Эдварда Пайпера, но понадобилось ремонтировать стиральную машину. Салли Энн была щедра по отношению к своим художникам, это она могла себе позволить, но мне платила гроши — меньше даже, чем получала у нас Розанна. Те, кто трудится в сфере искусства, трудятся из любви к искусству, так у нас принято считать.

Розанна зарабатывала пять фунтов в неделю у Джорджа с Сереной и у меня. Мне же платили четыре фунта пятнадцать шиллингов в неделю — естественно, без стола и квартиры — за то, что я показывала картины, иногда их продавала, вела корреспонденцию и бухгалтерию, подметала помещение, вытирала пыль, наводила блеск и лоск и мыла сортир. Ах, если бы кто-то надоумил меня пойти учиться, получить образование, профессию, но то были шестидесятые годы, что мы тогда понимали? Считалось, что женщину следует содержать, мужчина должен ее обеспечивать, а если он отказывался, как отказался Чарли, женщина изображала из себя жертву и мученицу, и я это хорошо умела. Мои посягательства на роль жертвы возмущали маму. “Чего ты хочешь? — спрашивала она. — Ну конечно, этот твой распрекрасный Чарли не собирается тебя содержать. И не надейся, не трать попусту время. Мужчина содержит женщину, только если она у него всегда перед глазами, спит рядом с ним в постели и готовит еду. Говорила я тебе: не выходи за него замуж”. Она могла бы добавить: “Скажи спасибо, что он, по крайней мере, сделал честную женщину из той вечно пьяной неряхи и наркоманки, какой ты тогда была”, но по доброте душевной не добавляла. Я в юности пережила тяжелый период, когда гормоны буквально разрывали меня на части, это было не менее мучительно, чем климакс.

Серена, совершив короткую вылазку в подпольный мир лондонской богемы, нашла там обожающего ее поклонника, который поддерживает с ней отношения всю жизнь, и тут же вернулась домой к мамочке. Я же не устояла перед соблазном безграничной свободы и спустилась из подполья еще глубже — в подземку, и прошли годы, прежде чем я вернулась домой.

— Нет, Мартин, так нельзя, — говорит Хетти. Китти спит. — Ты не будешь писать статью, расхваливающую сэндвичи с чипсами. Ты столько раз мне говорил, что сэндвичи с чипсами убили твоего отца.

— Господи, Хетти, до чего же ты любишь передергивать. Смотри на все проще.

Ах ты, демагог, думает Хетти. После рождения Китти он впал в непрошибаемую серьезность, а она терпит. Хетти уже вторую неделю как работает. По мнению Мартина, она слишком давит на него своими мнениями и суждениями. Перед ним прежняя Хетти, какой она была до рождения Китти, но он надеется, что она не зайдет в своей независимости слишком далеко. Он сознает, что привык к ней в ее подавленной ипостаси, она ему больше нравится.

Нынче вечером оба вернулись домой рано и успеют искупать Китти; Агнешка тем временем наскоро печет пудинг из тунца с морковью — она любит морковь: витамин А, каротин, мягкая клетчатка, завтра она взобьет морковь в блендере ребенку на обед. Хетти теперь кормит девочку грудью один раз в сутки, рано утром. Грудь у нее больше не болит, истерзанные соски зажили. Она ласкает девочку, прижимает к себе, воркует с ней, играет, когда никто не видит, и Мартин тоже не чувствует себя обездоленным.

Обнимая друг друга ночью, они вынуждены вести себя тихо, потому что в соседней комнате теперь Агнешка, но это их странно волнует, как в самом начале, словно они совершают что-то восхитительно запретное. Нет, никто никогда не запрещал ни ему, ни ей заниматься любовью, наоборот, ведь их воспитало поколение родителей, которые призывали весь мир любить, а не воевать. Но не важно, к какому поколению ты принадлежишь, возможность свободно выражать любовь, которой никто не препятствует, — слишком большая радость, боишься, что за нее потом придется дорого заплатить.

— Но что случилось с “Деволюцией”? — спрашивает Хетти. — Я думала, это серьезное издание. Почему они вдруг попросили тебя написать такую дешевку?

— Никакая это не дешевка, — говорит Мартин. — Это удачный журналистский ход. Мы меняем тактику. Концентрируемся не на том, что вредно, а на том, что полезно, только и всего.

— Думаю, ты должен отказаться. “Давайте подружимся с картофельными чипсами”. Тебя все на смех поднимут.

— Не поднимут. Может, и усмехнутся, но читать все равно будут. Гарольд предложил мне вести собственную рубрику. Всем очень понравились “Брюзги и скряги”. Многие там, наверху, стали смотреть на все другими глазами.

— Но, надеюсь, не окривели, — говорит Хетти. — А наша молодежь, ее принципы и убеждения, стремление изменить существующий мир? Почему ты хочешь их предать?

Мартин признается, что если он не напишет, какое благо нам несут картофельные чипсы и казино на каждом углу, его перебросят на реформу социального обеспечения, и просит ее принять в расчет соображение, что на журналистском поприще он вернее добьется и финансового благополучия, и победы на выборах в парламент, чем погрязнув в статистике.

— Они тебя купили! — восклицает Хетти. На ней красный костюм, который ей подарила Серена в честь возвращения на работу, и сидит он на ней великолепно. Костюм Prada. Хетти чуть-чуть поправилась на агнешкиных ужинах и завтраках, да еще позволяет себе за обедом в суши-баре, что рядом с агентством, бокал белого вина, так что от прежней загнанности не осталось и следа. Выглядит она потрясающе.

— Напрасно ты так говоришь, — говорит Мартин. — Статистика показывает, что организм усваивает больше питательных веществ, когда мы получаем от еды удовольствие. Чипсы, если их есть от случая к случаю, никому не принесут вреда. Наоборот, от них большая польза.

— То есть они помогают победить на выборах. Особенно на Севере. Кости тамошнего рабочего гниют в могиле, а душа деградирует до полного распада.

— Я перестал понимать, кого ты защищаешь. Если две недели в “Динтон и Селтс” так тебя изменили, то помоги господь рабочему классу. Литературное агентство — самый капиталистический институт из всех, что были созданы капитализмом. Оно ничего не создает, ничего не улучшает, только перераспределяет доходы. И что такое эта книга, которую ты так стараешься продать в Польше, — “ТварьСукаПадлоСрань!”?

— У автора, который ее написал, синдром Туретта[8], — говорит Хетти. — Книга имеет большой успех в Соединенных Штатах и в Канаде. Синдром Туретта — ужасное заболевание, люди должны о нем знать. А беда в том, Мартин, что ты поставил карьеру выше принципов, хотя клялся, что такого с тобой никогда не случится.

В эту минуту в комнату входит улыбающаяся Агнешка. Она протягивает Хетти домашнюю юбку и трикотажную кофточку и говорит, что хорошо бы ей переодеться, пока поспевает ужин, а она, Агнешка, повесит в шкаф костюм, в котором Хетти ходила на работу, тогда он не испачкается и не сомнется, а на завтра она приготовила для нее розовый кашемировый свитер и короткую серую юбку.

— Вы ведь не захотите два дня подряд надевать одно и то же, — говорит Агнешка. — Нужно создавать впечатление, будто у вас огромный гардероб и множество красивой модной одежды.

— К мужчинам это тоже относится? — спрашивает Мартин.

— Нет, — решительно говорит Агнешка. — Мужчина не должен придавать слишком большого значения своей внешности, все должны видеть, что у него есть более важные занятия.

— Это уже отдает гендерной дискриминацией, — говорит Мартин.

Агнешка озадаченно смотрит на него. О чем это он? Однако тут же вынимает из духовки морковную запеканку с тунцом. Сверху запеканка покрыта тонким зарумянившимся слоем покупного сдобного теста. Агнешка не имеет ничего против готового теста, как сдобного, так и слоеного, но дальше теста ее одобрение на полуфабрикаты не распространяется. Мартин все еще слегка злится. И ему хочется найти поддержку у Агнешки.

— Как вы считаете, какие обязанности для мужчины важнее — семейные или общественные?

Хетти хмурится. Уж очень абстрактный вопрос он задает их няне, и вообще, почему он спрашивает Агнешку, а не ее, Хетти? Но Агнешка, не задумываясь, отвечает:

— Нам такие вопросы задавали в школе. В прежней Польше правильным считался ответ, что общественные, но теперь-то мы все поумнели и знаем, что семья важнее всего. Конечно, если у человека есть талант, как у вас, мистер Мартин, он обязан этот талант развивать. И когда художнику или там писателю выпадает шанс, грех им не воспользоваться.

— Вот видишь, Хетти! — с торжеством говорит Мартин. — Когда я пишу о том, как украшают жизнь чипсы, я способствую развитию своего творческого дара, а ты способствуешь развитию своего, когда угощаешь читателей изысками синдрома Туретта, и если все так пойдет и дальше, мы сможем взять летом отпуск и по-человечески отдохнуть, а пока никто не мешает нам ужинать в ресторане сколько нам заблагорассудится.

И он смеется и обнимает Хетти, которая сняла свой костюм и хочет облачиться в старенькую трикотажную кофточку и в юбку. У переодевающейся Хетти вполне приличный вид, она в трусиках, в лифчике и даже в комбинации, которую, как считает Агнешка, все женщины непременно должны носить, однако Агнешка слегка удивлена, ей явно кажется, что Хетти должна была уйти переодеваться в ванную. И Хетти вся сжимается: ей хочется чувствовать себя свободной в своем собственном доме, хочется, чтобы не было вечно этих чужих глаз, ну хотя бы не все время. Но запеканка из этих странных ингредиентов — кому бы пришло в голову соединить тунца, морковь и тесто? — пахнет восхитительно, а она так проголодалась, и она гонит свое недовольство прочь.

Мартин говорит:

— Ладно, все равно я тебя люблю.

Хетти подхватывает:

— Я тоже тебя люблю.

И все они садятся ужинать. Мартин очень доволен, что Агнешка его поддержала.

Когда на Колдикотт-сквер появилась Розанна и бремя домашних обязанностей стало чуть легче, мне захотелось хоть немного расправить плечи: хватит сетовать на судьбу из-за того, что Чарли поступил со мной так гнусно.

Я попросила Салли Энн прибавить мне жалованье, и она со скрипом согласилась платить мне шесть фунтов в неделю, признав, что я и в самом деле должна зарабатывать больше, чем получает моя няня. Если вы не просите, вы ничего и не получаете, в особенности если вы женщина, и просто удивительно, как много вам дают, когда вы просите. Серена, к тому времени вовсю развернувшаяся в своем рекламном агентстве, рассказывала, что женщины-коллеги редко просят прибавки, считают, раз им столько платят, значит, так и положено, начальству виднее. А мужчины приходят к боссу в кабинет, шваркают кулаком по столу и требуют. Женщины-писательницы униженно благодарят издателей, когда те соглашаются их напечатать, возмущалась Серена, мужчины же считают своим законным правом публиковаться у кого угодно и приходят в ярость, если им вдруг откажут.

Благодаря Розанне у меня теперь появилось время внимательнее всмотреться в то, что пишут художники сейчас и что писали раньше. Натурщица смотрит на возникающее под кистью полотно словно бы с высоты птичьего полета, а с этой высоты мало что можно понять. Когда художник тебя пишет, он словно бы высасывает из самой глубины твоего существа жизненные силы — медиумы жалуются, что с ними происходит подобное, когда они вызывают духи умерших и связывают их с живыми. Позирование опустошает. Все самое важное, главное художник взял, осталось лишь то, что не понадобилось, и чем талантливее художник, тем меньше тебя он тебе оставляет. Потому-то ты так легко ложишься с ними в постель. Но сейчас я смотрела на картины совсем по-другому, смотрела и училась. Я бывала во всех крупных картинных галереях и аукционных домах, не пропускала ни одной выставки на Корк-стрит и постепенно начала что-то понимать. Моя мама Ванда, учившаяся в свое время в художественном училище Слейда, сама неплохо писала, но была ужасная перфекционистка и возилась с одной картиной по полгода. К моему новому увлечению живописью и походам по картинным галереям она, как ни странно, отнеслась неодобрительно: лучше бы я сидела дома и смотрела за детьми.

“Коллекцию Уоллеса” Ванда находила вульгарной: вся эта позолота так безвкусна, рамы аляповатые, картины развешаны бог знает как. Фрагонара и Буше она терпеть не могла, зато могла зайти в галерею Тейт и с удовольствием посмотреть двух-трех Тернеров. Она хотела быть единственной, кто разбирается в живописи.

Точно так же вел себя Джордж по отношению к Серене. Он любил ходить по выставкам один, а ей так страстно хотелось знать все, что знает он, но когда она его о чем-нибудь спрашивала, он начинал злиться, жадничал, настоящая собака на сене, и предлагал: сходила бы она в кафе, выпила чашечку кофе и подождала его там, все лучше, чем рассуждать о вещах, в которых она ничего не смыслит. Занимается она рекламой — вот пусть и занимается. Наверно, и сапожник ревниво охраняет от посторонних свои шило и дратву.

Розанна появилась у нас в доме случайно, ее подобрали, точно голодного, продрогшего, приблудного котенка. Провожая дочь в Лондон, ее мать наверняка представляла себе Розанну в белой накрахмаленной наколке и белом накрахмаленном переднике, встречающей гостей у великолепных парадных дверей английской усадьбы, но ничего такого не случилось, девушка попала в семью капитана дальнего плавания из русских эмигрантов и его жены, которые жили в квартире над трикотажной лавкой в Примроуз-Хилл. За стол и кров она работала двенадцать часов в сутки. Розанна была хорошенькая, покладистая, миниатюрная, и притом практичная и целеустремленная. Она рассудила, что шести часов сна в сутки ей вполне достаточно, у нее таким образом высвобождается шесть часов свободного времени, и оставила в витрине какого-то магазина объявление, что предлагает услуги по уборке дома. Серену объявление заинтересовало.

В нашей семье не было обыкновения нанимать прислугу — во всяком случае, с начала тридцатых годов. В молодости у моей бабушки Фриды была кухарка и для всех остальных дел по дому — горничная, но к началу тридцатых она развелась и уехала в Калифорнию, а там прислугу держат только очень богатые люди. Ее дочь Ванда, когда ей исполнилось двадцать, уехала со своим мужем Эдвином в Новую Зеландию, а в этой стране первопроходцев прислуга не вписывалась в формулу общественного устройства. А в 1946 году, когда после долгих лет войны и вынужденного изгнания состоящая из одних женщин семья — мать, бабушка, Сьюзен, Серена и я — вернулась в Лондон, оказалось, что и здесь социальная структура сломалась. Слуги исчезли как класс — кто захочет мыть вам полы, если на военном заводе за ту же работу заплатят в четыре раза больше. Или можно вступить в женскую вспомогательную службу ВМС и быть все время среди мужчин.

В пятидесятые годы Англия по-прежнему обходилась без прислуги. В начале шестидесятых, когда благосостояние возросло, а люди стали смелее и предприимчивее, появились первые о-пэр — добропорядочные девушки из-за границы, они жили в семье и помогали по хозяйству. Приезжали в Англию, чтобы выучить язык, серьезные, честные, скромные, их не интересовали любовные приключения, да и вообще они довольствовались чуть ли не символическим жалованьем. Мало кто из женщин с детьми в то время работал, поэтому на этих девушек редко возлагались все домашние обязанности. Относились к ним как к членам семьи. В отдельных случаях — как, например, в случае Розанны и русского капитана дальнего плавания — слово “семья” допускало свободное толкование. То и дело проносились слухи, что чей-то муж ушел от жены к о-пэр, но большинство руководствовалось нормальным чувством долга и инстинктивной потребностью защищать беспомощных и слабых, как мы теперь это называем, — фрейдовское табу не нарушалось.

Нынешней о-пэр изволь платить высокое жалованье, она хочет иметь любовников, ходить в кафе, в клубы, а то и учиться на курсах. Она выставляет свои требования к жизни сама, ее мать почти не оказывает на нее никакого влияния. Она — продукт своего поколения, никак не предыдущего. Приезжает она откуда-нибудь из Восточной Европы — сейчас в моде Венгрия, Румыния, Польша, — и тут ее жизненная философия приводит вас в изумление. Мы-то ожидали, что она такая же, как мы, а она, оказывается, совсем другая. Она более цепкая и отчаянно борется за жизнь: цивилизации, где мужчины заботятся о женщинах, быстро уходят в прошлое. Если она из страны, которая не входит в состав Новой Европы, она наверняка надеется выйти замуж за англичанина и получить наше гражданство.

Конечно, это улица с двухсторонним движением. Многие европейские мужчины интересуются объявлениями о невестах с Востока, чтобы жена стряпала, убирала дом и спала с мужем, он за это будет ее содержать и давать немного денег на карманные расходы, а на званых обедах она будет сидеть, не раскрывая рта, и радоваться, что ей так повезло в жизни. У русских женщин ноги длиннее, но они непредсказуемы. Когда мужчина выбирает, он берет в соображение не столько характер, сколько национальность.

Мир балансирует на грани между имущими и неимущими, как заметила однажды Хетти в разговоре с Мартином, и ничего уж тут не поделаешь. Но поди знай что-нибудь наперед, ведь все меняется. Не заявил ли совсем недавно Мартин, когда Хетти захотела нанять Агнешку, что это ставит перед ними серьезную проблему? “Нравственно ли это?” Высокие принципы Ванды вдруг подают голос в самых неожиданных обстоятельствах. И наследственность тут ни при чем, Мартин ведь не кровный родственник. Может быть, просто в семье по-прежнему витает дух Ванды.

У Серены всегда были секретари и домашняя прислуга, случалось, она нанимала и шофера, однако ей никогда не казалось, что все это полагается ей по праву. Когда Ванде уже было за девяносто, муниципалитет Хэрингея определил ей приходящую помощницу — обычно это была какая-нибудь ничего не соображающая замбийка или ботсванка, так Ванда усаживала ее на стульчик и приказывала читать книгу все то время, пока той полагалось у нее находиться, а сама спокойно занималась домашними делами и стряпала. Она любила, чтобы хлеб был подсушен в тостере именно так, как ей нравится, и вода в ванне ни на градус выше и ни на градус ниже.

Мы с Сереной и Сьюзен, в отличие от Ванды, соглашались принимать то, что предлагала нам жизнь. Слишком остро мы все трое ощущали хрупкость нашего благополучия, привередничать было бы непозволительной роскошью. Тост слегка подгорел? Пустяки, спасибо. Вода в ванне слишком горячая или слишком холодная? Ничего страшного. Но, возможно, разборчивость — качество вообще несовместимое с необходимостью служить: в маминой жизни случилось всего несколько лет, когда она ходила на работу. Мы же со Сьюзен и Сереной были вынуждены работать всю жизнь напролет, хотя жизнь Сьюзен пролетела слишком быстро, так что, боюсь, ее не стоит приводить в качестве примера.

Но мы все принадлежим к той породе женщин, которые прибирают дом перед приходом прислуги, и эта моя привычка выводит Себастьяна из себя. Если я складываю его чистое белье и убираю в ящики или свертываю носки по парам, он непременно швырнет все на пол — пусть наша домработница Дафна поднимет и рассортирует. “Зачем ты это делаешь? — возмущается он. — Ведь именно за это мы ей и платим!” Как следствие, Дафна его обожает, а меня едва терпит.

Себастьян — выпускник Итона и поэтому не нуждается в добром мнении прислуги. В прежние времена английские аристократы имели обыкновение вести себя при слугах так, как будто их не существует. Испражнялись и совокуплялись в их присутствии, ковыряли в носу и поедали содержимое, словно никого нет в комнате. С тех пор они, конечно, что-то поняли и изменились, ведь спрос на прислугу многократно превышает предложение.

Почему Розанна в одно прекрасное утро свалилась на Джорджа и Серену как снег на голову? Да потому что ночью капитан дальнего плавания вломился к ней в комнату с оравой подвыпивших собутыльников и полез в кровать. С помощью капитанской жены ей удалось вытолкать честную компанию и запереть дверь, но на рассвете она украдкой выскользнула из дома в одном пальтишке, накинутом на ночную рубашку, и просидела на скамейке в Примроуз-Хилл до тех пор, пока Джордж и Серена, по ее прикидке, не проснулись, а потом к ним постучалась. Ну конечно же они ее приютили.

Джордж пошел к капитану и забрал пожитки Розанны. Капитанша страшно разозлилась, потому что Розанна бросила их, не известив заранее об уходе. Капитану было на все плевать — он маялся от жестокого похмелья. На Колдикотт-сквер Розанна сначала ютилась на диванчике, но потом над ней сжалилась снимавшая подвал жилица — она эмигрировала в шестидесятые годы из Южной Африки с волной леворадикальных евреев и теперь занималась сбором средств в поддержку Африканского национального конгресса — и уступила ей свою кровать, а сама ушла жить к ямайскому поэту в еще более сырой подвал.

То было золотое время на Колдикотт-сквер. Дом был радушный, хлебосольный, в нем вечно царил беспорядок. Джордж и Серена обожали гостей. Их гостеприимство распространялось и на меня, но я чувствовала себя там бедной родственницей. Джордж и Серена были женаты, а я не замужем, хоть официально и не разведена. В те времена одинокие женщины за тридцать болезненно переживали свой незамужний статус.

Случайные встречи, а их было много, редко переходили в прочную связь. Проснувшись утром, обычно не застаешь в постели мужчину, с которым провела ночь, а если это его постель, он рассчитывает, что ты уйдешь, не дожидаясь завтрака. Завтрак с чужим человеком — штука мучительная. Женщины шестидесятых, с глазами загнанной лани, с пустыми лицами, как же они страдали в своих остроносых туфельках на высоченных шпильках, задуманных как орудия пытки.

Но Джордж и Серена как-то сумели найти друг друга. Мне было совершенно очевидно, что Джордж время от времени проводит ночь с какой-нибудь другой женщиной — он возвращался домой под утро и говорил, что просто заснул у кого-то на диване, или придумывал еще какое-нибудь объяснение, а Серена всегда предпочитала ему верить. Она всю жизнь чуралась реальности и чем больше писала романов, тем дальше от нее отстранялась.

Дожидаясь по ночам возвращения Джорджа, она умирала от ревности, но потом легко успокаивалась. Порой она и сама оказывалась в чужой постели, ведь то были шестидесятые, однако никогда не считала свои эскапады изменой. Так ей было легче продержаться, пока Джордж снова не вспомнит о ней.

Скверное кьянти в оплетенных бутылках уступило место кислому мюскаде, и только в восьмидесятые годы, когда в Европе появились вина с других континентов, люди скромного достатка получили возможность покупать что-то приличное. Но Серена брала свой каталог Berry Brothers и буквально за гроши заказывала знаменитые марки бордо пятидесятых и шестидесятых, лафит, латур, марго и угощала ими всех подряд — и знатоков и профанов, а сохрани она эти драгоценные бутылки, они бы сейчас стоили сотни фунтов, даже тысячи.

Серена, в общем-то, в винах не разбиралась, хотя и рассказывает, что в конце семидесятых, когда ей заказали сценарий для телефильма о любви Джона Кеннеди и Джеки и она ездила с двумя продюсерами по их излюбленным ресторанчикам, ей пришлось уложить одного из них в нокдаун во имя хорошего вина. Продюсеры, оба участники вьетнамской войны, без конца ссорились, иногда даже останавливали машину и устраивали потасовку. В одной из драк у того, кто вел машину, разбились очки, другой отказался сесть за руль, Серена водить не умела, пришлось им продолжать путь, вверив свою жизнь человеку до такой степени близорукому, что он даже красного света не различал. Продюсеры внесли в список съемочной группы несуществующего младенца и его няню и вписывали в графу расходов остановки в пятизвездочных отелях “Хайат Ридженси”, хотя ночевали в трехзвездочных “Холидей Инн”. В Хайянисе на мысе Кейп-код они заказали в ресторане бутылку “Шато Икем” урожая 1962 года — последнюю, как сказал официант, не только в их ресторане, но и во всех Соединенных Штатах, — и стали хлестать этот божественный напиток как дешевую бурду, и тут Серена поднялась на ноги и хуком справа уложила одного из них. На карту была поставлена честь Европы. После этого продюсеры стали ручными. Но фильм так и не сняли.

Дом на Колдикотт-сквер увеличивался в размерах. Джордж решил сделать к нему пристройку, отремонтировать и просушить полуподвальное помещение, чтобы Розанне было удобнее там жить и можно было поставить пианино для его талантливой племянницы Лалли, а также восстановить люк, через который викторианские угольщики спускали в подвал грязные мешки с черным сверкающим углем, ну и заодно оборудовать приличную ванную. Раньше ванна стояла в кухне и накрывалась деревянным щитом, который выполнял также роль буфета. Если кому-то хотелось принять ванну, сначала надо было убрать со щита разную кухонную утварь и еду и где-то все это разместить. А еще раньше Серена купала своих детей в кухонной раковине.

Заработки Серены росли, и постепенно ванна переместилась в новую ванную комнату, а на ее место поставили полноценный буфет, появилась посудомоечная машина, белье теперь стирали в стиральной машине, а не в прачечной самообслуживания. Фасад дома покрасили, окна заменили, древоточца извели, даже подвал расширили и превратили в ярко освещенное и вполне пристойное жилое помещение.

Доходы Серены не падали на нее как манна с небес, деньги приходилось зарабатывать, она должна была трудиться, ходить на службу, и пока она работала, дети оставались большую часть времени под присмотром нянь — о-пэр. Они воспитали Лалли, потом Лалли и я — в основном я — воспитали Хетти, теперь Хетти и Агнешка будут воспитывать Китти, и никому не ведомо, кто из них окажет на девочку большее влияние.

У Барб беда. Она заливается слезами. Она не может работать, не может думать, не может даже говорить по телефону. Ее чарующие глаза покраснели и распухли. Хетти редко встречала таких красивых женщин, как она. Они вместе работали в “Хэтем Пресс” в самом начале своей карьеры. Барб тогда была нескладная толстощекая девица, а сейчас это выхоленное, ухоженное, с изумительной фигурой, рафинированное создание. Руки Хетти служат ей, чтобы размахивать ими при ходьбе, чтобы нянчить детей и обнимать Мартина, они всегда закрыты рукавами, которые защищают от холода и прочих нежелательных воздействий. Барб рукавов не носит, уверенная в совершенстве своего прекрасного тела, своих мраморных рук и плеч. Когда она жестикулирует, ее белые, гладкие, немыслимо обольстительные руки летают как крылья. С тех пор как она вышла замуж за члена парламента от партии тори, Алистера, который унаследовал огромное состояние, она стала одеваться с безупречным вкусом, ее туалеты созидают творцы моды столь высокого полета, столь элитарные, что их имена почти и не встречаются в газетах. Хотя порой она может снизойти до “Харви Николз”, выбрать там что-то и зайти в примерочную.

Хетти удивляется, что Барб все еще считает ее своей лучшей подругой. Зачем существу столь возвышенному нужна такая приземленная женщина, как Хетти? Но вот, оказывается, нужна. Барб проста и демократична. Можно сколько угодно ей завидовать, но никуда не денешься: Барб действительно демократична. Прошел всего месяц, как Хетти вернулась на работу, но и она уже выглядит заметно более элегантной и ухоженной. Привела в порядок волосы, подправила брови, отращивает ногти.

Но сегодня Хетти, занимающаяся зарубежными правами, чувствует себя просто измочаленной. Ей то и дело приходится забегать в соседнюю комнату — посмотреть, как там Барб, и постараться ее успокоить. А пока Хетти нет, на ее телефонные звонки отвечает Хилари Реншоу, которая делит с Хетти кабинет, и Хетти это не слишком по вкусу. Хилари хоть и занимается англоязычными правами, но, судя по всему, считает, что порученный Хетти иностранный сектор подконтролен и ей, хотя статус у обеих одинаковый. Сейчас Хетти платят меньше потому, что она уходила в декретный отпуск и потеряла свою ставку, а вовсе не потому, что агентство считает ее работу менее важной в сфере его, агентства, интересов, и вообще Хетти надеется, что через полгода она будет получать больше, чем Хилари.

Хетти ждет звонка из Варшавы и не хочет, чтобы Хилари сняла трубку и сделала какую-нибудь глупость, например столковалась об окончательных условиях договора, который Хетти заключать не хочется — время еще не пришло: Хетти уверена, что варшавское издательство согласится заплатить больше, если на него надавить, и она как раз собирается надавить. Хилари все еще живет в каменном веке и считает, что у бывших социалистических стран нет денег, но Хетти-то знает, что их жалобам на нищету никто больше не верит: издательское дело в Польше сейчас переживает настоящий бум, Агнешка ей рассказала.

Нил Ренфру сидит за огромным дубовым письменным столом на верхнем этаже и руководит деятельностью всех, кто помещается на нижних: агентами, связанными с телевидением и кино, с литературными агентами, ведающими беллетристикой, а также научной, интеллектуальной и прочей литературой, продвигает то, что рождается в голове у чудаков, вызывающих у людей обыкновенных смешанное чувство благоговения и насмешливого пренебрежения, то есть у писателей.

А писатели сидят в одиночестве за своими компьютерами по всей стране и пытаются найти у себя в голове золотую жилу — иногда им это удается, чаще нет. Агент же должен убедить издателей, продюсеров и журналистов, что их идеи не дешевая мишура, а чистейшее золото. Иногда оказывается, что и в самом деле золото, но ведь поди угадай заранее, это как рулетка. Придется Хетти поговорить с Нилом Ренфру, попросить его более четко определить ответственность — если, конечно, она вообще сумеет попасть к нему на прием.

“Динтон и Селтс” занимают все здание, и вскоре им надо будет перебираться в более просторное помещение или же купить еще и соседнее здание, а может, пересадить часть сотрудников куда-то еще. Штат служащих огромный, им здесь слишком тесно. Здание старое, нет, не старое, а просто древнее, не то что Мартинов офис. Построили его в конце восемнадцатого века, это был особняк богатого землевладельца. Комнаты высокие, прекрасно отделанные — за исключением, конечно, бывших помещений для прислуги, там темнота, теснота и духота. Всюду, где только можно и где нельзя, натыканы компьютеры, факсы, телефоны, и какую мебель здесь ни поставь, все ни к селу ни к городу. Такое впечатление, будто особняк ждет чего-то, что так никогда и не случится. Построенная лет пятьдесят назад шахта лифта безобразно втиснулась между пролетами и изуродовала просторные, светлые лестницы и холлы. Не сегодня завтра нагрянут санитарная инспекция и пожарная служба, станут выискивать запасные выходы на случай пожара и пандусы для инвалидных колясок. Новому офису Нила, воздвигнутому на крыше с отступом от уличного фасада, так что снизу его не видно, всего пять лет, он принес молодому архитектору, который его проектировал, то ли две, то ли три премии. Офис кинулись строить, едва дождавшись разрешения на перепланировку.

Все двадцать восемь сотрудниц “Динтон и Селтс” и некоторые из семнадцати сотрудников слегка влюблены в Нила, он красивый мужчина и всегда покрыт здоровым загаром после отдыха на свежем воздухе. Он женат, счастлив в браке и все уик-энды проводит на яхте, а в понедельник приходит на работу и принимает решения, от которых все остальные открещиваются, именно поэтому он и начальство.

Гарольд из “Деволюции” принадлежит к боссам старой закалки: каждый со своей придурью, идеи у них одна фантастичней другой, решения принимают с бухты-барахты, просто по вдохновению; Нил же босс молодого поколения: соблюдает все установленные в компании процедуры, исходит из того, что все действия должны не только окупаться, но и приносить доход, и любит, чтобы его подчиненные всегда были в выигрыше.

Хетти откликается на жалобный призыв о помощи, который несется из соседнего кабинета: у Барб кончились косметические салфетки, а она не может выйти за ними, потому что у нее нос распух, ну и Хетти приносит подруге салфетки. Барб тоже бы ей принесла. Но все равно Хетти не хочется надолго отлучаться из кабинета, ведь она ждет звонка из Варшавы и боится, что Хилари ей все испортит — отчасти со зла, отчасти просто по бестолковости.

Хилари работает в агентстве двадцать семь лет и среди всех его сотрудниц наверняка самая старая. Носит твидовые юбки, вязаные кофты и искусственный жемчуг. Как монахини посвящают свою жизнь Иисусу, так Хилари посвятила свою жизнь “Динтону и Селтсу”. Детей у нее нет. Почти все здесь уверены, что она до сих пор девица, хотя кое-кто и рассказывал, будто у нее был роман с мистером Селтсом, который уже много лет как умер. Телефон звонит, но это опять Барб. У нее началась менструация, раньше времени, из-за всех этих ужасных огорчений. А она так надеялась, что беременна. Она не может встать со стула, потому что протекла, а на ней белая юбка, пожалуйста, Хетти, принеси прокладки и другую юбку, размер шестой, ради бога, скорее, скорее.

Барб в таких расстроенных чувствах, потому что у нее роман с молодым телережиссером, неким Тэвишем, полгода назад он снимал у них документальный фильм для Би-би-си о работе агентства. Хетти его ни разу не видела, но, судя по рассказам Барб, он что-то вроде дедушки Каррена, которого она не знала, того самого уличного певца с зелено-бело-черным клетчатым пледом, он любил Фрэнсис, родил Лалли и умер.

Барб при всей ее немыслимой красоте любит Тэвиша сильнее, чем он ее. У многих женщин в агентстве романы, но мало кто признается, что это любовь. Считается, что поддаться этому чувству и глупо и опасно для женщины: если она плачет, то только потому, что на работе неприятности, или она никак не может забеременеть, или муж нахамил, вообще же агентство “Динтон и Селтс” твердо стоит на позиции, что женщины умирают и черви их поедают, но случается все это не от любви.

Однако Барб сейчас высоко воспарила над мелким, трусливым эгоизмом, она живет в романтическом мире наших бабушек и прабабушек. Она влюблена, ее сжигает страсть, эти дивные белые руки жаждут обнимать только одного мужчину, одного-единственного, и этот мужчина может погубить ее карьеру, ее будущее, разрушить ее брак.

А случилось вот что: Барб написала более чем откровенное письмо Тэвишу, которое он должен был получить по электронной почте в интернет-кафе, и по ошибке отправила его своему мужу, Алистеру. Нажимаешь не ту клавишу, и твоя жизнь летит под откос. “Люблю тебя, люблю, люблю, люблю. Встретимся в кафе за тем же столиком. Он уехал в свой идиотский избирательный округ, так что я могу остаться на ночь”.

Барб в ту же секунду поняла, какая произошла катастрофа, и бросилась домой на такси в надежде удалить свое письмо до возвращения Алистера, и все бы обошлось в наилучшем виде, если бы не его секретарша, которая работала за его компьютером: прочитав “избирательный округ”, она машинально переслала письмо Алистеру. Так, во всяком случае, она говорит. Барб уверена, что это она из вредности.

— Она терпеть меня не может. Вечно докладывает Алистеру, сколько я потратила на тряпки, якобы для того, чтобы не смешивать мои расходы с партийными, но я-то знаю, вранье это все. А того не понимает, что Алистер обожает, когда я трачу деньги, и чем больше, тем лучше. Но разве эти людишки способны такое понять? Это его всегда заводило. Должно же человека хоть что-то заводить.

— Нет, — говорит Хетти, — никакой ошибки тут не было. Ты подсознательно хотела, чтобы Алистер узнал. Видимо, твое чувство вины зашкаливает.

— В небольших дозах чувство вины обостряет сообразительность, — говорит Барб, которая надеется рано или поздно занять кресло Нила. — Отлично помогает добиваться своего. Ты всегда настороже, хитришь, виляешь, скрываешь свои планы, от всех ждешь подвоха. Но сейчас Алистер заявил, что хочет развестись со мной, а я не могу этого допустить.

— Но ведь это, наверное, к лучшему, — говорит Хетти. — Ты будешь свободна и сможешь уйти к Тэвишу.

Уйти к Тэвишу? Тэвиш уехал в Шотландию к своей жене и детям, не дождавшись, пока Барб хотя бы узнает, беременна она или нет. Они не всегда пользовались презервативом, до того ли, когда все так спонтанно, неудержимо и нет ничего важнее на свете, а химией Барб травиться не желала, и никаких спиралей, никаких имплантов, нет, нет. Любое инородное тело в организме грозит бог знает какими последствиями. А еще она совершила ужасную ошибку — сказала Тэвишу, что любит его, это мужчин отталкивает, все это знают, только она не знала.

Она, Барб, наивная дурочка. Надеялась забеременеть от Тэвиша и сказать Алистеру, что это его ребенок. Ей тридцать девять, ее биологические часы тикают. Какая Хетти счастливая, у нее и ребенок есть, и работа, и муж нормальный, не зануда. А Алистер просто невыносим, из него песок сыплется, он, видите ли, из землевладельцев, и она должна чувствовать себя идиоткой, потому что лошадей терпеть не может, и хотя в постели от него никакого толку, ни одной юбки он не пропустит, начал приставать к Агнешке, вот Агнешка и ушла. Но она, Барб, не очень-то и горевала: эти ее морковные запеканки уже просто лезли из ушей.

