© В. Яковлева, перевод, 2015

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2015

Издательство АЗБУКА®

когда тебе семнадцать, кажется, что весь мир распахнулся перед тобой. Все дороги открыты, выбирай любую. Можно стать кем хочешь, можно любить кого хочешь. Но только не для Пренны Джеймс. Для нее существует список правил, так называемых заповедей, которым надо следовать, эти заповеди вдалбливают ей каждый день. И первая из них гласит: «Не дай бог, ты кого-нибудь полюбишь». Дело в том, что в Нью-Йорке Пренна появилась в двенадцать лет. Ей твердят: все они иммигранты. Но не из другой страны, а из иного времени, из будущего, где человечество оказалось практически уничтоженным в результате пандемии страшной болезни.

Но для девушки все меняется, когда она встречается с Итаном Джарвсом.

История Пренны — это история запретной любви, несущей с собой не только радости, но и страдания. А кроме того, это еще и захватывающее чтиво. Читаешь, и сердце сжимается от творящейся в мире несправедливости. Как же хочется, чтобы Пренна и Итан были вместе, но их любовь невозможна, запретна, любить друг друга — значит разрушить, уничтожить не только собственное будущее, но и будущее всего мира. Благодаря этой коллизии сюжет становится непредсказуемым. Лучшего жанра в литературе не сыщешь, такие книги обычно читаются залпом, от корки до корки.

Роман «Здесь и сейчас» очаровывает, завораживает читателя. Он не похож на прежние книги Энн Брашерс, такого автор еще не писала. В романе есть все, что мне так нравится в ее произведениях, — с той самой минуты, когда я прочла первую строчку черновика романа «Союз „Волшебные штаны“»: великолепный язык, блестящий стиль изложения, запоминающиеся характеры и поистине незабываемые темы — любовь и утрата, самодостаточность и твердость духа.

Сегодня все мы, сотрудники издательства «Delacorte Press», рады представить тебе, дорогой читатель, новый роман Энн Брашерс.

Прошу присылать мне свои отзывы по электронному адресу, буду с нетерпением их ждать.

С наилучшими пожеланиями,

23 апреля 2010 года

Хаверстро-Крик

У отца было много работы, и Итан отправился на рыбалку один. Обычно, пробираясь по лесу к речке с ее извилистыми протоками, он шел за отцом, стараясь не задевать колючих побегов, больно царапающих лодыжки. И сейчас мальчик даже немного растерялся: дорогу-то, оказывается, он знает плохо, хотя ходил туда уже много раз. Впрочем, теперь уж будет знать наверняка.

Наконец Итан вышел к реке, но увидел, что попал совсем в другое место, не то, куда они ходили с отцом… Впрочем, какая разница, подумал он. Там вода и здесь вода. Главное, чтобы рыба клевала. Итан снял рюкзак, положил на землю, насадил червяка на крючок и сделал дальний заброс. Теперь все было иначе, он забрасывал снасть не с целью продемонстрировать отцу, как он это умеет, а надеясь поймать рыбу.

Мальчик слушал, как журчит вода, следил за леской. Воздух был тих, ни ветерка. Впрочем, постой, вон там, вдалеке, что-то такое… Да-да, далеко внизу по течению какое-то необычное движение воздуха. Итан сощурился, потом открыл глаза и снова закрыл, пытаясь отогнать странное впечатление: ему казалось, что воздух над водой словно колышется, струится. Опять открыл глаза: да, он не ошибся, все так и есть, более того, воздух движется — как бы течет, переливается, рассеиваясь по сторонам.

Итан стал потихоньку пробираться в ту сторону, волоча по воде за собой леску. И скоро вдалеке за поворотом показался пешеходный мостик. Даже на таком расстоянии было видно, что воздух и листья деревьев там неподвижны. А здесь вдруг задул ветер, да все сильней, и воздух словно трепещет, прямо как рябь на воде. Итан медленно продвигался вперед и наконец почувствовал, что качество воздуха изменилось, он стал каким-то плотным, упругим, что ли. Мальчик снова сощурил глаза и с изумлением заметил, что солнечный свет вдруг преломился, образуя вокруг радужные полосы самых разных оттенков. Он сделал еще несколько шагов и кожей ощутил, что воздух теперь движется еще быстрее, омывает его, будто жидкость, правда намного мягче. Итан вгляделся пристальнее в отдельные цветовые пятна спектра, но те перемещались слишком быстро.

Мальчик выпустил из рук удилище — сгустившийся воздух будто сливается с водой речного потока и тащит за собой в эту вязкую массу. Итан совершенно утратил представление, где верх, а где низ, где небо, где земля, не понимал, как дышать в этом густом потоке, утратил даже ощущение собственного тела. Но странное дело, это его нисколько не обескуражило. Мальчику казалось, что он видит сон наяву, словно он очутился где-то в ином мире, хотя почему-то был уверен, что рано или поздно это закончится и он вернется обратно в привычную обстановку.

Итан понятия не имел, сколько прошло времени, час, два или только пять минут. Но настал момент, когда непрерывно перемешивающаяся с загустевшим воздухом река выплюнула его на твердую почву и постепенно все вернулось на свое место. Итан опять на несколько секунд закрыл глаза и, открыв их, увидел, что река, в общем-то, снова течет в своих берегах, воздух, как обычно, прозрачен, а солнечные лучи собрались и приобрели привычный золотистый оттенок. Он как стоял, так и сел на землю, медленно приходя в себя, пока не сориентировался, где верх, а где низ. Воздух был чист, как стеклышко, даже искрился, и за деревьями откуда ни возьмись появилась какая-то девочка.

Ну конечно, сон еще продолжается, и девочка эта ему снится, поскольку плоть ее тоже необычная, не как у нормального человека. Очертания расплывались по краям. Она была такая, какая могла бы прийти к Итану в мечтах: примерно одного с ним возраста, прикрытая лишь водопадом темных, влажных волос и потрясающе красивая, как какая-нибудь русалка или принцесса из сказки. Итан вовсю разглядывал девочку — ведь она не настоящая, она ему снится.

Не сразу до него дошло, что девочка стоит, обхватив себя руками, словно совсем замерзла, и вдобавок очень стесняется. Ноги ее по колено в грязи. Слышно прерывистое дыхание. Чем дольше Итан смотрел на девочку, тем больше подробностей замечал и более отчетливо видел черты ее лица. Нет, пожалуй, она настоящая, и не сто́ит вот так на нее пялиться.

Итан поднялся на ноги и опустил глаза. Но пара быстрых взглядов украдкой — и он убедился окончательно, что, хотя воздух вокруг девочки казался странно густым, словно заряженным, она никакая не нимфа, а живая, худенькая и дрожащая от холода девочка, ноги которой покрыты слоем грязи, и на внутренней стороне руки у нее какое-то странное синее пятно.

— Что ты здесь делаешь? Заблудилась? Тебе нужна помощь? — спросил он.

Ох, как трудно возвращаться из сна в реальность. Наверно, она купалась в реке и ее понесло вниз по течению. Впрочем, сейчас купаться ужасно холодно.

Девочка молчала. Итан старался смотреть ей только в лицо. Огромные глаза, крепко сжатые губы. Совсем тихо, только с листьев капало: кап-кап-кап. Кажется, ей никак не перевести дух. Наконец девочка покачала головой.

— Точно?

Снова то же движение. Похоже, она боится даже пошевелиться.

Да, она настоящая, но какая-то странная, на других девчонок не похожа, и не потому, что на ней совсем нет одежды. И все же она очень красива, да что там красива — прекрасна!

Итан расстегнул молнию спортивной куртки с надписью «Нью-йоркские гиганты» и, сняв ее, протянул девочке, сделав несколько шагов навстречу.

— На, возьми…

Она еще раз покачала головой, но все-таки осмелилась посмотреть на куртку, а потом и на Итана.

— Я серьезно. — Он сделал к ней еще два шага. — Если хочешь, можешь забрать насовсем.

Итан снова протянул куртку, и девочка, немного подумав, быстрым движением руки схватила ее. Итан успел заметить, что пятно на ее узловатой руке вовсе не синяк, а какие-то каракули черного цвета. Да-да, цифры, пять цифр, написанных от руки маркером или чем-то еще.

Пока она надевала куртку и застегивала замок до самого подбородка, Итан отвернулся и не смотрел. Потом девочка попятилась назад. В голове у него мелькнула мысль: а вдруг с ней случилось какое-то несчастье?

— У меня есть мобильник. Хочешь?

Она открыла рот, но заговорила не сразу, после довольно долгой паузы.

— Нет. — Быстрые вдох и выдох, вдох и выдох. — Спасибо.

— Тебе нужна помощь? Ты что, заблудилась?

Девочка беспокойно огляделась вокруг. Снова открыла рот и опять, как в первый раз, заговорила не сразу, словно чего-то боялась.

— Тут есть где-нибудь мост? — наконец пролепетала она.

Итан протянул руку вниз по течению реки:

— Вон там, сразу за поворотом реки. Хочешь, провожу?

— Нет.

— Точно?

— Да.

Видно было, что девочка действительно этого не хочет. Она еще раз украдкой взглянула на Итана, словно приказывая оставаться на месте, повернулась и пошла в сторону моста.

Он хотел было пойти за ней, но передумал. Смотрел, как она, спотыкаясь, бредет меж деревьев в его куртке, такая маленькая и беззащитная в этих зарослях с перепутанными ветвями деревьев и огромными узловатыми корнями, с грязью и кустарником, то и дело цепляющимся и царапающим своими колючками.

Один раз девочка оглянулась и посмотрела через плечо.

— Все нормально! — донеслось едва слышно. А потом она пропала из виду.

У реки Итан провел несколько часов и только потом отправился домой. Искал потерянную удочку, но найти уже и не надеялся. Ждал, может, девочка вернется, но и на это не надеялся, и она действительно не вернулась.

За обедом и после него, весь вечер и даже лежа в постели, Итан все думал о том, что́ видел сегодня. Наконец он встал, представил еще раз худенькую дрожащую руку и по памяти записал цифры: 17514. Он почему-то подумал, что это очень важно. Наверняка они что-то означают.

Следующие два с половиной года Итан вспоминал тот день так часто, что память стала давать сбои. Он уже начал сомневаться: да видел ли он все это на самом деле, была ли девочка, был ли вообще тот день в его жизни? Но вот настало первое сентября, Итан отправился в школу и, сидя за партой, вдруг увидел, как в класс входит та самая девочка, только теперь одетая, и садится прямо за его спиной.

23 апреля 2014 года

Мы назубок помним наши заповеди. Думаем о них каждый день. Как можно их не помнить? Мы заучили их еще до того, как прибыли сюда, и с тех пор, благодаря ежедневному строгому соблюдению, они прочно отпечатались у нас в мозгах.

И все равно мы — нас около тысячи человек — сидим сейчас на пластмассовых скамейках в бывшей церкви пятидесятников, утратившей, не знаю почему, свое религиозное назначение еще в девяностые, слушаем в хрипящих динамиках нервозные голоса членов общины, наряженных в свои лучшие одежды и по очереди озвучивающих наши двенадцать нерушимых заповедей.

Потому что так надо. Мы совершаем это каждый год в память об очень опасном переходе, предпринятом четыре года назад, в память о нашем чудесном прибытии в эту страну, где текут молочные реки в кисельных берегах: мы бежали сюда от постоянного страха, от болезней и голода. Такого перехода никто и никогда раньше не делал, а судя по тому, в каком состоянии мы оставили свой мир, никто и никогда больше не сделает. Поэтому 23 апреля — это нечто вроде нашего Дня благодарения, правда, без индейки и тыквенного пирога. По странному совпадению, в этот день родился Шекспир. И умер, кажется, тоже.

Мы совершаем этот обряд, поскольку в благодатном краю, где мы оказались, легко забыть, что мы здесь пришельцы и представляем для всех опасность. Поэтому заповеди нам насущно необходимы, а последствия в случае забвения их очень и очень серьезны. Так требует всякая строгая религиозная или политическая система. Если следовать предписаниям тяжело, надо постоянно напоминать о них своей пастве или подданным.

Я ставлю ноги на пол, в задней части зала начинает гудеть проектор, пуская луч сквозь полумрак помещения и медленно освещая первое лицо на широком экране за бывшим алтарем. Через мгновение неясные фигуры и тени превращаются в человека, иногда знакомого, иногда нет. Смотреть на это нелегко, но так делается всегда: пока мы повторяем заповеди, нам показывают лица людей, которых мы потеряли с тех пор, как в последний раз здесь встречались. Это как дань памяти на церемонии вручения премии «Оскар» или «Грэмми», но, с другой стороны… совсем не похоже. В этом году их семеро. Никакого комментария или пояснений не следует. Просто одно за другим на экране появляются и исчезают лица, вот и все. Но мы чувствуем и понимаем, что́ стоит за этими лицами, какая у этих людей была жизнь. Мы понимаем без слов, зачем такое преувеличенное значение придается этим слабым, но своенравным и упрямым членам нашей общины, лица которых сменяют перед нами друг друга.

Из-за кафедры вперед выходит доктор Стросс и читает первую заповедь о верности, и мама бросает на меня быстрый взгляд.

Слова заповедей никогда не вывешиваются для всеобщего обозрения, их вообще не пишут на бумаге. У нас это запрещено. Мы вернулись к древней устной традиции.

Я пытаюсь слушать. Я всегда так делаю, но эти слова столько раз сотрясали воздух в моих ушах, что утратили ясный смысл. Превратились в некий беспорядочный коктейль из беспокойных впечатлений и тревожных мыслей и чувств.

Доктор Стросс — один из наших руководителей. Всего их девять человек и еще двенадцать членов Совета. Руководители определяют общую политическую линию, а члены Совета доводят ее до нас, регулируя и упорядочивая нашу ежедневную жизнь. Каждый из нас приписан к определенному члену Совета. Я приписана к мистеру Роберту. Он тоже сейчас там сидит.

Из задних рядов встает девушка в зеленом платье, она собирается читать вторую заповедь, где говорится о временно́й последовательности. Головы сидящих учтиво поворачиваются к ней.

Читать текст заповеди перед собравшимися — большая честь. Все равно что исполнение роли в инсценировке на Рождество. Меня тоже однажды выбрали для чтения, три года назад. Мама нарядила меня в золотистые балетки, повязала на шею свой самый дорогой шелковый шарф. Щеки натерла румянами. Я должна была читать шестую заповедь о том, что получать врачебную помощь за пределами нашей общины строго возбраняется.

Девушка закончила, мы снова подняли глаза, послушно ожидая, кто прочтет третью заповедь.

На экране появляется черно-белая фотография миссис Брэнч. Мама знала ее, поэтому мне известно, что миссис Брэнч умерла от рака груди, практически неизлечимого. Фотография вряд ли была сделана в радостные для миссис Брэнч времена. Скорей всего, это произошло, когда ей сообщили диагноз. Я отворачиваюсь. И на секунду встречаюсь взглядом со своей подругой Кэтрин, сидящей на несколько рядов позади меня.

Думаю, наблюдая за руководителями, восседающими в ряд на возвышении, трудно определить, кто из них главный. Никто об этом никогда не говорит, но, по-моему, я знаю. Думаю, это случилось незадолго до того, как в тринадцать лет мне выпала честь читать шестую заповедь. То есть примерно через девять месяцев после нашего прибытия сюда.

Я еще плохо соображала, была худая, кожа да кости, все дни проводила у телевизора, чтобы научиться правильно говорить и вести себя. В школу еще не ходила. Какую-то хроническую болезнь легких обнаружили. Мама сказала, что мне еще сильно повезло: с такой астмой — и выдержала переход. Еще она что-то сказала про мой «повышенный коэффициент умственного развития», компенсирующий физические недостатки, хотя и с трудом. Мы старались делать вид, что все не так уж плохо.

А потом в феврале я сильно простудилась, и простуда перешла в воспаление легких. Мама сразу это поняла, потому что она врач и на полке в ванной у нее всегда под рукой стетоскоп. Вызвали еще двух докторов из общины. К этому времени я была уже очень слаба. Дышала через ингалятор, и меня срочно накачали антибиотиками и стероидами и бог знает чем еще. К пальцу прикрепили датчик уровня кислорода, и уровень он показывал совсем низкий. Организм продолжал бороться. Было трудно дышать, легкие не набирали достаточно воздуха. Чувство ужасное, не дай бог кому испытать такое.

На вторую ночь мне стало совсем плохо. Хуже и быть не могло, но я помню лицо мамы. Помню, как она кричала. Требовала, чтобы меня отвезли в больницу. Кричала, что простой вентилятор за одну ночь спасет мне жизнь. Думаю, в клинике нашей общины вентилятора просто не было — не успели обзавестись, когда прибыли сюда. Но вариант отправки меня в обычную городскую больницу даже не рассматривался, поскольку мы все представляли для остальных опасность, для обычных людей, которые здесь родились и у которых совсем иной, чем у нас, иммунитет. И еще была одна причина. А вдруг, полистав мою историю болезни или рассмотрев мою кровь в микроскоп повнимательней, врач или сестра начнут задавать вопросы?

— Я не хочу, чтобы она умерла!

В полубессознательном состоянии я слышала, как кричит и рыдает в соседней комнате мама. Она умоляла, обещала, что будет внимательно за всем смотреть, не позволит, чтобы со мной сидел кто-то чужой. Никаких анализов крови, никакой диагностики. Она придумает, как все устроить, чтобы все осталось в тайне и никому не повредило.

Чуть позже явилась миссис Крю. Даже несмотря на свои обедненные кислородом мозги, я почувствовала, что настроение в доме изменилось. Вскрикивания и мольбы прекратились, из соседней комнаты слышался только ласковый, увещевающий голос. И странное дело, я слушала эти спокойные интонации, которыми миссис Крю пыталась убедить маму, — мне они тоже показались убедительными, и в душе я приготовилась.

— Вспомни обо всех наших жертвах, Молли. Обо всех наших испытаниях…

Потом мама вышла из комнаты, и с миссис Крю заговорил мистер Роберт, опекающий меня член Совета. У меня было такое чувство, будто я слушаю их разговор, сидя где-то на насесте под потолком. Мне казалось, будто я уже умерла и миссис Крю спокойно толкует с мистером Робертом, что делать с моим мертвым телом, где надо получить свидетельство о смерти, как правильно вести себя, чтобы правильно распорядиться информацией обо мне, хранящейся в федеральной и местной базе данных. Для каждого из нас создавалась «легенда», и ее можно было оттуда убрать. Наконец миссис Крю прошептала о каком-то уколе или таблетке, не помню, о чем именно.

— Ангел смерти, — тихо сказала она.

И я поняла: это чтобы я, умирая, не очень мучилась.

Миссис Крю заверила мистера Роберта, что останется здесь, пока все не кончится.

Но ничего не кончилось. Рано утром мои легкие вдруг заработали лучше, словно оживились. А к концу дня мне стало еще лучше. И через полтора месяца я уже читала перед собравшимися в этом самом зале шестую заповедь.

Встает мистер Боттс, сидящий через два ряда за моей спиной, он будет читать третью заповедь, запрещающую нам, пользуясь нашими знаниями, что-либо здесь менять. Я помню его, он вел у нас уроки в начальной школе. Миссис Коннор, дама с редеющими волосами, одетая в какую-то нелепую оранжевую блузку, читает четвертую заповедь, которая в некотором роде является продолжением третьей. Я уже забыла, как и когда с ней познакомилась.

Пятую заповедь о необходимости беречь тайну читает парень по имени Митч, светило нашей общины, — как же, ведь он учится в Йельском университете. Эту заповедь мы все хорошо помним и чаще всего повторяем. Наши руководители буквально помешаны на каждой ее подробности. В пятой заповеди говорится о том, что мы должны мимикрировать в здешней жизни, стараться ни в коем случае не делать неверных шагов, не болтать ничего лишнего, чтобы не выдать, кто мы такие. Но я порой серьезно удивляюсь: что, если кто-нибудь и в самом деле оступится, сделает неверный шаг, проговорится, догадаются ли родившиеся здесь, откуда мы прибыли? А если даже и мелькнет у кого из них такая мысль, разве можно в это серьезно поверить?

Шестую и седьмую, касающиеся медицинских вопросов, по очереди читают двое незнакомых мне лиц, которые, скорей всего, как и я, сами едва выжили, вопреки всем заповедям.

На чтении заповедей с восьмой по одиннадцатую я ненадолго отключаюсь, потому что у меня от туфельки отскочила красная бусинка и я безуспешно пытаюсь найти ее, обшаривая глазами пол. Честно говоря, я рада смотреть куда угодно, только бы не на экран, потому что на самый конец церемонии оставили большую фотографию Аарона Грина, и я подозреваю, это не случайно. Мне очень грустно смотреть на благонамеренное и чуть смущенное лицо этого четырнадцатилетнего мальчика, который врал о себе так неуклюже и нелепо, что в прошлом году его посередине учебного года оставили дома и не пустили в школу. К нему домой явилась учительница, чтобы проведать его, а через два дня, отправившись в путешествие на лодке со своим отцом и дядей, Аарон Грин утонул в реке Хаусатоник. «Скорой» не вызывали, в отделение экстренной медицинской помощи не отправляли. Мистер Грин по-тихому исполнил все, что требовалось по правилам: позвонил куда следует, и все.

Я снова слушаю: читается двенадцатая заповедь. На этот раз, чтобы зачитать ее, встает сама миссис Крю, ангел смерти во плоти. Ростом она всего около пяти футов, прическа похожа на шляпку шампиньона кремини, и она все еще боится меня. Готова поклясться чем угодно, что миссис Крю читает эту заповедь, глядя в мою сторону.

Берем на всю компанию готовые обеды в кафе «Чипотл» за углом бывшей церкви пятидесятников и отправляемся в Центральный парк. В этом году церемония падает на среду, поэтому в школе занятий нет. Располагаемся на травке, устраиваем пир и пару часиков, между окончанием церемонии и началом происходящей раз в полгода молодежной вечеринки, пребываем в сладком безделье. Ну да, Церемония повторения заповедей закончилась, настроение у всех прекрасное. Почему бы и не повеселиться?

Вечеринка, конечно, полный отстой, но что нам остается делать? После церемонии все в общине от пятнадцати до восемнадцати лет собираются вместе и под глупую музыку затевают как бы любовные игры с влажными от робости ладонями. Ну и попутного вам ветра!

А все потому, что если мы вообще захотим влюбиться или иметь какие-то чувства, например влечение, вожделение и тому подобное, то, во-первых, у нас такое должно происходить только друг с другом. Смотри двенадцатую заповедь. И это не просто ради нашей же безопасности, как члены Совета нам постоянно подчеркивают. Это еще и ради здоровья и безопасности людей, которые не входят в нашу общину. Об этом даже шутить запрещено. Впрочем, мы и так мало шутим, какой бы повод ни был.

В парк мы отправляемся своей компанией: я, Кэтрин, Джеффри Боланд, Джулиет Керр, Декстер Харви и еще кое-кто из нашей школы Роклендского округа. Джеффри на солнышке быстро разомлел и уснул, Декстер сразу нацепил наушники и тоже отключился от внешнего мира, а мы с Кэтрин пошли прогуляться вокруг водоема.

— Так тяжело видеть лицо Аарона на экране, — говорю я, глядя на Кэтрин.

Прозрачные щеки ее вспыхивают.

Аарон жил с ними по соседству. У него была собачка, какая-то помесь с мопсом, звали ее Парадокс, и она частенько прибегала к дому Кэтрин. Кэтрин очень переживала за Аарона. Парню было нелегко, гораздо тяжелей, чем всем остальным. Я тоже беспокоилась за него. Кэтрин подарила Аарону свой старенький велосипед, и он везде катался на нем.

Я знаю, насколько Кэтрин ранима, да и скрытна тоже, но сейчас мне хочется высказаться. Хочется поговорить откровенно.

— Он почти не умел плавать. Так и не научился как следует.

Наверное, не стоило заводить столь болезненный разговор. Я это понимаю, но вижу на лице Кэтрин облегчение — ей ясно, куда я клоню: тут не надо договаривать до конца. Не надо ни с кем спорить, ничего доказывать. Я и не собираюсь. Как и все, я на словах принимаю версию гибели Аарона, мы обязаны это сделать, хотя всем ясно, что все это чушь собачья.

Кэтрин едва заметно улыбается. Ее глаза наполняются слезами. Она поднимает голову, смотрит на покрытые цветами ветки вишни, шатром раскинувшиеся у нас над головой. Вижу, что она готова вот-вот расплакаться.

Я беру ее за руку. Несколько секунд держу, потом отпускаю. Ни с кем другим я не могу позволить себе такой близости, только с ней.

— У его собачки теперь другая кличка, — говорит она едва слышно.

— Что?

— Папа Аарона дал собаке другую кличку, теперь ее зовут Эйб. Совсем ей не идет.

Возвращаемся на большую поляну, где все уже в сборе, и направляемся к жилым кварталам на окраине, где на верхнем этаже кафешки «Старшая сестренка» нам сдали большое помещение для вечеринки. Обычно сборища у нас бывают в Нью-Йорке, до него рукой подать, всего-то тридцать миль, а транспорта тут хоть отбавляй, а кроме того, город такой огромный, такой запутанный, что в нем легко можно раствориться без следа. Ведь мы предпочитаем, чтобы на нас поменьше обращали внимание.