— Подожди минутку, — говорит Хетти. — Ты мне ничего такого не рассказывала. Я думала, Агнешка попала ко мне прямиком из Франции, от тройняшек.

— Она прожила у меня пару недель, ей некуда было деваться, — говорит Барб. — Хотела найти постоянную работу. Она даром сшила мне новые шторы, да еще и повесила. В мастерской за это взяли бы несколько тысяч.

— Почему же она ушла от Элис? Я поняла, что вроде бы из-за английских курсов.

Оказывается, Джуд, отец тройняшек, ущипнул Агнешку за ягодицу, а Элис увидела и сказала, что пусть Джуд сам решает, кто из них уйдет — он или Агнешка, и пока он раздумывал, Агнешка сказала, нет, лучше уйдет она, надо сохранить семью.

— И в тот же день пришла ко мне, вся в слезах, — говорит Барб.

— Бедная Агнешка, — говорит Хетти. — Надо было Элис прогнать Джуда.

— Не уверена, — говорит Барб. — Просто жизнь иногда сталкивает нас с такими женщинами, как Агнешка, они готовы разрушить любую семью, которая встречается им на пути. А как только избавятся от жены, теряют всякий интерес к мужу. Мой психоаналитик говорит, это проявление эдипова комплекса. Они все влюблены в отца и ненавидят мать.

Хетти решает, что Барб говорит не об Агнешке, а о себе. Барб проецирует на Агнешку свою собственную вину по отношению к жене Тэвиша, к ее словам нельзя относиться всерьез. Уж Мартин-то не станет заигрывать с женщиной, щипать ее или как-то еще приставать только потому, что она живет в его доме, в этом она уверена.

— Какая ты счастливая, что у тебя есть Мартин, — говорит Барб, и Хетти становится ужасно жалко ее.

— А у тебя есть Алистер, — говорит она. — И пожалуйста, послушай моего совета: сделай все возможное, чтобы не потерять его. Но это не значит, что ему надо навязать чужого ребенка. Радуйся, что этого ребенка не будет. — В ее голосе прорывается легкая досада. Ей хочется поскорее вернуться к себе в кабинет.

— Моя жизнь разбита вдребезги, — говорит Барб. — Мне так нужно, чтобы меня хоть чуть-чуть поддержали. А ты после рождения Китти ужасно изменилась. Зачем мне осуждение, ты бы лучше меня пожалела. У меня, может быть, больше нет мужа. У тебя есть все, а у меня ничего. Кто мог подумать, что все так кончится? — И Барб снова заливается слезами, вконец опустошенная усилиями, которые ей пришлось затратить, чтобы подумать о ком-то другом, а не о себе. — Пожалуйста, Хетти, сделай что-нибудь с юбкой, не могу же я тут сидеть вечно.

Хетти вспоминает, что в шкафу уборщицы висит килт, он остался от рождественской вечеринки, которую они устроили в духе кельтского народного праздника. Хетти на вечеринку пойти не смогла, была уже на сносях. Она приносит килт Барб, та вылезает из своей белой юбки и с великим облегчением надевает килт. Свою белую она велит Хетти выкинуть, она безнадежно испорчена, но Хетти про себя думает, что Агнешка наверняка сумеет свести пятно. Хетти слышит, как у нее в кабинете звонит телефон и Хилари говорит “алло”.

— Мне нужны деньги Алистера, — говорит Барб. — И мне нравится быть за ним замужем. На днях мы с ним обедали в ресторане палаты лордов, так я там была самая красивая и самая стильная. И я обязательно хочу ребенка. Но не хочу, чтобы он был пузатый, как Алистер, и с его толстой шеей и свиными глазками. Хочу, чтобы у ребенка были глаза Тэвиша, чтобы он смотрел на меня с восхищением и обожал меня. Ах, Хетти, как изумительно смотрит на тебя Китти, она тебя боготворит. Я тоже так хочу.

И она снова принимается рыдать. Вид у нее в килте сногсшибательный, только, конечно, лицо покраснело и распухло. Любую другую женщину килт изуродовал бы, но у Барб длинные ноги и маленькая круглая попка. Хетти пытается сообразить, что ей напоминает клетчатая ткань, — ну да, конечно, в такую же клетку плед лежит у Фрэнсис в пропахнувшей псиной корзине Хьюго.

— Я всегда плачу во время менструации, — говорит Барб, заметно взбодрившись. — Надеюсь, Алистер остынет. Он всегда остывает. Но если Тэвиш вернулся к семье, от кого я рожу ребенка? Мне кажется, очень неплохие гены у Нила. Как ты думаешь, он захочет?

Хетти возвращается в свой кабинет, и Хилари ей говорит:

— Только что звонили из Варшавы — Яго из издательства Явинского, а вас не было. Как всегда, сплетничали с Барб. Они хотят изменить название, вместо “ТварьСукаПадлоСрань!” поставить “Это мы так плачем”. Говорят, в переводе так лучше звучит. Я согласилась.

— Но это бессмысленно! И не имеет никакого отношения к книге о синдроме Туретта, — возмущается Хетти. — Сколько мне пришлось сражаться с автором за нынешнее название. Он хотел, чтобы на обложке были просто многоточия и восклицательные знаки и его имя, но я сказала, что название книги должно как-то читаться и произноситься хотя бы для того, чтобы можно было рассказывать о ней по радио, и он в конце концов признал мои доводы. Он упертый, ни за что не согласится на “Это мы так плачем”. И вообще, Хилари, это решаю я, а не вы.

— Мы с вами должны четко разграничить наши полномочия, — говорит Хилари. — При самых благих намерениях с обеих сторон мы никак не можем сработаться. Возможно, стоит сходить к Нилу и выслушать его мнение.

— Хоть сейчас, — говорит Хетти без малейшего пиетета, которого ждет от нее Хилари. — Я считаю, отличная мысль. Расставим наконец-то все по своим местам.

— A-а, вы уходите, — говорит Хилари, увидев, что Хетти ищет свои кроссовки, в них ей легче ходить, она сможет добежать до дому за двадцать минут. Но кроссовки под письменным столом, она их туда сама засунула, и теперь ей приходится опуститься на четвереньки, чтобы достать их. — А я буду сидеть до восьми. Работы немыслимое количество. Может быть, подождете немножко, давайте вместе просмотрим электронную почту. Или ребенок ждет, чтобы мама его искупала?

— Я всю свою почту просмотрела, — огрызается Хетти. — А поляки живут на час раньше нас. У них уже все закрылось. Утром я позвоню Яго, и мы поговорим и о названии и о гонораре.

— Но я уже окончательно обо всем договорилась, — говорит Хилари, — я думала, вы это поняли. Я согласилась изменить название, и деньги они предложили хорошие, учитывая их финансовое положение — им не позавидуешь. На попятную я не пойду. У их агентства солидная репутация в литературном мире, и книгу, которая называется “ТварьСукаПадлоСрань!” они просто не возьмут. И в любом случае “Это мы так плачем” гораздо более информативно.

— Пойдем к Нилу, пусть он решает, — говорит Хетти со всем самообладанием, на какое она способна.

Волосы у Хилари жидкие. Хетти, в сущности, даже жалко ее. Она берет флакон духов и брызгает за ушами — пусть Хилари видит, какая она молодая и беззаботная. Обычно она не душится, но эти духи подарила ей Агнешка. Называются они Joy, это, по ее описанию, чуть ли не самые дорогие духи в мире, поэтому Хетти решила, что они должны быть ничего. Это прощальный подарок Элис Агнешке, она его сделала перед отъездом во Францию. Но Агнешка — женщина простая, зачем ей духи, может быть, Хетти их возьмет? Слишком долго держать духи нельзя, они выдыхаются, горлышко флакона становится липким — ах, какое оно изящное! — и на нем собирается пыль.

И вот теперь Хетти держит флакон на работе и душится, когда вдруг вспомнит о духах. После чего Хилари поднимает голову, принюхиваясь, и разражается вариацией на тему: “О господи, вы что же, душитесь? А я думала, сейчас в моде все au naturel[9]: феромоны и прочее”. И потому Хетти ей назло душится еще крепче.

Хетти заглядывает в кабинет Барб и спрашивает, не хочет ли та поехать вместе домой на такси, но Барб отвечает, что у нее нет дома. Хетти не углубляется в эту тему. Ей и в самом деле хочется успеть домой к купанию Китти. Теперь, когда она проводит день вдали от нее, она еще острее физически ощущает разлуку с ней. Как будто у нее отсекли часть ее существа и нужно поскорее вновь соединиться с дочерью. Она подбегает к дому на мягких, пружинящих подошвах, но когда входит в дверь, сидящая в высоком стульчике среди надежно ограждающих ее подушек Китти отворачивается и начинает реветь.

Розанна училась на курсах продавцов в Австрии, и привычка аккуратно складывать белье, развешивать одежду и ставить все на полки, казалось, вошла в ее плоть и кровь. Одежду она подбирала по цвету, тарелки расставляла точно по размеру. Где бы она ни появлялась, она всюду приносила с собой порядок, как и Агнешка. Находящиеся под ее присмотром дети были всегда ухоженные, чистые, волосы причесаны, ногти подстрижены. Джордж постоянно отправлял в ее комнату в полуподвале сундуки без ручек, потемневшее серебро, порванные холсты, и Розанна ловкими руками все чинила, полировала, восстанавливала, так что ее вмешательство было почти и незаметно, потому что Джордж любил, чтобы вещи сохраняли свой изначальный вид, и вообще это должны были быть не столько вещи, сколько “свидетели прошлого” — он выставлял их на продажу в своей антикварной лавке.

Мужество и выдержка изменили Розанне всего один раз, это случилось, когда мы всем семейством отправились путешествовать по Бретани с палатками. То было время, когда Англия рвалась жить на природе, вползать на животе по мокрой траве в зеленую парусиновую палатку на одного человека и разогревать фасоль и сосиски в консервной банке на примусе. То ли дело туристы-французы: палатки у них большие, высокие, ярко-оранжевые, из прочного материала, их поддерживают металлические стойки немыслимо сложной конструкции, внутри просторно, хоть десять человек за стол усядутся: от стоянки французов летел восхитительный запах толченого чеснока. Страдая и от унижения, и от отсутствия удобств, Розанна расплакалась и топнула ногой, чем всех нас привела в изумление. Мы сразу же собрались и раньше срока уехали домой, к горячей воде и сухим постелям.

Когда дети были маленькие, жизнь казалась нам ужасно трудной, — потом, оглядываясь назад, мы поняли, какие то были райские деньки. Мы были молоды, полны сил, готовы к переменам, которые ждали нас на каждом шагу, мы были уверены, что знаем и понимаем жизнь лучше, чем родители, а дети пока еще слушались. Если им грозила опасность, мы просто хватали их под мышку и уносили. Потом они стали сами решать, что для них опасно, а что нет, и девочки нам говорили: “Ну мама, ну что за глупости, ты же знаешь, что мне можно доверять”, а когда мы слышали от мальчиков: “Ха-ха-ха, сейчас сбегаю куплю дозу уколоться”, то не знали, шутят они или говорят всерьез.

Серена каким-то чудом умудрялась и работать, и оставаться матерью и женой, меня же, кроме работы, едва хватало только на детей. Не было мужчины, который привычно делил бы со мной постель по ночам, хотелось чувствовать зимними ночами его привычное тепло — я уверена, до появления в домах центрального отопления браки были прочнее, — но я видела и преимущества одинокой жизни.

Возможно, вначале Серена была очень счастлива с Джорджем, но потом, когда к ней пришел успех и появились деньги, от счастья не осталось и следа, впрочем, у него был довольно трудный характер, даже по меркам того времени. Он держал ее в подчинении, постоянно выражая недовольство, по несколько дней дулся — не потому, что она что-то сделала не так, а потому, что она такая, какая есть: легкомысленная, неряха, ничего не понимает в живописи, покупает себе слишком много туфель, слишком заботится о родных. Слишком легко прощает, совсем не интересуется политикой, слишком похожа на его мать — ну что она могла со всем этим поделать? Я иной раз думала, что ему даже предлога не нужно, чтобы ее шпынять; наконец и ей и ему становилось просто невмоготу, дом погружался во мрак, друзья обходили их стороной, дети плакали, валяли дурака, простуживались, болели. Как будто солнце скрылось за тучей, а потом вдруг тучу словно ветром уносило, Джордж снова становился прежним.

Как только Розанна получила свидетельство об успешной сдаче экзамена по английскому языку, на что ушло больше года, она вернулась в Австрию, оставив нам вместо себя свою подругу Веру, ту самую, что потом вышла замуж за молодого индуса и жила с ним долго и счастливо. Розанна много лет писала Серене и Джорджу и мне тоже, постепенно переписка сменилась поздравительными открытками на Рождество, а там и вовсе заглохла, как всегда и бывает в жизни. Думаю, она вышла замуж и у нее дети. Ей сейчас за пятьдесят, но я так ясно вижу ее ласковое, спокойное, миловидное лицо, ее ловкие, быстрые руки, которые так красиво, быть может чуть лихорадочно, стирают, гладят, складывают пусть даже самый маленький кусочек ткани. Не исключаю, что она умерла — сорок лет срок немалый, даже в наш век здоровья и долголетия, но не хочу об этом думать.

Серена пережила под наркозом классический опыт жизни после смерти. Она поднималась по длинному, темному, теплому коридору вверх, к яркому свету, а навстречу ей в коридоре открывались двери, и из них появлялись люди — друзья, родные, — не совсем люди, земные, из плоти и крови, а скорее их души, они ее приветствовали, поддерживали. Некоторые из них еще жили на земле, некоторые умерли. Серена ощущала их огромную любовь к себе, теплоту, понимание и радость, что они увиделись. “И Розанна была среди них, — рассказывала Серена, — и Вера из Австрии в своем сари, и все, кто когда-то помогал мне по дому. Удивительно, правда? И даже убиравшая дом миссис Кавана, вечно взлохмаченная, с бородавками, из которых росли волосы, это она рассказывала, как привязывала свою маленькую дочку к ножке стола и заставляла есть с пола, потому что однажды ребенок не захотел есть ножом и вилкой и стал есть руками. (“Раз ты ешь как собака, и обращаться с тобой будут как с собакой”.) Девочке было всего три года”.

— Думаю, миссис Кавана считала, что делает это для блага дочери, — сказала я, — и все равно я никогда не любила оставлять с ней Джейми и Лалли. Ты всегда была большей оптимисткой, чем я: верила, что с Оливером и Кристофером ничего плохого не случится. Но как приятно узнать, что даже худших из нас могут простить.

— Да, там были все, — подтвердила Серена. — И все мы были частью единого целого. Частью единосущного целого, хотя я не без робости произношу эту тарабарщину. Совершенная невесомость и бесплотность бытия. А потом мне пришлось возвращаться, мое время еще не пришло, я так огорчилась. Но с тех пор я не боюсь смерти.

Мой отец умер, умерла Ванда, умерли Сьюзен и Джордж, и я знаю: когда нам за семьдесят, круг наших родных уже, естественно, поредел. Но вот все те девушки, что нанимались к нам работать и становились частью нашей жизни, как мы — частью их, что произошло с ними? Вспоминают ли они нас, как порой вспоминаем их мы, когда появляется персонаж вроде Агнешки и они всплывают из глубины всколыхнувшейся памяти? Соберемся ли мы все вместе в той приятной жизни после смерти, какую описывала Серена? Я считаю, это всего лишь ощущение, которое возникает в нашем мозгу под воздействием наркоза, по крайней мере, надеюсь, что это так. У меня нет никакого желания встретить после смерти своего второго мужа, чье имя я забыла.

В большинстве своем облеченные властью и чувствующие свою ответственность мужчины ведут себя пристойно. Нынешний добрый семьянин, с солидным стажем совместной жизни, не важно, законный он муж или нет, не позволит своим эротическим фантазиям обратиться в реальность. Ему может сколько угодно сниться, как пышногрудая няня-македонка склоняется над ним, подавая завтрак, или как молоденькая ирландка протягивает ему беленькими ручками потерянные ключи от машины, однако он непременно проснется, как от толчка, вовремя спохватится и к делу не перейдет. И хозяин и хозяйка руководствуются собственными интересами. Он не хочет неприятностей: зачем ему пачкать свое гнездо. Она хочет, чтобы кто-то снял с нее часть нудных обязанностей по хозяйству и уходу за детьми и дал ей таким образом возможность сосредоточиться на более высоких, ярких и увлекательных материях.

Мартину хочется осмыслить роль азартных игр в новом обществе, которое, он надеется, будет построено, и пищи, которая людям нравится, но убивает их, если они ее едят. Хетти хочется пристроить своих авторов в хорошие издательства на всем неанглоязычном пространстве и заодно приструнить Хилари. Агнешка ничего этого не умеет, либо это ей не нужно. Ни хозяин Агнешки, ни ее хозяйка пока еще не знают, что у нее на уме. Они предпочитают не замечать мелких несообразностей, как, например, муж-сценарист в Кракове, в которого при серьезном рассмотрении поверить невозможно, или причины, по которым она ушла со своего предыдущего места, — все оказалось не совсем так, как они сначала себе представляли. Ее планы на будущее тоже не вполне ясны — танец ли это живота в Лондоне или акушерство у себя дома, в Польше, — однако они от души надеются, что она от них никогда и никуда не уйдет.

И уж конечно муж при любых обстоятельствах предпочтет прислуге хозяйку дома, разве что эта хозяйка редкостная мегера или на редкость уродлива. У хозяйки более высокий социальный и финансовый статус, и в силу этого она, вероятно, ярче, живее и привлекательнее внешне, чем прислуга. Прислуга скорее всего моложе, но только очень уж распущенного мужчину именно это обстоятельство толкнет на путь адюльтера.

Однако есть две разновидности женщин, которых несомненно должна бояться хозяйка, берущая к себе в дом более молодую помощницу: это девушки, способные вызвать романтическую любовь, обожающие, например, стихи, эдакие хрупкие красавицы, и другой тип, эксплуатирующий защитный инстинкт мужчины, — такая особа приходит к вам с подбитым глазом и рассказывает, как жестоко обращается с ней любовник. У хозяина может возникнуть потребность броситься ей на выручку, и тогда дело принимает серьезный оборот. К счастью для хозяйки, девушки из простого сословия редко вызывают к себе романтическую любовь: принц женится на скотнице только в сказках, а бедные, но бойкие простушки типа мисс Беннет отнимают мистеров Дарси у знатных и богатых мисс Бингли только в романах — читай “Гордость и предубеждение”.

Истинная любовь нуждается в стимулах. Джордж ведь женился на Серене, только когда она начала зарабатывать хорошие деньги, хотя я никогда ей этого не говорю. Мы с ней вспоминаем о том, что было сорок лет назад, и она, оказывается, все еще верит в любовь с первого взгляда. Что касается попавших в беду прекрасных дам, сейчас не так много желающих мчаться их спасать. Рыцарей в сверкающих доспехах заменили общество взаимопомощи и групповая психотерапия, так что рыцари могут не беспокоиться.

Тем не менее Хетти поступила мудро, выбрав няню сама. Когда прислугу нанимает мужчина, в действие приводится другой психологический механизм: она — рабыня, которую он взял в плен, военная добыча, ее тело принадлежит ему по праву завоевателя. Сейчас же Агнешка находится в распоряжении Хетти, она должна служить верой и правдой тому, кого она первым увидела, и в нашем случае это хозяйка-женщина, а не завоеватель-мужчина. Хетти не выносит биологизм, они с Мартином от души потешаются над благоглупостями, которые печатает на своих страницах от имени науки сводный брат “Деволюции”, журнал “Эволюция”, поэтому я ничего этого ей не говорю, она бы подняла меня на смех.

Но пока в доме Хетти и Мартина все благополучно, маленькой Китти хорошо в привычном, спокойном мире рядом с Агнешкой, дети вообще любят тех, кто их кормит, заботится, чтобы их ничто не беспокоило, и играет с ними в “козу рогатую”. Купанье с родителями тоже проходит неплохо, ей с ними веселее, вот только мыло попадает в глаза и они ее упускают под воду, так что она ужасно пугается. Нет, с Агнешкой лучше.

Я обедаю со своей внучкой Хетти в Pret a Manger на Грейз-Инн-роуд неподалеку от ее агентства. Выглядит она потрясающе, глаза, волосы, ногти — все сияет. Гляжу на нее и радуюсь, какая же красавица моя внучка, нет, я все-таки не зря старалась. Она говорит без умолку — рассказывает о работе Мартина, о передряге, в которую попала Барб, о своей коллеге Хилари — они все еще ждут, когда Нил сможет их принять, — о трудностях с романом “ТварьСукаПадлоСрань!”, о его несговорчивом авторе, наконец переводит дух, кладет свою руку на мою — у нее свежий маникюр, — вдруг спохватывается и говорит:

— Прости меня, бабушка, я все только о себе да о себе, но знаешь, на меня вдруг нахлынуло, я просто переполнена. Ведь все время после рождения Китти я жила в пустоте, в вакууме, в безвоздушном пространстве. Расскажи, как тюрьма, как все.

И я рассказываю, и ей все и в самом деле интересно, и я в который раз думаю, как же мне повезло. У бедной Серены сплошные мальчики, ей никогда не проследить, как передаются от поколения к поколению наследственные свойства по женской линии. А линия эта тянется от Фриды к Ванде, от Ванды ко мне, от меня к Лалли, потом к Хетти, к Китти, а если еще и Китти родит девочку, то протянется к ее дочери; от Сьюзен к Саре и дальше к двум дочерям Сары, но ветвь Серены на Серене же и закончится. Да, у нее одни сыновья. Приятно бывает в кои-то веки пожалеть Серену. Но что-то тревожит Хетти, что-то у нее неладно, я чувствую.

И она мне рассказывает.

Рассказывает, как вернулась домой после трудного дня на работе, ей не терпелось поскорей обнять Китти, а Китти отвернулась от нее и заплакала. Агнешка так тонко все поняла, сказала, не надо обращать внимания, с детьми такое случается, когда к ним подходят чужие, через неделю все наладится.

— Это ты-то чужая?! — говорю я. — Да как у нее язык повернулся! Ты — мать. Что она там себе думает — это ее дело, но говорить такое она не смеет. Еще бы тебе не расстроиться.

— Она не англичанка, — говорит Хетти. — Тут просто тонкость языка. Она не нашла подходящего слова и сказала “чужие”. Не понимаю, почему ты так настроена против нее. Ты ведь даже ее не видела. Просто весь день с Китти сидит Агнешка, а не я.

— Чего еще ждать, когда кто-то другой занимается твоим ребенком, — говорю я.

Мне ли не знать, мне ли не говорить. Розанна, Вера, Райя, Аннабель, Свеа, Мария… несть числа няням, на которых я в свое время оставляла Лалли. Лалли выросла и в шестнадцать лет родила Хетти.

На кого Лалли оставляла Хетти, когда играла на флейте? Не знаю. Лалли со мной в то время не разговаривала. Я навязала ей очередного отчима, это был предшественник Себастьяна, и она ненавидела его всей душой. Я тоже не сохранила о нем доброй памяти. Он был писатель, и мы жили в сельской глубинке, а Лалли это не нравилось. Лучше всего я помню его сандалии. Носков он не признавал. У него были кривые пальцы на ногах и грязные ногти, но в литературном мире его ценили.

Брак просуществовал всего три года, а когда я освободилась, на руках у меня снова оказалась Хетти. А женщина с маленьким ребенком на руках способна на все. Я знала женщин, которые выходили замуж только для того, чтобы сбежать от своей матери, от своих детей, от своего психоаналитика, от своей работы — просто чтобы у них появилась законная возможность сказать: “Я не смогу ухаживать за тобой в старости… меня замучили ваши болезни… я устала от твоей одержимости живописью… я не желаю, чтобы вы внедрялись в мое подсознание… не хочу вставать каждое утро в шесть, чтобы доходы моего босса росли… и вообще — я мужняя жена. У меня теперь другие обязанности”.

— Но вот чего я не понимаю, — говорит Хетти, — когда появляется Мартин, она по-прежнему протягивает к нему ручки и улыбается. И никаких слез. Почему я стала чужая, а он не стал?

Она перекладывает половину своего салата из авокадо и листьев кресс-салата на другую тарелку — надо полагать, чтобы не мучиться, глядя на него. Да уж, это у нее явно анорексическое. Я рада, что дома Агнешка печет морковные пудинги с корочкой из сдобного теста. Сидящие за столиками мужчины не сводят глаз с Хетти, все до единого. Я чувствую легкий укол ностальгии по тем временам, когда они вот так же глядели на меня. Хетти поворачивается, и до меня долетает запах духов. Такого обыкновения в нашей семье нет — душиться. Духи наводят на мысль, что человек давно не мылся и хочет это замаскировать. Так говорила нам Ванда, и мы до сих пор помним.

— Ты надушилась? — спрашиваю я.

— Духи называются Joy, — объясняет Хетти. — Они очень дорогие. Я так, слегка.

— Теперь понятно, почему Китти плачет, когда ты к ней подходишь, — говорю я. — Духи перебили твой настоящий запах, запах матери, запах молока. Не от тебя она отворачивается, а от этих сучьих духов.

Я сказала более грубое слово. Обедающая неподалеку женщина с удивлением поднимает голову от своего супа из сладкого красного перца. Вид у меня сегодня эфемерно-воздушный, то есть вокруг шеи витает розовато-серый шифоновый шарф, костюм бледно-розовый. Фигура у меня для женщины моих лет вполне приличная — если, конечно, я гляжу на себя в зеркало не сбоку, а прямо. Волосы поседели за одну ночь вскоре после того, как я рассталась со своим кривопалым мужем. С тех пор они не доставляют мне никаких хлопот — тряхнула головой и пошла себе.

Я сейчас сильно похожа на маму. Широко расставленные глаза, овальное лицо. Надеюсь, характер у меня более веселый, чем у нее. И уж конечно куда более богатый и выразительный запас сильных выражений. Кривопалый обожал сквернословить, в шестидесятые годы высшие слои общества переняли этот обычай у рабочего класса, заразилась им и я. Хетти молчит. Она не говорит мне, что Агнешка сказала, будто духи подарила ей Элис. Не рассказывает и о том, что, судя по признанию Барб, Агнешка покинула свое предыдущее место в большой спешке и совсем не при таких обстоятельствах, когда дарят Joy. Хетти не знает, что скоро Агнешка начнет появляться в Мартиновых снах.

Мы с Хетти церемонно целуемся, прощаясь. Троекратно, сначала в правую щеку, потом в левую, снова в правую, на французский манер. Откуда у нас взялось это, не понимаю. Раньше все обменивались рукопожатием при встрече и прощании, легким, скорее для проформы, а сейчас вон положено чмокать. Такое впечатление, будто мы все норовим улечься в одну огромную кровать и продемонстрировать миру, что никто не боится подцепить заразу. Хотя на самом деле мы как раз и боимся.

На следующий день Хетти, придя на работу, отдает флакон Joy Барб. Она не рассказывает Барб, каким образом духи попали к ней, ей не хочется слышать, что та сказала бы по этому поводу, ей просто жаль, если такие дорогие духи пропадут. И она говорит Барб, что Китти не нравится этот запах, и это, в общем-то, чистая правда.

— Ах, я ведь и сама не знаю, хочу я ребенка или не хочу, — говорит Барб. — Я не хочу остаться без детей, но как подумаю, что означает ребенок в реальной жизни, просто в ужас прихожу.

Алистер принял ее обратно, при условии, что у них будут дети. Он показал ей свои детские фотографии и потом себя в молодости, когда у него еще не было бычьей шеи, и в, общем, он, оказывается, был вполне ничего.

Теперь Китти уже не плачет, когда Хетти к ней подходит, теперь она радуется, улыбается, прижимается к ней и даже научилась говорить “мама”.

— Я же вам говорила: все наладится, — твердит Агнешка. — Все дети проходят такую стадию. Образно говоря, они словно бы окончательно перерезают пуповину, метафорическую пуповину.

Она уже совсем хорошо говорит по-английски. Два раза в неделю она ходит на вечерние курсы английского языка и один раз в школу танца живота. Два вечера в неделю Хетти и Мартин бывают у друзей или ужинают в ресторане и два дня проводят дома и просто отдыхают, иногда к ним в гостиную приходит Агнешка, иногда сидит у себя в комнате и занимается.

В один из вечеров Хетти тоже отправляется учиться танцу живота в школу в Камден-тауне. Занятия с восьми до девяти. Район страшноватый. Полиция оттеснила торговцев наркотиками и наркоманов к Кентиш-тауну, но от исписанных граффити стен по-прежнему исходит угроза, и опасность висит в воздухе. Хетти приходится пройти мимо толпы парней в натянутых на голову капюшонах, к счастью, они поглощены своими делами и не проявляют интереса к ней. Она надеется, что не проявят его и когда она будет возвращаться. Перед началом урока ей продают очень милые египетские шарфы, пояса и юбки, которые ей не нужны, а потом учат, как двигать животом, чтобы все остальное тело было неподвижным, и как вращать бедрами, чтобы пустить по животу правильную волну. Все это вполне нравится Хетти, она чувствует себя раскрепощенной и соблазнительно-женственной. Преподавательница, толстуха с огромным животом, которым она выделывает немыслимые чудеса, наверняка считает ее анорексичкой.

Сначала договаривались, что Агнешка пойдет вместе с Хетти и познакомит ее с преподавательницей, а Мартин останется с ребенком, но вдруг выяснилось, что ей надо готовиться к квалификационному экзамену по английскому языку, а Мартин должен еще глубже погрузиться в изучение процентного содержания жира в бифбургерах, чтобы как можно убедительнее доказать, насколько они нам необходимы.

Мартин и Агнешка остались дома одни. Хетти не позволяет себе об этом думать. Пусть даже сотая доля того, что рассказывала Барб, правда, Мартин не Алистер. Алистер — классический хрестоматийный кобель, такого только могила исправит; Мартин же человек нового века, и хотя его бабушка считала, что если мужчина и женщина остались в доме одни, кончиться это может только постелью, к Мартину это никакого отношения не имеет.

Однако в половине девятого Агнешка входит в гостиную, они с Мартином делают перерыв в занятиях и работе и пьют кофе, и разговор у них заходит о танце живота. Мартин замечает, что живот у Хетти отсутствует, так что и танцевать будет нечем, но Агнешка отвечает — нет, это не важно, приспускает на бедра джинсы, поднимает тонкий, в обтяжку, трикотажный свитерок и обнажает белый, упругий, втянутый живот, которым начинает вращать сначала в одну сторону, потом в другую. Он видит, как под атласной нежной кожей движутся мышцы. Все совершенно пристойно, Агнешка показала чуть более широкую полоску живота, чем демонстрируют молоденькие девчонки в редакции между джинсами с низкой талией и коротюсенькими маечками, и все равно Мартину приходится выйти в кухню и налить себе еще кофе, чтобы скрыть эрекцию.

Усилием воли он принуждает свое тело образумиться и возвращается в гостиную, где Агнешка уже закрыла просвет между джинсами и свитером. Он говорит, что, пожалуй, стоит пойти встретить Хетти после занятий, район там бандитский. Агнешка соглашается, что да, в общем-то бандитский, но ее это ничуть не тревожит: она занималась в Польше айкидо, а тому, кто овладел этим искусством, нечего бояться, в какую бы страну и в какой бы город он ни попал.

Мартин идет в Камден и встречает раскрасневшуюся после занятий и радостно оживленную Хетти. Он не рассказывает ей об эпизоде с Агнешкиным животом — не может рассказать, да и зачем? Это совсем не нужно. Он убежден, что у Агнешки не было ни малейшего желания его соблазнить. Она на удивление целомудренна, у нее такое серьезное лицо с этой ее вздернутой верхней губкой, прямыми, без укладки, волосами. Он сам виноват.

И только позже, много времени спустя, когда Мартин крепко выпил вместе с боссом по поводу своего продвижения на более высокую должность в “Деволюции”, где “Гамбургеры и другие радости желудка” были высоко оценены — как живо и увлекательно представленное научное исследование, — язык у Мартина развязывается, и после нескольких сальных анекдотов, которыми, по обыкновению, сыплет Гарольд, он рассказывает ему об эротических снах, которые преследуют его после эпизода с танцем живота. Няня его дочери с голым животом подступает к нему все ближе, ближе… он в постели с Хетти, но она тоже к ним ложится… сейчас, сейчас… и он в ужасе просыпается — какое счастье, ничего не успело произойти. (Гарольд пересказывает все это Хетти, а Хетти потом рассказывает мне. Думаю, у сотрудников Гарольда есть все основания считать его чуть ли не полным аутистом: он совершенно не представлял себе, какое впечатление этот рассказ произведет на Хетти.)

Мартин компенсируется, выражая недовольство работой Агнешки, когда она его не слышит: жалуется Хетти, что его тошнит от моркови, что Агнешка неряха, положила в стиральную машину белое белье вместе с цветным (на самом деле положила его Хетти, но Хетти не признается), засунула куда-то New Statesman, он никак не может найти. И все для того, чтобы убедить и себя и Хетти, что в его отношении к прислуге нет ничего необычного.

У Мартина сны, у меня воспоминания. Прошлое — другая страна, но в этой стране нет детей. Мы видим ее взрослыми глазами.

А ведь мы, три девочки, были когда-то тинейджерами. Хотя самого этого слова еще не существовало. Как затрапезно мы тогда выглядели. Денег не было ни гроша. У каждой было по два платья: одно для школы, другое для дома; по две пары обуви: одна на ногах, другая сушится. Одежду носили, чтобы защитить от холода и прикрыть расцветающее тело, а не для того, чтобы выставить его напоказ. Без сомнения, и тогда существовали педофилы, но никто о них не слыхал. И конечно, девочки-подростки одевались совсем не для того, чтобы соблазнять, дразнить и унижать мужчин, как это делают нынешние. В девочках ценились скромность и воспитанность. Волосы мы подхватывали у висков металлическими заколками, чтобы не падали на глаза. Трудно придумать прическу менее кокетливую.

Я бунтовала. Не позволяла маме стричь мне волосы, хотела, чтобы они выросли длинные, как у Вероники Лейк в “Я женился на ведьме”. Отказывалась верить, что у меня не может быть таких гладких, шелковистых волос, как у Вероники Лейк, — почему, почему, почему?! Когда мне было десять лет, я устроила маме кошмарную сцену. Она зажала мою голову и начала меня стричь, а я вырвала ножницы и воткнула ей в бедро, чтобы она перестала. Сьюзен и Серена были в ужасе. А мне стало так стыдно, что я потом всегда позволяла Ванде стричь меня как ей нравится.

Начитанная и образованная, готовая в любую минуту читать наизусть туманные романтические стихи сколь угодно долго, Ванда восхищала нас своей способностью схватывать отвлеченные смыслы и жонглировать ими. Жаль, что она никогда не училась в школе и потому слишком серьезно относилась ко всем требованиям властей. Мы жили в атмосфере ее страхов. Если мы ходили по траве там, где была выставлена табличка “По газону не ходить”, она не сердилась на нас — она страдала. Она завещала нам строгие правила и трезвый взгляд на жизнь, и если потом что-то и мешало жить Сьюзен, куда более праведной, чем Серена и я, так это высокие принципы нашей мамы.

В пятнадцать лет у меня начался трудный период, когда гормональный взрыв глушит разум и девочки могут пристраститься к вину, наркотикам, сексу. Как только кончилась война, мы на первом же пароходе вернулись из Новой Зеландии в Лондон. Ванда получила небольшое наследство, как раз хватило на проезд для нее самой, ее мамы Фриды и для нас, трех девочек, Сьюзен, Серены и для меня — семьи из одних только женщин. А на жизнь не осталось ни гроша.

Мои сестры без труда освоились в нищенских условиях нашей новой жизни в Лондоне, учились в школе, сдавали экзамены. Делали то, что велят, не высказывали своего мнения, терпеливо ждали, когда вырастут. Но я так жить не могла, меня переполнял гнев. Мама устроилась экономкой в дом, где ей позволили жить, — у нее не было собственных средств к существованию, пока Серена не разбогатела, — ведь ей надо было кормить нас и дать нам крышу над головой. Маму, как потом всех нянь наших детей и вот теперь Агнешку, приютила другая, более благополучная женщина, за которую она выполняла черную работу и которая платила ей гроши. Нужда всех нас гонит в услужение, во всяком случае, раньше гнала.

…Послевоенное время, конец сороковых. Все пили ром и сидр, наркотики были легкие и простые — в основном бензедрин из остатков военных запасов, в постель ложились легко, секс был наивный, неизощренный. Тело все еще оставалось храмом души. Наше юное сознание не смогло бы осмыслить, что возможна такая штука, как французская любовь. О мужеложстве никто и слыхом не слыхал. Порнография, конечно, существовала, но мы ничего такого не видели. Мог вспыхнуть мгновенный интерес, страсть и привести вас — если вы такая же лихая, как я, — со случайным спутником в какую-нибудь дрянную гостиницу, где вы проводили одну-единственную восхитительную ночь, но очень редко кто-то соглашался обслужить мужчину за деньги, стоя перед ним на коленях в темном закоулке. К середине пятидесятых все переменилось. Теперь все обучились всему.