Нынче вечером на втором этаже «Старшей сестренки» с потолка свисают ленты серпантина, столы, стоящие вдоль стен, сервированы а-ля фуршет. В передней части вижу несколько соглядатаев, узнаю́ их по другим вечеринкам.

— Пренна? Я не ошиблась? — слышу я, снимая куртку.

Ко мне подходит какая-то женщина, черные волосы с проседью, возраста примерно как моя мама.

— Да… миссис… — Никак не могу вспомнить, как ее зовут.

— Сильвия Теллер. Я… Мм… В общем, мы живем в Доббс-Ферри, — говорит она.

Кажется, женщина чувствует себя не совсем в своей тарелке. Мысли мои лихорадочно скачут, я не понимаю, чего ей от меня надо. Наконец до меня доходит, в чем дело. Когда-то она была подружкой моего отца. То ли они в одном колледже учились, то ли вместе оканчивали школу. Она явно в затруднении, как начать разговор, поскольку об этом говорить нельзя, никак не может ничего придумать.

Я знаю, что очень похожа на папу, он у меня был потрясающе красивый мужчина, его знали все в округе. Это первое, что может прийти в голову человеку, который его знал, когда он на меня смотрит. Как и папа, я высокого роста, у меня, как и у него, прямые темные волосы и широкие азиатские скулы. Я совсем не похожа на маму, маленькую блондинку, разве что глаза у нас обеих серебристого оттенка. Никому на подобных мероприятиях и в голову не может прийти, что мы с ней мать и дочь. Зато сразу бросается в глаза мое сходство с человеком, имени которого упоминать нельзя. И ситуация сразу становится неловкой.

Ладно, не хочется думать о грустном. Иду в туалетную комнату, чтобы умыться и немного подкрасить губы. И в дверях чуть не сталкиваюсь с выходящей оттуда Корой Картер. Мы одновременно делаем шаг назад.

— Привет, Пренна, — улыбается она.

— Привет, Кора. Как дела?

При встрече мы никогда не обмениваемся поцелуями, не обнимаемся и все такое. Люди в нашей общине предпочитают вообще поменьше касаться друг друга.

— Нормально, — отвечает Кора, изучая мой прикид. — Потрясно выглядишь. Какой у тебя поясок!

Опускаю голову, гляжу на свой поясок.

— Спасибо. Ты тоже потрясно.

— Видела галстук на Моргане Лоури? Бабочку? — радостно спрашивает она.

— Нет еще. Я только что пришла.

Галстук-бабочка на Моргане Лоури считается между нами вопиющей безвкусицей.

— Обязательно полюбуюсь.

— Уж полюбуйся. Ладно, до встречи.

— Пока.

Я вдруг ловлю себя на том, что на секунду дольше, чем положено, гляжу ей в глаза, и она от этого смущается.

Кору я знаю довольно давно. Все члены нашей общины прибыли сюда из одного и того же места, многие были знакомы еще в Постремо. Нас всех связывает то, что мы пережили страшное бедствие и у каждого есть свои незаживающие раны. Помню тот день, когда умерла мать Коры. Помню ее полуголодные-полубезумные глаза, когда ее тетя привела мать Коры с братом к нам в дом, чтобы мы позаботились о них. Помню также, что через несколько месяцев ее брат умер. Не хочется думать сейчас о грустном, но воспоминания сами лезут в голову. Подобных случаев в моей памяти наберется больше десятка, про детей из общины. У них, небось, тоже найдется, что обо мне вспомнить. А вообще, со времени прибытия сюда серьезней разговора, чем о пояске, у нас с Корой не было.

— До встречи. — Она неуклюже машет рукой и исчезает.

Я всегда стараюсь психологически подготовиться к такого рода разговорам, ведь впереди целый вечер. Примерно такие диалоги слышны изо всех углов. Никто не говорит о том, что́ нас всех по-настоящему связывает. Пропасть между нашими словами и мыслями огромна и мрачна, порой мне кажется, упади я в нее, падать буду вечно.

Но мы, как мне кажется, хотя бы чувствуем это. По крайней мере, я чувствую. Интересно, а как остальные? Хоть кто-нибудь? Я не знаю и, наверное, никогда не узнаю. Мы повинуемся нашим заповедям, как актеры сценарию, разыгрывая на огромной сцене бесконечно длинный спектакль. И хотя у нас нет зрителей, ни один из нас ни единым намеком не выдает, что это всего лишь игра.

Иногда я только и слышу то, о чем мы не говорим. Думаю только о том, о чем не должна думать, и помню то, о чем должна забыть. Слышу в этом зале голоса призраков, голоса тех, кого мы потеряли в старой жизни, — они умоляют, чтобы мы помнили их. Однако мы о них никогда не вспоминаем. Но, как едва различимый шепот, я слышу все, что мы чувствуем.

Джеффри сдвигает несколько столиков, и целая толпа юнцов рассаживается вокруг, непрерывно болтая друг с другом. Джеффри пододвигает мне стул, и я тоже сажусь. Оглядываю сидящих. Все они — мои друзья. И они мне небезразличны. Такова моя жизнь. Все болтают о своих поясках и туфельках, о машинах, которые хотели бы иметь, о спектаклях, телепрограммах, которые смотрели, но я ничего не слышу, громкие голоса призраков заглушают их разговоры.

Где-то около девяти служители помогают передвинуть столики ближе к стенкам и освободить место для танцев.

Джеффри машет мне рукой, и мы с ним пляшем под какую-то сладенькую популярную песенку. Остальные тоже дергаются. Вижу, как Кэтрин отплясывает с Эвери Стоуном, вечно сексуально озабоченным типом.

Если присмотреться внимательно, сразу станет видно, насколько все это натянуто, как мы все осторожны, как боимся лишний раз притронуться друг к другу, даже чуть-чуть, даже случайно. Мы ничего не можем с этим поделать. Свои нежные годы мы провели в атмосфере чумы. Я же вижу, как нормальные дети в нашей школе толкаются, хватают друг друга, обнимаются направо и налево. Но только не мы. Для нас либо полная физическая изоляция, либо… В общем, третьего не дано. Сначала существует первое, потом вдруг бац! — второе, и я подозреваю, что на фоне первого второе должно несколько раздражать и происходить довольно холодно и отчужденно.

Меня приглашает на танец Эдриан Понд. Берет меня за талию. Он высокого роста и довольно красивый, о нем у меня нет никаких мучительных воспоминаний, ничего такого из прежней жизни. Мелодия звучит медленнее, и Эдриан придвигается ко мне ближе. Ухом ощущаю его теплое дыхание.

Хочу хоть что-то почувствовать. И действительно чувствую. Но лишь в негативном смысле: хочу, очень хочу оказаться там, где ничего этого нет, где вообще ничего нет. Господи, как мне сейчас одиноко!

Прижимаюсь щекой к плечу Эдриана. Огни над столиками расплываются, и я закрываю глаза. Но мне нельзя делать этого, ни в коем случае, никогда. В голове возникает образ человека, о котором не следует думать в такие минуты.

Через несколько секунд я сдаюсь. Представляю, что это его щека касается моих волос. Его руки обнимают меня за талию. Да, это он обнимает меня, он умеет обнимать девушку. Я мысленно поднимаю голову и заглядываю ему в глаза, которые знают, как надо смотреть на девушку, он испытующе смотрит на меня, словно хочет, чтобы я рассказала ему все-все, и он все поймет.

Это нехорошо, я понимаю, но танец, медленный и изящный, я довожу с ним до конца. В воображении, разумеется, потому что только там такое может случиться.

— Эй, мартышка. Что с тобой?

Я не смотрю на него. Пытаюсь приделать к очкам отскочившую дужку. А у самой щеки так и пылают. Страшно поднять на него глаза, он сразу все увидит.

Он толкает мою ногу под партой. Я делаю вид, будто внимательно читаю, что́ написано в тетради.

Мистер Фазанелли отворачивается от доски, где только что писал формулы какого-то длинного уравнения.

Украдкой бросаю взгляд на руку Итана, на его колено. В лицо смотреть боюсь. Проклятые мысли сами лезут в голову. Нельзя позволять себе так думать о нем.

Он листает тетрадку, что-то ищет. Мистер Фазанелли снова поворачивается к доске, и Итан пододвигает тетрадку мне.

На странице незаконченная игра в «виселицу», мы начали играть еще на прошлой неделе. Голова и туловище уже висят.

Не поднимая головы, пишу букву «и» и двигаю тетрадь обратно. Итан пририсовывает к голове второй подбородок.

Пишу букву «к».

— Ты что, Прен, хочешь весь алфавит перечислить по порядку? — шепчет он. И пририсовывает к туловищу соски.

Наконец ему удается поймать мой взгляд. Я слишком долго не отвожу взгляда и вижу в его глазах все вопросы, которых старательно избегала: «Что с тобой сегодня? Что-нибудь случилось? Почему ты на меня не смотришь?»

Я быстро хватаю тетрадку и пишу: «В этом слове вообще есть буквы?»

— А ты попробуй следующую…

Я вскидываю голову. Мистер Фазанелли стоит рядом и смотрит на меня. Потом переводит взгляд на толстого повешенного. Потом снова на меня.

Гляжу на уравнение. Встаю и тащусь к доске.

Чувствую на спине взгляд Итана. А также взгляд сидящего сзади Джеффри. К счастью, звонит звонок, избавляя меня от длительной пытки уравнением.

Итан как ни в чем не бывало встает, еще и улыбается, и мы выходим из класса.

Он показывает мне раскрытую тетрадку. Пока я страдала у доски, уши повешенного обросли волосами.

— Червоточина.

Я недоуменно гляжу на него.

— Слово такое, понимаешь? — Итан тычет в тетрадку пальцем. — С буквами.

— А-а… Ну да.

— Начинать нужно всегда с гласных, дружок.

— Спасибо за подсказку.

Мы выходим на лестницу, колодцем спускающуюся вниз. Джеффри тоже тут как тут.

— Можно я поговорю с Пренной, всего минутку, — говорит он, догоняя нас, пока мы не растворились в хаосе кафетерия.

Итан бросает быстрый взгляд на меня:

— Об этом нужно спросить у Пренны, как ты считаешь?

— Наедине, без свидетелей. — Джеффри ведет меня к окну. — Ты должна вести себя осторожней, — предупреждает он.

Я гляжу на Итана: его уже окружила компания друзей по футбольной команде. Когда он не смотрит на меня, мне становится очень одиноко. Меня саму это удивляет. Когда я чувствую это одиночество.

— Ты меня слышишь?

— Слышу. А что, я стараюсь.

— Я говорю про Итана.

Я провожаю его до дверей, выходящих на аллею. Вдоль дорожки растут вишни, сейчас ветки их сплошь покрыты цветами, лепестки опадают, словно идет розовый дождь.

— Мы с ним просто дружим.

Ловлю себя на мысли, что не хочется произносить имя Итана вслух.

— А он это понимает?

— Да, думаю, понимает, что мы просто друзья.

С Джеффри легко прикидываться дурочкой, потому что он никогда не смотрит мне в глаза. Он снимает очки и протирает стекла краем рубашки.

— И он понимает, что тут нет ничего больше?

— Мы не говорим на эту тему. И я не стану говорить с ним об этом.

— Ну, раз так, я тебе верю. Просто хочу сказать, а вдруг он смотрит на все иначе.

— Ничего, я умею держать себя в руках. — Я прибавляю шагу. — Нам ведь разрешают заводить друзей, ты же сам знаешь. Даже полагается заводить друзей. Мы должны слиться с остальными, быть как все.

— Но нам не положено заводить друзей, которые смотрят на нас такими глазами.

Я останавливаюсь. Гляжу на лепестки, лежащие на тротуаре под ногами, плавающие в лужах после вчерашнего дождя. Сжимаю свои книжки так крепко, что ладони становятся влажными.

Вижу, что Джеффри явно не в своей тарелке. Сам не знает, о чем говорит.

— Прен, пойми, я просто не хочу, чтобы ты…

— Понимаю.

— Я не хочу, чтобы тебя…

— Понимаю.

Он оглядывается по сторонам, убеждается, что поблизости никого нет.

— Понимаешь, если эти люди, хоть кто-нибудь из них, узнают про нас правду… какими бы миленькими, какими бы надежными они ни казались… они тебя уничтожат… всех нас уничтожат.

Сколько раз я уже это слышала?

— Понимаю, — сурово отвечаю я.

— Будешь вести себя осторожней?

— Я так и делаю.

Вечером, когда еще совсем не поздно, слышу, как хлопает входная дверь. Вернулась мама, наверное, принесла поесть.

Заканчиваю задание по физике и спускаюсь вниз.

В сумке на кухонном столе курица, печенье, салат из капусты с майонезом. Достаю две тарелки и вилки с ножами.