Прошли сороковые годы, наступили пятидесятые, а мы все жили и жили в темном, сыром, с зарешеченными окнами полуподвале великолепного особняка, где мама была в прислугах. Я страдала от унижения, считала, что жить в такой дыре для меня позор, скучала по отцу, злилась на маму — зачем она увезла нас от него, ему, конечно, стало одиноко, вот он и женился снова и завел себе другую семью, как будто мы, три его дочери, не в счет.

Я ненавидела маму и злорадно разжигала в себе эту ненависть, прогуливала школу, ходила по ночным клубам, не являлась домой ночевать; когда нужно было купить что-то из одежды, продавала себя за гроши; бросила школу, не пожелав сдавать экзамены, работала официанткой — очень скверно работала, — уборщицей — и того хуже, — забеременела Лалли от исчезнувшего потом из жизни Каррена, родила ее в католическом приюте для незамужних матерей, где нас заставляли мыть лестницы, потому что это укрепляет мышцы живота и возвышает душу. Потом я подбросила ребенка бедной моей маме и снова пустилась во все тяжкие.

Судьба занесла меня в мир богемы. Мне нравились картины, нравились художники, волновал запах красок, но, в отличие от Сьюзен, я, как и Серена, не умела рисовать, а это бы спасло меня. Сначала я была подружкой художников, потом стала натурщицей, меня писал член Королевской академии искусств Уильям Гир и другие известные художники. Джо Тилсон писал мои зубы. Мое лицо и мое тело можно увидеть на стенах разных музеев и картинных галерей, и сейчас время от времени на ретроспективных выставках появляются давно забытые мной вещи, где я позировала. Я стала своего рода знаменитостью — наверно, я была хороша собой и очень обаятельна при всей предосудительности моего поведения, — но в конце концов жизнь заставила меня опомниться.

Я вращалась в кругах, соприкасающихся с обществом Кристин Килер[10]. Когда дружившего со всеми нами Стивена Уорда[11] обвинили в том, что он живет на деньги проституток, он покончил с собой. За неделю до смерти Уорд писал меня. Он был славный человек, взбалмошный, самолюбивый, талантливый остеопат, хороший портретист, его до смерти затравили газеты. Мы, натурщицы, вовсе не были проститутками. Мы просто радовались жизни как умели, а он нас в этом поддерживал. Но мы оказались чуть ли не в самом центре скандала, а скандал надо было любой ценой остановить, пока он не затронул самые высокие сферы.

И вот, вращаясь в этом обществе, я познакомилась с прожигателем жизни баронетом Чарли Спаргроувом, очертя голову сбежала с ним в Америку, вышла за него замуж в конце концов и родила ребенка. Из огня да в полымя, хотя в нем не было ровным счетом ничего артистического. В Лас-Вегасе моя жизнь и вовсе покатилась под откос, и, чтобы спасти ребенка, я уехала с ним домой, в Лондон.

Я перестала ненавидеть маму. Поняла, что женщина должна делать то, что велит ей долг. Думаю, я вышла за Чарли, чтобы Ванда перестала тревожиться за меня и чтобы вернуть нас всех с помощью его титула в касту питомцев Итона и членов Королевской академии искусств, касту, к которой по рождению принадлежала мама и из которой нашу семью вышвырнули война и мамин развод. Никакими другими причинами я не могу объяснить свое замужество. Не понимаю, почему я так злюсь на несчастную Беверли — жену моего сына Джейми. Она такая же снобка, как я, ничуть не больше.

И Серена поступила точно так же: она стала знаменитой, чтобы мама меньше страдала. И мы с ней вместе сделали все, чтобы наши дети и дети наших детей жили в том мире, который мы едва не потеряли, и Хетти тоже найдет в нем свое место, кем бы она ни пожелала стать.

Бедная моя мама. Она везла нас после войны, трех скромных наивных девочек, с другого конца света, из Новой Зеландии, в надежде обрести для себя и подарить своим дочерям яркую интеллектуальную жизнь, которой она жила с рождения. И вместо этого оказалась в прислугах, а дочери, все три, — беспутная (я), нелюдимая (Сьюзен) и легкомысленная болтушка (Серена) — без малейших шансов выбиться в люди, хоть все они и умненькие и талантливые, да и самой ей не нашлось места в нищем послевоенном мире, куда она вернулась. Связать порванные нити прошлого она не пыталась, думаю, ей было стыдно. Чтобы ее жалели, удивлялись, как она могла так опуститься, вынуждали благодарить — нет, такого она бы не вынесла. А когда дочери начали бросать на нее своих нежданных и нежеланных детишек в полной уверенности, что она их будет воспитывать, она стала ругать себя. Напрасно она вернулась в Англию. Надо было постараться сохранить свой брак и не позволить мужу развестись с ней. Если бы они остались в Новой Зеландии, Сьюзен рано или поздно получила бы признание как поэт, Серена стала бы женой фермера, а я не покатилась по наклонной плоскости и вышла бы замуж за порядочного человека с постоянным заработком. Потом, много лет спустя, мы с Сереной вместе убеждали маму, что она все сделала правильно — “Видишь, как хорошо все у нас получилось”, — но она никогда нам до конца не верила.

Моя старшая сестра Сьюзен была самая красивая из нас троих. Темные глаза, очень белая кожа, стройная, задумчивая. Серена была склонна к полноте, что, по ее словам, защищало ее нервные окончания, которые, как она утверждала, у нее находятся слишком близко к поверхности тела — такая уж она уродилась. Учителя жаловались, что она все время болтает и смеется и почти не занимается. Она всегда была в классе второй или третьей — не важно, состоял ли класс из тупиц или из блестящих интеллектуалов, — словно понимала, что, пока ты растешь, не надо до поры привлекать к себе внимание, так спокойней. Если ты слишком рано проявишь себя, Судьба заметит да и толкнет тебя под автобус.

Наверное, мои железы с самого детства вырабатывали больше феромонов, чем у моих сестер. Жаркими новозеландскими ночами, за год до того, как нам уехать в Англию, Сьюзен смотрела на звезды, увлекаясь астрономией, Серена делала уроки, а я лежала без сна и мечтала, как замечательно, как чудесно быть замужем и чтобы рядом с тобой каждую ночь — каждую ночь! — в постели лежал мужчина.

Невинность я потеряла со старшим стюардом, когда мы плыли из Новой Зеландии в Англию. Мне было тринадцать, ему двадцать четыре. Нас можно до какой-то степени оправдать. Двигатели заглохли, был девятибалльный шторм, волны до сорока футов. Стюарды ходили по теплоходу с маской спокойствия на застывших от ужаса лицах, такое выражение бывает у членов экипажа, когда становится ясно, что самолет не сможет благополучно приземлиться. (Я видела подобное два раза, и с меня более чем достаточно.) Старший стюард пытался в одиночку спустить на воду спасательную шлюпку, волны перехлестывали через борт, вздымались над головой черно-синей стеной. Я старалась помочь ему — он был очень красивый, и потом эти его медные пуговицы, — а он гнал меня с палубы в каюту, но грозное величие бушующей стихии привело меня в такой восторг, кипящая на палубе пена была так прекрасна, и, конечно, был прекрасен сам старший стюард, так что я и думать не думала ни о какой опасности. Он вдруг стал грубо вталкивать меня в дверь, и так же, как во время первой встречи Хетти и Мартина, мгновенное физическое соприкосновение наших тел сотворило магический эффект. Он был зол, я яростно сопротивлялась — совсем как с мамой, когда я вырвала у нее ножницы.

Еще не понимая, что происходит, мы прильнули друг к другу в выгородке одной из фаллических вентиляционных труб, которыми были буквально утыканы палубы тогдашних пароходов. Было больно, когда он ворвался в меня, но я не испугалась боли. Я понятия не имела, что такое находится во мне, и не хотела знать, как оно выглядит. И вдруг мы почувствовали, что двигатели под нами загудели, оживая, судно стало медленно разворачиваться носом к волнам — мы были спасены! Я и по сей день считаю, что это мы со старшим стюардом всех спасли. Принесение в жертву невинности — могучая штука. До конца плавания мы делали вид, будто не знаем друг друга.

Но все равно он мне очень нравился, и когда это похожее на кошмар плавание кончилось и он, прощаясь со сходящими на берег пассажирами, пожимал всем руку, то ко мне он наклонился — он был очень высокий — и поцеловал в щеку. Мама пришла в страшный гнев.

— Ты еще совсем маленькая! — полыхала она. — Совсем еще ребенок! А как он смотрел на тебя! Ну что мне с тобой делать?

Она ведь понятия не имела, что случилось, и уж конечно я не собиралась ей рассказывать. Я никогда ей по доброй воле ничего не рассказывала. Заранее знала, что она обязательно осудит, зачем мне лишний раз расстраиваться.

У Сьюзен во время нашего плавания пришла первая менструация, она была старшая, но созрела позже всех, наверное, оттого, что сильно отставала в весе. Эфирное, воздушное создание, мы с Сереной были поплотнее. В судовом лазарете имелся запас гигиенических пакетов — новшество, которым они очень гордились. (До того у нас, девочек, в ходу были сложенные в несколько раз лоскуты, их стирали, как носовые платки, и снова подкладывали.) По нынешним меркам очень примитивное приспособление. При ходьбе пропитанная кровью бумага сбивалась, скатывалась в комья, мы ходили по палубе друг за дружкой и незаметно подбирали их, если они падали. Когда пакеты кончились, мы вздохнули с облегчением: теперь можно опять вернуться к своим лоскутьям.

Моя бабушка Фрида, которая плыла с нами и ужасно страдала оттого, что мы спим в трюме на многоярусных железных койках, что у всех у нас расстроен желудок, воспалены глаза — на судне, которое в обычное время перевозило сто пятьдесят пассажиров, сейчас плыло две тысячи, — благодарила бога, что она вышла из репродуктивного возраста. Конечно, и у меня и у Серены менструация есть по сей день. Мы принимаем гормонозаместительные препараты, так что ни она, ни я по внешним признакам не пережили менопаузы. И шейки бедра никто из нас не ломал, и либидо никуда от нас не делось. Счастливое поколение!

Агнешка живет у Хетти с Мартином уже три месяца. Китти исполнилось девять месяцев, и она сейчас переживает оральную стадию, как это называет Агнешка. Обучение на курсах по уходу за детьми, где она занималась, было построено на фрейдистской основе. Когда Китти сердится на какой-нибудь предмет за то, что не может с ним сладить, и хочет разгрызть его на кусочки своими мелкими молочными зубками — у нее уже два снизу и два сверху, — Агнешка объясняет, что это естественное проявление инстинкта смерти, Танатоса. Ее слова производят должное впечатление. Потом она добавляет: “Очень хорошо, что мы отняли ее от груди”, и Хетти внутренне ощетинивается — “мы?”.

Китти уже лепечет при виде Агнешки “ма-ма-ма”, и Мартин шутливо грозит Хетти: “Смотри, она, того и гляди, начнет считать своей мамой Агнешку. Ведь ей так легче и проще. Агнешка — слишком трудное имя, ей его не произнести. Зря ты не согласилась на Агнес”. И Хетти ощетинивается еще больше. Мартин мстит Хетти за то, что она раза два приходила домой позже обычного, задерживалась на работе из-за каких-то новых проектов, которые обещают интересное сотрудничество с Украиной, а Агнешке надо было идти на вечерние занятия и Мартину пришлось одному купать Китти, а Китти хотела играть и плескаться. И еще Хетти один раз слегка задержалась из-за небольшого выпивона в честь Коллин — она недавно родила мальчика и принесла его в агентство показать. Коллин пригласила Хетти и Мартина на крестины, Хетти сказала, что конечно придет, хотя сто лет не была в церкви, а Мартин, наверно, и вовсе никогда не был. Зато в школе она любила петь гимны.

Странное дело — увидев сына Коллин, Хетти загрустила. Ей очень хочется мальчика, но о втором ребенке и речи быть не может, без того забот полон рот. О приглашении на крестины она расскажет Мартину позднее, сейчас надо поскорее его утешить. И она, в привычной для себя роли миротворицы, замечает, что Китти сначала произнесла “па-па-па”, а уже потом “ма-ма-ма”, он должен быть доволен, что он у нее на первом месте. Но тут встревает Агнешка со своим “па-па-па” вечным всезнайством: дети, оказывается, всегда сначала произносят, а уж потом “ма-ма-ма”, это естественный путь их развития, звук “п” им дается легче, чем “м”. Хетти охватывает необъяснимый гнев. Ей хочется прогнать Агнешку из своей жизни, хочется, чтобы ее ребенок принадлежал только ей.

Но она знает, что к тому времени, когда она воскресным утром будет пить с Мартином свежеподжаренный и свежемолотый кофе в лучах низкого осеннего солнца, которое светит в чистые стекла вымытых два дня назад Агнешкой окон, ее о-пэр уже успеет вынуть из посудомоечной машины чистую посуду и загрузить машину снова, сбегать в химчистку, повесить костюмы Мартина в шкаф, поменять Китти памперс и переодеть ее, смазав раздражение (после того как Мартин два вечера подряд купал ее и укладывал спать, на попке появилась легкая опрелость), а заодно почистить ей уши ватными палочками. И потому Хетти душит свое раздражение. Китти будет очень хорошенькая, все в один голос твердят. У нее большие синие глаза, она смышленый и веселый ребенок. Ребенок сидит сейчас в своем высоком стульчике и колотит ложкой по овсяной каше, Агнешка говорит спокойно и вразумительно: “Не надо, Китти”, и Китти перестает колотить. Нет, Хетти без Агнешки не обойтись. Ничего уже не изменишь, поздно.

Звонит двоюродная бабушка Серена и интересуется, как дела, не надо ли им помочь с выплатой ипотеки за этот месяц, но Хетти говорит, нет, нет, им на все хватает, а когда она получит через полгода обещанное повышение, будет просто отлично. Теперь у нее в агентстве свой отдельный кабинет, раньше она сидела вместе с малоприятной пожилой особой по имени Хилари, но сейчас они благополучно разъехались.

— Хм, — говорит Серена. — С пожилыми особами надо держать ухо востро. Они за свою жизнь кое-чему научились.

— Ну что ты, у нас на работе такая мирная, доброжелательная обстановка, — говорит Хетти. — Мы же занимаемся авторскими правами и публикацией книг.

Серена, опубликовавшая за свою жизнь тридцать две книги, иронически хмыкает и спрашивает Хетти, как малышка, и Хетти, устыдившаяся вспышки злобы против Агнешки, перечисляет, сколько дел та успела переделать за последние два часа.

— Просто волшебница, — заключает она.

— Как бы не колдунья, — говорит Серена, — но напрасно она чистит ребенку уши ватными палочками. Отбери их у нее. Она может повредить Китти барабанные перепонки. Лучше мыть уши намыленной фланелькой и потом аккуратно протирать ушную раковину.

Серена любит давать советы всем и обо всем на свете — и как вылечить молочницу, и как пережить развод, и как роман написать. Ей кажется, что если она что-то знает, а другие нет, она просто обязана всех научить. Она чуть не каждую минуту говорит: “Знаешь, по-моему, тебе стоит…”

Хетти передает Серенин совет Агнешке, и Агнешка вдруг грубо огрызается — у них в Польше все чистят младенцам уши ватными палочками, и ничего, насколько ей известно, никто в стране не оглох. Хетти ошарашена. Она и представить себе не могла, что Агнешка может так реагировать. А Агнешка плюхается на стул — именно плюхается, хотя раньше она всегда вполне грациозно садилась, — закрывает лицо руками и начинает рыдать.

— Я одна в чужой стране, никому до меня нет дела. Я так давно не была дома, мой муж найдет себе другую. Звонить ему часто я не могу, слишком дорого, и вашим телефоном я тоже пользоваться не смею.

Входит Мартин с Китти на плече, видит Агнешку в слезах, слышит ее причитания, и ему делается неловко. Конечно, Агнешка — очень щепетильный человек, говорит он, не хочет вводить их в лишние расходы, но пожалуйста, пусть звонит своему мужу, сколько ей нужно. Но вот относительно ватных палочек Серена все-таки права, мягкая фланелька намного лучше, добавляет он.

И на этот раз Хетти ему благодарна. Она понимает, что Мартин сумел и успокоить Агнешку, и угодить ей, Хетти, и ее охватывает гордость за Мартина. Как замечательно он научился строить отношения с людьми, это талант. Хетти уже и без того чувствовала, что проблема с телефоном назрела. Барб советовала Хетти сказать Агнешке, чтобы та каждый раз спрашивала позволения, если ей надо сделать международный звонок, но Агнешка, безусловно, заслужила право по возможности оградить свою личную жизнь от постороннего глаза, и Мартин это тоже понимает. С тех пор как его произвели в заместители главного редактора, он носит контактные линзы, и Хетти разглядела, что у него очень красивые синие глаза, странно, почему она раньше этого не замечала? Может, просто времени не было. После всего только двух номеров, отражающих новый стиль мышления, “Деволюцию” стали гораздо лучше раскупать, и Гарольд говорит, что это в значительной мере заслуга статьи Мартина о фастфуде — “Маленькие радости жизни”.

— Мы должны не только просвещать, но и развлекать, иначе нам хана, — говорит Гарольд, а у Мартина, как выяснилось, явный талант по этой части.

Мартин — защита и опора Хетти, ее союзник и друг. Он такой основательный, красивый, добротный, его щеки округлились от морковных запеканок с тунцом и прочих вкусностей, которые появились на семейном столе. Агнешка подает им борщ — это такой своеобразный суп из свеклы со сметаной, очень странный, но вкусный. Китти время от времени дают ложечку попробовать. Ребенку нужно обязательно давать непривычную еду, это способствует развитию вкусовых ощущений. Приносит Агнешка также коробки с черносливом в шоколаде, которые ее муж Аурек присылает ей по почте, выглядят конфеты непривлекательно, но очень вкусные.

Если бы не было у них Китти, если бы не крутилась в доме Агнешка, пошли бы они сейчас с Мартином в спальню и занялись любовью, а можно и прямо здесь, на диване, как когда-то. Но что было, то было, и что есть, то есть, и ничего тут не поделаешь.

Обычно в субботу утром Хетти и Мартин отправляются за покупками, и теперь это стало более увлекательным занятием, потому что появилось немного свободных денег. Агнешка остается с ребенком. Они проходятся по магазинам, заглядывают в лавку экологически чистых продуктов — что там новенького. Но сегодня Хетти нужно читать рукопись, и Мартин собирается идти один.

— Послушайте, Агнешка, — говорит Хетти, — а что, если вам пойти за покупками с Мартином, а я бы посидела с Китти. Вам надо почаще выходить из дому. А то вы все работаете да работаете.

— Я хожу на танец живота, — говорит Агнешка. — Это фривольный танец. Мне страшно нравится слово “фривольный”, я его только что выучила.

Она улыбается, хорошеет от улыбки, видно, она и в самом деле благодарна.

Мартин слегка удивлен, но говорит:

— И верно, почему нет? Идемте, Агнешка. Хотя интересного тут мало. Мне нужен только зеленый чай, так что мы пойдем в сторону китайского супермаркета.

Агнешка с Мартином уходят, но идут не в модный супермаркет, а углубляются в лабиринт пыльных, грязных улочек, по которым бродят наркоманы и то и дело грозят небу кулаком. Дома Китти куксится, капризничает, ее приходится брать на руки, забавлять, и поработать Хетти не удается.

Звонит Барб. Только вчера Хетти болтала за бокалом вина с ней и с Нишей, которая сейчас занимается Индией — издают там в основном пиратским способом, но сейчас солидные издательства начали публиковать переводы и даже платят, — Ниша только что поступила в “Динтон и Селтс”, поэтому ей надо помочь освоиться. У Барб грандиозная новость. Она говорит, что действительно беременна, те месячные ничего не значат, и ребенок Тэвиша, что ей теперь делать? Они с Алистером старались, но она уверена, что это все равно ребенок Тэвиша. В прежние времена можно было бы назвать другие числа, сказать, что ребенок родился раньше срока, но сейчас такое невозможно, от ультразвука ничего не скроешь: о детях еще до рождения узнают всю подноготную. Барб в панике.

Хетти с ужасом осознает, что сейчас, в таком состоянии, Барб поступит именно так, как посоветует ей она, Хетти. И потому она говорит: “Сомневаешься — воздержись”. И добавляет: “Обсудим все в понедельник”, хотя понедельник у нее до отказа забит разными встречами, а автор “СукТварей…” предъявляет ей претензии: почему никто с самого начала не убедил его, что название неудачное? Он хочет, чтобы его представляла Хилари, а не Хетти, и не только в Англии, но и за рубежом. Ведь сказал же он Нилу ясно и вразумительно, что больным с синдромом Туретта нужно разъяснять с помощью методов бихевиоральной психотерапии, что является оскорблением норм морали, а что допустимо. И одна только Хилари оказалась неравнодушной и обратила его внимание на это, возмущается он. Барб говорит Хетти, что у нее возникло подозрение относительно этого самого типа с синдромом Туретта: автор его просто придумал, чтобы выгоднее продать книгу, а теперь испугался, как бы его не разоблачили, и устраивает дымовую завесу. Барб умеет ясно и трезво разобрать все по косточкам, и Хетти эта ее способность восхищает.

Хетти ждет, что Мартин и Агнешка с минуты на минуту вернутся, но вот уже полдень, а их все нет. Почему она не пошла с Мартином? Они и без того слишком мало бывают вместе. И что ее дернуло предложить Агнешке пойти с ним? Почему надо без конца ублажать эту самую Агнешку? Она входит в ее комнату и осматривается. Раньше она никогда этого не делала, щепетильность не позволяла. На виду лежит казенного вида письмо из какого-то образовательного учреждения, судя по конверту, давно открытое. Она берет его и читает. До чего она опустилась?! Но это не письмо, это скорее официальное извещение на дешевой бумаге с размазавшимися черными чернилами от секретаря вечерних курсов, там говорится, что Агнешка пропустила слишком много занятий и потому отчислена. “Желающих обучаться у нас слишком много, поэтому мы вынуждены время от времени прибегать к подобным мерам”. Хетти кладет письмо в конверт, и как раз вовремя: Мартин и Агнешка втаскивают во входную дверь новенькую, баснословно дорогую детскую прогулочную коляску. Коляска ярко-красная с розовым, с мягкой обивкой, простеганная, действительно красивая — загляденье. Хетти вне себя от ярости. Это она должна была купить ее для Китти вместе с Мартином.

— Я не мог удержаться, — говорит Мартин, — мы увидели ее в магазине велосипедов, и я не устоял. Там была распродажа. Всего двести двадцать фунтов, а до уценки было четыреста двадцать пять.

Двести двадцать фунтов, да это безумие! О чем он только думает? Маленькие радости жизни? Хороша радость!

— Что скажешь? Агнешка говорит, именно то, что нужно Китти. Мягкий ход, спинка откидывается. — Он видит лицо Хетти и пугается, понимает, что совершил ошибку. — Я так жалею, родная, что тебя со мной не было, мы бы купили ее вместе, но я просто не мог допустить, чтобы в ней катали не Китти, а кого-то другого, ну и решился — была не была.

— Купил — и хорошо, — говорит Хетти и, оскорбленная, возвращается к своим рукописям, однако успевает заметить, что Агнешка и Мартин смотрят друг на друга с таким видом, будто Хетти вылила на них ушат холодной воды.

Она не рассказывает Мартину про письмо с курсов, слишком уж рассердилась из-за прогулочной коляски. Ей вспоминается детство, с каким наслаждением она лелеяла обиду на Лалли, когда та уходила на концерт и оставляла ее с Фрэнсис. “Но сейчас-то я взрослая”, — думает она. Интересно, что делает Агнешка, когда говорит, что занимается английским на курсах, а сама туда носа не кажет. Но, может быть, она просто перешла на другие курсы и изучает что-то другое? Если она расскажет Мартину, он поднимет переполох и опять все испортит. Хетти не знает, как поступить, и, вспомнив собственный совет, решает: “Сомневаешься — воздержись”.

Она идет в кухню и помогает Мартину и Агнешке разобрать покупки, хвалит их, все одобряет, а Китти в комнате благостно курлычет. Да, ее ребенок — настоящее чудо.

Мне звонит моя сестра Серена. Мы разговариваем с ней по телефону раза два в неделю. Очень приятно быть в тесных отношениях с человеком, который знает тебя всю жизнь и до сих пор относится к тебе терпимо. Не каждый муж на такое способен. Мне ровным счетом нечего сказать Чарли Спаргроуву, хотя мы обмениваемся рождественскими открытками, и однажды, когда нашего сына Джейми чуть не до смерти затоптал понесший жеребец и его положили в больницу, Чарли позвонил мне, надо отдать ему должное, и все рассказал, а потом дружелюбно, простив мне прошлое, спросил, как я поживаю. Конечно, Беверли в первую очередь позвонила ему, а не мне, я ведь всего лишь мать, а у Чарли деньги и титул. Сейчас Чарли разводит скаковых лошадей, и у него две внучки, когда-то это были прелестные трогательные малютки-пони, сейчас я вижу в светских новостях длинноногих кобылиц, они заходятся пьяным смехом. Бог даст, перебесятся.

Но к Джейми тогда полетела я, а не Чарли. Чарли просто хотел, чтобы его держали в курсе. Когда я там появилась, Джейми уже сидел в кровати, весь в бинтах и под капельницей, но жизнерадостный, и рвался домой. Он всегда был сверхъестественно здоровый ребенок: я вернулась мысленно к его детским годам и решила, что Серена и я, Розанна и Вера, Мария, Райя, Сара, а также все остальные, чьих имен я уже не помню, славно потрудились, чтобы вырастить этого совершенно чужого мне человека. Мы все каким-то образом умудрялись кормить его, обходясь без рыбных палочек, картофельных чипсов и мороженого зеленого горошка. Думаю, Беверли надеялась, что прилетит Чарли, а не я, ведьма-свекровь с многочисленными мужьями, сомнительным прошлым и вечными газовыми шарфами.

А вот мой промежуточный муж, тот самый кривопалый писатель в сандалиях на босу ногу, разговаривать со мной не желает. Я настроена по отношению к нему вполне миролюбиво, но он все еще злится и обижается. Не знаю почему. Я никогда не просила у него денег, не пыталась отнять дом, просто собрала свои вещи и ушла, гонимая тем необъяснимым, граничащим с паникой отчаянием, которое иногда охватывает женщин, — кажется, если ты сейчас не уйдешь, от тебя ничего не останется. Выброшенная морем на камни пустая черная раковина с погибшим моллюском, ее створки облепили какие-то микроорганизмы, она открыта, но внутри лишь скользкая морская водоросль. Ужасное зрелище… Муж не бьет жену, не издевается, она не может объяснить друзьям, почему ей вдруг стало невыносимо. Просто в ее жизни с ним все не так. И это страшно. Он крадет у нее душу. Это непереносимое ощущение иррационально, но его нужно уважать.

Уверена, что и у мужчин оно бывает, потому-то они в одно прекрасное утро вдруг уходят из дома и не возвращаются. Уходят не к женщине, просто уходят, и все. Вы спите с человеком в одной постели, смотрите вместе телевизор, толкаетесь у кухонной плиты, и вдруг вас охватывает паника, и правильно охватывает. Вот так я и ушла от Кривопалого и очень его этим огорчила, и, как я слышала, в его доме моего имени не произносят. Он снова женился, и женился очень счастливо, его жена — литературный редактор, она помогает ему на его писательском поприще.

Я никогда не рассчитывала на финансовую поддержку со стороны мужчин, за исключением двух-трех лет, когда донимала Чарли, чтобы он помог вырастить Джейми. Я слишком похожа на маму и не хочу ни от кого зависеть. Помню мамин афоризм: мужчины содержат и поддерживают только тех женщин, которые крутятся у них перед носом: в постели, у плиты, с детьми. “С глаз долой — из сердца вон”. Потому и существует закон о взыскании алиментов после развода. Ведь у мужчин и у женщин разное представление о том, что правильно и как все должно быть по законам природы. Мне всю жизнь помогала Серена, но ведь Серена — моя сестра. Она считает, что все, что принадлежит ей, принадлежит и мне, я ей по-настоящему благодарна и счастлива. Я рассказываю ей обо всем, что со мной происходит, и она рассказывает мне обо всем по телефону, а теперь вот и по электронной почте. Примерно раз в месяц мы встречаемся. Она жалуется, что написала слишком много романов и ей бывает трудно вспомнить, кто она на самом деле, я же, говорит она, помогаю ей сохранить ощущение реальности самой себя. А я просто люблю поболтать, и она тоже любит. И никто из нас пока не проявляет признаков умственной деградации.

Когда умерла от рака Сьюзен, мы — Ванда, Серена и я, дружная, состоящая из одних женщин семья, единый живой организм, у которого отсекли конечность, — сблизились еще больше, словно только так и могли устоять. Потом мы взяли к себе троих детей Сьюзен, и у нас появилось что-то вроде протеза, на котором можно хоть и с трудом, но ковылять. Какое-то подобие равновесия восстановилось. А когда умерла Ванда, я подумала, что наконец-то она освободилась от тревоги, которую передала и нам, отравив каждую нашу клеточку, и что я за Ванду рада. Может быть, ей надо было пощадить нас и оберечь от этой тревоги, но, насколько я могу судить, я тоже передала ее через митохондриальную ДНК следующим поколениям. Лалли перед выступлением чуть сознание не теряет от страха. Может быть, и Хетти только притворяется передо мной, будто мир ей кажется управляемой системой и она не ждет от него сюрпризов.

Агнешка опять угощает всех черносливом в шоколаде. Посылку с конфетами принесли утром, темно-синяя с золотом коробка смялась, конфеты слиплись, но отделить их друг от друга все же можно. Китти она не дает попробовать. Чернослив оказывает слишком “свирепое” воздействие на пищеварение таких маленьких детей.

Угостив всех черносливом в шоколаде, Агнешка моет руки и снова берется за шитье. Она пришивает оторвавшуюся пуговицу к поясу выходных брюк Мартина. Хетти чувствует, что это ее слегка коробит. Есть что-то интимное и даже чуть-чуть беззащитное в белой подкладке, которая держит форму ширинки в брюках дорогих дизайнерских марок; на джинсах мы просто поднимаем молнию, застегиваем одну-единственную пуговицу, и пошел себе. Но все равно приятно, когда твои вещи чинят. У Агнешки на пальце наперсток, Мартина он заинтриговал. До сего дня он понятия не имел, что это за штука, и уж тем более, как она называется.

— Стало быть, у вас с мужем все наладилось? — спрашивает Мартин. — Поставки чернослива в шоколаде возобновились?

Агнешка смеется и говорит, что муж дал отставку своей подружке, и она, Агнешка, поедет на Рождество домой, как и хотела раньше. Мартин предлагает помочь ей с билетом, но Агнешка говорит, не надо, ей оформит билет подруга из Нисдена, она работает в турагентстве.

Китти спит в своей кроватке. Агнешка строго соблюдает режим. Нарушать его ни в коем случае нельзя. Некоторые из подруг Хетти берут с собой маленьких детей на вечеринки. Агнешку это просто ужасает: дети должны сладко спать в своих колыбельках. А родителей, чьи малыши играют под столом, пока взрослые едят, она бы сажала в тюрьму, будь на то ее воля.

Все трое сидят перед немым телевизором и ждут, когда начнется какая-нибудь пристойная программа, тогда снова включают звук. Они чувствуют себя членами дружной семьи.

— Ваш Аурек, наверное, работает дома? — говорит Хетти. — Как почти все наши сценаристы? Сидит у себя на чердаке и сочиняет сценарии для фильмов, которые в один прекрасный день принесут ему славу, верно? А потом что? Вы вернетесь к нему и станете там акушеркой, или он приедет сюда и вы откроете школу и будете обучать танцу живота, такие ведь у вас планы?

— Планов так много, — говорит Агнешка. — И есть из чего выбирать. Днем Аурек водит автобус. А вечерами пишет. Мы оба очень много работаем. В Польше почти все так. Девушка, которая мне очень не нравится, работала кондуктором. Ужасно вульгарная крашеная блондинка, вечно с жевательной резинкой во рту. И обворовывала пассажиров. Представляете? На посту кондуктора ловкая карманница.

— Ваш Аурек водитель автобуса? Я его совсем иначе себе представляла, — говорит изумленная Хетти, а Мартин качает головой с легкой укоризной. Ох уж этот снобизм Хетти, сказывается происхождение.

— У нас в Польше мы зарабатываем на жизнь как умеем, — говорит Агнешка. — Высококвалифицированные бухгалтеры метут улицу, врачи работают носильщиками на вокзале. Образование люди получили, а работы на всех не хватает. Это наследие Советского Союза. Поэтому и я тоже живу не дома, а здесь, ухаживаю за вашей Китти.

У Хетти такое чувство, будто над ней посмеялись. Водитель автобуса! Ее обманули. Агнешка уже давно не вспоминает ни о своей матери, ни о больной сестре. Хетти проверяла ее сберкнижку из почтового банка. Деньги она откладывает, не тратит, на ее счету уже солидная сумма в несколько тысяч. Стоит вам один раз прочесть тайком чужое письмо, и уже не остановишься. Хетти иногда даже заходит в кабинет Хилари, когда той нет в издательстве, и просматривает ее электронную почту. Но Хилари ни в чем неблаговидном вроде бы не замешана. Ее любимые сайты — это в основном синдром Туретта и служба знакомств. Бедная Хилари!

— Здесь писателям тоже нелегко приходится, — говорит Мартин.

— Да уж, — поддерживает его Хетти. — Люди тратят долгие годы своей жизни, чтобы написать книгу, а потом не могут даже продать ее.

— Ну и дураки, — рубит сплеча Агнешка. — Но я довольна, что Аурек пишет сценарий, сидит по вечерам дома, иначе долго ли до греха. Когда-нибудь он его допишет, и мы поженимся.

— Я думала, вы с ним женаты, — говорит Хетти. Тут даже Мартин не может скрыть изумления.

— Мы — муж и жена в глазах Господа и наших друзей, — говорит Агнешка. — Только это и важно.

— Но вы говорили нам, что он ваш муж, — не сдается Хетти. Одно дело позволять женщине бесплатно звонить в Польшу мужу, и совсем другое — любовнику, это неправильно.

— Но вы же ведь тоже не женаты, а живете как муж и жена, — говорит Агнешка. — Вам это должно быть понятно. Есть свидетельство о браке или нет — никакой разницы, оно интересует только иммиграционные власти.

Она снова угощает их черносливом в шоколаде, хотя для этого ей приходится отложить в сторону свое шитье. И предлагает сделать для всех горячий шоколад. Шоколад она варит замечательно. Кладет несколько ложек какао и сахара в кастрюльку, наливает немного воды, размешивает и кипятит, а уж потом добавляет горячее пенящееся молоко. Щеки Мартина в последнее время заметно округлились, а Хетти ходила вместе с Агнешкой в магазин, и они купили Хетти несколько юбок десятого размера, хотя блузки шестого размера ей по-прежнему хороши. От кормления грудью ее формы изменились. Может быть, не стоило отнимать Китти от груди так резко, ведь ей пришлось пить таблетки, чтобы молоко ушло.

Хетти отдала Агнешке два-три платья, которые сидят на ней теперь в обтяжку. Агнешка не носит их дома, говорит, не хочет сбивать Китти с толку, надевает, только когда Китти уже заснула, а сама она собирается на курсы, если в тот вечер есть занятия. Уходя, она берет с собой тетради и учебники и возвращается с ними же, так что подозревать ее в обмане можно только при больном воображении.

И все же, когда Агнешка уходит в кухню, Хетти не может удержаться:

— Знаешь, это как-то не совсем приятно. Может быть, она ни на каких курсах не учится, а ходит к любовнику?

— Ну и пусть себе ходит, что тут такого? Работу свою она ведь выполняет безупречно.

Однако Хетти не успокоилась. Она хочет, чтобы в эмоциональном плане Агнешка всю себя отдавала Китти. Уход за ее дочерью должен быть для Агнешки не просто работой, за которую ей платят, а делом всей ее жизни. Хетти, конечно, понимает, что это ее желание — совершеннейший абсурд. Если у Агнешки есть любовник, то хотя бы меньше шансов, что она начнет охотиться за Мартином, а у Мартина возникнет искушение приударить за ней. Хетти ужасается — какие мысли приходят ей в голову, до чего это все примитивно.