— Ешь, что хочешь, сама! — кричит мама из коридора, где перебирает почту. — Мне нужно кое-что закончить, подтвердить завтрашние вызовы. Поем позже.

Оставляю на столе пустые тарелки. Есть, конечно, хочется, но лучше я подожду.

Большинство девчонок моего возраста не любят обедать с родителями, а вот я наоборот. Я всегда стараюсь устроить все так, чтобы было хоть немного похоже на семейный обед. А когда мама увиливает по разным причинам, мне хочется этого еще больше. Думаю, человек так уж устроен: любит бунтовать по любому поводу.

Вот папа всегда придавал огромное значение накрытому столу. Он говорил, что семейный обед — это становой хребет цивилизации, и в прежней жизни мы каждый вечер садились за стол вместе, сначала впятером, потом вчетвером, потом втроем, а тем временем мир кругом летел в тартарары. Так что становой хребет — это, конечно, да, но держал он уже что-то не очень.

У меня было двое младших братьев, и они один за другим в течение двух месяцев умерли во время третьей эпидемии лихорадки Денге, которая стала известна под названием чумы крови. Это случилось за год до того, как мы явились сюда. Один из множества фактов, истинность которых не подлежит сомнению. Мне кажется, как-то неправильно этот опыт описывать обычными фразами, построенными из обычных слов. Его нужно обозначить только одним словом. «Событие». Кучка обыкновенных букв, которым нет никакого дела ни до тебя, ни до твоих братьев. Похоже, это слово будет следующим в нашей игре в «виселицу».

Почти невозможно представить, чтобы такое вот «событие» случилось в мире, где мы живем сейчас.

Отец, которого мы звали Паппи, эпидемию пережил. Я думала, что он отправится вместе с нами, но он исчез в ночь перед самым нашим переходом.

— Он решил остаться, — сказала мама таким тоном, будто речь шла о том, что Паппи струсил или что его остановила какая-то необходимость. Но я знаю, все было не так. И больше на эту тему с мамой не заговариваю. Не могу вынести выражения ее лица. Поступок Паппи и ей принес много горя.

Через кухонную дверь выхожу на террасу. Опершись на перила, я гляжу на закат. Ищу глазами тоненький серпик месяца.

Обожаю это время суток. И это время года тоже, когда оживает наш дворик, распускаются большие белоснежные цветы кизила и бледно-желтые нарциссы, которые я сажала сама. Чувствую запах цветущей вербены, доносящийся от кустов, высаженных вдоль гаража.

Я прожила здесь уже четыре года и все никак не могу привыкнуть к этой красоте. Поначалу все казалось мне странным, даже раздражало, я не понимала, как можно получать удовольствие от этих звуков, красок, запахов, изумлялась, глядя на белочек, птичек и бурундучков, а самое главное, не давало покоя сознание, что можно целый день спокойно гулять, дышать свежим воздухом. Теперь уже я понимаю. И каждый божий день наслаждаюсь этим.

Меня все еще поражает эта пышность, щедрость природы, ее великолепие, все, что можно сажать, собирать и есть, все эти водоемы, в которых можно спокойно купаться. Люди здесь ведут себя так, будто все самое великолепное в природе цивилизация уже утеряла, но они ошибаются. Еще есть что терять, причем очень много.

Слышу отвратительный писк комара, и кровь леденеет в жилах. Чуткими ушами прислушиваюсь к этому звуку, поджидаю, когда комар сядет, и вот он садится, воплощение зла в чистом виде, на деревянную перекладину перил. Я отгоняю желание, которое усвоила с раннего детства: не подпускать комара к себе слишком близко, лишь на расстояние вытянутой руки, чтобы можно было шлепнуть. А теперь мне доставляет подленькое удовольствие размазать его в лепешку при всяком удобном случае.

Там, откуда я прибыла, комары олицетворяли собой самый примитивный страх, нутряной, вокруг которого вращались все остальные страхи. Мы наглухо застегивали противомоскитные сетки, разбрызгивали вокруг ядовитые вещества, читали молитвы и в страхе жались друг к другу в своих мрачных полусгнивших домишках, потому что комары несли нам смерть. От этого нелегко отвыкнуть даже теперь. Здесь они не разносят заразу, но несут с собой воспоминания и страшные сны.

Пока. Не несут смерти пока, до поры до времени. Гляжу на отвратительное пятно, только что бывшее комариком, с удивлением и омерзением. Мы здесь не боимся ничего такого, что тревожит местных, ни ограблений, ни даже убийств. Ураганы и наводнения кажутся здесь забавными приключениями по сравнению с тем, что грядет в будущем. Пока здесь жить до смешного безопасно. А бояться в этом мире, с климатом, становящимся все теплей и влажней, надо комаров, потому что, когда это случится, комары будут везде и от них не будет пощады.

Это совершенно ничтожная тварь, жизнь которой длится не более суток, без собственной воли, ничего не чувствующая, ни о чем не помнящая и уж наверняка не обладающая чувством юмора. Я гляжу на мертвого комара с каким-то болезненным изумлением и жду, когда еще один сядет мне на руку, щеку или лодыжку.

Впрочем, кто его знает, может, он и обладает свободой воли. Как еще объяснить такое число его жертв? А это миллионы людей, которым предстояла долгая жизнь, в голове у которых теснились воспоминания и самые разнообразные знания, скопившиеся за тысячи лет человеческой истории.

В конце концов, это просто несправедливо. Человек против комара. Кто станет победителем? Мы строим ракеты и возводим соборы. Сочиняем поэмы и симфонии. Додумались, как устроить проход во времени. И что же? Чтобы жить на планете с удобствами, мы погубили ее, отдав на милость комару-победителю. Если сейчас не удастся перевести стрелки, изменить ход вещей, комар будет торжествовать на всей земле.

А может, у него все-таки есть какое-то свое, болезненное чувство юмора. Я снова хлопаю по комару ладонью. Он победит, но хотя бы не сейчас.

Через кухонное окно вижу маму. Возвращаюсь на кухню и мою руки. Вижу, что ей удалось нарушить на столе мою изящную сервировку: она взяла тарелку, отошла к стойке и, сгорбившись над ней, ест.

— Как прошел день? — спрашиваю.

— Хорошо. А у тебя? — Мама поглощает еду быстро, не поднимая головы.

— Нормально.

— Слушай, утром снова звонил мистер Роберт. — Она не отрывает взгляда от своего салата. — Говорит, что вчера ты четыре квартала шла за какой-то незнакомкой и клянчила у нее резиновые сапоги.

— Ах да, правда!

Сейчас я должна покаяться и попросить прощения, но, вспоминая об этом случае, я испытываю нечто вроде волнения.

— Ты понимаешь, на ней были мои старые сапоги! Помнишь, ярко-синие, резиновые? С божьими коровками и попугаями. Раскрашенные от руки? Помнишь? Я их так любила!

Мама тычет вилкой в мясо цыпленка:

— Пренна, дело в том, что ты ведешь себя вызывающе и подвергаешь всех нас опасности. И ты это знаешь.

Такое со мной случается уже не в первый раз. Сейчас так много всякой одежды. Но к 2070 году уже не производили ничего нового, а в восьмидесятые мы все носили секонд-хенд, причем много из нынешнего времени. В начале девяностых, когда мы уже готовились к переходу сюда, бо́льшая часть одежды износилась в клочья. Я видела на людях свитера, шарфы и куртки как раз такие, как были у нас. Однажды на противоположной стороне улицы я заметила человека в клетчатой жилетке и шла за ним чуть ли не целый час, думала, что это мой папа. А такое поведение тоже считалось для нас недопустимым и опасным.

— Но эти сапоги не были похожи на мои, вот что поразительно, это были точно мои сапоги. Других таких во всем мире больше нет. Я всегда думала, кто это их так здорово разрисовал. Поэтому не удержалась и спросила у нее. Просто девчонка лет двенадцати. Замарашка какая-то, думаю, не причесывалась с самого Рождества. Довольно противная, честно говоря. Но она была настоящая художница! Невероятно. Думаю, художники всегда не такие, как мы их представляем.

Мама отрывается от тарелки и бросает на меня взгляд, единственно чтобы только показать, что моя история ей не нравится. Зато Кэтрин она понравилась.

— Мистер Роберт также сказал, что он хотел бы, чтобы ты на этой неделе два раза сверх положенного побеседовала со своим членом Совета, а в субботу обязательно помогла бы мне на моей работе.

— Серьезно?

— Пренна!

— Да что я такого сделала…

Ладно, сейчас, кажется, самое время сменить тему.

— А как дела у Маркуса?

— Живой… если можно так выразиться…

Мама начинает убирать еду. Я понимаю, что она больше ничего не скажет, да и что она может сказать? Могу только представить, как тяжело, должно быть, ей каждый день ходить на работу в клинику общины и видеть мальчика, у которого почечная недостаточность и которому не дают возможности получить так необходимый ему диализ.

Мама училась на врача в самом конце золотого века развития технологий, и для нее было большим разочарованием, когда она обнаружила, что здесь нет многих самых необходимых вещей. Наши руководители, как правило, стараются не приобретать громоздкого оборудования, работа с которым требует специального обучения и аттестации. Но тут ничего не поделаешь. Как мама порой говорит мне, решения принимает не она.

Когда-то мама была авторитетным и уважаемым врачом и ученым, это папа так говорил, у нее даже была собственная лаборатория. Сейчас такое трудно представить. Здесь мама главным образом занимается бумажной работой, составляет расписание консультаций. Прибыв сюда, она собиралась предпринять все, что только можно, чтобы предотвратить будущие эпидемии, и, я не сомневаюсь, это заботит ее больше всего, но я не слепая и вижу, как мешают ей наши заповеди. Не думаю, что сейчас от нее что-нибудь зависит. Мама уже ни за что не отвечает.

Понимаю, для нее ужасно тяжело сознавать это, но она мне ничего не говорит. Мама ни с кем не спорит, ни на что не жалуется. Она вообще мало говорит, разве что ворчит на меня иногда или старается от чего-нибудь предостеречь. В этом смысле она примерный член общины. Ходит на работу, ест, убирается по дому, снова ест, иногда что-то читает перед сном. Спит она под антимоскитной сеткой, это у нее бзик такой, оставшийся от прошлых времен.

А уж горя она в свое время хлебнула. Порой я думаю, что мама утратила веру в любовь. Для нее это непозволительная роскошь. Когда вот так теряешь близких людей, жить без любви как-то легче.

Впрочем, нет, неправда. Меня-то она любит. Порой я гляжу на маму и чувствую это. Чаще всего ее любовь выражается в форме страха, когда я говорю или делаю что-то такое, чего делать не следует.

Достаю две вазочки, две ложечки и пакет мороженого. Сажусь за стол, надеясь, что мама это увидит. Хотя бы один из нас должен соблюдать ритуалы, чтобы жалкие остатки нашего семейства совсем не развалились.

Мама домывает свою тарелку с вилкой и собирается уходить.

— Доброй ночи, милая.

К сожалению, из оставшихся членов семейства так думаю только я одна.

— Ну что, все задачки решила?

Когда Итан звонит, он сразу берет быка за рога. Ни тебе «здрасьте», ни «как дела». Будто мы с ним разговариваем уже давным-давно.

Я перевожу дыхание. Мне страшно, что это он, но я рада, а особенно рада тому, что он не видит моего лица. Я сижу за столом в своей комнате, перелистываю тетрадку по физике.

— Да.

— Сложные попались, правда? Особенно две последние.

— Мм… — Я нахожу нужную страницу. Да, в общем-то, и не сильно. Что тут особенного? — Ну да, пожалуй. Хотя и не очень.

— Конечно, детка. Сложные они только для нормальных людей.

Я слегка вздрагиваю, но ничего не говорю. Учеба дается мне легче, чем многим. И меня это смущает. Я не знаю, почему так случилось. Потому ли, что папа со мной много занимался дома, или просто потому, что мозги у меня так устроены. Иногда я думаю, уж не по этой ли причине меня взяли с собой сюда. Другому человеку, не Итану, я бы могла сказать что-нибудь типа: «Я этот материал знаю, проходила в летней школе», но когда я познакомилась с Итаном, то дала себе клятву никогда не врать ему по пустякам. Он следит за каждым моим словом и обладает странной способностью ловить меня на вранье.

— Покажешь, как сделала?

— Ты серьезно? А телевизор ты уже выключил?

Итан смеется, а я очень даже довольна собой. До встречи с Итаном никто и никогда меня не поддразнивал, а когда он сделал это в первый раз, я сначала не поняла, будто он говорил на суахили, но мне понравилось. Прозвучало неплохо.

Он вообще способный парень, особенно в физике. В свободное время Итан читает мудреные книжки, посвященные теории струн и квантовой теории гравитации. Два прошлых лета он проработал практикантом в какой-то лаборатории в Тинеке, штат Нью-Джерси, где проводят исследования в области теоретической физики. Домашнюю работу Итан делает, не отрываясь от экрана, где крутят сериал «Во все тяжкие». В моей помощи он не нуждается, задачки эти щелкает как орешки. А осенью пойдет учиться в Колумбийский университет.

Однажды Итан заявил, что звонит насчет домашней работы потому, что я самая красивая девочка в группе ядерной физики. Сердце тогда у меня чуть не выскочило от смущения, но это мало что значит, ведь в группе нас всего пятеро, и я в ней единственная девочка.

— Давай сегодня встретимся в библиотеке, хочешь?

По его тону слышу, что Итан хочет проверить, какое у меня настроение. Что и говорить, утром я вела себя довольно странно. Слышу в трубке фоном чьи-то голоса. Наверное, это его дружок Мэтт и другие ребята из спортивного блога, который он ведет.

— Нет, — отвечаю я.

А если бы я ответила искренне? «Не могу смотреть тебе в глаза, потому что мне стыдно от сладких мыслей о тебе на вечеринке после церемонии».

Вне школы мы с Итаном почти никогда не встречаемся — я не соглашаюсь, если он о чем-нибудь просит. Я даже предлогов не придумываю, чтобы лишний раз не врать. Но его это не обескураживает. Похоже, Итана мало колышет, что он звонит мне постоянно, а я ему никогда или что он придумывает для меня разные ласковые прозвища (Пенни, Хенни, Хеннипенни, Гули, Дуфас, Джеймс Первый), а я не могу заставить себя назвать его даже по имени.

— Завтра перед обедом у меня будет немного свободного времени, — решаюсь предложить я.

Ну да, к тому времени я уже успею прийти в себя.

— У меня испанский. Плевать, прогуляю.

— А я думала, у тебя контрольная. — В голосе моем звучит ворчливая нотка, и мне это очень не нравится. Я так часто ворчу, что иногда забываю об иных способах выражать свои мысли.

— Подумаешь, немного опоздаю.

Итан был первым, кто заговорил со мной в первый день учебы в девятом классе. Все произошло довольно странно. Был урок математики, он сидел впереди, потом повернулся и посмотрел на меня так, будто знал меня раньше, и мы с ним старые друзья, и у нас много общих дел, а от меня, казалось, ждал того же: что я буду вести себя так, будто знаю его тыщу лет. Прошло два года, а я все еще ломаю голову, пытаюсь разгадать смысл его взгляда.

А я не привыкла, чтобы на меня так смотрели. Я была стеснительная четырнадцатилетняя девчонка в каком-то нелепом платье. К тому же разговаривала заученными фразами из сериалов девяностых, и меня сторонились все одноклассники. Все, кроме Итана. Он вел себя так, словно у него за душой есть что сказать мне, что-то очень важное, словно давно ждал меня и я наконец появилась.

Помню мысль, которая засела у меня в голове в конце того учебного года, когда я, набравшись смелости, оторвала глаза от собственных туфель и посмотрела на Итана: «Ты же в жизни никогда и ничего плохого не видел. И думаешь, что мир всегда будет такой, как сейчас».

Итан на год старше меня, и мы с ним во всех отношениях противоположности: его все любят, всегда и всюду приглашают, все от него просто без ума. Но он не строит из себя всеобщего любимчика. Его кумир, например, Стивен Хокинг. Свои волосы золотистого цвета Итан подстригает сам. Носит всегда весьма оригинальные штаны армейского образца, несмотря на то что каждый месяц они становятся ему все короче.

Я стараюсь не придавать большого значения его вниманию к своей особе. Итан искренне хорошо относится ко всем, особенно к аутсайдерам, таким белым воронам, как я. Прошлым летом, например, он подружился с одним бродягой, который живет в парке и постоянно ошивается перед продовольственным магазином, а то и просто валяется там, завернувшись в одеяло. Итан зовет его Беном Кеноби и может часами толковать с ним про квантовую физику и все такое прочее.

Наши фамилии: моя — Джеймс, а его — Джарвс — в журнале стоят рядом. С самого первого дня учебы Итан стал опекать меня во время занятий на свежем воздухе и всяких общешкольных мероприятиях.

Итан считает, что мы с ним в чем-то даже похожи. Комплимент сомнительный, но наблюдение довольно любопытное. Но он относится к нам скорее не как к друзьям, а как к этакому любопытному объекту для исследования. Кажется, он знает, что я не совсем такая, как остальные. Или догадывается. Я это вижу по его глазам, он смотрит на меня, словно между нами в прошлом есть нечто общее.

Итану я никогда не лгу, но и правды ему не говорю тоже. Не могу. Расскажи я ему хоть что-то про себя, если бы даже можно было, мгновенно все изменилось бы между нами. Он и так уже для меня словно капля, которая точит камень, — когда я думаю о нем, все внутри у меня ноет.

В следующий понедельник я сижу на уроке физики, гляжу в окно на небо: синее-синее и ни единого облачка. Слушаю шум транспорта, доносящийся с Бей-стрит… и вдруг — оглушительный трезвон пожарной сигнализации в коридоре.

Не особенно торопясь, мы встаем, направляемся к двери. А чего волноваться — учебная тревога. В коридоре струйками к нам присоединяются ученики из других классов, и в конце коридора уже движется целый поток, который превращается в бурную реку, хлещущую из боковой двери.

— Это не пожарные учения, это воздушная тревога, — доносится до меня чей-то голос спереди.

Слышу, как эту фразу передают друг другу по всей колонне.

— Ну и дураки эти старшеклассники, — бормочет девочка слева.

Это в школе уже традиция, и довольно глупая: дважды в году, один раз осенью и один весной, как правило в теплый, солнечный день, кто-нибудь из старших классов устраивает что-то типа воздушной тревоги. Все уже привыкли к этому, как к переходу на летнее и зимнее время, но администрация школы всякий раз относится к их выходке с полной серьезностью.

Преподаватели выстраиваются вдоль колонны учеников, но мы не нуждаемся в инструкциях, сами знаем, что надо делать. Хорошо бы сейчас поболтаться немного на футбольном поле, погреться на солнышке, пока не отменят тревогу. Но не тут-то было.

Когда-то раньше, наверное, бывало и так. Пару часиков на свежем воздухе, а потом домой. Но школьное начальство быстро раскусило, в чем тут дело, и сообразило, что мрачное здание администрации поселка всего в двух кварталах от школы, и когда я перешла в старший класс, всех нас стали отсылать туда, чтобы воздушная тревога не казалась нам медом.

Есть что-то унизительное в том, чтобы шагать вот так, плотной колонной, по тротуару, а потом еще переходить улицу, поскольку здание поселкового начальства на той стороне. Ну прямо детский сад на прогулке.

Мы толпимся в вестибюле, нас распределяют по комнатам, в алфавитном порядке разумеется. Всем от буквы «А» до «И» достался актовый зал. От буквы «Р» до «Я», то есть до конца алфавита, — зал для пресс-конференций. Поникшая середина алфавита ждет дальнейших указаний. Наконец, всех от буквы «К» до буквы «П» запихивают в крохотную комнатку с четырьмя карточными столами, где старики обычно играют в бридж. Я наблюдаю, как старшеклассники звонят родителям и один за другим отчаливают, а юная и неопытная учительница биологии не может с этим ничего поделать. Возможно, директор школы рассуждал так: если старшеклассники увидят, что их «воздушная тревога» оборачивается праздником только для младших, то они прекратят безобразничать.

После бегства старшеклассников проводится перекличка, и как только училка биологии с самыми благими намерениями выходит за дверь, все оставшиеся, от «К» и до «П», дружно встают и тоже линяют, оставив нас с Итаном вдвоем. Он смотрит на меня, пожимает плечами. Берет потрепанную колоду карт из корзинки, стоящей посередине стола, за которым мы с ним сидим, и начинает тасовать.

— Во что играем? В «джин»? В «канасту»? Может, в «спит»?

Я качаю головой. Мне очень надоели школьные занятия, но я готова на что угодно, только не в карты играть. В моем знании современных реалий есть еще порядочные пробелы. Большинство этих пробелов второпях заполнялись в течение первых двух лет пребывания здесь, благодарить за это надо телеканал «Дисней», где непрерывно крутят мультики, которыми меня кормили постоянно и каждый день, но вот карточные игры я так и не освоила.

— Нет? Ладно. А как насчет «сумасшедших восьмерок»?

Я снова качаю головой. Чувствую, как разгораются щеки.

— А в «старую деву»? Или в «гоу фиш»?

Делаю вид, будто думаю. Нет, и этих игр я не знаю. Однажды, правда, видела, какие-то детишки играли в дневном лагере.

— А какие игры тебе нравятся?

Итан смотрит на меня со значением. Не сурово, не с осуждением, нет. Скорее, даже наоборот. Я уже много раз такое замечала. Любопытный такой взгляд, может, слегка испытующий, будто он понимает, что перед ним существо нежное и чувствительное, и обещает, что не воспользуется этим во зло.

Бросаю взгляд на полки, на которых лежат разные игры для стариков. Очень хочу увидеть «монополию». В эту игру я играть умею. Или в «четыре в ряд». Тут я могла бы сообразить, что к чему.

— Ты куда смотришь, Джеймс? Я тебе про что толкую? Про карты. Мы будем играть только в карты. Я так решил. Давай в «войну». Отличная игра, всем нравится. Идет?

Он делит колоду на две части, половину дает мне. Он что, проверяет?

Я внимательно гляжу, что делает Итан. А он кладет карту на стол. Я тоже. Ясно, что тот, кто выложил карту крупней, должен забрать, а иерархия картинок, от валета до туза, мне более-менее известна. Я складываю свои взятки в стопку, как и он, рубашкой вверх.

— Война! — объявляет он, когда мы оба выкладываем четверки.

Я гляжу на Итана и жду, а он на меня, и в голове у меня молнией проносится мысль: он знает, что я не умею играть в «войну», да и во все остальные игры, которые перечислил.

Он медленно, не торопясь выкладывает три карты рубашкой кверху, чтобы я смогла сделать то же самое.

— Готова? — спрашивает он. — Последняя перевернутая берет.

Итан больше не прощупывает меня, теперь он меня учит.

Я забываю, куда надо класть свою карту. В голове туман, теснится много разных мыслей. Наши взгляды встречаются, но на секунду, не больше.

Итан про меня что-то знает, не в точности, конечно, но догадывается, что здесь какая-то тайна. Нечто особенное, сомнительное, связанное с вечным страхом. И знает он это уже давно. Поэтому и таскается за мной, оказывает мне свое покровительство и милость. Он чувствует, что мне нельзя говорить о себе, и давить не собирается, но наблюдать за мной будет, как и пытаться понять тоже. Бывают такие минуты ясности между нами, когда он догадывается, что я тоже это понимаю.

Я снимаю очки и тру глаза. Верчу в пальцах карту.

— Ага, дама! — подбадривает он меня, когда я наконец кладу карту. — Отлично!

Итан все сделает так, лишь бы мне было хорошо. Всегда поможет выпутаться. Он понимает, мне это необходимо.

— Молодец, самое время положить даму, Джеймси! Давай бери, все твое.

Как он все-таки радуется, что я выиграла.

— Ничего, сейчас отыграюсь, — заверяет он. — Так что нос не очень-то задирай.

Итан изо всех сил старается быть веселым и беззаботным, но в глазах все же таится некая серьезность, кроется некий вопрос, желание защитить. Между нами всегда есть что-то невысказанное.

— Есть хочется, — говорит он. — У меня есть кое-какая мелочь. Пошли посмотрим, что там можно купить в автомате.

Я с удовольствием встаю и иду за ним, сунув руки в карманы джинсов.

— Карты — такая штука, Хенни, за день их не освоишь, — говорит Итан, похлопывая колодой мне по лопатке. — Думаю, мы начнем с «гоу фиш», а потом, пожалуй, и «старую деву» освоим. Потом перейдем к «спиту», а там и в «джин» научимся. У меня насчет тебя большие планы, дружок.

Не знаю, что ответить. Итан принимает это как еще один из моих странных изъянов, не спрашивает ни о чем и уж тем более не требует ответов. Просто хочет помочь. Он действует не так, как все, и довольно успешно.

— А потом, когда будешь готова, я научу тебя играть в самую лучшую игру… в «черви». Тебе она очень понравится, веришь?

Кап-кап-кап, капает вода. Не могу ему запретить, потому что не хочу.

Автомат почти пуст.

— Ох уж эти жадные дети, — бормочет Итан.

— Смотри-ка, чипсы еще остались. — Я стараюсь говорить нормальным голосом.

— Надоели, — корчит рожу Итан. — А куда, черт возьми, подевались чипсы с привкусом кетчупа?

Я смеюсь:

— А спиральки?

— Ими не наешься.

— Крекеры с сыром все раскрошились.