Однажды утром, когда Хетти и Агнешка вдвоем одевают Китти — одна надевает девочке один носок, а другая — другой и Китти эта игра очень нравится, — Хетти как бы вскользь спрашивает Агнешку, купила ли она себе билет, та грустно вздыхает и говорит, что все-таки не полетит в Польшу, так уж получается. Ее мать и сестра переезжают жить к ее тетке в Сидней, там климат лучше и очень хорошее медицинское обслуживание. Они получили вид на жительство как эмигранты из неблагополучной страны. Агнешке очень хочется поехать домой, повидаться с друзьями и родней, но ничего не поделаешь, зато к ней на несколько дней приедет ее друг. Так что она будет в отпуске всего неделю. Хетти храбро предлагает, чтобы ее друг жил у них, если у них неважно с деньгами, хоть им всем тут будет тесновато. Кроватку Китти можно будет на время перенести в их с Мартином спальню. Но Агнешка говорит, нет, нет, спасибо, они смогут жить у ее подруги в Нисдене, там свободнее.

Хетти звонит бабушке и говорит, что просьба посидеть несколько дней с Китти отменяется: отпуск Агнешки совпадает с рождественскими каникулами в “Динтон и Селтс”, и они решают поехать на Рождество всей семьей к Серене. Кранмер сочинит один из своих фантастических рождественских обедов, индеек он не признает, зато любит запекать в духовке зайца, утку и фазана, выложенных вместе на противень, чтобы они пропитались друг другом и вкус смешался; будет наряженная елка, Китти придет в восторг, и всем будет хорошо, радостно и привольно, нечего им скучать в их тесной квартирке на Пентридж-роуд или в коттедже Фрэнсис.

Мне звонит Серена и говорит, что у нее образовался просвет между сроками и она сможет выкроить время, чтобы повидать Себастьяна, я с ней полечу? Билеты она купит. Мы полетим первым классом и остановимся в отеле “Амстел Интерконтинентал”, там и роскошь, и полный комфорт, а Серена в таких вещах знает толк.

Я напоминаю ей, что в “Бейлмере” надо договариваться о визите минимум за три дня, но она отвечает, что уже позвонила туда и уговорила тюремное начальство. Она — персона известная, и ей пошли навстречу, так что мы можем приехать обе, нам назначили свидание в пятницу. Заказанное такси отвезет нас из Схипхола в тюрьму, подождет два часа, пока мы будем там, а потом мы вернемся на нем в Амстердам, в “Амстел”.

Само свидание продолжается всего час, остальное время съедают гнуснейшие формальности, в которые входят поиски вашего имени в списке, проверка вашей личности и фотографирование, прохождение через множество лязгающих дверей, сканирование радужных оболочек, снимание туфель и поясов для проверки, изучение вашего рта на предмет спрятанных в фальшивом зубе наркотиков, попытка понять устройство замков в ячейках камеры хранения, где надлежит оставить все принесенные вещи, и, наконец, ожидание, пока заключенного вызовут и приведут в назойливо жизнерадостную комнату, в которой проходят свидания.

Мир представляется мне чем-то вроде тюрьмы “Бейлмер”, то есть большую часть времени люди в нем проводят в томительном ожидании, и лишь изредка удается свободно вздохнуть, и потому жизнь у меня складывается в полном соответствии с моими представлениями о ней. Серена возлагает на судьбу гораздо больше надежд, и судьба эти надежды оправдывает. Если я сейчас позвоню в “Бейлмер”, чтобы договориться о свидании, я буду говорить жалобным голосом, плакать, и мне откажут: тюремное начальство сочтет, что я звоню слишком поздно, надо было предупредить о своем визите раньше. Серене все нипочем, она идет напролом и добивается своего.

После свидания, которое опустошит меня эмоционально, когда я немножко поплачу, а Серена с облегчением вздохнет, потому что Себастьян не ее муж, а мой, хотя она очень к нему привязана и навещает его, как только выпадет возможность, — так вот, после всего этого мы с ней водворимся в немыслимо роскошном отеле “Амстел”. И я буду рада, что она не стала меня слушать, когда я отказывалась: “Нет, нет, спасибо, я могу обернуться за один день, полечу на EasyJet, правда, Серена, так будет проще. А с тобой мы встретимся там”.

Правда, в “Амстеле” нам, по всей вероятности, не будет позволено открывать окна, потому что гости отеля имеют обыкновение из них выпрыгивать; мало того, официанты и горничные будут пялиться на нас во все глаза и сплетничать за спиной, а водитель такси расскажет всем, куда нас возил, зато нас там не запрут, а из окон можно любоваться каналами Амстердама, посаженными по их берегам платанами и ощущать, как история и цивилизация медленно и неуклонно движутся к предначертанному им будущему.

Нам не придется глядеть на бетонные стены и колючую проволоку, на это серое тоскливое безобразие — именно уродство тюрем больше всего и угнетает, — слышать лязганье дверей-решеток и топот башмаков по голому полу, далекие звуки сотен телевизоров, передающих разные программы, и отдающиеся от всех стен эхом жуткие вскрики и вой безумных и близких к умопомешательству заключенных.

Вместо всего этого мы скорее всего услышим музыку Вивальди, которая польется из телевизора вместе с обращенным к нам приветствием: “Добро пожаловать в “Амстел”, мисс Холлси-Коу, рады видеть вас нашей гостьей”, “Добро пожаловать, миссис Уотт…”. Как будто это сам телевизор нас знает, любит и хочет окружить вниманием.

Сегодня, когда мы после визита в “Бейлмер” идем к нашему номеру в отеле, коридорный несет за нами две картины Себастьяна — масло, холст в подрамниках, но без рам. Тюремное начальство великодушно позволило нам их забрать. Нам показали их мельком, когда впускали, и сообщили, что мы можем после свидания унести их с собой.

Разумеется, картины проверили и просветили на предмет наркотиков. Наркоторговля процветает не только на воле, но и в тюрьме. На одной картине черная кровать на глухом сером фоне. На другой ярко-красный пластмассовый штампованный стул на еще более глухом и еще более сером фоне. И это Себастьян, который в мрачном расположении духа пишет пейзажи с пышной растительностью, а в бодром — цветущие поля в буйстве красок! Эти вещи для меня полная неожиданность, и они мне определенно нравятся.

— Все, на что я вынужден смотреть, — серое, — говорит Себастьян во время свидания. Его из тюрьмы не выпускают, пусть хоть картины выйдут на волю. — Только серое я и могу писать, да еще какие-то предметы, которые этот цвет перебивают. Мне кажется, моя зрительная память слабеет.

Я напоминаю ему, что неплохо писал стулья и Ван Гог.

— Но не пластмассовые же, — огрызается Себастьян.

Ему сидеть еще год. Он бледный, подавленный, глаза бегают. Он говорит, у всех здесь глаза бегают, потому что все вечно оглядываются. Позднее Серена говорит, что картины напоминают малых голландцев, и мы смеемся не без горечи, — и в самом деле напоминают: все детали тщательно выписаны и проработаны. Я не буду выставлять их в галерее на продажу, сохраним для следующей выставки Себастьяна.

— Скажите, почему вы постоянно совершаете эти короткие поездки в Амстердам и тут же возвращаетесь обратно? — спросил меня недавно подозрительный чиновник иммиграционной службы в аэропорту Схипхол.

— Езжу повидаться с мужем, он сидит в тюрьме, — ответила я.

— Какая вы молодец, — похвалил меня он и улыбнулся удивительно дружелюбной улыбкой; я была тронута и почувствовала себя не столь уж безнадежно опозоренной.

Окажись на моем месте Хетти, она бы сказала: “Езжу повидаться с другом, он сидит в тюрьме”, и это прозвучало бы далеко не так достойно. Но что говорить, ей на моем месте никогда не оказаться.

Барб решила, что она не может рожать ребенка, раз не знает, кто его отец. Выбор сделан, она прервет беременность, но Алистер ничего не знает. Хетти не рассказала об этом Мартину, потому что Барб взяла с нее слово молчать и еще боялась: а вдруг Мартин сочтет своим моральным долгом рассказать обо всем Алистеру.

Хетти с ужасом осознает, что уже в который раз пытается прогнать назойливо преследующую ее мысль: а ведь она не хочет, чтобы кто-то или что-то помешали Барб прервать беременность. Если Барб родит ребенка, она может попытаться переманить Агнешку к себе. Полный абсурд, конечно, у Хетти это просто навязчивая идея. Агнешка всего лишь о-пэр, а Барб по средствам нанять высококвалифицированную, дипломированную няню. И все же Хетти понимает, что если она действительно хочет дать Барб добрый совет, ей надо очень сильно постараться быть беспристрастной и не позволить корыстным интересам взять верх над долгом дружбы.

— Ах, Барб, — говорит она, — ужасно, когда приходится принимать такие решения. Тебе надо попытаться понять, чего именно ты на самом деле хочешь.

Она довольна честностью своей нравственной позиции.

Хетти ходила с Мартином в магазин, и они купили ей кольцо. Она сейчас работает, и они могут себе это позволить. Кольцо не обручальное и не венчальное — она пришла в ярость, когда Мартин предложил ей купить такое, — просто колечко в честь того, что ее красные от домашней работы, изъеденные стиральными порошками и моющими средствами руки опять стали белыми и нежными. Колечко очень простое, стоит около ста фунтов, на средний палец правой руки. Ее пока не повысили, Нил говорит, он должен собрать все бумаги, но пусть Хетти не волнуется, дело на мази.

Вечером, когда Агнешка уходит на занятия, Хетти замечает в ведре для мусора странного вида штемпель на клочке порванной оберточной бумаги. Это не слишком элегантная упаковка, в которой принесли смятую коробку с черносливом в шоколаде. Печать большая, красивая, необычная. Цветочный венок, а внутри изображение древнего монастыря. И надпись — “Украина”.

Хетти кладет обрывок бумаги обратно в ведро. Что ж, возможно, Аурек поехал в отпуск на Украину, думает она. Где находится эта самая Украина? Знать бы. Она смотрит по интернету. Ага, Украина не входит в Евросоюз. А Варшава совсем недалеко от границы с Украиной. Вполне возможно, что Аурек каждый день ездит на своем автобусе из одной страны в другую, хотя на границе приходится безумно долго ждать. Но может быть, рейсовые автобусы пропускают автоматически? Сейчас вроде бы никто ни с кем не воюет. Отправитель чернослива в шоколаде, Аурек, послал коробку не из одного почтового отделения, а из другого, только и всего.

Хетти находит коробку и обнаруживает, что отрекомендованные польскими и посланные из Украины сласти на самом деле изготовлены в Республике Чехия. Что же, значит, Агнешка врет, что она из Польши? Предположим, она не из Польши, что это меняет? Многое. Если Агнешка родилась на Украине, ей нужна виза. А есть ли у нее виза? Может, и нет. Может быть, она нелегальная иммигрантка. И как к этому должна отнестись Хетти? Если обман когда-нибудь откроется, скандал может повредить политической карьере Мартина. Но скорее всего никто ничего и не узнает. Хетти смотрит на Китти, по ее шейке вьются отрастающие волосы. Маленькие рыжеватые колечки. Она унаследовала волосы Хетти.

И Хетти решает: нет, ей не надо во все это вмешиваться. Кто Агнешка по национальности — Агнешкино дело. И Мартину она ничего не скажет. Чего не знаешь, о том и не тревожишься. Если бы она не увидела штемпеля, то и не стала бы сейчас морочить себе голову из-за такой ерунды. Надо перемотать все назад, к началу, стереть, удалить.

А между тем в снах Мартина Агнешка фигурирует уже не как некий отвлеченный образ домработницы, а как живая реальная женщина, и с каждой ночью все более реальная и все более женщина. И вот в одном из снов она подходит к кровати, на которой Мартин лежит рядом с Хетти. Одежды на ней нет. Ее маленькие груди подпрыгивают. Она берет колечко, которое Хетти снимает перед сном, и надевает на свой палец. Даже во сне он видит, что это средний палец левой руки. Его мать носила обручальное кольцо, а отец не носил. Отец считал, что мужчинам носить кольца опасно, кольцо может зацепиться за какую-нибудь деталь механизма. На его памяти такое случалось, и компания отказывалась платить пострадавшему компенсацию. Ссылалась на то, что рабочие-де знают, какому риску подвергают себя, нося кольца, и суд компанию поддерживал. Мартин понимает, что проснулся. Что с ним происходит? Он поворачивается к Хетти и проводит рукой по ее бедру, она вздыхает и, почти не просыпаясь, раскрывается навстречу ему. Он любит Хетти, Хетти, Хетти, а после нее — Китти. Больше не существует никого.

Они должны вести себя очень тихо, потому что через стенку от них спит Агнешка, но они уже к этому привыкли.

Случилось что-то невероятное, никогда такого не ожидала. Я влюбилась. Глупо, смешно, люди молодые даже скажут: какая гадость, и все равно это случилось. Налицо все знакомые приметы: тебе кажется, что ты дышишь совсем другим, чистым и свежим воздухом, что все деревья, листья и облака вовлечены в какую-то радостную космическую игру, которая вдруг подхватила и тебя, перед тобой распахнулись необъятные возможности, ты чувствуешь, что по-настоящему живешь, только когда с тобой рядом любимый человек, уверенность и сомнения, вера и страх — все неразличимо смешалось, и от всего восторг. Когда такое не взаимно, то вызывает жалость. Но сейчас это взаимно, взаимно, взаимно.

Нет, слова “любовь” никто из нас не произносил, слишком уж оно затрепанное, слишком часто ничего не значит. Ни он ничего не говорит, ни я, но мы оба знаем, просто знаем, и все. Он, насколько я могу понять, уверен, что мы теперь всегда будем жить вместе. Он не знает, сколько мне лет, сам он не спрашивал, а я не говорила. Я тоже понятия не имею, сколько лет ему. Не все ли равно. Знаю только одно: волосы у него с сильной проседью, похожи на мех медведя-гризли. Он из Канады, и это усиливает его сходство с медведем. Он не такой, как все. Во-первых, он очень крупный. Думаю, рост у него шесть футов четыре дюйма, не меньше, и к тому же он могучего сложения, все заполняет собой. Когда он появляется в моей маленькой галерее, в ней просто не остается места. Когда он делает какое-то движение, я боюсь, что он что-нибудь разобьет. У меня в витрине выставлены довольно милые вещицы из витого стекла, они очень хрупкие. У Себастьяна рост когда-то был шесть футов, но годы и заботы убавили его дюйма на два, если не больше. Я — пять футов четыре дюйма и субтильного сложения, так что вряд ли этот медведь разглядит такую малость в подробностях, и оно, наверно, и к лучшему.

Зовут его Патрик. Родился он в Ирландии. В пятидесятые годы эмигрировал в Ванкувер. Составил состояние на лесозаготовках в Канаде. Он купил и срубил, наверное, не меньше деревьев, чем было звезд на небе, когда на них смотрела в свой плохо настроенный телескоп Сьюзен в наши последние дни в Новой Зеландии; Серена в это время учила уроки, а я лежала и мечтала об этом единственном во всем мире мужчине, именно о нем, сейчас я это поняла.

Он рассказывает мне, что живет в избушке из бревен, но думаю, ее бревенчатость он несколько преувеличивает. Кроме избушки у него есть дворец в Италии, где он устроил интернат для беспризорных детей. Мне кажется, ему стыдно, что он срубил столько деревьев, и сейчас, устав от этой своей деятельности, к которой, кстати, власти проявляют слишком большой интерес, он пытается искупить вину, однако ни за что в жизни в этом не признается. Он не из тех, кто любит говорить о своих чувствах и кто ожидает от других слишком большого уважения к ним. Его чувства касаются только его, он сам с ними разберется.

Он вошел в мою галерею в Бате во вторник в одиннадцать утра и заявил, что хочет ее купить. Не просто картины, а все — здание, принадлежности, оборудование, причем предлагает цену с учетом деловой репутации галереи. Сказал, что ему надоело смотреть на деревья, эти творения природы, хочется чего-то сотворенного руками художника. И художницы, добавил он, искоса взглянув на меня, — вдруг я феминистка. Реакция у него была мгновенная, чего не отнимешь, того не отнимешь. Сразу все просек.

Бат ему понравился, прекрасный город. Если он купит мою галерею, то будет выставлять в ней картины местных художников бесплатно. Мне вспомнились Салли Энн Эмберли и ее продюсер — как все тогда хихикали. Но, может быть, мир повзрослел, и никто теперь хихикать не будет.

Он предлагает мне за все про все 550 000 фунтов. Эта сумма, без всякого сомнения, поможет нам с Себастьяном твердо встать на ноги. Он очень точно определил ее. Примерно такова рыночная стоимость моей галереи, он ее не завысил. Сидел в моей галерее и расписывал мне это совершенно невероятное предложение, попутно сломал стул, на который сел, — дурацкое, хлипкое изделие.

Мы проговорили с ним о жизни, о любви, о судьбе до самого вечера; в семь, когда настало время ужинать, он взглянул на часы и сказал, что уже поздно и он вернется завтра утром. Я заперла галерею, он помог мне опустить на двери решетку и проводил меня до отеля “Ройял-кресент”, где остановился, а оттуда отправил домой на такси. В идеальном мире он должен был бы проводить меня до дому, но, увы, мы живем не в идеальном мире, и он не стал провожать меня, а посадил в такси.

Этот человек сумасшедший, твердила я себе, разве можно жить с мужчиной, который говорит не закрывая рта, и вообще я — Пенелопа, дожидающаяся своего Одиссея, Себастьяна.

Когда на следующее утро я пришла открывать галерею в начале одиннадцатого, он уже ждал там. Сказал, что я опоздала на десять минут и что так дело вести нельзя, лучше уж он купит у меня заведение, и тогда я смогу наведываться сюда, когда мне вздумается. Я ответила “нет”. Он проговорил до одиннадцати — прошли всего сутки с той минуты, как мы впервые увидели друг друга, — потом сказал: “Ладно, хватит болтать” — и замолчал, и мы просто сидели с ним, я что-то делала, встречала покупателей, их было немного, и ни один ничего не купил, а он смотрел на меня и порой улыбался, а я думала: “Разве можно жить с мужчиной, который все время молчит?” У нас уже как-то само собой подразумевалось, что мы будем жить вместе.

Он был женат один раз, его жена умерла. Умерла ровно двенадцать лет назад. Достойный срок траура по жене, с которой прожито тридцать два года, считал он. Этот человек принимал решения, не раздумывая ни минуты. “Сегодня”, — говорил он, и все происходило сегодня. “Это дерево упадет сюда!” — кричал он, указывая рукой направление, и лесорубы отскакивали в сторону, и правильно делали, потому что дерево валилось именно туда и могло бы их раздавить. Наверное, это и есть высшее искусство лесоруба. Плюс умение прыгать с бревна на бревно, когда срубленные стволы сплавляют по реке к порту. Он прихрамывает на левую ногу, и рука плохо сгибается — сорвался в воду, и его зажало между плывущими бревнами.

И вот этот-то человек вошел в одно прекрасное утро в мою маленькую галерею в Бате, увидел женщину в прерафаэлитском облаке седых волос и шифоновых шарфах и мгновенно решил, что она послана ему судьбой разделить его жизнь, потому что время пришло. Почему я? Не знаю. Неужели мы и в самом деле были предназначены друг другу Судьбой?

И еще одна невероятная вещь. Вы помните, я сказала, что он ирландского происхождения. Так вот, он рассказал мне, что у него был брат Каррен, он умер совсем молодым, его убили в пьяной драке. Брат был замечательный музыкант, играл на скрипке. Патрик уехал в Ванкувер и разбогател. А брат уехал в Лондон и стал петь в метро, его любимая станция была “Черинг-Кросс”, а потом он погиб. Странная штука жизнь, заключил он.

Да, согласилась я, жизнь очень странная штука, и так испугалась, что не захотела встретиться с этим самым Патриком ни завтра, ни послезавтра, ни послепослезавтра. Какие страшные узоры выписывает эта самая жизнь, никогда в ней ничего не кончается. Должна ли я сказать Лалли, что у нее есть родной дядя? “Вряд ли я смогу выбрать время, чтобы повидаться с ним, — только и услышу я в ответ. — У меня концерт”. Она живет в мире дивных звуков, и этот мир очень мало интересуется всеми нами.

Наступило и прошло Рождество. За столом у Серены и Кранмера собрались двадцать три человека; хлопали хлопушки, все шутили, смеялись, дарили друг другу подарки у наряженной елки, а потом улеглись спать, так что в доме не осталось ни одной свободной кровати, ни одного дивана. Мартин чувствует себя здесь уже не так скованно, как раньше. Вначале он считал родственников Хетти людьми чересчур шумными, самоуверенными, социально подозрительными и полностью оторванными от реальной жизни. Деньги Серены их всех изнежили и развратили. Теперь он чувствует себя членом семьи: он хочет жениться и иметь еще несколько детей.

Он хочет, чтобы была большая свадьба, собралась вся семья, Хетти в белом платье, гости произносят тосты и пожелания, но понимает, что ничему такому никогда не бывать. “Опасайся горького, а не зарься на сладкое, — говаривала его мать. — И того вам хочется, и этого. А надо по одежке протягивать ножки”.

Мать Мартина выросла в семье католиков, а отец был атеист, никак не хотел идти на собственное венчание, в знак протеста не молился вместе со всеми, не опускался на колени и не пел гимнов, однако кольцо на палец невесты надел и позволил себя благословить. Таково семейное предание Аркрайтов.

В один прекрасный день, когда Хетти и Мартин на работе, Агнешка слышит, что на крыльце кто-то мяукает и скребется в дверь, она открывает и видит котенка. В семье из четырех человек — Хетти, Мартина, Китти и Агнешки — появляется пятый член, Сильви. Взволнованная и радостная Хетти звонит Серене.

— Знаешь, с котенком наша семья стала по-настоящему полной, — говорит она. — Теперь есть кто-то моложе Китти. Я всегда хотела кошку. Котеночек такой хорошенький, забавный, спрячется, а потом на тебя прыгнет, подскакивает в воздух на четырех лапах, как ягненок, и, я уверена, он с нами заигрывает.

Серена замечает, что в прежние времена бездомных котят на улицах было пруд пруди, но сейчас служба защиты животных бесплатно их стерилизует, и такой котенок большая редкость. Серена надеется, они развесили объявления в газетных киосках поблизости, дескать, найден котенок, и Хетти признается, что, в общем-то, нет, не развесили. Агнешка в нем души не чает. У Агнешки в Кракове была такая же кошечка, теперь их дом стал ей роднее.

Серена звонит мне и пересказывает свой разговор с Хетти.

— У меня просто слов нет, — говорит она. — Раньше Мартин и Хетти сделали бы все возможное, чтобы разыскать законного хозяина, им бы в голову не пришло оставить котенка себе, пусть он трижды очаровательный. Что с ними происходит?

— Теперь их главная забота — ублажать прислугу, — объясняю я. — Нормы нравственности испарились.

Я спрашиваю Серену, какой породы котенок, и она рассказывает, что, насколько она поняла, шерсть у него длинная, серебристого цвета, нос короткий, морда приплюснутая, глаза большие, круглые, оранжевые.

Я говорю:

— Кот персидский, персы очень дорогие. И к тому же им нужны для их кошачьих делишек поддоны, они во двор не бегают, от них по всему дому шерсть, они глупые, у Китти наверняка разыграется астма. И вообще, зачем было так называть ребенка? Неужели им никогда не приходило в голову, что в один прекрасный день им захочется завести кошку?

Мало того, что путают хозяйку с прислугой, замечаю я, так теперь еще попробуй разберись, кто ребенок, а кто котенок. Гости, пришедшие в дом в первый раз, решат, что Сильви — это девочка, а Китти — котенок. Я вдохновилась и с увлечением развиваю тему.

Не просыпаться больше Китти под птичий щебет, теперь она будет слушать завывание котов в затхлых двориках на Пентридж-роуд. Я разошлась не на шутку. Я на самом деле люблю собак. Но и о кошках знаю не понаслышке. Мамаша Кривопалого разводила персов. Визит к ней был настоящим испытанием: всюду кошачая вонь, шерсть, ощущение, что ты окружен стаей хищников, если в комнате их соберется одновременно больше трех. А они именно и собирались, причем все были на разных сроках беременности и в разных стадиях линьки. По-настоящему теплое чувство к Кривопалому я испытала один-единственный раз, это случилось, когда он с грустью сказал мне однажды: “Своих кошек она всегда любила больше, чем меня”. Меня обожгло сострадание, какое охватывает жен, когда им хочется вознаградить своих мужей за перенесенные в жизни невзгоды, — сострадание, которое почти равнозначно любви. Но продолжалось это, увы, недолго. Я не любила его. И лишь причинила ему лишнее зло — может быть, “зло” слишком сильно сказано, но и добра не принесла. После того как я от него ушла, ему перестали заказывать сценарии.

В субботу утром я звоню Хетти и говорю:

— Я слышала, у тебя появилась кошка, — и по моему тону она понимает, что я не в восторге.

— Не ругай меня, бабушка, — просит она. — Не кошка, а крошечный котенок. Он такой очаровательный, такой забавный, Китти его обожает. Я уже знаю все эти глупости про птичий щебет и про аллергию, но Китти очень здоровый ребенок, а птиц у нас и без того не водится.

Я думаю о Себастьяне, который уже и забыл, как поют птицы, и удивляюсь на людей, зачем-то строящих себе по доброй воле тюрьму.

— Агнешка говорит, кошечке около трех месяцев, — говорит Хетти, — самое время котят брать. Мы носили ее к ветеринару, ей сделали все прививки, а Агнешка ее каждый день расчесывает.

Я надеюсь, это она пытается успокоить себя. Или меня? Потом все-таки решаю, что нет, меня.

— А в ветеринарной лечебнице не было объявления, что у кого-то пропал персидский котенок? — спрашиваю я.

— Не было, — сухо отвечает Хетти.

— Пока Агнешка у вас, это еще куда ни шло. А что вы будете делать, если она уедет в отпуск, или уволится, или откроет собственную школу танцев живота, или начнет учиться на повитуху?

— Я считаю, Агнешке у нас очень хорошо, — говорит Хетти. — Она говорит, что никогда в жизни не видела такой семьи, как наша.

— Так у нее вроде где-то там имеется муж и мамаша, да еще сестра-инвалид?

— Не понимаю, почему ты так настроена против бедной Агнешки, — говорит Хетти. — Когда она у нас только появилась, она не очень хорошо знала язык, и мы не сразу разобрались, что муж на самом деле не муж, а друг, и все прочее. Он, кстати, не только сценарист, но еще и водитель автобуса, как только ему удастся пристроить свой сценарий, он переедет жить сюда, а это значит, что Агнешка будет у нас работать еще сто лет. Ты ведь знаешь, каково это — пристроить сценарий. Китти состариться успеет.

— Подозреваю, что в Лондоне это легче, чем в Кракове.

— Что касается матери и сестры, то они эмигрировали в Австралию, — объясняет Хетти. — В мире все постоянно меняется, — добавляет она, намекая (возможно), что я слишком стара и безнадежно отстала от жизни.

— Ты видела ее дружка, когда он был здесь на Рождество? — спрашиваю я.

— Нет, — говорит Хетти, — его самолет не мог вылететь вовремя, в Хитроу заложили бомбу, и все рейсы были отменены. Он приехал, когда мы уже были у Серены. И уехал до того, как мы вернулись.

— Понятно, отпуск у водителя автобуса очень короткий. Зато морковная дружба с Нисденом продолжается, — говорю я.

— Она больше не растит морковь, — говорит Хетти. — Есть такая штука, как севооборот. Земля нуждается в отдыхе, а искусственных удобрений она не признает.

— Морковная муха может стать настоящим бедствием, — говорю я, — особенно когда отказываются использовать инсектициды.

Не понимаю, почему я так разозлилась на Хетти, но вот поди ж ты — просто полыхаю.

Хетти говорит, что ей пора, Агнешка подает обед. Я чуть не поссорилась с ней, такого у нас никогда в жизни не бывало, но убей меня бог, если я в состоянии понять из-за чего.

Я звоню Серене. Она зовет меня приехать к ней обедать, но я говорю, что не могу, я сейчас в галерее, а до Серены ехать не меньше сорока минут. Она спрашивает, сколько у меня сегодня было посетителей, и я отвечаю, что всего двое, да и те просто ходили, смотрели — сейчас затишье, — впрочем, есть одна серьезная заявка на гравюру Уильяма Бейтса за 750 фунтов, завтра покупатель скажет “да” или “нет”. Серена говорит, чтобы я прилепила в окне бумажку — “Ушла обедать”, кстати, это чистая, святая правда — и ехала к ней, ну, я и поехала. Почти все мои посетители — завсегдатаи, в случае чего номер моего мобильного телефона у них есть.

Серена сошлась с домашними животными на более короткую ногу. Когда они с Джорджем переехали в Уилтшир, они завели овец. Овцы были породы соэй, семь штук, маленькие, грациозные создания, похожие на оленей, родом с Северо-Шотландского нагорья. У них очень сложная семейная структура: баран-султан, баран-визирь, любимая жена, вторая жена, третья жена, четвертая жена и бабушка. Жили они в поле, прилегающем к фермерскому дому, и любили стоять на возвышающемся посреди поля мини-Примроуз-Хилле, который образовался из развалин хозяйственных построек после того, как их засыпали вынутой для устройства подземного септика землей, а поверх зазеленела трава. Султан гордо стоял на вершине холма, остальные члены семьи выстраивались за ним согласно семейной иерархии. У султана были великолепные рога, мощные и изогнутые, у визиря рога покороче и потоньше, какие и подобает носить в подчиненном статусе; любимая жена султана кокетливо охорашивалась; вторая, третья и четвертая угрюмо ревновали; бабушке позволялось смиренно пастись рядом.

После овец Серена и Джордж завели гусей, кур и уток, выкормили и съели — с большой неохотой — двух свиней. У них жили три собаки, две кошки, а однажды они даже устроили аквариум с тропическими рыбками. Когда им обоим надо было отлучиться из дома, просили меня приехать и пожить, чтобы “присмотреть за животными” — и за детьми, которые еще не вылетели из гнезда. Я, конечно, приезжала — куда деваться? — и “присматривала” — а что делать?

После того как Серена с Джорджем переселились из Лондона в деревню, у них родился поздний ребенок, как будто дом ждал, чтобы его наполнила новая жизнь. Ребенок скрепил их отношения, только Джорджу эта крепость не так уж была и нужна, он предпочитал свободу, необремененность. Ему к тому времени было пятьдесят шесть, и детей с него хватало. Серене — сорок шесть. Она пошла к своему доктору советоваться, не опасно ли рожать ребенка в таком возрасте, и тот рассказал ей, что его мать родила его в сорок восемь, и ничего, возраст тут вообще не имеет значения. И ребенок родился.

В начале семидесятых, когда все потеряли голову от страха перед ядерной катастрофой, Джордж, как почти все городские жители, рвался из города вон. Страны ОПЕК повысили цены на нефть, стоимость бензина приближалась к пятидесяти центам за галлон, рабочая неделя сократилась до трех дней — как ни парадоксально, производительность труда в этот период повысилась; забастовали пожарные — и опять же, число возгораний сократилось на треть, ходили слухи, будто правительство печатает продовольственные карточки.

И, как заметила Серена, вызвав у Джорджа приступ ярости, в чулочном отделе “Хэрродс” продавались колготки всего только двух цветов. При упоминании этого фешенебельного магазина Джордж всегда приходил в ярость, как сейчас приходит в ярость Мартин. Все та же ярость против язв капитализма, против оголтелого потребительства. Надо соотносить свои траты не с потребностями богатых и власть имущих, а с возможностями бедных и угнетаемых. Пакет с покупками из магазина “Хэрродс” считался преступлением против человечества, Серена же из строптивости открыла себе в “Хэрродс” счет. Хетти, более сознательной, чем Серена, такое и в голову не придет, хотя она вполне кредитоспособна.

Джордж бежал в деревню, в Гроувуд, на ферму, где сохранились старые амбары и сараи, печные трубы как на детском рисунке, дом был завит плющом и розами, — идеальное жилище среди полей. Серена последовала за ним. Ей было все равно, где стоит письменный стол, за которым она пишет, — в городе или в деревне, лишь бы этот стол не выхватывали из-под нее и не продавали неизвестно кому. Здесь было меньше вероятности, что такое случится. Джорджу хотелось оставить свой антикварный бизнес, жить на лоне природы, владеть землей и возделывать эту землю, завести скот, снова начать заниматься живописью, а куда Джордж, туда и Серена, без споров и возражений. Она писала свои книги, деньги поступали регулярно.

Но вот чего Джордж никак не ожидал, как не ожидала и Серена, так это еще одного ребенка. Для него ребенок означал крах мечты о мирной сельской идиллии. Снова завертелась карусель: бутылочки, кормление грудью, разговоры о младенцах, агуканье-сюсюканье, замелькали сменяющие друг друга няни и помощницы по хозяйству… Портниха Морин Паркс, ее пригласили в дом привести в порядок постельное белье, а кончилось тем, что она стала шить туалеты для Серены, ее таланту и вкусу позавидовали бы лучшие модные дома Парижа… Деревенские девушки, кургузенькие, грудастые: Мери, Джудит, Энн, Джин, из местных жительниц, со всеми пороками, какие процветают в сельской местности, — тут и дружки-педерасты, и клептомания, и наркотическая зависимость, так что пусть никто не думает, будто деревенская жизнь менее богата драматическими событиями, чем городская. Я никогда ни с чем подобным не сталкивалась, и Серена тоже. Мы обе сейчас живем не среди сельских просторов, а в маленьких городках. Здесь жизнь словно бы уравновешивается, возникает своего рода среднее арифметическое между сонной скукой и водоворотом событий.

Домашних животных в Гроувуде не покупали, никто не собирался специально их заводить, они просто приблудились к дому, как Сильви. Животные часто становятся бездомными — хозяева или умрут, или заболеют, или попадут в тюрьму, разорятся, сбегут, а что потом — известно: стукнут по голове, в мешок и в реку, разве что найдутся сердобольные спасители вроде Серены и Джорджа. Старушка, у которой жили овцы, умерла; сосед-фермер согнал их в стадо — нелегкое дело: эти самые соэй любят бегать, а уж какие быстроногие, — и запустил в Гроувудское поле, дав Серене с Джорджем короткую инструкцию, как их следует кормить. Они должны каждый день пастись на лугу и лизать соль.

Шумный птичий двор своим появлением обязан двум несчастным, приговоренным к убою курочкам: их помиловали, в качестве выгодной альтернативы продав случайным прохожим. Сначала курочки жили в дальнем углу садового сарая, панически боялись света, страдали агорафобией, но мало-помалу освоились, рискнули выйти во двор, осмелели, обнаглели, стали злобные и сварливые — форменные феминистки, решившие взять реванш за годы бесправия. Джордж купил петуха, чтобы вернуть их в назначенное им природой состояние, и они, естественно, превратились в милейших, суетливых, жизнерадостных клуш, которые очень скоро произвели на свет следующее поколение цыплят. Пришлось ставить курятник по всем правилам. И как было потом не добавить к нему пристройку, когда появились беспризорные гуси, которые неприкаянно бродили поблизости, а потом и утки — они в один прекрасный день прилетели на пруд да так там и остались.

Бедная маленькая кощенка Сильви, и что я так на нее взъелась. Я бы не прочь завести щенка, но Хьюго это не понравится. У Серены с тех пор, как она живет с Кранмером, нет никаких животных. От кошек он чихает, собаки связывают по рукам и ногам. Конечно, он прав. Но Серена считает, что хорошо, когда у человека есть привязанности. После того как дети выросли, наш день расползается, а животные возвращают ему структуру. Наступают сумерки, и птиц надо любым способом заманить в курятник, чтобы не утащили лисы; дождь ли, гроза ли, метель, но надо идти их кормить. Позднее мы узнали, что у птичьего корма, который мы в восьмидесятые годы мешками закупали в оптовом магазине и потом каждое утро и каждый вечер сыпали в кормушки, был ужасный состав. Мы думали, это просто смесь зерен и круп, а оказалось, что туда подмешивали перемолотые кости умерших животных.

Власти приняли закон, который предписывал раз в год купать овец в дезинфицирующем растворе, чтобы не паршивели: их с головой окунали в странную, отливающую темным металлом синевато-зеленую жидкость, которую поставляло в больших канистрах Министерство сельского хозяйства, и держали в ней, пока шерсть хорошенько не пропитается. Загнать наше полудикое поголовье в грузовик, чтобы отвезти в официальный центр обработки, была задача не из легких, поэтому мы проводили эту процедуру сами. А это означало, что Джордж должен вырыть яму, покрыть ее стены цементом и залить туда раствор; созывались все родные и друзья и принимались ловить овец по одной — на каждую определялись четыре человека и одна собака — и пригонять к Джорджу, а Джордж швырял овцу в яму и палкой запихивал ее голову в жидкость. Брызги, крики, хохот, разъяренная овца выскакивала и начинала бешено отряхиваться.