— Ну да, будто они лежат тут уже лет тридцать.

— Жвачка тоже не еда.

— Эх, сейчас бы пару-тройку шоколадных кексиков, политых сверху белой волнистой глазурью и со взбитыми сливками внутри, — вздыхает Итан.

— Смотри, тут есть еще «фрутос». Одна пачка осталась.

— А что, пожалуй, это дело, — кивает он. Сует монету в щель и колдует пальцами по кнопкам. — Мм… «Г», мм… четыре.

— Да это же семечки!

— Ой, верно. Мм… «Е»… шесть.

— Да нет же! Это свиные шкварки!

Не могу удержаться от смеха. Ясно, он просто дурака валяет. Я показываю пальцем на кнопку с цифрой пять, но Итан отталкивает мою руку.

— Сам разберусь, — говорит он, делая вид, будто палец его не слушается и сам собой хочет нажать на «Д», кукурузные колечки.

Я тоже отталкиваю его руку, в последнюю секунду.

— Да ты что! Кто сейчас это ест? — говорю я так, словно я нормальная, легкомысленная и беспечная семнадцатилетняя девчонка.

И вдруг, как бы со стороны, слышу свой смех и сразу умолкаю. Оглядываюсь: нет ли поблизости Джеффри. Дура я дура. С чего это вдруг я тут веселюсь, совсем распустилась!

С глухим звуком в приемник падает пачка «фрутос», и Итан выуживает ее оттуда.

Я извиняюсь, говорю, что мне надо в туалет, и по дороге мысленно ругаю себя на чем свет стоит.

К его руке прикасаться нельзя. Смеяться с ним тоже нельзя. Нельзя есть с ним эти дурацкие «фрутос». Я обманываю себя, когда делаю вид, что все это не имеет для меня никакого значения.

Двенадцатая заповедь в каком-то смысле сформулирована просто блестяще. Она не говорит прямо о том, что нельзя вступать в контакт с человеком, рожденным в этом времени, хотя подразумевается, что это абсолютно запрещено. В ней не говорится прямо, что нельзя целоваться, или брать за руку, или даже заниматься сексом, — по многим причинам это просто немыслимо. Такую заповедь можно обойти. Нет, там говорится: с родившимся в данном времени нельзя допускать близости. И вот тут нас поджидает ловушка. Близости…

Я знаю, что это такое. Это сложенные вместе секунды, когда мы с Итаном встречаемся взглядами, когда он поддразнивает меня и я его в ответ. Это всякий раз, когда он называет меня ласковым прозвищем, когда учит меня играть в «войну» и переворачивает мою даму картинкой вверх. И я страстно жду этих мгновений.

Тут уж меня не поймаешь, потому что ничего не докажешь — все ведь происходит у меня в голове, а уж туда точно никто не доберется.

Конечно, когда на следующей неделе я встречусь с мистером Робертом, меня ждет выговор. Но я скажу: «А что такого, я просто стараюсь вести себя как всякая другая девчонка моего возраста. Что я могу поделать, если Итан за мной хвостом ходит?» Они же не хотят, чтобы я вела себя как какая-нибудь отшельница или ненормальная, так? Нельзя же всем сидеть перед компьютером и с утра до вечера играть в «рунскейп», как Декстер Харви.

Если подать все правильно, мистер Роберт проглотит мои объяснения и успокоится на какое-то время. Но я не сомневаюсь: узнай он или другие наши руководители о том, что́ творится у меня в душе, в следующем апреле во время Церемонии повторения заповедей моя фотография тоже появится на экране.

Выхожу из туалета, Итан идет ко мне, лицо его чем-то озадачено.

— Только что видел Бена Кеноби. Он сказал, что идет наверх, в журнальный зал, и ему надо с тобой поговорить.

— Интересно…

Ну да, интересно — очень даже странно. Иногда я оставляю старику пачку крекеров или пару мандаринов. Однажды было холодно, и я оставила в его тележке шляпу, но мы с ним никогда даже толком не разговаривали. Он считается другом Итана, а не моим.

— Говоришь, только со мной?

— Он так сказал.

Что делать, ума не приложу. Опасаться его вроде особых причин нет. Человек он, похоже, хороший, добрый и очень старый, а то, что без банки с напитком его не увидишь и он слегка чокнутый, так мне плевать. Но тем не менее. В общем, топаю по ступенькам наверх, а Итан ждет меня внизу.

В помещении сумрачно и пусто, если не считать сидящего на полу, чуть ли не под столом, Бена. Его трудно узнать без тележки и баночного пойла, зато на нем шляпа, мой подарок, и это меня слегка трогает.

— Присаживайся, — приглашает он.

Бен все свое время проводит на свежем воздухе, в парке или возле магазина, и складки на его морщинистом лице обычно весело смотрят вверх. Сегодня они почему-то опущены.

Похоже, он приглашает меня сесть рядом, и я усаживаюсь на старый, потертый, когда-то бывший коричневым ковер. Радуюсь, что оставила дверь полуоткрытой.

— Дай-ка посмотреть на твои очки.

Неохотно снимаю и отдаю ему очки, и мир вокруг привычно расплывается в неразборчивое пятно.

— Я без них ничего не вижу, — сообщаю я.

Бен разглядывает очки со всех сторон, потом кладет к себе на колени:

— Думаю, это чушь собачья.

— Почему? Я правду говорю!

Это действительно так, причем касается всех нас, иммигрантов. В результате перехода у всех почему-то испортилось зрение. Даже контактные линзы не помогают. Мы все носим специальные очки, сделанные каждому на заказ, только в них мы видим более-менее нормально.

— Я бы, вообще-то, хотела, чтобы вы их вернули.

Ни с того ни с сего в голове мелькает мысль, не знает ли он чего. Руководители и члены Совета следят за каждым нашим шагом, стараются не упустить ничего из того, что мы видим, слышим, что говорим. Естественно, никто из нас об этом и не заикается, но все знают. Мне кажется, тут все дело в наших очках. Возможно, в них вмонтирована крошечная камера и микрофон. Перед тем как изложить эту теорию Кэтрин, — кстати, она поверила в нее не на все сто, — я сунула наши с ней очки подальше в другую комнату, в темный шкаф, и поплотней закрыла дверь, и мистер Роберт ничего об этом не сказал, а значит, ничего не слышал.

— Минутку, сейчас верну, но сначала давай поговорим, — произнес он.

Мне стало очень не по себе, в сердце зашевелилась тревога, раньше Бен со мной не разговаривал. Слушая, как он говорит, чувствую холодок на спине, впрочем, скорее это от его интонации. В тусклом освещении его впалые щеки отсвечивают серебром. Лицо исхудало, сам он выглядит таким потрепанным, что трудно сказать, сколько ему лет. Семьдесят или восемьдесят. А может, и все девяносто. Ну да чего тут гадать, особенно без очков.

— А что, в очках я такая некрасивая? — весело спрашиваю я, но он не улыбается, даже бровью не ведет.

— Возможно, мне понадобится твоя помощь.

— Ладно, — осторожно отвечаю я.

— Не хочу, конечно, тебя в это дело впутывать и не стал бы, но у меня нет выбора. На всякий случай должен тебя предупредить. То есть хочу сказать, что должен спросить, согласна ли ты.

Я сжала кулачки с такой силой, что ногти впились в ладони. Он бродяга и сумасшедший, и с ним нужно быть поделикатней.

— Пренна, слушай меня внимательно, это очень важно. В естественном ходе времени и событий бывают такие моменты, от которых зависит будущее. Скоро такой день настанет, и его нельзя пропустить, надо обязательно что-то предпринять.

Чувствую, что вся дрожу. В голове полная каша. А в мозгу стучит, не дает покоя: «Интересно, мистер Роберт слышит, что сейчас происходит? Какую заповедь я нарушаю? Как вывернуться из этой ситуации и не привлечь к себе внимания?»

— Я, в общем-то, и сам не знаю, как это случится, — продолжает старик с очень серьезным видом. — Но знаю когда. Меньше чем через три недели. Сейчас никто этого не видит. Такое можно видеть, только оглянувшись в прошлое. А у нас с тобой есть эта странная привилегия, и я твердо намерен ею воспользоваться. — Я делаю движение, чтобы встать, но он берет меня за руку. — Пренна, прошу тебя. Еще минутку. Это очень важно. Один-единственный акт… Это убийство… Оно изменит ход истории, и его надо предотвратить. Других подробностей сообщать тебе не хочу, в том нет нужды.

Чем больше Бен говорит, тем больше мне кажется, что я его где-то видела прежде. Но он не из нашей общины. Этого просто не может быть. Голос его будит во мне смутные воспоминания. Что-то из прежней жизни. Неужели я знала его еще тогда? Может, он друг моей бабушки Тайни? Или старший коллега папы или мамы? Я слишком испугана и не в силах остановить лихорадочную работу мозга.

Тут перед мысленным взором всплывает лицо мистера Роберта. Нет, надо успокоиться. Сделать вид, что я ничего не знаю. Не показывать страха. Нельзя допустить, чтобы старик это видел.

— Человек, который совершит это убийство… Он рассказал мне об этом перед смертью. Он был очень болен и говорил путано. Но в дате я не сомневаюсь. Не сомневаюсь, что здесь критическая точка, и он это тоже знал. Если пропустим, будет поздно. Назад дороги не будет.

— Мм… — Я мычу, откашливаюсь, перевожу дух. Стараюсь говорить спокойно, даже покровительственно. Что с него взять, он же чокнутый. — Если он умер, чего беспокоиться, что он кого-то убьет?

— Он еще не умер, — раздражительно говорит старик. — У него еще шестьдесят лет впереди.

Чувствую, у меня дрожат коленки.

«Кто он такой? Откуда взялся? Откуда знает про все про это? И зачем говорит именно мне?»

Нет-нет, хватит об этом думать. Даже сломанные часы два раза в день показывают правильное время.

— Ты меня прости, я застал тебя врасплох, — торопясь, продолжает Бен. — Я не хотел, но, как я уже говорил, мне нужна твоя помощь. Потому что ты знаешь будущее так же хорошо, как и я. Нельзя пропустить эту дату. Ты способна понять, что допустить этого нельзя.

Я встаю. Какое там, к черту, спокойствие. Надо поскорей убираться отсюда. И плевать мне на вежливость.

— Прошу тебя. Еще одно. Ваши люди говорят, что они этим занимаются, но они ничего не делают. Ничего не делают, понимаешь? Спрятались здесь, как трусы, пользуются всем готовеньким и стараются продержаться как можно дольше, вот и все.

У меня перехватывает дыхание. Сердце то прыгнет, то остановится. Стою как столб, потеряла дар речи.

— Человек, которого мы ищем, сам не понимает, что делает, но он это сделает. Только в конце он все понял. Перед смертью он сказал мне: «Прошу, не допусти, чтобы я сделал это».

— Мне надо идти, — говорю я едва слышно.

— Если тебе понадобится помощь, обратись к своему другу Итану. Он знает и понимает многое, чего не видят другие. Он тебе обязательно поможет. — (Я делаю шаг к двери.) — Дату ты уже знаешь. Семнадцатого мая. Я бы не просил тебя, если бы не крайняя нужда.

Спотыкаясь, поскорей выхожу за дверь, но потом, сама не соображая, что делаю, возвращаюсь:

— Пожалуйста, верните очки. Мне без них нельзя.

Бен достает их из шляпы и протягивает мне:

— Ну да, им нужно, чтоб ты без них никуда.

Я сижу в своей комнате и жду звонка. Или стука в дверь. Интересно, маме уже рассказали? Придет ли она с работы пораньше, чтобы проверить, что я все сделала, как мне сказали? Мистер Роберт будет один или еще с кем-нибудь?

Прошло больше трех часов, а сердце мое все еще сильно бьется. Почему мистер Роберт на меня все еще не вышел?

Мобильник звонил два раза, оба звонка от Итана, но я не ответила. Небось, думает, чего это я выбежала из клуба как сумасшедшая, а я не знаю, как все объяснить так, чтобы не соврать.

«Он знает и понимает многое, чего не видят другие». Что бы это значило? Неужели старик пытался впарить ту же самую чушь и Итану? Ну, Итан-то выслушал бы его и глазом не моргнул, не то что я, трусиха. Впрочем, ему-то это ничем не грозит.

Как бы хотелось собрать всю эту лапшу, которую навешал старикашка, в мешок, завязать покрепче и бросить на дно моря… но она свисает с моих ушей и не дает покоя.

Он сказал, что прибыл сюда, откуда и я, но этого быть не может. Уж очень он старый, слишком старый. Когда мы явились сюда, ему было уже много лет, он, наверное, давно родился, причем здесь. А как быть с деформацией непрерывности времени? С нами не отправился ни один человек старше пятидесяти.