Мы с Себастьяном приезжали помогать ловить овец за двадцать миль. Джордж натягивал толстые резиновые перчатки, но игнорировал череп и кости, отштампованные красной и черной краской сверху, снизу и по бокам канистр. Он был убежден, что власти ни черта ни в чем не смыслят, и был куда более прав, чем мы могли себе представить в те далекие счастливые дни. Темно-синяя жидкость в яме была сплошные органофосфаты, чистейший дихлофос: добро пожаловать, птицы и жуки, лисы и мыши-полевки! — и этот дихлофос потом долго дожидался, когда Джордж наконец соберется и откачает его в придорожную канаву.

Серена любит говорить, что во всем виноваты эти самые органофосфаты, от контакта с ними у Джорджа помрачился разум, заболело сердце, развилась шизофрения, и потому она, Серена, его родная жена, стала вызывать у него не любовь, а неистребимую ненависть, разрушились все моральные устои, и в результате он предпочел ей, Серене, любовницу. Я не так уж в этом уверена. Джордж и до знакомства с органофосфатами был далеко не сахар, хотя и органофосфаты, я считаю, внесли свою лепту.

Мне иногда снится эта яма с маслянистой жидкостью в Гроувудском поле, зловещая атласная поверхность застыла, вокруг зеленые папоротники, крапива, ядовитый бутень. Хетти она тоже снится, но я, по крайней мере, ее близко к яме не подпускала. Понимала, что нельзя.

Коллин крестила своего младенца. Хетти звонит мне и описывает церемонию.

— Было так интересно, — говорит она. — Священник держал свечу, а малыш смотрел на нее, его личико светилось. Я и забыла, какие младенцы на самом деле маленькие — просто крошечные комочки жизни. Китти сейчас такая тяжелая и крепенькая.

— Мартин ходил с тобой на крестины? — спрашиваю я недоверчиво.

— Да, ходил, — говорит она таким тоном, словно эта перемена в его обычаях решительно ничего не значит. — Агнешка говорила, что мальчик Коллин еще слишком маленький, его рано крестить, вода в купели будет ледяная, но в кои-то веки она ошиблась. Мальчик и не думал плакать.

— Наверное, кто-нибудь в ризнице вскипятил чайник и добавил в купель, — предполагаю я, пытаясь понять, зачем Агнешка-то ходила с ними. Может быть, просто выгуливала Китти в новой прогулочной коляске.

— Это похоже на богохульство, — говорит шокированная Хетти. Насмешки над чужой религиозностью часто шокируют атеистов.

— Важно не то, что мы говорим, а какие у нас мысли, — говорю я. — Агнешке понравилась церемония?

— Думаю, да. И Китти понравилась. Она завороженно глядела на свечу, как будто ее зажгли для нее. Но ведь Китти держала Агнешка. У меня на руках она вечно крутится и вертится.

— Ты, я полагаю, до сих пор пахнешь молоком, вот она и рвется к нему, — говорю я.

— Перестань, бабуля, не хочу ничего такого слышать, — говорит она.

Стало быть, я у нее сейчас в фаворе — меня произвели из “бабани” в “бабулю”. С тех пор как Хетти работает, настроение у нее стало лучше. И пропало желание задираться. Интересно, когда Себастьяна выпустят из тюрьмы, удостоят ли его особой милости в знак окончательного признания членом семьи, в которой он прожил двадцать лет, — удостоят ли его обращением “дедуля” или хотя бы “дедушка”? По крайней мере, надеюсь, что не “дедок”.

Я еще не опомнилась после того, как в мою жизнь ворвался Патрик и потом исчез из нее. Боюсь, я уделяю своей внучке меньше внимания, чем ей нужно. Не услышала я тревожных сигналов и потом, когда Хетти стала рассказывать мне, что было дальше, хотя вряд ли она вняла бы моим предостережениям.

— Знаешь, Агнешка сделала удивительную вещь, это было так трогательно, — говорит она. — Перед тем как нам идти в церковь, она вынула из вазы с цветами веточку папоротника, хорошенько вымыла конец стебля и приколола к платьицу Китти. Это старинный польский обычай, он символизирует возрождение.

— Да ведь крестили-то не Китти, — говорю я, — крестили сына твоей приятельницы.

— По-моему, это очень мило, и Мартину тоже понравилось.

Мартину это понравилось? Мартину, который воюет с обскурантизмом?

Когда Серена за обедом пинает Кранмера под столом ногой, чтобы он не ляпнул чего не надо и не произошел конфуз, или хочет намекнуть ему таким способом, что они слишком уж засиделись, или заставить его проявить внимание к некрасивой гостье, сидящей на другом конце стола, он громко спрашивает, зачем она его пинает. Поэтому она сдалась, что же касается конфуза, то он оказывается не таким ужасным, как она боялась.

Кранмер моложе Серены на добрых два десятка лет, и условности нашего поколения, запрещающие обсуждать за столом темы религии и политики, кажутся ему старомодным занудством. Вместо прежних условностей теперь в ходу новые приемы, позволяющие избежать неловких положений: когда люди близких религиозных и политических убеждений сходятся вместе, поставив для инакомыслящих заслон, их мнения от взаимного обмена только укрепляются, беседа же протекает приятно. Гости могут обсуждать любую тему за полентой или супом из оленины, не опасаясь никого задеть.

Но, конечно, надо очень вдумчиво выбирать, кого и с кем вы приглашаете: хозяин и хозяйка стиснут зубы и безропотно выслушают любой абсурд из уст гостей, а вот от самих гостей такой самоотверженности ожидать не приходится. В агентстве Барб и Хетти буквально не расстаются, Хетти несколько раз виделась с Алистером в их с Барб доме, Барб виделась с Мартином, когда он к ним заходил, но никому и в голову не придет мысль о совместном обеде. Алистер — консерватор, Мартин — радикал, и никогда им ни в чем не сойтись. Менять своих убеждений никто не желает.

Кранмер и в политике тоже чуть ли не крайний правый, и, мне кажется, Серена рядом с ним правеет. Она говорит, что умом с ним согласна, хотя сердцем против. Я храню верность художникам, которые никогда не замечают, что происходит в мире, но по природе своей тяготеют к левому флангу и убеждены, что все люди братья и что странам третьего мира надо простить долги. Даже в тюрьме, где их, как сейчас Себастьяна, запирают вместе с убийцами, насильниками и вымогателями, которые умеют только сквернословить, орать и угрожать, они продолжают верить, что человек по своей природе добр.

По мнению Серены, женщины в основной своей массе мечтают, чтобы и в обществе и в семье были мир и лад, чтобы никто не ссорился и все любили друг друга, тогда на земле воцарится всеобщее благоденствие. Заманчивая идея, в нашем новом феминизированном мире мужчины тоже ею заразились. В школах бизнеса людей в основном учат красиво выходить из трудных положений, чтобы в выигрыше оказались все: ситуации, когда одни выигрывают, а другие проигрывают, сейчас не в моде. Гарольд почему-то все забывает о бумагах, которые необходимо представить, чтобы Мартина утвердили в новой должности, однако он чрезвычайно высоко отзывается о его талантах — и на людях тоже. Хетти тоже пока не получила реального повышения, хотя никто ни разу не сказал о ней худого слова, и по сути она действительно продвинулась по службе в плане расширения объема того, за что она отвечает. Одна только Хилари не может удержаться иной раз от гнусного выпада, но ведь она человек другой эпохи.

Серена с горечью рассказывает, что сейчас авторы получают “хвалебные отказы”: восторженный отзыв на полстраницы и только потом: “Сожалеем, но нам это не подходит!” Ах, давайте жить дружно, давайте понимать друг друга, никого не будем огорчать, иначе нас ждет судьба башен-близнецов. Мартин съязвил по поводу епископов-педофилов, и Хетти поспешила его увести. Она тоже любит тишь да гладь.

Вообще-то я никогда мужчин не воспитывала. Я просто уходила. Точно так же и Серена, она переходила из дома в дом, из постели в постель потому, что нас либо выгоняли, либо самим оставаться было невмоготу. Суббота и воскресенье, дольше мы редко задерживались. Обязательно должна была вернуться домой жена или постоянная подружка, или у нас самих случались неотложные дела, нужно было забирать детей. Художники, которые меня писали, обычно хотели, чтобы я жила у них, пока они не закончат картину, а потом мгновенно переключались на другую натурщицу, и я складывала свои вещи, освобождала постель и переселялась в какую-нибудь другую мастерскую, на голые шершавые доски пола в пятнах масляной краски, с вытертыми до дыр паласами, а мужчина так и оставался лежать в смятой, не слишком чистой постели, и в голове у него уже роились видения не моего, чьего-то другого прекрасного лица и тела.

— Сначала я пыталась вести счет мужчинам, с которыми спала, — призналась мне как-то Серена, — а потом стало стыдно, и я предпочла забывать их имена. Я тогда думала, что мужчину можно узнать только после того, как побываешь с ним в постели, но скоро поняла, что все равно ты его никогда не узнаешь, так что постель вообще не стоит принимать в расчет. В сущности, именно расчета у нас никогда и не было: любовь, страсть — вот и весь наш расчет, спиртное освобождало от запретов, а корысть и вовсе отсутствовала.

Мы с Сереной пришли к заключению, что Ванда, чья женская жизнь оказалась такой короткой — мы подсчитали, что она прожила без мужчины чуть ли не пятьдесят лет, с сорока четырех до девяноста четырех, — так вот, Ванда каким-то образом сумела внушить нам, что никогда не надо отказывать мужчине в близости, если он ее хочет, на такое способны только натуры злобные и мелочные. И что требовать от мужчины любви унизительно. Нельзя манипулировать людьми. Надо считаться с их желаниями, им, надо полагать, виднее, да и вообще в жизни есть вещи поинтереснее.

Ванда много лет писала своим мелким, вот уж истинно бисерным почерком книгу об эстетическом переживании и его связи с религией. Сейчас рукопись находится у моей племянницы, стопка пожелтевших, с обтрепанными краями страниц связана старинной тесьмой и засунута в коробке под кровать. Может быть, когда-нибудь у кого-то хватит храбрости достать ее и прочитать. Может быть, в ней заключена вся мудрость мира, как знать? Я не удивлюсь.

Потом наш разговор переходит на вождение автомобиля. Серена страшно нервничает за рулем, это у нее началось после развода с Джорджем. Когда она потеряла веру в судьбу, которая их соединила, она потеряла и уверенность в том, что с ней никогда ничего плохого не случится. Она стала наезжать на бордюры, разучилась обгонять. Когда кто-то вез ее, она волновалась еще больше. Лихачество первого мужа нанесло ей травму, от которой она страдает в старости: он любил пугать собратьев-водителей, обгоняя их на поворотах в своем форсированном допотопном форде Popular, и резко тормозил, чтобы проучить тех, кто сидит у него на хвосте.

Серена рассказывает, как Джордж однажды мчался по шоссе со скоростью сто двадцать миль в час, а Кранмер ехал за ним. Она сидела в машине Кранмера. Она тогда думала, что Джордж состязается с Кранмером, считая его соперником, а сейчас понимает, что он просто хотел удрать, не иметь ничего общего с ней, известной писательницей, перед которой он был так виноват и каждый шаг которой был у всех на виду. Джорджу до такой степени опротивело показываться с ней на людях, что эти его сто двадцать миль в час были совершенный пустяк, вот в чем трагедия. Серена вспоминает все это и расстраивается, как мы все до сих пор расстраиваемся, когда начинаем говорить о Джордже, а ведь с того случая на шоссе прошло пятнадцать лет.

Я стараюсь перевести разговор на менее болезненную тему. Например, почему мужчины, если их попросишь ехать не так быстро, обязательно поедут еще быстрее, особенно если ты жена. Мы напоминаем им их мать с ее вечным “Не надо, милый! Перестань, милый!”. Я вожу машину свободно и уверенно, но, конечно, не в Лондоне, там я беспрестанно смотрю в зеркало заднего вида, как все деревенские водители, и прихожу в ужас и смятение от того, что там вижу. Как ориентироваться в этом сумасшедшем водовороте, мельтешении, где всем нужно в разные стороны? За городом все прекрасно, сидишь за рулем и спокойно себе едешь, а если садишься в такси, то надеешься, что водитель не попросит тебя показывать дорогу.

Мы говорим о том, что мужчины, когда они едут на какую-нибудь встречу, ведут машину напряженно и на большой скорости, а возвращаются гораздо медленней и спокойней. Они словно устремляются в битву, а вот мы, женщины, не любим появляться перед гостями встрепанными и взмыленными, пусть пульс бьется ровно и мы выглядим как на балу.

Дальше мы с Сереной согласно решаем, что категорический отказ Хетти и Мартина покупать машину, дабы не усугублять причиняемое нашей планете зло, свидетельствует об их прекраснодушии, но никак не о наличии у них здравого смысла. Они подсчитали, что ездить на такси дешевле, чем содержать машину, однако предубеждение против такси слишком велико, а позиция, на которой до недавнего времени стоял Мартин, что-де такси можно брать только в самых крайних случаях — например, надо мчаться в больницу, или, напротив, медленно и торжественно сопровождать покойника на кладбище, — оказывает на окружающих гипнотическое воздействие. Серена иногда сокрушается, что выбросила столько денег на такси после того, как психоаналитик убедил ее, что ей надлежит ездить на такси, и она как идиотка поднимала на улице руку, даже если ей нужно было проехать десять шагов, — не послушай она его тогда, была бы сейчас баснословно богата.

Мы разговариваем об Агнешке, о том, что она была на крестинах и что священник принял ее за мать Китти, и Серена говорит:

— Что-то эта их нянька замышляет, только пока не знаю что.

Я говорю, что когда прислугу принимают за хозяйку, хозяйке пора эту прислугу рассчитать.

— Так она и уйдет, — говорит Серена.

Ну не совсем так уж чтобы к ужину, при слове “ужин” представляются зажженные канделябры, что-то торжественное и официальное, как принято в Излингтоне, а просто “посидеть по-дружески за столом”. Гарольд живет с Деборой, столь же здравомыслящей особой, как и он. Дебора — юрист по договорному праву на Проекте реформы социального обеспечения, работа не слишком увлекательная, но требующая скрупулезной точности и ответственности. Они и в самом деле живут в Излингтоне, но не потому, что специально его выбирали, просто так уж получилось, уверяют они. Дебора подумывает завести ребенка, но прежде, чем она решится, ей хочется взглянуть на девочку Хетти. До сих пор ей почти не приходилось общаться с младенцами, и хотя у Гарольда двое сыновей от предыдущего брака, но сыновья эти выросли и знаться с отцом не желают, обиделись на него, когда он их бросил, одному было в то время шестнадцать лет, а другому семнадцать.

Разрыв с детьми огорчает Гарольда, но не слишком. Он относится и к себе, и к своей жизни с некоей недоумевающей отстраненностью, словно происходящее не имеет к нему ровным счетом никакого отношения. Хочет Дебора ребенка — пожалуйста, сделает он ей ребенка, даже планирует в скором времени создать новую рубрику в журнале, где он будет давать руководящие указания молодым отцам, родившим детей в позднем возрасте. Такая рубрика не совсем в духе “Деволюции”, но кто знает, как все обернется через год-другой?

Давно уже Мартин и Хетти никого к себе не приглашали, но когда Гарольд говорит сейчас Мартину: “Деборе страшно хочется заглянуть к вам как-нибудь и поболтать с Хетти о детишках”, он, ни минуты не колеблясь, отвечает:

— Так приходите как-нибудь вечерком, посидим, поужинаем. Хоть бы и завтра.

Хетти тоже считает, что пусть приходят, это очень хорошо, хотя на работе она буквально выматывается, правда, сделать ей удается не так уж много, она вынуждена тратить время бог знает на что. Поток дурацких писем по электронной почте превращается в лавину, люди обещают позвонить в такое-то время и не звонят. Они с Хилари теперь сидят врозь, так что, по крайней мере, у Хетти есть свой кабинет, но это означает, что она лишена возможности держать коллегу под приглядом. После того как граница между англоязычным и зарубежным пространством у них размылась, а случилось это во время работы с романом о синдроме Туретта, Хетти стала опасаться, что Хилари начнет сманивать к себе ее авторов. Но все равно пригласить Мартинова босса к ужину — отличная идея, это несомненно, и она знает, что Китти будет выглядеть как ангелочек, что она ни разу не проснется за все время ужина, а ужин приготовит Агнешка.

Хетти быстро прикидывает, кого бы еще пригласить — Барб с Алистером явно нельзя по причине несходства политических взглядов, Нила с женой она пригласить не может, пока они с Мартином не начнут зарабатывать намного больше, чем сейчас, и не обзаведутся более комфортабельным домом. То, что она внучатая племянница Серены, могло бы переместить их чуть выше по социальной лестнице, но Хетти не надеется, что это позволит их гостям забыть об отсутствии финансовой составляющей, не настолько она наивна. Может быть, отец Мартина, тот самый мученик, погибший во время забастовки электриков, окажет им большую услугу в роли покойного свекра, чем Серена в качестве живой двоюродной бабки. Хетти может упомянуть в разговоре свою мать Лалли — всемирно знаменитую флейтистку, ее имя хорошо известно в музыкальных кругах, но литература и музыка, так же как литература и политика, не всегда находят отклик друг у друга. И к тому же Хетти по возможности старается не думать о матери. Эти мысли вызывают слишком много непростых чувств. Слишком уж Лалли чужая, слишком уж она далеко, даже не верится, что она ее родная мать. Нет, бабушка Фрэнсис ей ближе.

И потом, у Хетти есть гордость. Пусть ее ценят за ее собственные достоинства, то есть не за то, что у нее есть родственники с громкими именами, а за то, что она энергичный и квалифицированный специалист по издательскому делу, может позволить себе родить ребенка, но все же имеет поддерживающего ее мужа и надежную няню, а скоро сможет оказать достойный прием Нилу и его жене, но пока это время еще не пришло. Впрочем, Нил вроде бы все равно опять отбыл на Багамы, вспоминает она.

Можно бы позвать Фрэнсис, но кто приглашает на званый обед свою бабушку? Фрэнсис к тому же обязательно заведет разговор о Себастьяне, а ее высказывания по поводу наркотиков будут так наивны, что всем станет неловко: Фрэнсис наверняка начнет доказывать, что надо снять контроль за оборотом всех имеющих хождение наркотиков, включая сигареты. И пусть рынок регулирует себя сам. Дебора же, как можно предположить, будет доказывать, что марихуана — вещь совершенно безобидная, а вот табак — страшное зло. И Хетти решает не рисковать, пусть будут только они с Мартином и Гарольд с Деборой, ну и конечно Агнешка.

Хетти с удовольствием предвкушает встречу с Деборой, ей так хочется похвастаться Китти, она рада, что Мартин их пригласил, хоть и не посоветовался с ней и времени на подготовку почти не осталось. В половине шестого у нее должно быть совещание с Хилари — Хилари вечно назначает совещания со своими коллегами-женщинами под самый конец рабочего дня для того, как все считают, чтобы задерживать мам, спешащих домой к детям, но Хетти отменит совещание и вернется домой пораньше. Гостям она подаст мидии мариньер, потом легкий кускус, а потом просто сыр, печенье и фрукты. Хетти обсудила все утром с Агнешкой. Мидии мариньер приготовит она, а Агнешка сделает кускус с курицей и маринованными овощами по своему особому рецепту, который они все так полюбили. Агнешка слегка задумывается и предлагает Хетти вместо мидий мариньер — блюдо это острое, к тому же готовят его все, и возни с ним страшно много, раковины нужно тщательно выбирать, не дай бог попадутся открывшиеся, — запечь морские гребешки в сухарях под сыром с чесноком, несколько минут на гриле — и готово, тогда Хетти сможет уделить гостям гораздо больше внимания. Хетти соглашается, и в самом деле так будет гораздо лучше.

В день званого ужина (или дружеской встречи — “посидим за столом по-простому, по-домашнему, поговорим о детишках”) Агнешка идет в магазин и покупает в рыбном отделе свежие морские гребешки. Гребешки хороши, загляденье, но вместо того, чтобы взять их в уже открытых раковинах, вымытыми и эффектно выложенными на створках, с этим странным оранжевым сегментом (который на самом деле есть не что иное, как половые железы морского гребешка), рядом с белым мясом моллюска, Агнешка приносит гребешки живые, в раковинах. Говорит, хотела, чтобы были свежие.

Хетти возвращается домой с работы в половине седьмого, Хилари удалось-таки задержать ее разговорами еще об одном романе, который один из “ее” авторов, Марина Фейркрофт, настоящее имя Джоан Барнс, каким-то необъяснимым образом сама продала нескольким иностранным издательствам, и теперь надо решить спорный вопрос, чей она автор, “ее”, Хилари, или Хетти. Хетти была готова без возражений отдать Марину Хилари, но Хилари непременно желала согласовать все в личной беседе, позвонила Марине домой, после чего всем пришлось ждать, пока Марина, которая поехала забирать свою младшую дочку из клуба девочек-скаутов, вернется домой и подтвердит, что она не возражает.

И вот теперь, придя домой, Хетти осознает, что ей придется вскрывать раковины с живыми морскими гребешками, отдирать их от створок, мыть и потом жарить, все время пытаясь понять, на каком этапе этого процесса жизнь покидает крошечное тело моллюска.

Агнешка еще не уложила Китти. Она просит Хетти почитать девочке на сон грядущий, книжку Агнешка выбрала сама, и Китти в недоумении, потому что там одни только слова, ей хочется посмотреть картинку, а никакой картинки нет.

Агнешка тем временем кладет в приготовленный еще днем кускус куски курицы и маринованные овощи, к которым Мартин и Хетти уже привыкли и даже полюбили. Хетти один на один сражается с гребешками, они жестоко сопротивляются ее попыткам открыть раковину: едва она просунет кончик ножа между створками, едва чуть-чуть их приоткроет, как они тут же захлопнутся, да еще лезвие ножа зажмут. Она крутит нож, пытаясь его вытащить, и вдруг он ломается, счастье, что в глаза не отлетел. Внутри — отвратительный черный пузырь, это у гребешка такие внутренности. Огромные органы размножения — или что это там еще — приросли и к верхней и к нижней створке. Как их отделить? Приходится смотреть в интернете, к счастью, какая-то добрая душа поместила там инструкции с иллюстрациями, как с этим справляться.

Разделав три гребешка — а осталось еще двадцать два, да их еще надо запечь, а сначала приготовить сыр, нарезать лук, выдавить чеснок и натереть сухари, — Хетти слышит, как в дом входят Гарольд с Деборой. Мартин их встречает, они смеются, что-то говорят. Мартин проводит их в гостиную, где Агнешка, успевшая переодеться в красное платье Хетти и накрасить губы, уже накрыла на стол, зажгла свечи и ставит цветы.

Агнешка же ведет Дебору поглядеть на спящую Китти. Из открытой двери слышатся негромкие восторженные восклицания, это, конечно, очень приятно, но лицо Хетти горит от досады и сознания собственной беспомощности. Она все еще в джинсах и рубашке, в которые автоматически переодевается, приходя с работы домой. Она-то хотела встретить Гарольда и Дебору при полном параде, а теперь они увидят ее в таком затрапезном виде. Словно вернулись прежние, до-Агнешкины времена, когда Хетти ничего не успевала и все шло кувырком. У нее только что началась менструация, — слава богу, она теперь понимает, почему с таким трудом высидела день в агентстве, но внизу живота тянущая боль, это ей ни к чему.

— А вы, надо полагать, Агнешка, — говорит Дебора, подходя к двери кухни. Говорит приветливо, как и полагается разговаривать с прислугой, сознавая, что прислуга не в состоянии изменить свой зависимый статус, но с ней, как и со всеми, кто может обидеться, надлежит обращаться политкорректно. — Ваша слава гремит. Я слышала, вы замечательно готовите.

— Вообще-то я не Агнешка, — говорит Хетти. — Я Хетти, подруга Мартина и мать Китти. Очень рада с вами познакомиться. — И протягивает Деборе свою красную, всю в царапинах и порезах, пахнущую рыбой руку.

Деборе неловко, она извиняется и предлагает Хетти помочь разделывать гребешки, Хетти с благодарностью соглашается. Но Деборе непременно нужно надеть резиновые перчатки, и тут оказывается, что со вскрытием раковин и отделением мяса от створок она справляется еще хуже, чем Хетти: створки тотчас захлопываются, прищемив кончики перчаток, Дебора в ужасе вскрикивает, обнаружив, что моллюски еще живые.

Кончается все тем, что и семья и гости решают ужинать без первого блюда и приступают сразу к кускусу, кускус восхитителен, все довольны, обсуждают за столом закон о запрете охоты на лис, который должен распространиться и на рыбную ловлю, предлагают свои меры по защите крабов, морских гребешков, устриц, мидий и других моллюсков, доказывают друг другу, что следует точно определить, где именно кончаются границы ответственности человека за жизнь более простых организмов. Дружно соглашаются, что, поскольку курица, которую они едят, была выкормлена доброкачественным, экологически чистым кормом, она прожила хорошую, полноценную жизнь, только эту жизнь слишком рано прервали. Все весело смеются. Однако Хетти трудно присоединиться к общему веселью с легким сердцем, она и хочет обвинить во всем Агнешку, и не может, потому что Агнешка всего лишь следовала заведенному в их доме правилу, которое гласит: покупать как можно меньше полуфабрикатов и продуктов, подвергшихся хоть какой-то обработке, включая и расфасовку.

Обсуждается дилемма Деборы: рожать ей ребенка или не рожать? Выясняется, что ее желание стать матерью вызвано сознанием своей ответственности перед космосом, она просто обязана передать человечеству их с Гарольдом гены, их ребенок, без всякого сомнения, будет выдающимся общественным деятелем такого масштаба, как, скажем, руководитель Всемирной организации здравоохранения или Оксфордского комитета помощи голодающим. В ребенке соединятся ее, Деборы, безупречная логика и сердечная доброта Гарольда — тут даже Гарольд заерзал от легкого смущения, — он будет и умным и красивым, элитный ребенок, ребенок на заказ, и никакие пробирки им не потребуются, все произойдет естественным путем.

— Случается и не совсем так, как хотелось бы, — напоминает Хетти. — И тут уж ничего не попишешь.

— На все воля Божья, — говорит Агнешка, — мы должны ее принимать.

Это почти единственное, что она сказала за весь вечер. В свете свечей ее лицо кажется матово-бледным, говорит она негромко и мягко.

Разговор на минуту смолкает, потом снова оживляется.

— Даже если родится девочка альтернативно одаренная, — говорит Дебора, — мы все равно будем ее любить, правда, Гарольд? Мы не из тех, кто перекладывает ответственность на других.

Гарольд говорит, что пятьдесят процентов из ста, что это будет мальчик. Дебора совершенно обескуражена.

— Не может быть, — говорит она. — Я хочу только девочку.

Но когда ее спрашивают почему, она говорит, что у такой женщины, как она, должны быть дочери, должны — и все. И вообще у Гарольда уже есть двое сыновей.

— Понимаете, этот идеальный ребенок пока еще не существует, — говорит Мартин. — Вы его себе придумали, и если будете и дальше фантазировать, то можете вообще остаться без ребенка. Вам ведь известно, что после тридцати пяти прокреативная функция женщины начинает затухать.

— Как всегда, режет правду-матку, — с натянутой улыбкой говорит Гарольд. — За что мы его и любим.

Деборе тридцать шесть.

Желая прервать неловкое молчание, Хетти говорит, что хорошо бы Китти унаследовала хоть часть таланта ее, Хетти, матери, а когда гости спрашивают, кто ее мать, называет имя Лалли. Дебора смотрит на Хетти пустыми глазами, зато Гарольд говорит: “Вот как”. Родители Гарольда были меломаны, ходили на концерты. Хетти довольна, ей хочется рассказать им о своей матери, но Мартину не терпится перевести разговор на своего отца, который был членом коммунистической партии, Дебора же хочет говорить о себе. Побеждает Дебора, потому что она любовница босса. Дебора сообщает, что, взяв в расчет все соображения, она склоняется к мысли, что пока еще не вполне готова рожать ребенка, а Гарольд, вероятно вспомнив о планируемой в журнале рубрике, вздыхает с легким разочарованием, но и не без облегчения.

Хетти, выпившая лишнего, — Агнешка не пьет совсем, — кидается со страстью защищать материнство, доказывает, что дети карьере не помеха, главное, чтобы женщина умела должным образом организовать свою жизнь, однако замечает, что Мартин и Агнешка смотрят на нее с недоумением, и теряет запал. Красное шелковое платье, ставшее явно слишком тесным для Хетти, эффектно обтягивает красивую грудь Агнешки, точно магнит притягивающую взгляды мужчин, да и взгляды Хетти и Деборы тоже.

“Может быть, Агнешка сделала пластику груди?” — размышляет Хетти. Но нет, это исключено, где бы она нашла для этого время. И тут Хетти понимает, что это просто лифчик придает ее груди такую замечательную форму, и скорее всего это один из ее, Хетти, собственных лифчиков, потому что, когда Агнешка убирает посуду, Хетти ясно видит красную бретельку. Лифчик подарила ей Серена, баснословно дорогой: Серена сказала, что именно такой она хотела бы носить, будь она молода и имей хорошую фигуру, а поскольку ни молодости, ни фигуры у нее нет, она купила его для Хетти.

И все равно приятно сидеть вот так после ужина, и пусть кто-то другой убирает тарелки и подает сыр. Мартин варит кофе.

Когда и Агнешка и Мартин выходят из комнаты, Гарольд говорит Хетти:

— А вы храбрая — держите ее в доме. Эту повелительницу снов.

— Не понимаю, — говорит Хетти. Какой неприятный тип, думает она. И улыбается вроде бы дружелюбно, и вздыхает вроде бы участливо, а на самом деле ярый мужской шовинист и к тому же зловредный.

— Мартин часто видит Агнешку во сне, — поясняет Дебора. И она тоже противная, думает Хетти. Хоть бы не забеременела, пусть мучается. Но ей тут же становится стыдно.

— Откуда вы знаете? — спрашивает она.

— Мартин рассказал Гарольду, а Гарольд рассказал мне, — говорит Дебора. — Мужчины весь день вместе на работе, а муж и жена всю ночь в постели. Вы и сами понимаете. Если я когда-нибудь заведу прислугу, то выберу некрасивую, чтоб смотреть было тошно.

— Некрасивые как раз самые опасные, — говорит Гарольд. — Никогда не надо терять бдительности. Но вы, Хетти, не расстраивайтесь из-за Мартина. Когда что-то снится, наяву ничего такого человек не сделает.

Зачем они так стараются ее огорчить, думает Хетти. Наверное, потому, что завидуют, она счастлива, а они нет.

— Это как самоубийцы? — спрашивает Дебора. — Те, кто грозится покончить с собой, никогда своих угроз не выполняют.

— Тут ты, Дебора, ошибаешься, статистика показывает другое, — говорит Гарольд. — Те, кто грозится покончить с собой, часто и кончают.

Мартин с Агнешкой вносят сыр и кисло-сладкое пюре из зеленых помидоров, которое Агнешка привезла от своих друзей из Нисдена. Проходя мимо стула, на котором сидит Хетти, Мартин полуобнимает ее за плечи, и она успокаивается. Вечер выдался не из легких.

Когда они ложатся потом в постель, Хетти говорит:

— Зря ты говорил о затухании прокреативной функции и о возрасте.

— Почему зря? Это же правда.

— Мне кажется, у них это больная тема.

Мартин надевает пижаму, которую приготовила для него Агнешка.

— Все-таки странно, когда нет первого блюда, — говорит он. — Чего-то не хватает. Надеюсь, они не слишком удивились.

Хетти говорит:

— Агнешка постаралась. Вместо разделанных гребешков купила живые. По-моему, нарочно. Любит утереть мне нос.

И Мартин отвечает:

— Перестань, Хетти, не надо сваливать свои промахи на Агнешку.

— А вот это мне не нравится, — говорит Серена. — Я не о том, что Мартин, вероятно, перестал соображать, кого ему надо поддерживать, а о том, что Хетти пересказала тебе его слова.

— Такова уж наша женская природа, мы любим жаловаться на мужчин другим женщинам: “Он то, он се, он пятое, он десятое, я больше ни минуты не стану этого терпеть”. Мы знаем, что к нашим словам нельзя относиться всерьез.

Серена соглашается, что да, действительно, лучше рассказывать о своих обидах не мужчинам, а женщинам. И вот доказательство: пожаловалась она как-то кому-то из своих приятелей на Кранмера, встречает его потом чуть не полгода спустя, он и говорит: “Слава богу, вы по-прежнему вместе; я думал, вы разводитесь”, а она и вспомнить не может, из-за чего тогда ссорилась с Кранмером, помнит только, что страшно сердилась. Да и какая женщина помнит причину ссоры? Если, конечно, дело не касается измены, замечает Серена, здесь женская память гораздо крепче мужской. Она, ясное дело, говорит о себе. Больше десяти лет прошло, как Джордж умер, а она помнит все их ссоры, все оскорбления, все слезы, точно все вчера происходило. Скоро очередная годовщина его смерти. Серена говорит, что гонит из памяти сцены и образы, а они упорно возвращаются. Сегодня ей захотелось вспомнить о последних днях их брака, о том, как Джордж сказал ей, везя к целительнице-астрологине-антропософке, которую он уже какое-то время посещал, а Серена только сейчас это поняла: “Погоди, она наконец объяснит тебе, какое ты чудовище и как отвратительно поступаешь”. Серена страшно растерялась и все не могла понять: “Господи, я же его люблю, почему он-то меня ненавидит? Что я ему сделала? Я просто такая, какая есть”. Она знала, что у Джорджа депрессия, эта депрессия случалась у него периодически и довольно скоро сама собой проходила. Проявлялась она в резкой враждебности по отношению к ней, но и враждебность тоже проходила. Раньше всегда проходила, сейчас Серене тоже надо набраться терпения и ждать, чтобы вернулись счастливые дни.

Доктор Уэнди Стайл, та самая целительница-астрологиня-антропософка нового направления, которая уже составила гороскопы Джорджа и Серены и пришла к заключению, что они совершенно несовместимы, сообщила им, что они могут прекрасно жить друг без друга и быть вполне счастливы. Джордж с ней уже согласился. Когда Серена это услышала в кабинете доктора Уэнди Стайл, она онемела от ужаса и потом всю дорогу домой в Гроувуд задыхалась от рыданий, но Джорджа это не тронуло. Она не может жить без него, а он, оказывается, считает, что прекрасно может жить без нее. Только потом она догадалась, что это он выбрал такой способ сообщить ей, что их браку пришел конец. Сказать самому у него не хватило духу. Для того чтобы сообщать дурные новости, есть факс, эсэмэс, электронная почта — или в наше постмодернистское время психотерапевт. Берутся обрывки прошлого, складываются как попало и преподносятся — вот, полюбуйтесь.

Но отнесемся с пониманием и к Джорджу. Он перенес микроинфаркт, врачи сказали ему, что надо радикально изменить образ жизни, направили к психотерапевту, а психотерапевт сказала, что, если он хочет жить, он должен “порвать путы, которые связывают его по рукам и ногам”, и вот он, может быть, в первый раз в жизни стал выполнять то, что ему предписано. Если психотерапевт сказала, что надо расстаться с женой и тогда к нему вернется здоровье, он будет жить полной жизнью, дышать полной грудью, душа наполнится высокими помыслами, и он станет наконец, как предначертала ему Судьба, великим художником и духовным лидером, — так, значит, все и будет, он своему психотерапевту верил.

И правда, несмотря на все перипетии личной жизни, писал Джордж все лучше и лучше. Краски были сочные, насыщенные, он писал цветы, рыб, пейзажи так, точно они принадлежали ему одному, точно они были смыслом его жизни, точно он, может быть, только что сотворил их. В картинах чувствовалась поразительная страсть.

Сейчас они хранятся на складе, набираются сил в ожидании своего часа и своих покупателей. Есть картины, которые теряют свое обаяние после смерти художника, есть и такие, что приобретают еще большую власть над нами. Таковы картины Джорджа. До его разрыва с Сереной я выставляла их в своей галерее, и они продавались быстро и легко. Потом я все их сняла в знак преданности Серене. С тех пор как она живет с Кранмером, в ее доме нет ни одной работы Джорджа, но она платит за их хранение и начала поговаривать о совместной выставке Джорджа (посмертной) и Себастьяна (сидящего в тюрьме), она поможет своим детям устроить ее в Лондоне.

В те далекие дни Серена считала психоаналитиков людьми мудрыми, благородными, открывшими законы счастливой и успешной жизни. И доктор Стайл, по ее мнению, руководствовалась именно этими законами, и когда астрологиня предложила Серене оставить Джорджа и освободить его “жизненное пространство”, именно так она и поступила — переехала из Гроувуда в коттедж в четверти мили от дома. То есть покинула супружеский кров, а именно этого ни в коем случае не должна делать женщина в критических обстоятельствах. Иногда, впрочем, она заглядывала в дом по ночам и ныряла к Джорджу в постель, где он встречал ее вполне гостеприимно.

Однако до нее стали доходить слухи, что какая-то молодая женщина в соломенной шляпе завела привычку сидеть и писать этюды в саду, который разбили они с Джорджем, в тени возле бассейна с рыбками и старинным фонтаном, который не работал, потому что был из антикварной лавки Джорджа. Возле того самого бассейна, любила повторять мне Серена, из которого она каждый год вынимала головастиков, готовящихся превратиться в лягушек, и клала их на каменные плиты, чтобы они могли в первый раз в жизни наполнить свои легкие воздухом.

Что это за женщина? Друзья ей рассказали. Зовут ее Сандра, она с Джорджем уже много лет. Серена начала бракоразводный процесс в надежде, что Джордж одумается, — дескать, смотри, до чего ты меня довел. Но все, что она ни делала, было Джорджу только на руку: он ответил своим собственным иском о разводе. Да, он хочет развестись. Его ждет другая женщина, и он (вместе с Сандрой) хочет получить при разделе имущества дом и щедрое содержание от Серены. Ведь Серена, строго говоря, бросила его, больного, на произвол судьбы. Конечно, Серена вела себя как последняя дура. Я ей об этом не напоминаю. Мудрее поддакивать ей и ждать, пока горькие воспоминания отступят. У нее сейчас есть Кранмер, и он рядом. А Себастьяна рядом со мной нет.

Воспоминания не отступают. Она рассказывает мне, наверно, в сотый раз, как однажды воскресным днем, когда Джордж уже выставил ее из дому, она в отчаянии выкрикивала ему обвинения по телефону. Они с Сандрой пригласили к себе друзей, друзья с удовольствием пришли, и он сейчас сидел с Сандрой за ее, Серениным, обеденным столом, и рядом с ними ее, Серенины, дети и “друзья”, которые ее, Серену, предали. Джордж подождал минут пять и потом сказал: “Имей в виду, я включил громкую связь. Все, кто находятся в комнате, слышат, как ты беснуешься”. Она положила трубку, рассказывает она, села на кровать и просидела до вечера, уставясь в пустоту, не в силах шевельнуться. Они прожили вместе тридцать лет. Ее стол, ее кастрюли и тарелки, ее друзья, ее дети… Ее муж…

Я наливаю ей чаю, намазываю тост пастой мармайт, и она чуть-чуть отходит. Начинает отходить. Я рада, что она приехала ко мне, обычно я езжу к ней и Кранмеру. Но при Кранмере она не может бесконечно говорить о Джордже, то ли дело, когда мы с ней вдвоем. Ему это было бы неприятно. Он-то думает, что Джордж остался в далеком прошлом, и будь Серена похожа на меня, там бы он и в самом деле остался.

Нынче воскресенье, галерея закрыта. Мы сидим в моем маленьком, тесном домике — сводчатые окошки, обитые мебельным ситцем стулья, узкие, крутые лестницы, Серене негде развернуться, а она привыкла к простору. А здесь чуть сделай резкое движение — того и гляди, что-нибудь разобьешь. Мы с Себастьяном привыкли к тесноте — когда в ней живешь, то быстро привыкаешь, а в доме Серены комнаты высокие, просторные. В расцвет Викторианской эпохи люди строили дома с размахом, полные радостных надежд на будущее. Мои предшественники, жившие в этом коттедже, были крестьяне, они забивались в него, спасаясь от непогоды и темноты, от бед и болезней.

Если бы Патрик пришел ко мне в тот вечер, дом, естественно, показался бы крошечным, ведь он привык к лесам Аляски и итальянским палаццо. Несколько квадратных дюймов свободного пространства можно найти только в мастерской, где работал Себастьян, ее пристроили к задней стене дома, она довольно высокая и вместительная. И все же я не смогла бы пригласить туда Патрика, вдруг бы дух Себастьяна материализовался.

Шофер Серены заедет за ней часа через три, говорит она. И просит сделать ей еще тост с мармайтом. Ее шофер хотел поехать с женой в Бат за покупками, объясняет она, ну и она согласилась, попросив заодно отвезти ее ко мне, хотя, я думаю, ей просто хотелось поговорить со мной о Джордже без Кранмера, это главная причина.

Сейчас Серена любит говорить, что Джордж в старости выжил из ума. Такое с мужчинами часто случается, я наблюдала. Жизнь не оправдывает их ожиданий, годы уходят, горечь разочарований копится. В пятьдесят лет они понимают, что другие их обошли, у других больше денег, других больше уважают. Их сексуальная энергия угасает, а с ней понижается и самооценка. Они со всеми ссорятся и грозят обгоняющим их водителям кулаком.

И такое происходит не с одними только мужчинами. Все больше и больше женщин начинают вести себя как мужчины, отказываются признавать различия между мужской и женской физиологией, принимают тестостерон, чтобы он придал им напора и уверенности, игнорируют свои месячные циклы, корректируют настроение с помощью психотропных препаратов (по рекомендации врача или по собственному усмотрению) и штурмуют карьерные высоты, так что всех их ждет такая же участь. Они начнут судиться за проявление сексуальной дискриминации, станут вести себя агрессивно за рулем. Так жить гораздо интересней и увлекательней, чем вечно проявлять покорность и послушание.

Судя по тому, что рассказывает Хетти, Дебора выбрала для себя именно этот путь. Живи как мужчина, страдай как мужчина. К пятидесяти годам ей надоест карьерная гонка, она так и не добьется кресла генерального директора, напишет роман, каких уже написаны сотни, и, если ей повезет, будет покупать подарки племяннику или племяннице или еще какой-нибудь седьмой воде на киселе, а не повезет — так и подарков некому будет покупать. Рождественский вечер будет коротать в гостинице, натужно веселясь за столом с постаревшими подругами.

У мужчины в подобном положении есть, по крайней мере, жена и дети, они где-то далеко, в уютном доме, и в старости он может к ним вернуться, они скрасят его одиночество заботой и вниманием.

Я однажды спросила Ванду, как она может это объяснить, и она мне сказала, что женщины тратят слишком много времени на прическу, на выбор платья в магазине, на болеутоляющие таблетки при наступлении “критических дней” и потому на заботу о своей эмоциональной жизни у них времени просто не остается. Нравится это женщинам или нет, но ими управляет “пропасть, что у них внутри”, как однажды назвал матку мой отец-врач, она — источник самых разнообразных бед, неведомых мужчинам. А избавится женщина от нее, вынужденно или по доброй воле, так постареет раньше времени.

Серена сегодня не желает слышать обо всех этих печальных материях, она желает говорить только о себе и Джордже. Я отношусь к женщинам предвзято, говорит она, но женщины тоже люди, а вовсе не одна только игра эстрогена. И видеть в доме престарелых старуху, у которой есть дети, но они никогда не приходят с ней повидаться и она от этого страдает, гораздо тяжелее, чем бездетную, но с пристойной пенсией. У той и стулья будут получше, и коврик не такой вонючий. Серена утверждает, что сколько человеку написано на роду счастья, столько он и получит, не больше и не меньше, только одни предпочитают получить его целиком в конце жизни, а другие — в начале. Для одних способность рожать детей источник радости, для других — проклятие.

Я не рассказываю Серене о Патрике, о том, как он ворвался в мою жизнь и потом так же быстро исчез. Придет время — расскажу, слишком недавно все произошло, я еще не успела опомниться. А она, наверное, только и бросит небрежно: “Ну и отлично, то-то началась бы передряга, когда Себастьяна выпустят, а кому это нужно в нашем возрасте?”

Но скажи я: “Ведь он брат Каррена”, она бы, наверное, почувствовала то же, что и я. Так страшно осознать, что люди и события, которые, как вам казалось, давно канули в прошлое, продолжают жить своей жизнью, движутся по своим орбитам, сближаются друг с другом, сталкиваются и отлетают, точно атомы при высокой температуре. Скажи я: “Ведь он двоюродный дедушка Хетти”, — и Серена ответит, что Хетти сейчас со своими собственными заботами дай бог справиться, не хватало ей еще двоюродного деда, особенно если этот двоюродный дед станет очередным отчимом ее матери. Двоюродный прадед Китти. Прадедушка… прадедуля… кошмар!

Мы вспоминаем о своих кулинарных фиаско, которые нам довелось пережить, и об унижении, которое испытываешь после такого конфуза. Дружно решаем, что сейчас почти невозможно приготовить блюдо, которое пришлось бы по вкусу всем. Конечно, это и раньше было нелегко. Когда в начале пятидесятых Серена ушла от очередного мужа, один из его приятелей (у него был магазинчик в Баундс-Грин, эту деталь она хорошо помнит) сказал, она сама его слова слышала: “И слава богу, что ушла, ее стряпню в рот взять нельзя”. Она потом за милю обходила Баундс-Грин и ни разу не вспоминала этот эпизод, но ей до сих пор стыдно.

Серена отлично помнит, что именно готовила тому мужу пятьдесят лет назад. Старалась, всю душу вкладывала, варила грибной суп на бульоне из свежей курицы, тушила говядину с овощами в горшочке, ждала доброго слова. Ей бы, по тем временам, открыть банку консервированного супа, говорю я, да с гренками, да поджарить курицу, тогда это был предел мечтаний. Серена говорит, надо надеяться, приятель мужа просто ничего не смыслил в кулинарии и ее стряпня тут ни при чем.

— Еще бы, я уверена, — говорю я.

И вспоминаю, как жарила телячье филе под лимонным соусом в крошечной кухоньке на Ротвелл-стрит — чтобы угостить Джорджа и Серену и нового претендента на роль моего поклонника. Я так волновалась, что сильно не дожарила мясо, целые слои жира в кусках остались совсем сырыми. Серена и Джордж из деликатности свои порции съели, а мой соискатель отодвинул кусок к краю тарелки, а когда позвонил на следующий день и стал хвалить обед, говорил, как ему было приятно познакомиться с моей семьей, такие интересные люди, и давайте пойдем в субботу в театр, то я сказала, что, к сожалению, пойти с ним не смогу, я уезжаю на полгода.

Сейчас я подаю своим гостям печеный картофель, курицу и салат. Если гости хоть сколько-нибудь особенные, жарю картофель на сковороде, а так скорость важнее вкусовых ощущений, в микроволновой печи семь минут — и готово.

Хетти молода, честолюбива и полна сил, поэтому, когда ей говорят, что мидии мариньер всем надоели и что морские гребешки гораздо интересней, она верит. Что ж, не рискнешь — не победишь. Она сейчас проиграла, но это для нее полезно.

Во второй половине дня, когда шофер уже заехал за Сереной и увез ее домой, Хетти снова звонит. Я спрашиваю ее, что там Агнешка, и она рассказывает, что Мартин решил подбросить ее до церкви, она будет заниматься цветами у отца Фланагана. Агнешка перестала так плотно общаться со своей подругой-огородницей из Нисдена и проявляет интерес к делам местного прихода. Хетти это всячески поддерживает.

— Агнешка ведь живет в чужой стране, ей, я думаю, бывает очень одиноко. Я очень рада, что она хочет влиться в нашу жизнь.

Хетти, видимо, то ли забыла, как подвела ее Агнешка с морскими гребешками, то ли простила ее. Я спрашиваю, в чем Агнешка ходит в церковь — в своих вещах или в ее, Хетти, одежде, и Хетти говорит:

— Господи, какая ты вредная. Ну, надела она мои джинсы, да, потому что я в них не влезаю. Но рубашка-то ее собственная.

Хетти что-то жует. Я спрашиваю, что она ест, и она объясняет — это морковно-ореховое печенье, Агнешка испекла.

— Барб, ты только послушай, я должна тебе все рассказать, — говорит Хетти на следующее утро, придя в агентство “Динтон и Селтс”. — Захожу я вчера вечером в Агнешкину комнату, когда она ушла танцевать свой танец живота, открываю ее ноутбук — он сам загрузился, — а он весь забит порнухой. Настоящее жесткое порно: девицы с огромными сиськами, и чего только они не вытворяют друг с другом, трое мужчин и одна девица, ну и так далее, и так ярко, крупным планом, вот-вот выпрыгнут в комнату с экрана. И тут же рядом спит Китти.

— Ну, Китти ничего не поймет, даже если и проснется, — говорит Барб. — Если уж такое загрузишь в компьютер, потом не избавишься, само будет появляться во всплывающих окнах.

— Я хотела поговорить с Агнешкой, ты считаешь, не стоит?

— По-моему, не стоит, — говорит Барб. — Она только смутится или обидится и уйдет, как ушла от Элис.

Барб полирует ногти. Ее совсем не тошнит по утрам, между коротеньким лайковым пиджаком и брюками, там, где мелькает сексуальнейшая полоска обнаженного тела, когда она поднимает руки, у нее появилась элегантная припухлость, маленькая, аккуратная, в обхвате крепких тренированных мышц. Уж Барб не разнесет, как разнесло Хетти, когда она была беременна Китти. Может быть, Барб продала душу дьяволу? Барб с Тэвишем договорились никогда не вспоминать, что он настоящий отец ребенка, отцом будет считаться Алистер, он уже внес свою фамилию в списки будущих учеников самых престижных школ. Хетти сомневается, что Барб посвящает в свои тайны ее одну. Она уже рассказала обо всем Мартину. Но так или иначе, а Барб выйдет сухой из воды. Ей повезет, потому что она верит в удачу.

— Но ведь на УЗИ будет видно, что срок другой, — говорит Хетти. Но Барб ее уверяет, что медицинские показатели Алистера не интересуют, хорошо еще, если он хотя бы отвезет ее в роддом, когда настанет время рожать. Может быть, ей придется самой вызывать себе такси. Хетти говорит, что именно так ей и следовало в свое время поступить — это когда у нее начались схватки. Мартин перессорился с бригадой “скорой помощи” из-за того, какой дорогой быстрее доехать до роддома. Кто-то из бригады позвонил в роддом и предупредил, что с роженицей едет нервный папаша; Хетти уже давно отвезли в предродовую, а Мартин все продолжал доказывать, что надо было ехать, как он предлагал. Добрая акушерка успокаивала Хетти — такое-де случается сплошь и рядом. Гнев избавляет от страха. Китти шла ножками вперед, и в этом Мартин тоже почему-то обвинял роддом, да еще как громко обвинял. Тем не менее все остались живы.

— Мужчины! — дружно вздыхают подруги.

И переключаются на следующий сюжет. А сюжет этот — новая писательница, она написала потрясающий роман, его с руками оторвут, только вот сама она пучеглазая как рыба и с бульдожьей челюстью, поэтому непонятно, в какой коллектив лучше передать рукопись для скорейшей публикации — где сплошь одни женщины или где преобладают мужчины? Решают, что мужчины отнесутся к писательнице более доброжелательно.

В кабинет Барб звонит Хилари и говорит, что у Хетти телефон чуть не взорвался от звонков, никто трубку не снимал, ну она пошла и ответила, это оказалась няня, она хотела поговорить с Хетти. Хилари ей сказала, что если что-то случилось, пусть свяжется с отцом ребенка, при нынешних умонастроениях в обществе отец как родитель, естественно, играет не менее важную роль, чем мать. Лично она, Хилари, считает, что это уж чересчур — давать отпуск по уходу за ребенком не только матерям, но и отцам, это дискриминация по отношению к тем, кто решил не рожать детей. В результате всех этих инициированных правительством нововведений увеличивается отпуск избранных счастливчиков, причем за счет налогоплательщиков. Но никто Хилари уже давно не слушал.

Хетти убежала со своим мобильным туда, где слышимость была лучше, и позвонила домой. Ответил Мартин. С Китти все в порядке, она веселенькая, играет в своем манеже, а вот Агнешка в ужасном состоянии. К ней приходили из иммиграционной службы, она рыдает. Нет, Хетти не нужно приходить домой. Конечно, Мартину все это не слишком удобно, но “Деволюция” два-три часа обойдется без него: они с Хетти еще до рождения Китти договорились, что будут ухаживать за ребенком на равных, так что все правильно. Он редактировал на работе статью о религии, этике и политике, так в ней не было ни одной живой остроумной строчки, и он с радостью от нее сбежал.

Хетти сказала, что все равно придет домой, она ужасно переволновалась из-за Китти, у нее все внутри дрожит и ноги подкашиваются. Она возвращается к себе взять сумочку и сменить туфли и видит в своем кабинете Нила — он как-то особенно эффектно загорел и как-то особенно сегодня вальяжен — и Хилари, которая роется в бумагах на ее, Хетти, письменном столе.

Хилари говорит:

— Что-то дома случилось, вижу, вижу. Но нам обязательно надо найти договоры с немецкими издательствами. В папке я их не нашла. Те, что для мисс Воблы. Нил не склонен передавать им права, но вы, судя по всему, уже начали переговоры.

Нил говорит, что нехорошо называть клиента за глаза Воблой, вдруг это прозвище соскочит с языка при личном разговоре. На что Хилари заносчиво бросает:

— Не так я, Нил, глупа, как вам кажется.

Нил начал работать в агентстве помощником Хилари, а теперь вот им руководит. Хетти считает, что Хилари его терроризирует, сама же Хилари презирает всех, кто работает в “Динтон и Селтс” со времен, когда она еще была протеже старого мистера Селтса и он познавал — или не познавал — ее на огромном полированном письменном столе.

Нил спокойно говорит, что договоры с немецкими издательствами благополучно подождут до завтра, Хилари, ничего с ними не случится.

— А вы, Хетти, скорее бегите домой. Вижу, вам сейчас ни до чего, и очень хорошо вас понимаю.

И Хетти словно ветром уносит.

Не слишком удачная встреча, однако обернулось все не так уж плохо. Нил ее поддержал. Но, может быть, эта поддержка сродни тем “хвалебным отказам”, в которых все сейчас достигли такой виртуозности: “Нам нравится ваш стиль, ваша внешность, манера держать себя, ваше дружелюбие и дух сотрудничества, мы глубоко понимаем и ценим ваше желание быть матерью и в то же время работать, но…” — пропустим остальное, скорей к последней строчке письма, факса или электронного сообщения: “…но вы нам не подходите”.

Интересно, мы с Сереной родились с этой тревогой в душе или заразились страхами в детстве у Ванды? Когда Ванда сталкивалась с какой-нибудь трудностью, она до рассвета беспокойно ворочалась в постели и к семи утра находила выход, в восемь будила нас и посвящала в свой план действий. Надо переставить дом подальше от соседей… Сьюзен не будет больше ходить в школу, потому что ей там плохо… Серене запрещается встречаться со своими подругами, потому что она того и гляди станет лесбиянкой… Меня отдадут в интернат при монастыре, потому что я вечно болтаюсь на улице с мальчишками… Мы все должны вернуться в Англию, потому что у нас появился новозеландский акцент… И уж если маму осеняла гениальная идея, с пути ее было не свернуть, а идеи были одна гибельней другой.

И самая большая глупость, до которой она додумалась, прометавшись в отчаянии до утра, потому что отец ей изменял, было решение самой завести роман, чтобы заставить его одуматься. “Роман” длился одну ночь и никакой радости ей не принес. Отец узнал и развелся с ней. Таковы были тогдашние нравы. А ведь она его любила.

Когда Серена забеременела Дэвидом, Ванда категорически потребовала, чтобы дочь официально переменила фамилию и ушла с работы, все меньше позора от людей; мне надлежало выйти замуж за Кривопалого, потому что как иначе я смогу содержать Лалли и Джейми? И так далее, и так далее, и так далее.

Будь Ванда сейчас жива, она бы точно так же волновалась из-за длинношерстного котенка, который появился в доме Хетти: вдруг у Китти начнется астма, и разве можно заводить только одно домашнее животное, нужно взять хотя бы двух, тогда им будет веселее. И к утру у Ванды созрело бы решение как можно скорее завести еще и щенка, потому что кошки и собаки отлично ладят друг с другом, когда выросли вместе, а Китти будет интересней играть со щенком, чем гладить кошку, и никакой астмы у нее тогда не будет.

Ванда никогда не тревожилась о себе, только о других. В этом мы с Сереной на нее похожи, хотя наши решения, я надеюсь, чуть менее шизофренические. Болит у нас сердце — ну и пусть болит, мы можем пойти к врачу, а можем и не пойти, если это нам не с руки или если надо работать. Будем ждать, когда боль пройдет, и она обычно проходит. А вот когда дело касается наших детей, нашего мужа, наших родных — это уже совсем другое. У ребенка кровь пошла из носа — вдруг это опухоль мозга? Живот заболел — надо вызвать “скорую помощь”, скорее, скорее, это аппендицит, он разорвется, начнется перитонит! Ребенок задержался в школе — украли, изнасиловали! Не пришел вовремя с вечеринки — см. выше. Сын купил мопед — упадет, разобьется насмерть! Я однажды слышала, как Серена говорит: “Осторожней, пробка может выбить глаз, знаете, сколько людей слепнет, когда они открывают шампанское!” Да уж, трепыхаться мы умеем.

Когда я вспоминаю себя начиная с пятнадцати и примерно до двадцати двух лет, как я по несколько дней не появлялась дома, заявляла даже, что никакого дома у меня нет, в чем только не обвиняла Ванду, водила компанию с художниками-наркоманами, забеременела от уличного музыканта, — господи, бедная моя мама! Как она все это пережила? Как ей удалось дожить до девяноста четырех лет при всех тревогах, которые выпали на ее долю? А мы, что будет с нами?

У наших внуков страхи другого рода: вы привозите в больницу ребенка с переломом руки или ноги, и первое, что приходит в голову врачам: это родители виноваты. Если ребенка привозит воспитательница детского сада, еще больше оснований заподозрить, что она покалечила его нарочно. Презумпция виновности: извольте доказывать, что вы не виноваты. Вы приходите за своим ребенком в школу, а его там нет, отвели в детскую консультацию, и хоть бы позвонили, хоть бы рассказали, что произошло. У девочки был синяк под глазом. Она сказала учительнице, что вы бросили в нее книгой. Вы и правда бросили: это был учебник, вы играли с дочерью, и она его не поймала. С тех пор как Хетти отказалась ходить на курсы обучения грудному вскармливанию, к ней относятся крайне подозрительно. Когда Агнешка приносит Китти в поликлинику, ее осматривают особенно придирчиво: тщательно взвешивают, измеряют рост, дают разные игрушки и смотрят, как она с ними играет, — ищут доказательств жестокого обращения. Китти на редкость здоровый и жизнерадостный ребенок, но на ее медицинской карточке стоит вопросительный знак.

Мы с Сереной не любим телефонные звонки ни свет ни заря. Резкие звуки вдребезги разбивают сон, рука тянется к аппарату на тумбочке у кровати: “Ну что там еще стряслось?” Если этот ранний звонок из аэропорта — неожиданно вернулось домой блудное чадо, набиравшееся за границей жизненного опыта, — считайте, что вам повезло. “Мам, приезжай за мной”. Слава богу! Слава богу! Но обычно это кто-то вдруг заболел и надо мчаться в больницу, или кто-то умер, с этой вестью можно подождать до рассвета, но потом ни минутой дольше. Или звонит полиция. Машина разбилась. Нет, нет, все живы, просто пьяные.

А то еще звонит юрист из Роттердама, он говорит на каком-то высокопарно казенном английском языке: “В согласии с законами государства Нидерланды я облечен ответственностью известить вас о том, что ваш супруг задержан полицией Роттердама. Он будет ограничен в контактах в течение пяти суток, и вы не должны предпринимать попыток связаться с ним. Нет, больше никаких сведений я вам сообщить не могу. Когда магистрат завершит расследование, вы будете извещены”. И кладет трубку. Все, конец. Роттердам? Я думала, Себастьян в Париже, поехал на выставку картин из коллекции музея Гетти, он хотел посмотреть Домье. Сначала мне кажется, что это все сон. Но нет, не сон. Постель возле меня холодная и пустая. Мне придется ждать годы, пока тот, кто ее со мной делил, вернется и снова ее согреет.

Дурные вести приходят рано, когда еще не проснулись и не запели птицы; добрые вести приходят позднее, с почтой: чек, письмо от кого-то из друзей. И конечно, счета, но их уже знаешь наизусть, хотя многое автоматически списывается с моего банковского счета, и потому трудно определить, сколько именно и кому именно я реально должна.

Электронная почта обычно сообщает что-то приятное, если, конечно, дело не касается любовных отношений, тут ты можешь прочесть на экране: “Нам пора отдохнуть друг от друга”.

Или те же эсэмэски. У девушки, которая сейчас убирает мою галерею, вчера тренькнул мобильный телефон, и она прочитала: прощайвсеконч. Она студентка. Все мы рано или поздно переживаем такое. Она справится, но как же она плакала. Я подумала, хорошо, что я не ее мать.

Дети растут, растут и наши тревоги. Тревога — это что-то вроде амулета, который должен отвести беду. Впрочем, матери, чьи сыновья выросли и женились, утверждают, что после свадьбы можно передать жене свою потребность волноваться. Пусть теперь жена тревожится из-за карт, наркотиков, спиртного, женщин, которые могут наградить СПИДом. Это как проклятие сатаны — если ты нашел кого-то, кому можно его передать, ты спасен. Но распространяется этот закон только на супругов, состоящих в официальном браке, иначе он не действует. Оттого, что у Хетти есть Мартин, мои тревоги не убывают. Вот если бы она вышла за него замуж официально, он должен был бы взять на себя ответственность за нее, тогда я вздохнула бы с облегчением. Но куда там. Нужна хоть какая-то, хоть самая простая церемония, а она ничего не пожелала.

Конечно, Хетти впадает в панику, когда ей звонит Агнешка. Мартин говорит ей, что все хорошо, но она должна узнать все до мелочей, и узнать немедленно, собственными глазами увидеть, что Китти жива и здорова.

Запыхавшаяся Хетти прибегает домой, но дома никого нет, на столе записка. Хетти хочет ее взять, но тут на стол вспрыгивает Сильви, Хетти машинально говорит: “Брысь, Сильви, на стол нельзя”, но котенок вцепляется в ее руку и начинает изо всех сил царапать и кусать. Хетти резко стряхивает Сильви на пол — надо же, такой пышный ком пуха, котенок подрос, и все равно такой легкий! — Сильви приземляется на четыре лапы, выгибает спину и шипит, как на врага. Хетти страшно расстроена.

Котенок вспрыгивает на шкаф, усаживается там, обиженно нахохлившись, так что круглые оранжевые глаза почти тонут в лохматой шерсти — почему-то кошку сегодня не расчесывали, — и внимательно наблюдает за Хетти, которая читает записку. Почерк Мартина. Он забыл свой мобильный в журнале, а сейчас пошел с Китти и с Агнешкой в церковь. Если Хетти хочет, пусть приходит к нему туда, но вообще ничего страшного. Хетти смазывает самые глубокие царапины перекисью водорода, морщась от боли, находит пластырь в Агнешкиной аптечке со всем необходимым на все случаи жизни, переодевается и идет на кладбище искать свою семью среди могильных памятников.

Мартин сидит на скамейке на неярком весеннем солнышке и читает “Гардиан”, коляска с тепло закутанной Китти надежно устроена между двумя викторианскими памятниками, надписи на них скрыты под серым птичьим пометом и зеленоватым лишайником. Китти внимательно смотрит на раннюю маргаритку. Хетти наполняет радость и гордость от того, что она их с Мартином дочь и что и Китти и Мартин принадлежат ей, и только где-то в глубине тлеет тревога, что она сейчас не в агентстве, где ей надо бы отражать атаки Хилари. Она садится рядом с Мартином и берет его за руку.

— Она пошла к отцу Фланагану, — говорит Мартин. — Она очень расстроена. Я проводил ее сюда. К ней приходили два гнусных типа из иммиграционной службы — представляешь, какой-то негодяй написал им, что она нелегальная иммигрантка. Они хотели посмотреть ее паспорт, но она паспорта не нашла. Они опять придут. Я уверен, мы сможем все уладить. В крайнем случае, Гарольд обратится в Министерство внутренних дел, у него там друзья.

— Не надо ни к кому обращаться, — встревоженно говорит Хетти. — Это может привести к ужасным неприятностям.

— Но мы же не хотим потерять нашу няню, — говорит Мартин.

— Конечно не хотим, — соглашается Хетти. — Только никакого паспорта она не теряла. Он лежит у нее под матрасом. Мы должны ей объяснить, что в Англии не надо ничего скрывать от властей.

— Ты заглядывала к ней под матрас? Шпионила за Агнешкой? — Мартин потрясен, такое впечатление, будто в этом обмане виновата Хетти.

— Я не шпионила, — говорит Хетти. — Я несу за нее ответственность. И должна знать, что происходит.

— И что же такое происходит? — спрашивает Мартин. — Только не надо глупых домыслов. Есть еще что-то, чего я не знаю? — Он страшно сердит, а ведь только что казался таким спокойным и был такой красивый, когда она увидела его на скамейке возле церкви. Да, ему пришлось сбежать с работы, чтобы улаживать домашние неприятности. Начальство этого не любит, хотя на словах может сколько угодно выражать сочувствие. У Хетти чуть не сорвалось с языка, что пусть он возвращается в редакцию, она возьмет все в свои руки, но сдержалась — зачем ей Мартина отпускать? Он ведь отец.

— Никакая Агнешка не полячка, — говорит Хетти. — Она с Украины. Совсем рядом с Польшей. Какая ужасная игра случая, какое издевательство с этими адресами. Я думаю, она училась в школе по ту сторону границы, но все равно по паспорту она украинка.

Мартин задумывается. Хетти рассеянно наклоняется и рвет маргаритку, дает ее Китти, и Китти тут же тянет цветок в рот.

— Как давно ты все это знаешь и скрываешь от меня? — спрашивает Мартин. Спрашивает жестко и враждебно. Совсем на него не похоже. — Мы могли бы что-то сделать, пока дело не зашло так далеко. Стоит попасть в эти дурацкие списки, и конец, в тебя вцепятся, как бульдоги, и не отпустят.

Он вырывает маргаритку изо рта Китти. Китти кривит ротик, но не плачет. Чудесный, храбрый ребенок. Мартин не говорит Хетти, что она плохая мать, но она знает, что он так думает, и знает, что он, наверное, прав. Что ты за мать, если позволяешь своему ребенку есть кладбищенскую маргаритку?

— Мартин, Агнешка всего лишь няня, — спокойно говорит Хетти. — Мы обходились без нее, пока она не появилась, и точно так же будем обходиться, когда она уйдет.

— Сомневаюсь, — говорит он. Потом замечает, что становится холодно, поднялся ветер, лучше им всем зайти в церковь и подождать Агнешку там.

— Китти там не понравится, — возражает Хетти. — В церкви всегда так темно и мрачно.

— Агнешка ходит к поздней литургии раз или два в неделю, — говорит Мартин. — И берет с собой Китти. Китти нравится. Ты что же, не знала?

— Не знала, — говорит Хетти.

— Не очень-то ты интересуешься жизнью своего ребенка, — говорит Мартин со смехом, но в его смехе звучит какая-то непривычная нота.

— Ладан канцерогенен, — говорит Хетти, — и я не хочу, чтобы Китти забивали голову всей этой чепухой про Деву Марию, Матерь Божию, блудницу Марию Магдалину и прочими выдумками. Ей предстоит жить в новую эпоху — благодарение Богу!

— Лучше вырастить ребенка в любой системе религиозных ценностей — не важно в какой, чем в полном ее отсутствии, — говорит Мартин. — От веры легче прийти к безверию, чем от безверия к вере.

— А, запиши это себе для какой-нибудь статьи, — отмахивается Хетти.

Китти смотрит то на отца, то на мать, она чувствует, что они ссорятся, и губки ее опять кривятся. Она выталкивает что-то языком изо рта, это лепесток маргаритки. Снова начинает его жевать. Родители не обращают внимания. Китти ничего не понимает.

— Стоит ли сейчас спорить о религии, у нас есть заботы поважнее, — говорит Мартин, вспомнив об усвоенных им приемах дипломатичного поведения. Не зря же он учился на курсах управления.

— Не сердись, — говорит она. — Меня оцарапала Сильви, я расстроилась.

Из церкви выходит Агнешка с отцом Фланаганом. На ней и сейчас красное платье Хетти, а также коротенький пиджак из искусственного меха, который стал Хетти тесноват. Хетти знает, что, загляни она в Агнешкин гардероб, она наверняка найдет там массу своих вещей, но бог с ними. Они или больше ей не годятся, или не подходят для работы. Да и Мартин говорит, что чуть пополневшая Хетти нравится ему гораздо больше. А так что же, одни кости. Секс у них сейчас бывает часто, чуть не каждую ночь, и очень яркий, хотя во время близости они молчат, и это странно волнует Хетти.

Отец Фланаган машет им рукой от двери и снова скрывается в церкви. Китти протягивает ручки к Агнешке, хочет, чтобы та ее взяла. Агнешка садится на скамейку рядом с Мартином, Китти у нее на коленях. Снова выглянуло солнышко, все опять кажется таким мирным и незыблемым.

— Мне так стыдно, — говорит Агнешка. — Вы меня приняли как родную, а я вам все время врала, теперь меня вышлют обратно, а мама останется здесь, в Нисдене, с моей сестрой, а для меня места нет. Та воровка-кондукторша украла сначала моего парня, а теперь вот посылает на мой компьютер страшно сказать какие гадости.

— Как же так, Агнешка, — говорит Хетти. — Почему же вы нам раньше ничего не говорили? Представляю себе, как вам было тяжело. Вы ведь знаете, что мы на вашей стороне.

— Мне ваша иммиграционная полиция рассказала, что он с ней живет. Им все известно. А я не знала и сейчас так переживаю. Им наплевать на чувства людей, на нашу жизнь.

— Туда идут работать отъявленные подонки, — говорит Мартин. — Но и они боятся прессы, я знаю.

— А я думала, ваши мать и сестра живут в Австралии, — говорит Хетти.

— Нет, они все же приехали в Англию, — говорит Агнешка. — Австралия так далеко, а им хотелось быть рядом со мной. Теперь у мамы есть маленький домик, и сестра получает лечение, у нее рак.

— Рак! — восклицает Хетти. — Бедная ваша мама, это ужасно!

— Что мне делать? Придется бросить курсы английского, надо за ней ухаживать. Она вся исхудала, стала бледная как смерть. Но для окружающих это не опасно. Рак ведь не заразный. Простите, что я вас обманывала.

— Это не страшно, — говорит Хетти. По щекам Агнешки текут слезы. Китти целует Агнешку, пробует на вкус слезы, они ей нравятся, и она начинает ловить их своим розовым язычком.

— Ей вредна соль, — говорит Агнешка и отстраняет от Китти лицо. Хетти переполняет нежность к дочери, она смеется. Мартин смущен. Он теряется при виде женских слез.

— Ваша семья тоже живет в Англии нелегально? — спрашивает он.

Агнешка кивает.

— Всего только две мили, — говорит она, — две мили на запад, и все было бы совсем по-другому. Теперь меня вышлют, я знаю, обязательно вышлют.

— Ситуация не дает больших оснований для оптимизма, — говорит Мартин.

Из церкви выходит отец Фланаган, в сложенных ладонях он несет птицу. Раскрывает ладони, и птица упархивает.

— Все время приходится их ловить, — говорит он им. — Влетать влетают, а вылететь не могут. Когда Господь их сотворял, не дал им разума.

И снова скрывается в церкви. Они сидят, словно застыли.

Наконец Хетти прерывает молчание:

— Вот тебе и ответ. Почему мы с тобой так и не поженились? У Судьбы оказались другие планы относительно нас. И ты и я — мы оба граждане Евросоюза, нам повезло, теперь мы можем поделиться своей удачей с другими. Лесбийские браки у нас пока еще не узаконены, так что придется, Мартин, тебе взять все на себя. Ты должен жениться на Агнешке. Она станет миссис Аркрайт. Агнес Аркрайт, если тебе так больше нравится. Надеюсь, она пойдет на эту уступку ради тебя.

Китти закрывает глаза и засыпает. Агнешка молчит, но слезы на ее щеках высохли.

— Ушам своим не верю! — кричит Мартин.

— Да фиктивно, фиктивно! — объясняет Хетти. — Господи боже мой, я говорю всего лишь о фиктивном браке.

На Мартина точно столбняк напал. Он изумленно глядит на Хетти, потом отводит глаза.

— Ничего не изменится, — говорит Хетти. — Я как была твоей гражданской женой, так и останусь. Нужен всего лишь клочок бумаги, законный документ, который разрешит все наши проблемы. Года через два вы разведетесь, и все встанет на свои места.

— Сейчас не так легко вступить в брак, — говорит Агнешка. — Законы изменились.

— Они меняются так быстро, что за ними не уследишь, — говорит Мартин.

— Нас может обвенчать отец Фланаган, — говорит Агнешка. — Я ведь одна из его прихожанок. Я украшаю церковь цветами. И вас он тоже знает, мистер Мартин, вы говорили с ним о епископах, и он запомнил.

Китти сладко спит в своей коляске. Они идут домой.

— На Украине церковные браки не приняты, — говорит Агнешка, — но мне всегда так хотелось венчаться в церкви.