«Ну конечно, это невозможно! Чего я вообще зациклилась на этом? Тут и думать нечего! Он просто чокнутый, и все!» Мой внутренний голос переходит чуть ли не в истерику.

Но почему мистер Роберт до сих пор со мной не связался?

А тут еще одна непонятность вылезает. Старикашка сказал, никто нас не слышит. И что им нужно, чтобы я без очков никуда. А он догадался прикрыть микрофон, чтобы нас никто не слышал? Откуда он все это знает? Он не должен этого знать. Но тогда зачем он взял мои очки? И почему сказал это?

А потом всплывает самое неприятное. Он сказал, что теперь мне известна дата. А я совсем не хочу помнить эту дату, изо всех сил стараюсь забыть ее.

Цифры медленно и неохотно возникают в памяти. У меня сосет под ложечкой, по коже пробегает холодок. 17514. Да, теперь я знаю эту дату, запомнила.

Лежу на кровати, пытаясь заснуть, но никак не получается: я все думаю, почему никто не позвонил и никто не пришел. Это еще страшней, лучше бы они объявились. Стараюсь не думать, но не могу, это требует много усилий, поэтому прекращаю борьбу: да пусть что угодно приходит в голову, наплевать. Мысли блуждают от одной к другой, пока не приходят к событиям поздней весны 2010 года. На события незадолго перед переходом и на некоторое время после него у меня странная амнезия: что́ в это время происходило, я совсем не помню. Не знаю почему. Думаю, переход из одного времени в другое как-то сказывается на деятельности организма. Это могло быть связано с процедурой очищения сознания, которой мы подверглись сразу перед переходом, или с «витаминами» — их мы принимали перед отправкой, чтобы уменьшить порожденные переходом стрессы и защититься от десятков обычных недугов, которым мы были особенно подвержены. Мы до сих пор каждый вечер пьем таблетки, но уже не столь сильнодействующие. В общем, я помню только то, что было за несколько дней до перехода, а сам переход и прибытие сюда совсем не помню.

Первое воспоминание относится к 2010 году. Это скрип калитки, ведущей на игровую площадку в местечке, про которое я почему-то знаю, что оно было в нескольких милях и за восемьдесят восемь лет от нашего дома. Это было неподалеку от городка Рай в округе Вестчестер, где мы, примерно двадцать детей и несколько взрослых-иммигрантов, первые две недели каждый день чего-то ждали. Может, и дольше. Тогда я совсем утратила понятие о времени.

Именно тогда взрослые, которые не присматривали за нами, «расположились» — расселились по обширной территории Нью-Йорка, устраивая себе вполне убедительное жилье с домами, хозяйством и всем необходимым для жизни остальных.

Я помню, как однажды сидела на этой игровой площадке на детских качелях, совершенно ошеломленная мощным воздействием на все органы чувств незнакомых запахов, звуков, возней живых птиц, порхающих и мечущихся вокруг высоких деревьев с густыми кронами. Помню, я думала, куда это подевался мой папа, если, конечно, он вообще здесь с нами, — наверное, просто занят устройством новой жизни и ему не до меня.

Недели через две мы с мамой переехали в наш дом, в первый раз на новом месте сели за стол вдвоем в этом новом мире, и тогда я поняла, что папы с нами нет и он никогда не придет. Мистер Роберт и миссис Синтия и раньше по очереди пытались растолковать мне, что в последнюю минуту папа отказался от иммиграции и что я должна принять это как факт и смириться, но по-настоящему я поверила этому в тот вечер, потому что папа никогда не пропускал семейного обеда.

— Ну что ты сидишь как дурочка, что у тебя за лицо? — помню, как миссис Синтия строго выговаривала мне на детской площадке, когда я, разинув рот, смотрела на нее, не в силах поверить в только что услышанное.

Представляю, как мы все тогда выглядели: как несчастные беженцы из истерзанной и разоренной страны. Собственно, так оно и было.

Помню также, что́ на мне было надето: одежду подбирали для меня и других детей в каком-то универмаге. Мы думали, так нас хотят поскорей вписать в окружающую обстановку, но на самом деле это лишь потому, что мы не знали ничего лучшего. Был конец апреля, дни стояли необычно теплые, но на нас напялили рубахи и кофты с длинным рукавом и штаны, чтобы не было видно синяков и порезов, полученных во время перехода, — опять же, как это все происходило, я не помню.

Уже в первую неделю пребывания здесь я стала кое-что подозревать. Сначала — темно-синяя спортивная куртка с надписью большими буквами «Нью-йоркские гиганты» на спине. С собой такую вещь мы не могли переправить. Вероятно, меня нашли в этой куртке уже вскоре после прибытия. И мама, и миссис Синтия, и мистер Роберт все приставали ко мне, откуда да откуда у меня эта куртка, а я и сама не знала откуда. Они думали, что я обманываю их или что-то скрываю, но это было не так. Я и до сих пор не знаю, откуда она взялась. Честно, все это для меня самой загадка.

Дело в том, что мне полагалось избавиться от нее, но я сохранила эту куртку, завернула в пластиковый пакет и засунула на самую верхнюю полку шкафа. Сама не знаю, зачем я ее сохранила. Но мне кажется, с этого и началась моя тайная жизнь, исполненная уловок и хитростей. Если тебя постоянно в чем-то обвиняют, то в конце концов начинаешь и в самом деле так себя вести.

Потом — непонятные цифры. Меня нашли в этой несчастной, неизвестно откуда взявшейся куртке, а на руке обнаружили написанные кем-то большие черные цифры. Конечно, все очень странно. Но я действительно понятия не имею, откуда у меня на руке взялись эти пять цифр. Мистер Роберт, мама и все остальные тоже не могли ничего понять и были явно расстроены. Я поклялась, что их написала не я. Думаю, они поверили, потому что почерк был точно не мой. Но я не предложила им никакого объяснения, и все сочли меня чрезвычайно трудным ребенком.

Мистер Роберт еще не очень шумел, но вот миссис Синтия испугалась не на шутку. До сих пор помню, как я смущенно смотрела на цифры, а она орала на меня, что они, мол, въелись мне в кожу и теперь их ничем не отмоешь. Помню, как она оттирала цифры жесткой губкой чуть не до крови. Мне приказали носить одежду только с длинным рукавом и никому не показывать надпись, но Кэтрин я все-таки показала. А потом мама в течение нескольких дней каждый вечер пыталась стереть цифры в умывальнике, пока не добилась своего. Такие вот упрямые цифры. Отпечатались в моей памяти навсегда.

На следующее утро я захожу перед школой к Кэтрин. Она открывает дверь и по моему лицу сразу видит: что-то случилось. Смотрит мне в глаза, но спросить не решается.

Я иду за подругой в ее комнату. Отец Кэтрин уже ушел на работу.

Ломаю голову, как это рассказать, какими словами.

— Ты Бена Кеноби знаешь? Ну, он возле магазина все ошивается?

— Да.

— Совсем из ума выжил.

— А что такое?

— Говорил мне какую-то чушь про какое-то преступление, про то, что надо его предотвратить, что знает, когда оно произойдет… Не помню… Забыла… Где-то в середине следующего месяца.

Проговариваю все это как можно более небрежным тоном, но глазами даю знать, что это очень важно.

Кэтрин неуверенно кивает. Она знает про мои цифры. Но я не уверена, увидит ли она здесь какую-то связь. Незаметно для постороннего глаза скребу себе руку.

— Конечно, я сразу испугалась и сбежала от него, он вел себя совершенно дико. Не верю ему ни капельки. — Последние слова произношу с убежденностью, опять же для тех, кто, возможно, слушает.

Кэтрин, похоже, пытается что-то сообразить. У нас с ней свой, тайный способ разговаривать, специальный код, что ли, мы пользуемся им, когда надо поговорить о родителях, или о членах Совета, или даже об Итане. Теперь надо как-то ухитриться сообщить, что опекающий меня член Совета еще никак не отреагировал.

— Мистер Фазанелли на завтра ничего не задал, — говорю я.

— Это хорошо, — отвечает она.

— Подожди, еще задаст. На выходные задаст в два раза больше.

Сразу после школы звонит мобильник.

— Здравствуйте, мистер Роберт, — начинаю я. — Что-нибудь случилось? — Сердце стучит, как молот по наковальне.

— Понимаешь, Пренна, не хочу дожидаться нашей обычной встречи, хочется сразу спросить про твой разговор с этим бездомным… Как его… Ты, кажется, очень с ним подружилась?

Лихорадочно пытаюсь понять, что означает его тон. Мама бросает на меня из кухни вопросительный взгляд.

— У тебя что-то стряслось? — спрашивает она.

Когда-то мистер Роберт мне даже нравился. Я была очень рада, когда меня приписали к нему, а не к миссис Синтии. У него круглое дружелюбное лицо, он всегда носит яркие галстуки, с радугой или лягушками, что меня очень забавляло. Вопросы задает всегда таким заботливым, сочувственным тоном.

— Сказать по правде, мистер Роберт, разговор был довольно неприятный, — серьезным голосом отвечаю я.

— Нелегко тебе было, наверно. — (Я так и вижу его лицо, когда он произносит это.)

Ну да, покровительственно хмурится. Возможно, потирает свой жирный подбородок, лицо озабоченное. Аарона Грина тоже он опекал. И с ним тоже так разговаривал. Но еще задолго до гибели Аарона я перестала доверять мистеру Роберту, уже не верила, что он искренне заботится обо мне. Думаю, на это как-то повлиял его жесткий, исключительно деловой подход к устранению мертвого тела в случае моей смерти, когда я была больна.

— Ну, вы же меня хорошо знаете, — весело говорю я. — Я всегда стараюсь быть внимательной к людям. Я считаю, что это очень важно, и мы об этом много с вами говорили, но сейчас я думаю, у меня нет больше повода относиться к нему по-дружески.

Изворачиваюсь и лгу, так что саму тошнит, но, к счастью, мистер Роберт тупой как бревно. Ведь сами научили нас врать, сделали нас притворщиками и симулянтами. Чего же еще им ждать?

— Мне кажется, ты рассуждаешь мудро, Пренна. — Эту фразу он повторяет довольно часто.

Когда-то я думала, что мистер Роберт действительно хочет похвалить меня: вот, мол, какая умница. Но теперь-то я понимаю смысл его слов: «Если мы узнаем, что ты еще раз разговаривала с этим человеком, очень об этом пожалеешь».

На следующий день после школы я приглашаю Кэтрин пойти поплавать в бассейне Ассоциации молодых христиан.

Нам все время твердят, что мы обязаны вести себя как все нормальные девочки, но при этом не выкидывать фортелей типа купания в бассейне этой организации в наших сделанных на заказ очках. Вот почему, когда мне надо откровенно поговорить с Кэтрин, я зову ее в этот бассейн. Мистер Роберт, должно быть, подозревает, что здесь что-то нечисто, и последние два раза, когда мы с Кэтрин ходили в бассейн, он сделал нам выговор. Но для меня главное, что он ни словом не обмолвился о том, что́ мы с ней обсуждали, а я нарочно подбросила ему несколько лакомых кусочков с целью подтвердить свою теорию. На этот раз мы наверняка опять заработаем выговор, может быть, нас даже накажут. В прошлый раз мистер Роберт не сумел придумать убедительных доводов, чтобы запретить походы в бассейн, но теперь, скорей всего, придумает. Возможно, мы в последний раз выйдем сухими из воды — каков каламбур! — но я все равно очень рискую.

— Я все время думаю про эти цифры, — говорю я, когда мы с Кэтрин заплываем на середину бассейна.

Кэтрин кивает. Без очков я вижу очень плохо, одни только силуэты, но цвет могу различать и ухитряюсь разглядеть, что губы у нее слегка посинели.

— Сначала я не поняла, но теперь понимаю, — осторожно отвечает она.

— Я пыталась разгадать, что же они означают, но представить себе не могла, что это дата. А теперь мне все ясно как божий день.

Я вижу, Кэтрин боится. Наш разговор ни к чему хорошему не приведет, к тому же она не на все сто процентов верит в мою гипотезу насчет очков.

Поэтому я тороплюсь поскорее высказаться. И говорю то, чего не должна говорить, даже думать об этом не должна:

— А что, если он никакой не сумасшедший? Или хотя бы не совсем чокнулся? А если эта дата существует реально и он действительно хочет, чтобы я что-то сделала?

Кэтрин снова кивает. Я знаю, что сейчас написано на ее лице, даже хорошо видеть для этого мне не нужно. Зеленовато-карие глаза широко раскрыты и наполнены тревогой: она очень за меня боится.