Она говорит, что сошьет себе белое платье, и для Китти тоже сошьет, а Хетти будет подружка. Подружка невесты. И она заливается смехом. Кажется, она совершенно счастлива.

— Что же ты молчишь, Мартин? — говорит Хетти.

— Я думаю, все можно будет уладить, — наконец говорит он. — Священник сделает оглашение, пройдет три недели. Она живет в его приходе, я тоже. В качестве отца он уже меня признал. Неприятностей он не захочет. Сначала поженимся, а разбираться с властями будем потом, так?

— Три недели — это очень долгий срок, — говорит Агнешка.

— Для иммиграционной полиции с их бюрократической волокитой это никакой не срок, — решает Мартин. — Мы все успеем.

Мимо проезжает такси, и Мартин его останавливает, он хочет поскорей вернуться в журнал. Хетти тоже не хочется задерживаться, но она садится в автобус. Агнешка с Китти идут домой пешком.

Хетти, как выясняется, многое унаследовала от Ванды. Поставьте ее перед необходимостью выбора, и она найдет самый гибельный вариант. Ей даже не нужно бессонных метаний на рассвете, она и без них отыщет роковое решение, хоть бы и средь бела дня, в шумной компании.

О том, что произошло на кладбище, она мне рассказывает много времени спустя, когда уже ничего не исправишь. А сейчас говорит только, что у Агнешки неприятности с иммиграционными властями, она потеряла паспорт, но Мартин сможет все уладить через своих знакомых в Министерстве внутренних дел, а пока ей, Хетти, пришлось отпроситься на полдня с работы. Когда она возвращается в агентство, то выясняется, что Хилари уже успела переманить к себе Марину Фейркрофт, ведь Хетти на месте не было, сражаться с ней она не могла. Надо бы пойти к Нилу, но Хетти не хочет, чтобы ее сочли склочной, дескать, не находишь общего языка с коллективом. О том, что Мартин женится на Агнешке, чтобы спасти ее от депортации, она мне ни слова не сказала.

Что ж, сама я всю жизнь старалась по возможности не рассказывать Ванде всей правды из страха перед ее непредсказуемыми решениями, так почему Хетти должна меня во все посвящать, тем более что я даже и не мать ей, а бабушка? Мне за семьдесят, что я знаю о нынешнем мире? Я всего лишь жена сидящего в тюрьме преступника. Я могла бы все бросить и уехать с магнатом лесозаготовочного бизнеса Патриком и жить с ним в счастье и согласии до конца жизни, но не уехала, и это показывает, какая я кретинка.

Я выставила в витрине галереи две работы Себастьяна, те, где кровать и стул. Не хочу хранить их для выставки, очень уж они отличаются от его обычной манеры. Но вещи сильные, кровать я оценила в тысячу двести фунтов, а стул в тысячу. Кровати лучше продаются, чем стулья, — за исключением, конечно, вангоговских. Однако я понимаю, что на самом деле не хочу продавать картины, иначе оценила бы их в шестьсот и в пятьсот фунтов и была бы рада, согласись мне их кто-нибудь предложить.

Серена говорит, что предвидит неприятности с властями. Вдруг они начнут доказывать, что картины Себастьяна написаны в тюрьме и продавать их — все равно что продавать книгу преступника, нельзя допустить, чтобы он извлекал из своего преступления выгоду. Его имущество может быть изъято. Я никак не разберу, шутит Серена или нет. Надеюсь, что шутит. Стулом уже интересовались двое посетителей. Стул как стул, но именно на таком стуле Себастьян как раз и не стал бы сидеть, будь его воля, и уж конечно ни за что не лег бы на такую кровать. Наверное, именно этим картины так и притягивают.

— Меня вчера утром не было в журнале, очень сожалею, — говорит Мартин Гарольду. В его отсутствие пришло сообщение по электронной почте, уведомляющее о предстоящем слиянии “Эволюции” и “Деволюции”, издание будет называться “Эво/Деволюция”, а может быть, “Д’Эволюция”, — пока еще не решено. Мартин впервые об этом слышит. Что последует дальше, ему отлично известно. Половину сотрудников сократят, как всегда и бывает после слияния. Тех, кто наверху, не увольняют, начальства только прибавится, а вот рядовым сотрудникам, которых оставят, придется работать за двоих.

Гарольд подавлен, он словно бы съежился, как будто его синий костюм вдруг стал ему велик И уже кажется не таким пышнобородым, как обычно, точно волосам трудно пробиваться сквозь кожу и они устали.

— Дарвинизм — ничем не подтвержденная система, — жалуется он. — Деволюция, по крайней мере, солидная политическая теория. И они никак не стыкуются друг с другом, не перекликаются, разве что названия рифмуются и это экономит типографские расходы. Вы-то останетесь, Мартин, вы им нравитесь: вы умеете писать забавные статьи о возвращении Лысенко и о передаче потомству приобретенных свойств, это устраивает наших хозяев, и да здравствуют торговые автоматы во всех школьных коридорах, а что буду делать я? На мое место сядет редактор “Эволюции” Ларри Джагг. А Дебора беременна. Представляете, сколько будет стоить образование ребенка? И это в моем-то возрасте. Мы что-нибудь сболтнем, а женщины все принимают за чистую монету, вот в чем беда. А кстати, любопытно, где вы были вчера утром?

— Домашние неприятности, — объясняет Мартин. — К нашей няне пришли из иммиграционной полиции, и она запаниковала.

— Это не та, что снится вам по ночам и готовит кускус из курицы с маринованными овощами?

— Та самая.

— Не представляю, как вы до сих пор держитесь, — говорит босс. — Какая фигура, попка. А рот! С ума сойти.

Мартин изумлен. Он-то считал, что Агнешкины достоинства не бросаются в глаза и разглядел их один только он.

— Ее могут выслать, — говорит он. — И прощай тогда и кускус, и все остальное. Оказывается, она не полячка, а украинка. И какая-то сволочь на нее донесла.

— Ужасная гнусность, — говорит Гарольд. — Нельзя допустить, чтобы доносчику это сошло с рук. Она ведь не из нежелательных для въезда лиц, скорее наоборот. Кто донес?

Мартин говорит, что понятия не имеет, и Гарольд обещает ему все разузнать. У него есть знакомые в Министерстве внутренних дел.

И тут Мартина прорывает. Он говорит, что сейчас все это уже не важно. Он решил на ней жениться и дать ей британское гражданство. Правда, сам он не уверен, что и в самом деле женится. Если честно, он надеется, что Гарольд отговорит его от этой бредовой затеи, но Гарольд и не думает отговаривать. Он просто смеется, смеется как сумасшедший и не может остановиться и при этом словно бы весь расправляется изнутри и волосатеет.

— А вы, приятель, далеко пойдете, — говорит он, — я всегда это знал. Женитесь на ней и трахайтесь сколько угодно. Я бы женился.

Живот Мартина сводит странная мучительная боль. Ему хочется есть, ему страшно. Господи, что он такое затевает? Что за авантюру предложила ему Хетти? Неужели она так мало его любит, что готова женить на другой, лишь бы самой не опаздывать утром на работу? Он страшно зол на Хетти и в сердцах решает, что непременно женится на Агнешке — просто для того, чтобы Хетти отомстить.

— Но имейте в виду, — говорит Гарольд, — нынче одним гражданством не обойдешься, им доказательств любви подавай. А вы, насколько я знаю, живете с другой женщиной, у вас с ней ребенок, и в мэрии это могут счесть препятствием. Но, думаю, о-пэр — правильный выбор. Во всяком случае, готовит она, несомненно, лучше.

— Мы будем венчаться в церкви, — говорит Мартин. — Она католичка.

Мысль уже начала обживаться в его голове. Ему хочется нормальной человеческой свадьбы, чтобы невеста была в белом платье, чтобы священник их благословил. Такой свадьбы хотела для него мать, и пора ему перейти на ее сторону, довольно отстаивать позиции отца. Может быть, она даже приедет на его свадьбу. В жизни существуют не только работа, политика и принципы. Хетти этого не понимает, но ей хотя бы достало широты души, чтобы позволить ему эту церемонию.

— Дебора тоже когда-то была католичкой, — говорит Гарольд. — И вот, пожалуйста: встал сейчас вопрос об аборте, и от ее атеизма не осталось и следа. Я не хочу оказывать на нее давление ни за, ни против, но, пожалуйста, не приглашайте ее на церемонию.

— Все будет очень скромно, — говорит Мартин. Да, он женится, теперь он это точно знает. Ему так хочется, чтобы Китти смотрела на пламя свечи и чтобы ее тоже крестили, и все это тоже возможно. Дети католиков тоже католики. Господи, что ему лезет в голову? Китти не Агнешкина дочь, а Хетти.

На экране Гарольда появляется сообщение. Он назначен на пост редактора “Д’Яволюции” (Гарольд, впрочем, надеется, что это опечатка). Ларри Джагг уволен, Гарольд Маппин остается.

Они идут обедать в кафе, отпраздновать это событие. Официантка именно такая, какой и положено быть официантке: пышный бюст, пышная прическа, крупные зубы. Гарольд не может оторвать от нее восхищенных глаз. Если Дебора оставит ребенка, у нее хотя бы грудь увеличится, хоть на какое-то время, впрочем, у его первой жены она потом навсегда высохла.

Мартина коробит от слов Гарольда. Не надо бы боссу быть таким уж свойским парнем: человека, на которого работаешь, хочется уважать. Но он глядит на официантку и вдруг осознает, что Хетти и Агнешка не единственные в мире женщины, чье тело может доставить радость, — таких женщин на свете миллионы, и все они жаждут настоящей любви, а его взгляд на них раньше почему-то фокусировался. Он заказывает еще одну порцию виски.

— Оказывается, Агнешкина мать и сестра живут в Нисдене, представляешь? — говорит мне Хетти по телефону.

— Помнится, ты говорила, что они в Австралии.

— Это Агнешка пыталась как-то выкрутиться, — говорит Хетти. — Вот и напридумывала. Она не виновата. Наши законы об иммиграции — полнейший абсурд. Ни семейных привязанностей, ни человеческих чувств для них просто не существует.

— И ты доверила воспитание своего ребенка такой отъявленной лгунье, — говорю я. — Опомниться не могу.

На том конце провода повисает молчание. Потом Хетти говорит, что я стала совсем как Ванда.

— Ба, ну перестань! Ее мать правда славная: простая, похожа на крестьянку, трудолюбивая. У нее был участок земли, она выращивала на нем морковь и продавала, но сейчас не до того: Агнешкина сестра серьезно больна. Ба, она умирает. Ей семнадцать лет, и у нее рак костей.

— Печально, — говорю я и, поскольку эта душераздирающе слезная мелодрама попахивает выдумкой, а я уже не верю ничему, что связано с этой самой их Агнешкой, спрашиваю: — А ты что же, в самом деле ездила к ней? Эта сестричка реально существует?

— Еще как существует, — говорит Хетти. — Ее зовут Анита, она худая и бледная как смерть, но страшно милая. Сидит в своем инвалидном кресле у окна и ухаживает за кошками. Больше ни на что у нее не хватает сил. Но все в этой семье такие трудолюбивые, и им удается как-то сводить концы с концами.

— Ухаживает за кошками?!

— Агнешкина мать разводит кошек.

Час от часу не легче! Мало того шока, в который меня поверг рассказ о танце живота. Но школа, где ему обучают, и в самом деле существовала, это была не выдумка, а вполне реальные курсы, Хетти ходила на занятия и принесла домой шарфы и пояса, которые, надо полагать, никогда потом не надевала, а через неделю-другую и вовсе бросила эту затею с танцами, как все бросают. Агнешка продолжала ходить — по крайней мере, говорила, что ходит. Руки Хетти покрыты царапинами — доказательство того, что котенок реально существует. Так что, надо полагать, кошачий питомник — не плод воображения.

— Ба, но ведь Агнешкина мать должна же что-то делать. Она не может просить, чтобы ее освободили от уплаты налогов, потому что ее виза просрочена, вот она и разводит персидских кошек в садике за домом.

— Сомневаюсь, чтобы соседи были в восторге.

— Садик довольно большой.

Господи, как Хетти хочется сгладить все острые углы. Боюсь я за нее.

— Значит, ваш котенок к вам вовсе и не приблудился?

— Ну, в общем, да. Одна из персидских кошек как-то ночью сбежала, и котята родились не чистокровные. У Сильви морда не совсем квадратная и хвост слишком длинный, поэтому Агнешкиной матери больше чем за десять фунтов его было не продать. Ну, Агнешка и принесла его домой, спасла ему жизнь, иначе бы утопили. Она бы рассказала мне правду, только еще раньше придумала, что мать уехала в Австралию. Она знала, что я соглашусь.

Как тут было не вспомнить мать Кривопалого, ведь, судя по рассказу Хетти, они просто сестры-близнецы: такие славные, похожи на крестьянок и с мертвой хваткой, а на подбородке длинная щетина, которую они не выщипывают, словно желают как можно больше походить на кошек. “Кошек своих она любила больше, чем меня”.

Бедная Агнешка. Может быть, и ей пришлось так же несладко. Мне вспомнился запах кишащего кошками дома, сладковато-тошнотворный, так пахнет прокисшая китайская стряпня, и это смешивалось с запахом хлорки, от него першило в горле, а может, еще и от кошачьей шерсти и клещей, которые иногда попадают в рот. Ясно, что Агнешке хотелось оттуда сбежать.

Надеюсь, говорю я Хетти, что она оставалась там с Китти не слишком долго, помня о костном раке и кошачьих поддонах. Хетти говорит — нет, нет, они там пробыли не больше двадцати минут, она сначала вообще была не настроена туда ехать, но Агнешка ее умоляла, она так раскаивалась в своей лжи, просила прощения, для нее поездка к матери была вроде как символ примирения, знак того, что все уладилось, все опять по-прежнему.

Но о предполагаемой свадьбе Хетти мне так пока и не говорит. А я ни о чем не догадываюсь. Думаю, ей, наверное, тоже казалось, что эта затея каким-то образом сорвется, сорвется хотя бы потому, что все так тщательно спланировано. Нет, Хетти вовсе не хотела, чтобы Мартин женился на Агнешке, просто для нее это был способ указать институту брака, от которого страдало столько поколений ее предков, его истинное место, продемонстрировать, как мало он достоин уважения, которым пользуется. Ведь брак на самом деле фикция, он ничего в жизни не меняет.

Хетти говорит, что больше не может со мной разговаривать. Им с Мартином пора идти, они ужинают не дома. С Китти остается Агнешка. Китти уже вполне отчетливо произносит “бай-бай” и “люб-лю”. Это приятно. Что ж, пока все вроде бы идет как по маслу, ни вранье, ни кошачий питомник, ни все прочее на Китти не сказывается, она растет крепеньким, здоровым и жизнерадостным ребенком, и это самое главное, так что довольно мне трепыхаться. И я успокаиваюсь. Как говорит Серена, родители — всего лишь эпизодические персонажи в жизненной драме детей.

— Куда ты вчера исчезла? — спрашивает Барб. — Тут у нас было форменное светопреставление. В компьютеры попал вирус. Пришла Марина Фейркрофт с адвокатом — обалденно красивый мужик — и заявила, что подает на Хилари в суд за нарушение договора. Нил побеседовал с ней, и она перестала жаждать крови, отправилась в парикмахерскую, а этот ее адвокат пригласил Элфи обедать. Это наша практикантка, которая все время ломает ксерокс. Помяни мое слово, она будет скоро работать у него. Красотка, но в голове опилки. Приходил твой синдром Туретта, уселся в приемной и все требовал тебя, говорил, не уйдет, пока мы не изменим название, он хочет, чтобы были многоточия и восклицательные знаки.

— Но мы не можем ничего изменить, — говорит Хетти. — И он это знает. Издательство уже анонсировало книгу. Он сам согласился с таким названием.

— Спустился Нил, сказал, что многоточия и восклицательные знаки можно будет использовать для его следующей книги, и синдром ушел вполне довольный жизнью. Пришлось Нилу предложить что-то вроде компромисса. Нельзя же держать разъяренного психопата с синдромом Туретта в приемной так долго. Приходят и другие клиенты.

— Да нет у него никакого синдрома Туретта, — говорит Хетти. — Он притворяется. Синдром Туретта не шутка. Для тех, кто им болен, это трагедия.

— Ты бы это все и сказала, если бы была вчера здесь.

— У меня были неприятности дома. Проблема с визой, — коротко говорит Хетти.

Скажи она Барб, что через три недели Мартин женится на Агнешке, сразу же все агентство узнает — хотя бы потому, что стенные перегородки здесь очень тонкие.

— Как, у этого воплощения всех мыслимых и немыслимых совершенств — у Агнешки? Не верю.

Вместо того чтобы идти с Мартином ужинать, Хетти остается дома с Китти, а Мартин и Агнешка отправляются к отцу Фланагану, тот будет целый час наставлять их перед венчанием. Возвратившись домой, Мартин стучит себя кулаком по лбу и говорит: “Ну как люди могут верить в такую ахинею?” Отец Фланаган явно решил, что надо эту пару как можно скорее поженить, чтобы они наконец перестали жить во грехе, и Мартин не стал развеивать его иллюзий. Главное — выиграть время, чтобы иммиграционная служба не успела дать делу ход. Агнешка хотела, чтобы во время церемонии еще отслужили и мессу и чтобы и гимны были, и все прочее, на это пришлось бы ухлопать уйму времени, но Мартин сказал нет, на все про все двадцать минут.

Барб начало разносить, даже щиколотки у нее потолстели, и Хетти страшно довольна. Алистер выписал с севера няню, ту самую, что растила его в детстве, — пусть теперь растит его сына, все в лучших семейных традициях, хотя няня, конечно, совсем старенькая. При ней будет состоять крепкая молодая помощница. К Агнешке Барб потеряла всякий интерес — а может быть, делает вид, что потеряла и не собирается ее переманивать.

Настоящий отец еще не рожденного младенца Барб, тот самый телевизионный продюсер Тэвиш, эпизодически появляется в агентстве. Хетти предвидит, что скоро здесь только и будет забот, что гадать — он отец или не он, но Барб, может быть, именно этого и хочет. Спокойная жизнь не по ней.

Хетти рассказывает Барб только о том, что кто-то донес на Агнешку, а у нее с паспортом не все в порядке, вот иммиграционная полиция и начинает сейчас дознание.

— Кто же мог на нее донести? — спрашивает Барб.

— Уж конечно кто-то, кого мы не знаем, — говорит Хетти.

— Напрасно ты так в этом уверена, — говорит Барб. — Может быть, это моя сестра. После того, что случилось с Джудом, Элис просто взбесилась.

— А что случилось с Джудом? — спрашивает Хетти, понимая, что ей совсем не хочется ничего знать.

Барб рассказывает Хетти, как Элис однажды ночью проснулась и видит, что Джуда рядом с ней в постели нет, вошла в Агнешкину комнату, а он там, у нее в кровати. Джуд оправдывался тем, что якобы услышал Агнешкин плач, пошел поглядеть, что случилось, а она его просто силой втащила к себе, как кредитную карточку втягивает в щель банкомата.

— Элис, дура, ему поверила, — говорит Барб. — А Агнешка обиделась и ушла. Так что Элис осталась с детьми одна, без всякой помощи, а у Джуда разыгралась такая тяжелая депрессия, что его положили в больницу.

Опять вранье, думает Хетти, ну сколько же можно врать. Как Барб удалось получить эту работу? Как удается ее сохранить? Хетти уже давно заметила, что Барб неведомы сомнения, она всегда права. Она училась в дорогой школе для девочек и любит добиваться успеха, вроде бы не прилагая для этого никаких усилий. Положите на стол Барб какой угодно документ, она мгновенно его изучит, через минуту выдаст ответ и тут же выкинет все из головы. Будет сидеть и полировать ноготки. Такой вот стиль она предпочитает. Полное безделье, ничегонеделанье, лень, и потом вдруг лавина дел, аврал, цейтнот. Так же и в любви: секс, мужчины, драмы, смятенье, разрыв — и опять сидит полирует ноготки.

— Но я, если честно, не представляю, где бы Элис взять времени и сил, чтобы написать властям, — говорит Барб, — так что скорее всего это Хилари. Хилари — известная доносчица.

— Но зачем ей на Агнешку-то доносить? — спрашивает Хетти в изумлении. — Она ведь ее даже не видела.

— Зато слышала о ней. Хилари мало своей должности, ей бы заграбастать еще и твою. А ты без Агнешки пропала. Она хочет, чтобы ты погрязла в домашних заботах, проблемах с визой, вечно отпрашивалась с работы и как угорелая неслась домой, потому что там что-то стряслось.

— Не может быть, это слишком мелко, — возражает Хетти. — В нашем окружении никто на такое не способен.

— В нашем окружении! — фыркает Барб. — Ты говоришь совсем как Алистер.

Она звонит Нилу со своего внутреннего телефона, и Нил — вы только подумайте! — снимает у себя трубку. Хетти уходит.

После обеда Нил приглашает Хетти в свой кабинет. Это все равно что аудиенция у принца Уэльского. Он облечен властью, хотя это облачение смотрится на нем как плащ не по размеру. Сидит Нил спиной к окну, его тень падает на стол, при виде которого все начинают гадать — было на нем у Хилари со стариком Селтсом или не было. Власть Нила достаточно велика, чтобы он мог в угоду собственному капризу вознести вас или уничтожить. Хетти бы надо трепетать, но она не трепещет. Она знает, что справляется со своей работой хорошо. Правда, ее не было в агентстве, когда ее присутствие было так необходимо, но у Нила у самого есть дети. Сейчас она чувствует, что ее силы удесятерились, потому что совесть ее чиста. Ничего дурного с ней не случится. Она сейчас под защитой. Она отказалась от чего-то важного и дорогого ради Агнешки. Агнешка станет миссис Агнес Аркрайт; ее мать, ее сестра и их кошачий питомник останутся в Англии. Хетти как была, так и останется Хетти Холлси-Коу. Хетти хороший человек, а с хорошими людьми всегда случается только хорошее.

Нил говорит, что Хилари переводят во франкфуртский филиал “Динтон и Селтс”. Она будет возглавлять там их новое отделение: прекрасная возможность себя проявить. И это означает, что если Хетти готова взять на себя пока и ее, Хилари, обязанности тоже — отделы английских и зарубежных прав подлежат в скором времени слиянию, — то он очень рад. Конечно, Хетти понадобится помощница — можно рассмотреть кандидатуру Элфи, она очень способная, но ее недооценивают. Денег Хетти будет получать больше, и в перспективе у нее со временем место в совете директоров и опционы.

На столе Нила звонит телефон. Он кладет на аппарат белую кожаную подушку. Говорит Хетти, что пришлет ей все в подробностях по электронной почте и они потом более обстоятельно все обсудят. Все, аудиенция окончена. Хетти идет к двери, и в это время Нил говорит:

— Ну какая же эта Хилари сволочь. Барб мне рассказала — вот так подставить вашу прислугу. Мы, семейные люди, должны друг друга поддерживать.

Хетти торжествует. Она была права. С хорошими людьми случается только хорошее. Нил снимает подушку с аппарата, швыряет ее в другой угол кабинета и попадает в окно, от удара по стеклу лепившийся на карнизе голубь в испуге улетает. Слава богу, стекло не разбилось. Замена такой огромной панели стоила бы баснословных денег. Но телефон все звонит и звонит, и Нилу приходится снять трубку.

А Хетти покидает сотворенный модным дизайнером и полный света интерьер Нилова пентхауса и спускается по узкой винтовой лестнице в старую часть здания, туда, где находится ее кабинет, и по пути чувствует на своем лице дыхание бесчисленных сотрудников, работавших здесь до нее, оно леденит ее, убивает радость. Возвышение одного — падение другого. Она получила то, чего хотела, но больше не чувствует, что она хороший человек.

У двери кабинета призраки исчезают. Да уж, Барб времени не теряла. Неужели Нил и в самом деле перевел Хилари из-за того, что Барб рассказала ему о доносе на Агнешку? Что ж, ничего плохого в этом нет. Хилари будет бесноваться в новом филиале агентства во Франкфурте, у них там только и дела, что весь год готовиться к книжной ярмарке. Ни мужа, ни любовника у Хилари нет, детей тоже, отговориться от переезда нечем.

Свадьба была изумительная. Мне рассказывают о ней уже задним числом, чуть не месяц спустя. На Агнешке было кремовое платье, она в нем выглядела юной, очаровательной и необыкновенно счастливой, Хетти была подружкой невесты, в розовом платье, его тоже сшила Агнешка, у нее просто талант. Вообще-то розовый не слишком идет Хетти, от розового ее роскошные волосы кажутся не золотистыми, а медно-красными.

Вторая подружка невесты — Агнешкина сестра, та, у которой рак, сейчас у нее явно наступила ремиссия, и она уже не в инвалидном кресле. Вот ей, при ее бледности и худобе, в розовом очень хорошо. На Мартине новый костюм и галстук, он производит впечатление человека, который вот-вот разбогатеет и при этом сумеет правильно распорядиться деньгами. Китти держит Агнешкина мать, девочке очень удобно на ее необъятных коленях, она с увлечением дергает волоски на подбородке своей нянюшки. Босс Мартина, Гарольд, — шафер, а подруга Гарольда Дебора, войдя в церковь, сначала не может решить, с кем ей сесть — с родней жениха или с родней невесты, потом выбирает все-таки родню жениха, и Хетти бросает ей благодарный взгляд. Может быть, Дебора на самом деле не такое уж чудовище.

Серене рассказывают о венчании первой. Наверное, Хетти боится меня больше, чем свою двоюродную бабку. Я узнаю все от Серены, она звонит мне и будничным тоном сообщает: “Мартин три недели назад женился на Агнешке”. Миг — и я уже готова действовать, собранная, отстраненная, как во время разговора с адвокатом, который позвонил мне из Роттердама. Этой способностью обладают те, кто вырос в Новой Зеландии, там все, и мужчины и женщины, умеют быстро переключиться на режим чрезвычайного положения. Мужчины-новозеландцы — я не хочу оскорбить их и потому не называю киви, хотя самим им это название нравится; киви осторожные, пугливые птицы, я не могу понять, как эта дикая, неукротимая природа, этот гордый, величавый край могли таких породить, — так вот, именно мужчины-новозеландцы сразу же организуют в случае катастрофы медицинскую помощь пострадавшим и руководят деятельностью гуманитарных организаций, а из новозеландок получаются лучшие в мире помощницы по дому, они не задерживаются у вас надолго, им только чуть опериться — и они совершат головокружительный полет в будущую жизнь. Если лагерь беженцев разбомбят, новозеландец его не бросит, он останется и начнет восстанавливать все с пустого места; если ребенок упал и разбил голову, новозеландка не впадет в истерику, она сразу же повезет его в больницу.

У нас с Сереной у обеих есть это качество, хотя я родилась в Новой Зеландии, а Серена нет. Дайте нам овцу, и мы ее острижем; случись вдруг землетрясение — мы знаем, что надо засесть под лестницей; цунами — мы знаем, когда и куда надо бежать. Это только при встрече с мужчиной мы теряем соображение: вместо того чтобы броситься прочь от опасности, мы рвемся ей навстречу. Я не уберегла Хетти, мою любимицу и красавицу Хетти, с такой пряменькой спинкой и своевольным нравом: Мартин ее бросил, бросил и женился на прислуге.

— Надеюсь, она нашла хорошего адвоката, — говорю я сдержанно и спокойно.

— Да нет, все совсем не так, — говорит Серена. — Они и не думали расставаться.

— То есть все трое в одной большой кровати? — Меня душит ярость, и она прорывается в мой голос, я сама это слышу, и пусть, пусть все тоже слышат.

— Понимаю, почему она от тебя все скрыла, — говорит Серена. — Знала, как ты будешь реагировать. Ну конечно ни о какой одной большой кровати и речи нет. Брак фиктивный, чтобы девушку и ее семью не посадили в самолет и не отослали обратно на Украину. Если б ты была действительно против всего этого, переехала бы к ним и помогала. Ведь ясно как день, что из Хетти домашняя хозяйка никогда не получится. Слишком она яркая личность.

— Я переехала бы к ним? И бросила свою галерею? Мне надо зарабатывать на жизнь.

— С каких это пор? — Это означает: “Вспомни, сколько лет я уже тебе помогаю”.

Мы с Сереной на грани ссоры, вот до чего довела нас эта дуреха Хетти. Ох я и рассердилась. Серена тоже вышла из себя, иначе не напомнила бы мне о том, чего мы никогда не касаемся: о моей финансовой зависимости от нее.

— Эта твоя галерея никогда не приносила дохода, — говорит она. — Не успела ты ее открыть, как Себастьян вышел из игры, и ты осталась не у дел.

У меня хватает ума признать, что все сказанное ею — правда, и ссора гаснет, не разгоревшись.

— Хорошо, хорошо, — говорю я, — ты права. Но в этом их кукольном домике для меня нет места, да и самим им было бы тошно, что я все время мозолю им глаза, во все лезу и трепыхаюсь. И потом, вдруг бы Себастьяна выпустили досрочно, и тогда все равно пришлось бы все начинать сначала. Могла бы и сама к ним переселиться.

— А как же Кранмер? — говорит она, и мы обе смеемся.

Все всегда находят предлоги, у всех находятся оправдания. Любовник, муж, дети — все годится. “Я не могу, мой долг заботиться о нем”.

Расставшись с Джорджем, Серена довольно быстро нашла Кранмера. Она знает, как важно для женщины иметь рядом мужчину. Оставим в стороне насущную потребность в любви, преданности, душевной теплоте, но если рядом с женщиной нет мужчины, с помощью которого она может отразить посягательства на свою персону, ее очень скоро запрягут сидеть с маленькими детьми, навещать кого-нибудь в больнице, собирать средства, заботиться о престарелых родителях (с которыми она уже лет сто как не живет), ездить в аэропорт встречать прилетевших родственников. Когда с ней рядом мужчина, заботы у нее, естественно, совсем другого рода, и их диктует потребность в любви, преданности и душевной теплоте. Но любовь предпочтительнее преданности, во всяком случае, именно это предпочтение всю свою жизнь демонстрировала Серена. Я уверена, она вышла замуж за школьного учителя, чтобы не жить с Вандой. Точно так же и Сьюзен убежала с Пайерсом, а я с Чарли. Всех нас приводила в ужас мысль, что мы до конца жизни будем жить с мамой.

В самой Ванде не было ничего ужасного, напротив, мы любили ее и восхищались ею, только очень уж она была властная и придирчивая. Нахожусь я, предположим, в комнате и стою, так Ванда обязательно войдет и скажет: “Не хочешь присесть отдохнуть?”, а если я вдруг сижу, она скажет: “По-моему, стоит открыть окно”, или закрыть его, или вымыть, да мало ли, главное, чтобы я встала и сделала то, что она велит. Ей непременно надо было заявить о себе, изменить мир так, чтобы он соответствовал ее собственным представлениям о нем. Серена жаловалась, что не может писать, если Ванда где-то поблизости.

Бедная Сьюзен, не такая сообразительная, как ее сестры, в конце концов оказалась вынуждена делить кров с Вандой, так что, естественно, она предпочла умереть молодой. Теперь, с годами, мы, оставшиеся в живых, прячемся за нуждающихся в нас любимых людей (за Кранмера, за Себастьяна), чтобы не жить с нашими детьми.

— Ты что же, хочешь мне сказать, что Мартин и нянька обвенчались в церкви по католическому обряду, а потом как ни в чем не бывало вернулись домой и все у них пойдет по-прежнему? — Сначала я пришла в ярость, теперь отказываюсь верить. Думаю, это шаг на пути к разрыву, хотя и весьма эксцентричный.

— Мартин, я знаю, хочет, чтобы Агнешка изменила имя и стала Агнес, и она это сейчас обдумывает.

— Она по-прежнему называет его “мистер Мартин”?

— Думаю, да.

— Полный кретинизм. Но Хетти как была, так и осталась просто Хетти?

— Да. Слава богу. Им нужно было только свидетельство о браке, никакого брака тут вообще нет. Агнешка посылает эту бумажку в Министерство внутренних дел, босс Мартина помогает протолкнуть ее поскорее, и готово — Агнес Аркрайт становится гражданкой Соединенного Королевства.

— Не верю, что они так поступили. С их-то высокой нравственностью! — говорю я.

— Они — новое поколение молодых, — говорит Серена. — У них свои представления о нравственности.

Мне хочется знать о свадьбе подробнее, я расспрашиваю Серену. И успокаиваюсь. Я понимаю, что, по мнению Хетти, она совершила хороший, благородный поступок. Но всегда грустно, что на свадьбе обошлись без тебя, Хетти должна была бы меня пригласить — и как бабушку, и как человека, который ее вырастил, — хотя бы для того, чтобы я отказалась.

Когда я выходила замуж за Себастьяна, я ничего не сказала Ванде, было лишь двое свидетелей. Хетти сдавала экзамены и прийти не могла. Я нарочно так все рассчитала, чтобы избавить ее от неловкости, — кому интересна бабушкина свадьба? Может быть, Хетти просто поступает сейчас со мной так, как в свое время поступила с ней я?

Ванда не пошла на свадьбу Серены с Кранмером, сославшись на свой преклонный возраст. Венчались они через полмесяца после похорон Джорджа, наверное, потому Ванда и отказалась, такая поспешность была просто неприлична. На похороны Джорджа Ванда тоже не ходила, сказала, что возраст освобождает ее от обязательств по отношению к членам семьи. Еще когда Джордж был жив, она убеждала Серену, что хватит ей рыдать из-за его предательства, какая радость ухаживать за старым немощным мужем. Теперь она свободна от своего долга перед ним, пусть теперь его нянчит Сандра.

Джордж умер как раз в то время, когда суд принял условно-окончательное решение об их с Сереной разводе, но срок его вступления в силу еще не подошел, так что никто толком не знал, каков у кого гражданский статус.

Не удивляюсь, что институт брака вызывает у Хетти так мало уважения. Но почему, почему она не поговорила со мной, я бы ее остерегла, уговорила не втягивать бедного Мартина в такую путаницу практических обязательств и юридической ответственности.

Скоро месяц, как прошла свадьба. Хилари уехала во Франкфурт, и в распоряжении Хетти теперь очень приятный кабинет с видом на крыши. Элфи — ее милейшая, но несколько безалаберная помощница; Марина — когда она грозилась подать на издательство в суд, у нее сдали нервы от сомнений: надо ли с нами судиться или нет, — наконец-то закончила роман и принесла рукопись. Книга пройдет на ура. Агнешка нашла свой паспорт и послала письмо в Министерство иностранных дел вместе со свидетельством о браке, которое ни у кого не вызвало интереса. Кажется, Украина скоро станет частью Евросоюза, и потому никого не волнует, по какую сторону границы кто родился, все равно эта граница не сегодня завтра будет упразднена. Барб в декретном отпуске и уехала во Флориду; Дебора больше не беременна. Мартин работает сейчас в “Д’Эволюции”, его начальство — Сирилла Лейтон, эффектная и энергичная молодая особа двадцати семи лет. Она помогает Мартину в работе, поддерживает его и даже ему льстит. Сама она писать не умеет, но хотя бы сознает это, и если иной раз статья выходит под ее именем, его это ничуть не тревожит. И если говорить откровенно, эволюция сама по себе поинтересней, чем деволюция. Дарвинисты и неодарвинисты не дураки выпить, любят крепкое словцо, постоянно шутят и смеются, не то что журналисты, которые погружены в политические теории. Столкнувшись лицом к лицу с человеческой природой, они не впадут в пафос и не станут пытаться исправить мир с помощью политики — возможно, они вильнут вправо, разведут руками и скажут: “А чего вы хотели, такова жизнь”, но Мартина этим не удивишь. Он-то знает, с кем ему по пути.

Когда кто-то интересуется его семейным положением (просто поразительно, сколько молодых женщин на конференциях и вечеринках спрашивают его в лоб: “У вас кто-нибудь есть?”), он отвечает: “Я живу с подругой, она моя гражданская жена. У нас ребенок”. Конечно, он никому и словом не обмолвился о своей свадьбе и рад, что Гарольд вращается в более высоких сферах и потому редко бывает в журнале, иначе без конца подмигивал бы гнусно и намекал.

Политические перспективы Мартина неуклонно улучшаются; он рассчитывает, что партия выдвинет его кандидатуру где-нибудь в захолустье на Севере, и надеется, что он там не пройдет. Эти выборы желательно проиграть, тогда ему предложат какой-нибудь проходной округ поближе к Лондону. Хетти ведь ни за что не согласится уехать далеко от Лондона, он это понимает.

Вот Агнешка — та поехала бы за ним хоть на край света, но он ведь живет не с Агнешкой, а с Хетти.

Агнешка по-прежнему ухаживает за Китти, спит в своей собственной кровати, подает Мартину и Хетти еду, по-прежнему внимательна и услужлива, и, казалось бы, все хорошо и прекрасно, только теперь она почему-то плачет у себя в постели по ночам. Они слышат через стенку, как она тихонько всхлипывает и давится слезами. Чего ей не хватает? Что им надо сделать, чтобы она перестала страдать?

— Да что с ней такое происходит? — спрашивает Мартин. — Она не дает мне спать, а если я не выспался, я не могу писать.

— Мы столько для нее сделали, больше уже просто невозможно, — говорит Хетти. Не слишком-то Агнешка радуется, маловато выражает ей благодарности.

Мартин толкает Хетти локтем в бок, тихонько смеется и шепчет — они всегда разговаривают в постели шепотом:

— Почему невозможно? Возможно.

— То есть взять ее к нам в постель, как мы раньше брали Китти, пока в нашей жизни не появилась миссис Аркрайт и не объяснила, что этого делать нельзя? Нет, Мартин, ничего не выйдет. — Хетти говорит все это шутливо.

— Зачем ты называешь ее миссис Аркрайт? — говорит Мартин. — Звучит как-то неприязненно.

— Ах да, она ведь теперь твоя жена, и ты должен ее защищать. — Хетти и вправду чувствует, как в ней шевельнулась неприязнь. — Очень рада, что она вызывает у тебя именно те чувства, какие должен испытывать муж.

— Ну что мне делать, что? Это все ты же придумала. Не выношу женских слез. Вот уж шантаж.

Хетти спрашивает Агнешку, в чем дело, но Агнешка лишь качает головой и говорит: “Нет, нет, все хорошо”.

Китти надоели слезы, и она больше не пытается слизывать их язычком.

На следующую ночь, а может быть через ночь Хетти и Мартин занимаются любовью чуть более раскованно и шумно, чем обычно, они уже над собой не вольны. Потом Мартин говорит:

— Раз уж мы не можем жить без нее, надо нам что-то придумать, чтобы можно было жить с ней.

За стенкой начинают рыдать еще более бурно.

— Что бы ты там ни придумал, в свою постель я ее не положу. — Не надо бы Хетти этого говорить, она ступает на опасную территорию, сама это хорошо понимает, но удержаться не может.

— Господь с тобой, Хетти, ничего подобного у меня и в мыслях не было, — говорит Мартин. — Ты ведь не знаешь, о чем я думаю.

Вечно Хетти кажется, будто она знает, что происходит в его голове, и как же его это злит! Оба они принимают снотворное. Хетти засыпает, Мартин нет.

Мартина пугают его собственные мысли. Агнешкины слезы его возбуждают. Вскочить бы нагишом с постели и прямо сейчас оттрахать ее.

Она бы тогда перестала плакать.

Он мечтает об этом в журнале все дни напролет. Агнешка ведь его жена.

На днях она гладила, склонившись над гладильной доской, на ней была желтая кожаная юбка Хетти. Длинные ноги — голые, он видел, как играют ее мускулы выше колен сзади, и ему пришлось уйти в ванную, чтобы успокоиться. Нет, нет, он любит Хетти. Он не любит Агнешку. Хетти его женщина, ради нее он отказывается от встреч с девушками, которые заговаривают с ним на конференциях. Хетти мать его ребенка — Хетти, а не Агнешка, хотя, без сомнения, Агнешка больше заботится о Китти, чем Хетти. Китти уже знает довольно много слов, она произносит их чуть нараспев, как Агнешка, и чуть пришепетывает. “Боззе мой!” — лепечет она, копируя Агнешку. Хетти она не подражает, не чертыхается. Знает, что лучшее украшение маленькой девочки — добрый нрав и милота, а вовсе не напористая самоуверенность Хетти.

Он умиляется, видя, с какой нежностью Агнешка улыбается Китти, ее верхняя губа так восхитительно приподнимается, показывая зубы, — ни у кого на свете нет такой волнующей улыбки! И как тут не злиться на Хетти, это она заманила их всех в эту ловушку, поставила перед ним такую приманку. Что ж, сама заварила кашу, теперь пусть сама и расхлебывает. Мартин засыпает. Шестой час утра.

На следующую ночь он чувствует, что все, он больше ни минуты не может выносить Агнешкиных рыданий. И включает свет. Одиннадцать часов. Уже почти два часа, как все они легли спать: и Хетти, и Мартин, и Агнешка, и Китти, и даже котенок Сильви. Все ложатся спать рано, чтобы днем чувствовать себя бодрее.

Он встает и начинает тормошить Хетти:

— Послушай, Хетти, это невыносимо. Ты должна с ней поговорить.

Хетти с трудом выплывает из тяжелого постснотворного забытья и спрашивает:

— Что такое?

— Ты должна встать.

— Господи, Мартин, ну что тебе неймется? — говорит Хетти. — Ведь все так хорошо.

— Какая же ты бездушная, черствая, — говорит он. — Она же плачет, ты что, не слышишь?

— Ну и что, полячки любят плакать, — говорит Мартину Хетти. — Они этим славятся. Их так воспитывают. Если ей действительно так плохо, она может в любую минуту уйти. Она всего лишь наша прислуга.

— Она моя жена, — говорит Мартин. Говорит громко. Вот теперь Хетти наконец проснулась. Она сейчас произносила какие-то слова, она знает, но какие именно?

В соседней комнате Китти начинает плакать. Должно быть, Мартин ее разбудил. Хетти слышит, как Агнешка встает с кровати, берет Китти на руки и выходит с ней в кухню.

“Интересно, в чем Агнешка спит?” — думает Мартин. Раньше он не позволял себе об этом думать. Спит голая или, может быть, в ночных рубашках Хетти, которые она покупала еще до беременности и которые теперь ей стали тесны? Может быть, в той шелковой, полупрозрачной, бледно-зеленой, с большим вырезом, открывающим грудь, а на нее надевается что-то вроде пеньюара, чуть потемнее, с едва заметной претензией на стыдливость. Сейчас Хетти таких вещей себе не покупает. А когда покупала, он восхищался ими скрепя сердце. Его мать пришла бы в негодование от цены, отец изошел бы ядом по поводу непристойности. Сейчас Хетти натягивает на себя трикотажную майку, если холодно, а если тепло, ничего не надевает. Ему нравится, когда она не надевает ничего, но он уже так привык к ее телу. Оно нежное, красивое, родное, и он любит его, оно выносило его ребенка, но не обещает ему непредсказуемых открытий новизны. Сейчас ему хочется знать, какова Агнешка обнаженная. Он помнит, как вскоре после своего появления у них Агнешка демонстрировала ему танец живота. Интересно, она и сейчас занимается на этих курсах? Он не имеет понятия. Она его жена, а он знает о ней так мало.

Хетти надевает одну из рубашек Мартина — она ей до колен, — выходит в гостиную и видит там Агнешку с Китти. Мартин идет за ней. В интересах благопристойности он накинул на себя индийскую курту. Белая, из тонкого хлопка, доходящая до колен курта очень ему идет. Алистер привез ее Барб в подарок из Индии, решил, что это женская одежда, ну Барб и передарила ее Мартину. На его фигуре, с широкими плечами и узкими бедрами, она смотрится великолепно. Он в последнее время ходит в спортивный зал при их журнале. Сирилла заставляет. Агнешка всегда стирает курту отдельно, чтобы не потеряла белизну, и отглаживает так, что не остается ни складочки, ни морщинки.

На Агнешке блекло-голубой вельветовый халат, купленный в одном из магазинов Marks & Spencer. Она отколупывает крошечный кусочек от какой-то голубой таблетки и дает на кончике пальца Китти. Китти этот кусочек, судя по всему, нравится, она перестает хныкать.

— Что вы ей даете? — спрашивает Хетти. После снотворного она еще плохо соображает.

— Витамин В₁₂, совсем чуть-чуть, — говорит Агнешка. — Ее что-то разбудило и испугало. Мы в Польше даем этот витамин маленьким детям: полезно для нервов, а у нее еще и зубки режутся. Она немножко капризничает, но сейчас успокоится.

Агнешка смотрит прямо в глаза Хетти и улыбается светло и ясно. Улыбка открытая, уверенная, убедительная, но Хетти рада, что хоть слезы прекратились. Глаза у Агнешки, впрочем, не покраснели и не распухли. И сама она ничуть не сонная.

— А что дают детям на Украине? — спрашивает Мартин. Украина представляется ему краем света, и теперь, когда они с Агнешкой муж и жена, он хочет сообщить ей об этом.

— И на Украине тоже, — говорит Агнешка. — Они не так далеко друг от друга. — И улыбается Мартину той же светлой улыбкой.

— Раз уж мы все не спим, Агнес, — говорит Мартин, — сделайте-ка нам всем горячий шоколад.

Почему Мартин так неприязненно говорит с Агнешкой, думает Хетти, но Агнешка как будто не сердится. Ей вроде бы даже нравится, что он злится. Когда он называет ее Агнес, а она это ненавидит, она старается ввернуть “мистер Мартин”, а это ненавидит он.

Китти улыбается, глазки у нее закрываются, она спит. Агнешка относит ее в кроватку, возвращается в кухню и начинает варить свой знаменитый шоколад, кипятит, процеживает, взбивает, разливает, берет поднос и несет три чашки в гостиную, где Хетти и Мартин сидят рядышком за столом, точно сонные заговорщики.

— Из-за чего вы так расстраиваетесь? — спрашивает Хетти, это опрометчиво, но она задает этот вопрос уже в третий раз. — Почему вы все время плачете?

И тут Агнешка сбрасывает на них свою бомбу.

— Потому что я люблю мистера Мартина, — говорит она, — а быть с ним я не могу и потому должна уйти от вас, потому что это несправедливо по отношению к вам, Хетти, вас я тоже люблю.

Хетти чувствует, что у нее начинают дрожать руки. Ей приходится поставить на стол чашку с шоколадом. Шоколад очень горячий и восхитительно вкусный.

— Но вы не можете от нас уйти, — говорит Хетти. — Вы нужны нам. Без вас мы как без рук. Китти вас любит. Агнешка не может нас бросить, ведь правда, Мартин?

— Ей не позволит ее религия, — говорит Мартин. — Я ее муж. Она от нас не уйдет.

— Бедные, бедные ваши ручки, — говорит Агнешка Хетти. — Бедный, бедный ваш голосок! Я бы сделала что угодно, только бы вы не огорчались, но тут уж иначе не могу. Вы всегда были так добры ко мне, Хетти, вы настоящий ангел.

Агнешка уходит в ванную, приносит оттуда пузырек, вытрясает из него маленькую голубую таблетку и дает Хетти.

— Что это? — спрашивает Хетти.

Мартин пьет шоколад, хотя он слишком горячий и он обжигается.

— Витаминная добавка, — говорит Агнешка. — Ах, как нехорошо, когда руки дрожат. Хетти, у вас дефицит витамина В₁₂. У нас в Польше мы его прописываем для укрепления нервов.

— И на Украине, надо полагать, тоже, — говорит Мартин. — Эти страны ведь совсем рядом.

Хетти глотает таблетку. Мартин внимательно на нее смотрит.

— Выпей две, — говорит он, и Агнешка вытряхивает из пузырька еще одну таблетку. Хетти принимает и ее.

— Давайте выпьем за наше будущее, — говорит Мартин, — каким бы оно ни было. — И достает бутылку виски и три стакана, наливает в каждый по глотку, и все пьют.

— Я должна от вас уйти, — говорит Агнешка. — Нельзя причинять людям столько горя. Я вам так благодарна, Хетти, так благодарна вам, мистер Мартин. А теперь я пойду лягу, а утром мы обговорим все в подробностях, как надо сделать, чтобы было лучше для Китти.

— Выпьем и за это тоже? — говорит Мартин, наливает еще, и они опять пьют виски, и руки Хетти перестают дрожать, хотя она не представляет себе, как будет обходиться без Агнешки. Впрочем, сейчас это как-то не особенно и важно. Ей удивительно хорошо, она всех любит.

— Спать, — говорит Агнешка, зевает, потягиваясь, и уходит в свою комнату.

— Еще немножко, — говорит Мартин, подливает виски, и Хетти пьет. Вот теперь ей надо лечь, она хочет спать, спать, спать… Мартин ведет ее в спальню, и она блаженно раскидывается на кровати и перекатывается к стене. Это добротная, широкая, очень дорогая кровать, ее купила для них с Мартином Серена, когда они стали жить вместе.

Хетти спит. Мартин ложится рядом с ней, закрывает глаза и через минуту проваливается в сон, хотя задумал-то он другое. Потом просыпается и видит, что Агнешка подходит к кровати, как уже столько раз подходила во сне. Повторяющийся сон, в нем все заранее известно. На ней что-то зеленоватое, какие-то две штучки, легкие, как пена, их когда-то давно надевала Хетти. Это он их ей подарил?

Агнешка снимает верхнюю, и он видит ее маленькие круглые грудки. И вмиг сна как не бывало. Она улыбается, сдвигает вниз другую полоску пены, обнажая живот, и говорит:

— Я получила диплом с отличием. Хочешь посмотреть?

Он кивает, и мышцы ее живота начинают струиться и переливаться под кожей, хотя живот у нее совершенно плоский.

— Потрогай, если хочешь, — говорит она.

Мартин смотрит на Хетти, но Хетти спит.

— Похоже на мешок с котятами, — говорит он.

— Она будет спать долго, — говорит Агнешка. — Она сейчас совершенно счастлива, а я твоя жена. Китти тоже будет спать долго и крепко. Мы можем шуметь и кричать сколько душе угодно. У вас с ней всегда все так тихо, это же тоска зеленая.

— Что это была за таблетка?

— Роги, — говорит она. — Ты разве не знал?

— Рогипнол? А я дал ей виски.

— Вот и отлично, — говорит Агнешка.

Он протягивает руку и проводит по ее животу. Под рукой шевелятся котята. Не слишком приятное ощущение.

— В конце концов, ведь я твоя жена, а она только любовница, поэтому это моя законная кровать. У меня на нее больше прав, чем у Хетти. Та, в которой я спала, такая тесная и узкая, а эта большая, широкая, здесь хватит места всем троим. Если она не захочет, может идти спать на мою прежнюю, только, я думаю, если бы она сейчас не спала, то предпочла бы остаться здесь, с нами.

Агнешка ложится в кровать и придвигается к Мартину. Зеленая пена, при всей своей воздушности, слегка колется, но до того ли сейчас Мартину. Он отворачивается от Агнешки к Хетти, та улыбается во сне и придвигается к нему, он проводит рукой по ее бедру. Она перекатывается на спину, и его пальцы находят ее, она блаженно вздыхает и что-то бормочет, желая продолжения. А он поворачивается к Агнешке и бросается на нее, раздвигает ей ноги, поднимает колени. Ее широко раскинутые ноги сплетаются с ногами Хетти, обе женщины сейчас принадлежат ему, да, именно этого он хотел с той самой минуты, как впервые увидел Агнешку.

Это была среда, ночь первая.

— В 1886 году сэра Чарльза Вентворта Дилка, самого молодого по тем временам члена кабинета министров Гладстона, застали в постели вместе с женой и с ее горничной, — говорит мне Хетти через три дня после описанных выше событий. — Скандал не оставил от его карьеры камня на камне.

— То было тогда, а мы живем сейчас, — говорю я, — и политическая карьера Мартина только началась.

— К тому же в те дни было предельно ясно, кто есть кто. Кто горничная, а кто жена.

Меня так и подмывает сказать: “А кто виноват?”, но я молчу. Хетти сейчас надо щадить. Она сидит у меня за столом, сегодня суббота, утро, и еще совсем рано. Рядом стоит ее чемодан. Он еще не разложен. Ей нужно выговориться. Она уже рассказала мне о венчании, о визите в кошачий питомник, о своей новой, более высокой должности в агентстве, и вот теперь настал черед шоколада на сон грядущий, и Агнешки в ее, Хетти, зеленом пеньюарчике, который ей теперь разве что на нос и который был на Агнешке, когда она ложилась в ее постель.

— Я никогда в жизни не позволяла ей надевать его, — говорит Хетти. — Свинья.

Я говорю, что в сравнении со всем остальным, на что покусилась Агнешка, это, право же, — сущая мелочь.

— Знаешь, я ведь довольно много помню. Рогипнол не блокирует сознание полностью. Это всего лишь снотворное — легкий наркотик, к тому же возбуждающий центры удовольствия. Но я перед этим выпила две таблетки темазепама, потом две рогипнола, да еще виски, так что у меня все в густом тумане.

Я говорю, счастье, что она вообще осталась жива.

— В четверг утром, когда я окончательно проснулась, Агнешка была у себя, в своей постели, а Мартин спал рядом со мной, только я лежала с того края, что ближе к двери, а не у стены. Наверное, они с Мартином думали, что я ровным счетом ничего не буду помнить, но я помнила. Я могла бы подумать, что мне это все приснилось, но простыня была сбита на пол, там же скомканный зеленый пеньюарчик, который я больше не надеваю. Кнопки расстегнуты. Я оставила все, как оно есть, и спустилась в кухню, там уже была Агнешка, резала для Китти яблоко дольками, как будто ничего и не произошло. Только вся она была румяная, цветущая и словно бы умиротворенная.

Спустился завтракать Мартин, ему надо было в редакцию пораньше. Был такой же раздраженный, как и всегда, я не знала, что мне делать, что думать, и вспомнила своего инструктора по вождению, он мне как-то сказал: “Сомневаешься — воздержись”, — что ж, раз они не желают ничего говорить, буду молчать и я. Притворюсь, что ничего не случилось, а там соображу, как мне быть дальше.

Мартин нежно поцеловал меня на прощание, будто и в самом деле любит, да еще вдобавок слегка ущипнул за грудь через блузку, в которой я хожу на работу, она из очень приятной тонкой ткани, Агнешка ее накануне выстирала и приготовила, чтобы я ее надела. Блузка с длинными рукавами, это оказалось очень кстати, потому что руки у меня с внутренней стороны сплошь в синяках. Я только вчера увидела, как сильно они изранены, потому что все налилось черным и багровым. Но от этого его прикосновения у меня все внутри словно огнем полыхнуло, так ведь бывает, ты сама знаешь.

Она вспоминает о моем возрасте и просит прощения, а я говорю, что да, действительно, что-то такое смутно припоминается.

— Что ж, ты хотела все знать, — говорит она, и я соглашаюсь, что да, хотела.

И она рассказывает мне, что, когда после кофе снова поднялась в спальню, зеленый пеньюарчик уже исчез, простыню Агнешка постелила свежую, постель убрала и пылесосила пол, что-то напевая. Хетти была довольна, что она веселая. Что-то такое вчера вечером говорилось, что она вроде бы уйдет от них, но сейчас все эти разговоры можно забыть, все изменилось. Хетти предстоял трудный день в агентстве, а она чувствовала себя разбитой, но может быть, это всего лишь виски, а не вчерашние таблетки. Она вспоминает бледно-золотистую жидкость в стакане, она так дивно искрилась… Мартин наливал виски щедрой рукой.

— Но память начала возвращаться, что-то выплывало из тумана, прояснялось… Вот я стою возле кровати, Мартин обнимает меня сзади, а она… — Хетти умолкает. — Как ты думаешь, ба, она лесбиянка настоящая, законченная, или просто хочет угодить Мартину? Знаешь, я думаю, она его и вправду любит. Не буду пересказывать подробностей, такое не для твоих ушей, и дело не в том, что все это происходило со мной, — просто ты не молодая женщина и тебя это может шокировать.

Шокировать? Меня?! Господи боже ты мой, а все те художники из моей юности, а секс не только втроем, но и вчетвером, когда и связывали, и привязывали, и снимали на пленку, а все то, что происходило в притонах, а танцы со стриптизом вокруг шеста в Лас-Вегасе, когда надо было расплатиться за гостиницу и чтобы потом Чарли мог поехать на свое родео, — нет, он-то не танцевал, он просто собирал денежки, и ох какие немалые. Вообще американки лучше танцуют “грязные танцы”, чем англичанки: они вкладывают в них и весь свой задор, и бесстыдство. Обещать все и не дать ничего — подумаешь, великое дело, считают они. Но я обладала свойством, которое редко встречается: они соблазняли грубо и примитивно, я же была изысканно порочна, к тому же они слишком много улыбались. Как-никак я была не подружка гангстера, а натурщица, которую писали даже и известные художники, и это сказывалось. Толика утонченного шика всем по вкусу, так что платили мне неплохо.

Я не могу без боли глядеть на израненные руки Хетти; ссадины уже подсыхают. Я помогаю ей разобрать чемодан в комнате для гостей.

— Стало быть, выиграла Агнешка, — говорю я. — Ей достался муж, дом, ребенок, Мартин в качестве пожизненного кормильца, статус его жены в обществе, а ты, с чем ты осталась? Ни с чем! И неужели ты даже не сердишься на нее?

Она на минуту задумывается. Потом говорит:

— Ладно. Может быть, ты и права. Никакая она не о-пэр, она негодяйка, воровка, авантюристка — и к тому же сука. Она все заранее продумала, спланировала, каждый свой шаг на пути к цели, которую себе поставила. Вплоть до крупицы рогипнола, которую отколупнула от таблетки и дала Китти, чтобы ребенок не проснулся и не испугался криков и шума, — значит, Китти она тоже любит.

— О нет, — говорю я. — Из всех ее преступлений это — самое гнусное.

— Наверное, я кричала, и очень громко, — продолжает она. — Но я этого не помню, и Мартин, думаю, тоже кричал, ведь мы столько времени вели себя в постели как немые, потому что за стенкой была она. Так все и должно было быть. Мартин наконец-то дорвался — ну просто герой порнофильма. Может быть, именно этого он всегда и хотел, только сам себя не понимал.

Я прошу ее рассказать, что происходило вчера. Она пришла на работу, и все было как всегда, день как день, разве что приятель Барб, Тэвиш, пытался ее обхаживать, потому что секс — не тот, нормальный, когда он и она вдвоем, а вроде того, что был ночью у нее, — прилипчив как зараза, эта зараза витает вокруг тебя, и некоторые ее ловят.

— И скажу тебе правду, — признается она, — мне было так хорошо, я чувствовала себя такой ублаженной, ублаготворенной, что хотелось снова лечь в постель, пусть и дальше будет так же чудесно. И знаешь, все равно, в чью постель, вот что самое ужасное. В чью угодно. Но даже я понимала, что этот приятель Барб, этот самый Тэвиш, оказался бы серьезной ошибкой за обедом в “Дорчестере”. Около пяти вечера я взяла такси и поехала домой; Мартин уже вернулся. Агнешка собиралась укладывать Китти. Мы с Мартином помогли ей искупать ее, но никто по-прежнему ничего не говорил. Мне хотелось бросить им в лицо: “Не надо думать, что я все забыла; если вы на это надеетесь, то вы очень наивны”. Но сил у меня не было. Так что мы все рано улеглись спать по своим привычным постелям. Мартин, как всегда, лег к стенке, и я мгновенно уснула, думаю, что и Мартин и Агнешка тоже. И уж конечно, я уверена, она не плакала до рассвета, она крепко спала.

Это было с четверга на пятницу, ночь вторая.

Немыслимо не восхищаться, с какой изумительной тщательностью были уложены в чемодане вещи Хетти, рассказывала я Серене. Вещь от вещи отделена слоем папиросной бумаги, выглаженные трусики аккуратно сложены, каждая туфля в отдельном тканевом чехле, каждая баночка с кремом, каждая коробочка с косметикой, каждый тюбик, каждый флакон завернут в герметичную пленку и засунут туда, где осталось свободное пространство. Я думаю, вещи собирала Агнешка.

— На следующее утро завтрак прошел как обычно, — продолжает Хетти, — Мартин поцеловал меня на прощание у двери и пошел в одну сторону, я — в другую, Агнешка и Китти махали нам рукой с крыльца. И я увидела на безымянном пальце ее левой руки гладкое золотое колечко. Но мне не хотелось опаздывать, и потому я ничего не сказала: должна была прийти Марина Фейркрофт обсуждать свой следующий роман. Она работает как вол. Не успела кончить одну книгу, как уже начинает следующую. Вот ей и по карману всюду возить за собой собственных адвокатов, не важно, что адвокаты приглашают обедать стажерок. Вполне возможно, что Элфи с ним до сих пор встречается. После обеда она приходит в офис в приподнятом настроении.

Но день выдался удачный, я чувствовала себя бодрой, хотя была словно бы слегка оглушена. Ужин тоже прошел как обычно, только чувствовалась некая напряженность. Обручальное кольцо было по-прежнему на пальце, но никто это не комментировал. Я думаю, его купил Агнешке Мартин, но спрашивать не хотелось, я страшилась ответа.

Уже пора было ложиться спать, но никто и не думал выключать телевизор, мы все сидели и делали вид, что глядим на экран, но никто ничего не видел. Наконец Мартин его выключил и налил всем троим виски, и при виде золотистой жидкости в стакане во мне опять что-то словно бы затрепетало. И тут Мартин стал говорить — у него очень приятный голос, правда, бабуля?

Я говорю, что никогда особенно не вслушивалась в его голос. Мне, если честно, резал слух жесткий северный акцент, отрывистая интонация, такое впечатление, будто он каждым своим словом заявляет миру о своем несогласии с ним. Но вполне допускаю, что недавнее повышение по службе, новый босс и новая жена слегка смягчили его тембр. Может быть, он даже стал вкрадчивым и обволакивающим, как у людей, довольных собой.

Хетти продолжает:

— Мартин положил руку мне на плечо и спросил, помню ли я что-нибудь о прошлой ночи, — не о сегодняшней, а о вчерашней, а Агнешка уперлась в кулачки подбородком и вроде бы лизнула обручальное кольцо, смакуя его.

— То есть о ночи со среды на четверг? — спрашиваю я. — Нет, а что я должна помнить? Разве вот: Агнешка сварила нам шоколад, и я после него спала до утра как убитая. Вкусный шоколад она делает.

Мне хотелось знать, что будет дальше и что он мне скажет.

— На самом деле ты спала не все время, — говорит он. — Ты должна все узнать, этого требует справедливость. С нами в постели была Агнешка. Послушай, я не хочу тебя огорчать, но мы с Агнешкой муж и жена перед богом и людьми, мы обвенчаны в церкви, пойми же это наконец. Я связан с ней чувством долга. Нельзя позволить, чтобы она лила слезы всю ночь напролет. Это безнравственно.

— Не понимаю, какое отношение слезы всю ночь напролет имеют к нравственности, — говорю я. — По-моему, слезы относятся к сфере эмоций.

— Тогда сделай усилие и постарайся понять, — говорит он. — Господи, Хетти, почему ты вечно должна спорить. Но я все равно тебя люблю, несмотря ни на что. И Агнешка тоже тебя любит.

Я молчу.

И тут Агнешка говорит:

— У тебя удивительно красивое тело, Хетти. Красивее, чем у меня. И волосы, как мне хочется иметь твои волосы!

Еще бы тебе не хотелось, думаю я. А что еще ты хочешь? Могу их обрезать, заказать парик, и пожалуйста — носи. Ты отняла моего мужчину, моего ребенка, мою девочку, мой дом, мою одежду, теперь тебе понадобились еще и мои волосы? И тут на меня напал смех, я негромко смеюсь. Сильви прыгает ко мне на колени и начинает трогать лапкой мою щеку, лапка очень нежная. Мы с кошечкой снова подружились. Вообще-то она больше всех любит меня.

— Я рад, Хетти, что ты отнеслась к этому так просто, — говорит Мартин, уже сердясь на меня. Он встает. — Ну так как же мы все-таки решим? Все втроем, или вы со мной по очереди, или иногда ты и Агнешка. Может быть, составим график, как ты думаешь? Мы должны определиться.

И вот тут я начала бросать свои вещи в чемодан, но пришла Агнешка и уложила все как надо. Мартин отвез меня на вокзал. Я успела на последний поезд в Бат. И вот я здесь.

Она храбрая девочка и старается не заплакать. Я приношу пачку нурофена, пусть примет, чтобы не так болели руки, — на бедрах у нее тоже синяки, — и она послушно глотает таблетки.

— Бабуль, можно, я пока поживу у тебя? — спрашивает она. — Из Бата я смогу каждый день ездить в агентство. В поезде буду читать рукописи. Все в поезде читают. Мне будет очень удобно.

— Конечно, живи, — говорю я. — Пока Себастьяна не выпустят. А там что-нибудь придумаем.

Она ложится в постель: свежие белые простыни, пышные подушки, по ним рассыпались золотисто-рыжие волосы.

— Наверно, он сейчас с ней в постели, — говорит она. — В нашей постели.

Она борется со слезами, ее губы дрожат. Совсем как у маленькой Китти. Они обе храбрые. Хетти засыпает.

Я звоню Серене, хотя уже и поздновато.

— Оно и к лучшему, — говорит Серена. — Он мне никогда не нравился. Предпочитаю подлеца, который знает, что он подлец, тому, кто считает себя воплощением порядочности. Что ж, Агнешка победила. Мы, англичане, — нация побежденных.

И мы с ней вспоминаем живших у нас служанок и соглашаемся, что почти все были достойные, порядочные девушки, с подлостью мы сталкивались редко. Говорили о том, что на одного плотоядного хищника в природе приходится одиннадцать травоядных животных, и если вы встретили хищника — что ж, значит, вам просто не повезло. Вы спокойно жуете себе траву, все прекрасно, вдруг ночь пронзает душераздирающий вопль, а утром кого-то недосчитались, но желание забыть ночную драму скоро стирает воспоминание. Агнешка — плотоядная хищница. Слава богу, что Хетти сейчас у меня, в родном доме, спит и что волосы остались при ней. Мы согласно решаем, что последней каплей оказался даже не Мартинов график, а Агнешкино посягательство на ее волосы.

Мы вспоминаем главу из истории Гроувуда, когда Серена сбежала вместе с детьми в Лондон, потому что Джордж вытворил что-то ужасное, что именно — она не помнит. За детьми присматривали няни-австралийки, быстро сменявшие друг дружку: Нарель, Эбби-Роз, Эбони-Джо, и все девушки были такие здравомыслящие, такие земные, что она устыдилась собственных причитаний по поводу своей злосчастной судьбы, увидела, что это пустая трата времени, перестала дуться и вернулась домой к Джорджу. Нарель научила Лалли, которая, надо полагать, жила в это время у Серены, играть на диджериду[14]. А где была в это время я? Не помню. Мать я была никудышная.

Да, но что же будет с Китти?

Серена говорит, что пусть Китти лучше останется с Мартином и Агнешкой, Агнешка — хорошая мать. Лучше дружелюбно настроенный хищник, чем равнодушное травоядное. Хетти может навещать дочь. А когда Китти подрастет, решит сама. Детство проходит так быстро.

И мы с Сереной решаем, что пора спать. У нас нет уже тех сил, какие были в молодости, и слава богу, потому что иначе мы бы давно примчались на Пентридж-роуд и разнесли там все в щепки, всем бы стало только хуже. Что ж, силы убывают, мудрости прибывает.

С понедельника Хетти начинает ездить в Лондон на работу, у нее с собой элегантный кожаный портфель, набитый рукописями, и когда она утром уходит из дому, глаза у нее ясные, а возвращается с опухшими и покрасневшими. Она позволяет себе плакать только на обратном пути, по дороге в Лондон — ни единой слезы. Мартин время от времени звонит, но Хетти отказывается разговаривать с ним. Я спрашиваю ее, а как же Китти.

— Просто удивительно, до чего быстро мы забываем детей, — говорит она, — когда их нет у нас перед глазами.

— Я слышала такие слова от мужчин, — говорю я, — но чтобы их сказала женщина?

— Я это где-то прочитала, — говорит она. — Бог с ними, пусть себе живут и радуются, если это то, что им нужно. По крайней мере, у Китти будет своя комната.

В субботу она приходит в галерею помочь мне. Едва я успела открыть, как кто-то купил картину Себастьяна со стулом. Через десять минут я продала и ту, что с кроватью.

— Не опускай планку, — говорит Хетти, — и скоро ты будешь богата, как Серена.

Хетти думает купить себе квартиру в Лондоне. Сейчас она наконец-то может это себе позволить. Она говорит, что целую неделю плакала от ярости, омерзения, разочарования, ужасалась собственной глупости. И еще она плакала оттого, что с ней нет Китти. И не пролила ни одной слезы о том, что потеряла любовь Мартина. Он оказался совсем не такой, как она думала. Мартин не будет помогать ей материально. Да и с какой стати? Ведь они никогда не были официально женаты.

Она неплохо зарабатывает и способна о себе позаботиться, а на его плечах осталась Китти.

Они вместе выплачивают ипотечный кредит. Ей принадлежит доля в их доме, но существенная часть долга уже выплачена, поэтому она может взять кредит под залог этой выплаченной суммы или реструктурировать оставшуюся часть, чтобы меньше платить каждый месяц. Мартину придется впрячься в работу и тащить воз, ему надо содержать Агнешку и Китти, Агнешка ведь работать не собирается, она будет заниматься домом. Теперь Мартин до скончания времен будет писать статьи для “Д'Эволюции”, продавать свою душу и угождать Сирилле. Но это уже Агнешкина головная боль. Ушел от одной женщины, уйдет и от другой, от третьей, лиха беда начало.

Мы возвращаемся из галереи домой, проходим по мосту Палтни, садимся на скамейку в парке Парейд-гарденс на берегу Эйвона и смотрим на воду. Солнце садится. По воде плавают лебеди. Туристы кидают им вредный для здоровья белый хлеб.

— Знаешь, бабушка, — говорит Хетти, — я ведь вроде бы как сама все время направляла события. Взяла Агнешку на крестины, свела ее с отцом Фланаганом. Написала письмо иммиграционным властям. Что будет дальше, я знала. И предложила Мартину жениться на ней. Конечно, я прекрасно знала, что такое эта голубенькая таблетка, и знала, что у Мартина на уме, и проглотила не одну таблетку, а две. И знаешь почему? Потому что я ненавижу семейную жизнь. А если мне нужен мужчина, признаюсь тебе честно: мне все равно кто. Я просто хотела освободиться.

Я немею.

— Я сделала все честно. И теперь мне так легко, я счастлива, порадуйся за меня, — говорит Хетти. Она поднимает вверх свои сильные белые руки — синяков уже почти не видно — и тянется всем телом к небу, а солнце падает на ее прерафаэлитские волосы и зажигает их золотом — образ совершенной красоты, летящий из прошлого в будущее и пойманный мгновением, которое сделало фотографию богини.

Я открываю рот, чтобы возразить, но вспоминаю Ванду и себя, Серену, Сьюзен, Лалли, всех тех, чья кровь течет в ее жилах, а также тех, кто помог ей стать такой, какой она стала: это Розанна, Вера, Свеа, Райя, Мария, Сатердей-Сара и Эбби-Роз и много других, чьи имена я перечислять не стану — и потому, что не хватит места, и потому, что я просто их забыла. Потом думаю о дочери Хетти, Китти, и ее воспитательнице Агнешке: они на очереди следующие — и молчу. Потом говорю:

— Что ж, если ты счастлива, счастлива и я.

И в самом деле радуюсь за нее.

Фэй Уэлдон в английской женской прозе — звезда первой величины. Ее называют современной Джейн Остин. Мастер психологического сюжета, Уэлдон выпустила более двадцати романов (“Род-Айленд блюз”, “Жизнь и любовь дьяволицы” и др.), многие из которых экранизированы. “Ненавижу семейную жизнь” — драма современной женщины, оказавшейся перед выбором между семьей и карьерой.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

О-пэр (от франц. au pair) — помощница по хозяйству, обыкновенно молодая девушка-иностранка, приезжающая для изучения языка; за выполнение домашней работы получает жилье, питание и карманные деньги. (Здесь и далее — прим. перев.)

Зеленый горошек (франц.).

Менса — организация интеллектуалов, чей IQ выше, чем у 98 % населения.

У. Шекспир, “Как вам это понравится”, акт IV сцена I. Перевод Т. Щепкиной-Куперник.

“Книга Судного дня” — книга первой всеанглийской поземельной переписи, проведенной в 1085–1086 гг. по повелению Вильгельма Завоевателя.

Харли-стрит — улица в Лондоне, где находятся приемные ведущих частных врачей-консультантов.

Болезнь легионеров (легионеллез) — редкая разновидность пневмонии, считается болезнью больших городов.

Синдром Туретта — нервное заболевание, исследованное Жилем де ла Туреттом. Проявляется в мышечных подергиваниях и заикании, иногда больные извергают потоки нецензурной брани.

В натуральном виде (франц.).

Кристин Килер — английская танцовщица и модель, известная своей связью с министром обороны Великобритании Джоном Профьюмо, вызвавшей в 1963 г. правительственный скандал.

Стивен Уорд — лондонский врач и художник, познакомивший Джона Профьюмо с Кристин Килер.

У.Б. Йейтс, “Второе пришествие”. Перевод Г. Кружкова.

По традиции, на скачках в Аскоте дамы появляются в экстравагантных шляпах, меняя их каждый день.

Диджериду — музыкальный инструмент австралийских аборигенов, деревянная труба длиной до двух метров.