— Может, побеседовать с ним? Понимаю, что нельзя, не положено, ну а если он свяжется со мной снова? Не могу же я сидеть и ждать, пока наступит эта дата, и ничего не предпринимать, ведь правда? Он говорит, наши люди ничего не предпринимают и все от нас скрывают. Я так боюсь, что это правда. — (Тревогу Кэтрин даже с моим зрением нельзя не заметить.) — Ты меня прости. Сейчас замолчу. Не стоит тебя впутывать в это дело. Конечно, я играю с огнем и не хочу, чтобы ты пострадала. Все, умолкаю.

— Да нет, ничего, продолжай. Я просто очень за тебя беспокоюсь, — произносит Кэтрин едва слышным шепотом. — Вот и все. Прошу тебя, будь осторожна.

Я плаваю кругами, стараясь согреться:

— Да, думаю, надо с ним все-таки потолковать.

Ну никак не могу замолчать, язык бы мне отрезать!

В течение недели я иду после школы через парк, а потом мимо универсама. Я все еще не решила окончательно, что мне делать насчет старика. Когда я снова раздумываю о том, понимает ли он то, о чем говорит, не могу не задавать себе всех этих вопросов. А пока просто хочу его увидеть. На всякий случай заглядываю и в общественный клуб, но его нигде нет.

— Ты Бена Кеноби давно видела? — спрашивает меня в понедельник после уроков Итан.

Надо же, словно читает мои мысли.

После происшествия в клубе Итана я избегаю. Не хочу, чтобы он задавал неудобные вопросы, зачем да почему старик хотел со мной поговорить и что́ он сказал. Похоже, Итан все понимает. Но теперь стоит возле моего шкафчика и жует резинку.

— Несколько дней назад. — Я сую в рюкзачок учебник истории. Откашливаюсь. Помню, что дала себе слово не врать. — А что?

— Да нужно кое-что ему передать. Статью в газете. Я работал с ее автором… Это, кстати, женщина… На практике прошлым летом. Думаю, ему будет интересно.

Что-то настораживает меня в поведении Итана, кажется ненатуральным, фальшивым, словно он о чем-то беспокоится и тщательно старается это скрыть, и дело тут не только в его дурацкой жвачке.

Не знаю, как ответить. Между мной и Итаном редко возникает натянутое молчание, обычно мы начинаем подшучивать, поддразнивать один другого. Но сегодня смотрим друг на друга и молчим. И оба не знаем, что с этим поделать.

Наконец Итан открывает рот:

— Знаешь, эта женщина — блестящий ученый. Которая статью написала. Кстати, совсем недавно закончила Массачусетский технологический. По специальности — физик. Работает в области «кротовых нор», решает проблему их проходимости. Вообще-то, область ее интереса — использование энергии волн, а это так, просто хобби. — Он достает из рюкзака газету и протягивает мне. Вижу, что в статье полно диаграмм и уравнений.

— И ты в этом что-нибудь понимаешь?

— В общем, да. В основном. — Итан поднимает голову, понимая, что забыл прикинуться троечником, которому нужно помогать с домашними заданиями по физике. Достает из кармана салфетку, выплевывает в нее жвачку. — Нет, не все, конечно. Но меня самого давно интересует эта тема, где-то с тринадцати лет, ну, с тех пор, как со мной… Ммм… — Он умолкает и смотрит на меня. Открывает рот, снова закрывает.

— С тех пор, как с тобой — что?

— С тех пор, как я… Нет, ничего. Чепуха. — Лоб Итана морщится, на лице явное смятение.

Из нас двоих всегда я осторожничаю, я всегда скрытна, всегда создаю себе проблемы. И очень странно видеть в такой ситуации Итана. Если честно, у меня лучше получается.

— Так все-таки с тех пор, как что?

Наверное, не стоило задавать этого вопроса. Соглядатаи, небось, уже настроились на мою волну, ушки на макушке, стараются не пропустить ни единого слова.

Итан внимательно смотрит мне в глаза:

— Понимаешь, однажды со мной произошел очень странный случай. Мне тогда было тринадцать лет. Я пошел на рыбалку, на речку, довольно близко от дома…

Выражение его лица ставит меня в тупик точно так же, как и тогда, когда я разговаривала с ним в первый раз. Словно он ждет от меня какого-то знака, что я понимаю, о чем он.

— Да?

Неожиданно мне приходит в голову мысль: а почему, если это так важно, он никогда раньше не рассказывал мне и почему рассказывает сейчас?

— Вообще-то, я об этом особо не распространяюсь. То есть я, конечно, рассказал своим, когда все произошло, но они сами ничего не поняли, не знали, что и сказать. Я даже сделал несколько рисунков и показал им, и тогда меня записали на прием к школьному психотерапевту. — Он смеется, но, похоже, ему совсем не смешно, как, впрочем, и мне тоже.

Постепенно гам в вестибюле смолкает, становится достаточно тихо, и можно еще более отчетливо видеть всю странность ситуации.

— Я рассказал все Моне — доктору Гали, — ну, она физик, я про нее тебе только что говорил. Вообще-то, и Бену Кеноби тоже рассказал. Показал ему рисунки. Он тоже из тех, кто, ну… впрочем, неважно.

— Послушай, Итан! Что же все-таки произошло?

Я уже начинаю раздражаться и нервничать. Не знаю, куда это все приведет, какое отношение имеет ко мне, в какие неприятности я могу втянуть нас обоих, и все равно сдерживаться уже не могу.

— Ну, в общем… странное что-то там произошло… словно что-то случилось с воздухом над рекой. Это трудно описать… Ну вот, а потом… — Он снова испытующе смотрит на меня.

— И что потом?

Итан качает головой. Лицо у него сейчас усталое и неуверенное, словно он в чем-то сомневается.

— Так ты правда ничего не помнишь?

Мистер Роберт звонит перед обедом два раза, но я не беру трубку. Это нехорошо. Мобильник мне выдали не для моего удовольствия, а для того, чтобы мистер Роберт мог всегда со мной связаться, хотя он в этом никогда не признается. Иногда можно отделаться стандартной отговоркой: простите, я куда-то задевала зарядное устройство, и телефон разрядился. Но только пару раз, не больше. О боже, что-то мой аппарат давно не звонит, как странно! Но у меня такие возможности исчерпаны.

Сразу после обеда я иду к Кэтрин. Когда я выхожу из дому, мама бросает на меня тяжелый взгляд. В окнах дома, где живет Кэтрин, темно. Кэтрин и ее отец не из тех, кто любит гулять по вечерам. По пути домой пытаюсь придумать разумные объяснения, чтобы успокоиться. Может, какие-нибудь вечерние занятия, подготовка к поступлению в колледж? Вполне может быть, почему нет?

— Мистер Роберт звонил, — говорит мама, как только я переступаю порог.

— Я сунула мобильник не в тот карман, — беспечно отзываюсь я. — Скорей всего, остался в школьном шкафчике.

— Не забудь завтра забрать.

— Конечно.

— Он хочет, чтобы ты вечером никуда не отлучалась, а завтра после школы сразу отправлялась домой, и я пообещала, что так и будет. Он хочет поговорить с тобой лично еще до следующего собрания. — (Я уже иду наверх.) — Пренна!

— Что?

— У тебя все нормально?

Надо ответить. Маме надо почувствовать, что она исполняет свой долг.

— Этот бродяга, который околачивается на стоянке около универсама, наговорил мне всякой чепухи… Чокнутый какой-то, вот мистер Роберт и беспокоится, хочет все это проверить. Больше ничего.

Немного позже я — опа! — бросаю мобильник за окно. Но перед этим убеждаюсь, что дождя в ближайшее время не будет. Он приземляется как раз между нарциссами, которые я сама сажала. Теперь аппарат и в самом деле куда-то затерялся. Черт бы его побрал!

Думаю о том, что́ пытался рассказать Итан. Прикидываю и так и этак. И этак и так. Похоже, нынче ночью не уснуть.

На следующий день Кэтрин в школе не появляется. Я начинаю паниковать. Что делать? Мучения невыносимые. На каждой перемене бегу к шкафчику Кэтрин и жду, что она появится. Надеюсь, мои подозрения ошибочны и она придет. Может, пошла к зубному врачу или еще что.

Идти домой сразу после школы кажется мне безумием. Да еще по приказу. В голову приходит идея: подождать здесь, пока меня не отыщет мистер Роберт, или самой поискать его.

В кабинете его нет. Через некоторое время снова возвращаюсь. Он на месте.

— А-а, Пренна. Девочка, которую никак не поймать. А тут и сама явилась, — говорит он, открывая мне дверь.

Недолго думая, вхожу и плюхаюсь на диван, как делаю уже четыре года.

— Куда подевалась Кэтрин Уонд?

Мистер Роберт садится в свое кабинетное кресло и долго устраивается поудобней, кресло под ним громко и жалобно скрипит. Неторопливо поправляет очки.

— Кэтрин решила перейти в один потрясающий интернат в Нью-Хэмпшире и закончить учебный год там.

Я бросаю на него сердитый взгляд:

— Кэтрин сама решила?

— Послушай, что это за тон, Пренна?

— Почему она так решила? — спрашиваю я и тяжело вздыхаю.

— Если честно, ее уговорили Синтия и отец. Но, помимо прочего, мы подумали, что вам нужно отдохнуть друг от друга. Мне кажется, ты ставишь ее в трудное положение, обсуждая с ней неподобающие вопросы и требуя, чтобы она хранила все в секрете. А она всегда тебя слушается.

В уме перевожу на более понятный язык: они пытались добиться от Кэтрин, чтобы она все рассказала, но подруга не выдала меня, и тогда ее сплавили подальше. И почти наверняка не в какой-то там потрясающий интернат, в общем, приняли меры, и дай бог, чтобы с ней не случилось ничего страшного. Возможно, просто упрятали в надежное место. Может, и правда в Нью-Хэмпшире, а может, и нет.

— Кэтрин не сделала ничего плохого. За что вы ее наказываете?

Со скрипом мистер Роберт откидывается на спинку кресла и складывает руки на толстом животе. Как и многие взрослые нашей общины, он на всю катушку пользуется тем, что здесь нет никаких проблем с едой.

— Мы не считаем это наказанием, Пренна. Это возможность спасти ее в непростой и, возможно, опасной ситуации.

Ля-ля, тополя. Интересно, а почему меня не отослали? Если это отвечало бы их целям, меня бы отправили в две секунды. Маме навешали бы лапши про потрясающий интернат, и она без проблем встала бы на их сторону.

— Давай-ка сейчас немного поговорим о твоем друге Итане, — продолжает мистер Роберт. Ну да, именно этого я и ожидала.

— Хорошо.

— Расскажи, о чем вы говорили вчера после школы.

— Да ни о чем таком, а что? — пожимаю я плечами.

— Ты догадываешься, о чем он хотел тебе рассказать?

Гляжу мистеру Роберту прямо в глаза. Как приятно хоть немного отдохнуть от вранья.

— Понятия не имею.

— Ты понимаешь, почему он обсуждал это с тобой?

Снова пожимаю плечами:

— Думаю, потому что урок физики закончился.

Бросаю взгляд на вазочку с жевательными конфетами на кофейном столике. Помню, ела их чуть не горстями, потом заболела пневмонией и после этого смотреть на них не могу.

В голове забрезжила мысль: а вдруг меня здесь задерживают нарочно, чтобы докопаться, что мне известно.

— Помните того бездомного старика, про которого мы с вами говорили? — спрашиваю я.

А голосок-то у меня вполне ничего, воинственный. Не сомневаюсь, если кто слышал бы меня сейчас, захотел бы, чтобы я замолчала. Мне бы и самой хотелось.

— Да, конечно.

— Он говорит, что мы тут ничего не делаем, чтобы предотвратить будущие эпидемии, вообще ничего не делаем. Говорит, спрятались тут, и все.

Мне хочется поддразнить его, спровоцировать, но не тут-то было, мистер Роберт умеет держать себя в руках.

— И ты ему веришь?

— Нет. Не знаю. Не думаю. Но даже если он чокнутый, откуда он все это знает?

— Ты думаешь, он все знает?

— Нет, но… — На этот раз я говорю более убежденно: — Но как об этом не думать? Разве мы что-нибудь делаем?

Мистер Роберт снова откидывается на спинку, заложив руки за голову. Гляжу на его подмышки.

— Пренна, ты должна верить, что мы делаем все на благо нашей общины и остального мира. Но, как ты хорошо знаешь, нам приходится действовать, сообразуясь с нашими заповедями. Когда станешь постарше и докажешь, что способна строго соблюдать эти заповеди и вести себя осмотрительно, ты тоже примешь участие в наших общих усилиях.

Пропускаю мимо ушей все, что он сказал после моего имени. Как только мистер Роберт начинает фразу с моего имени, точно, сейчас будет врать. Я его давно изучила. Впрочем, и с любого другого слова станет врать, это я тоже знаю.

— Да, мистер Роберт. Я понимаю.

И пока он бубнит о том, как важно доверять ближнему, я сижу, уставившись на жевательные конфеты, и пытаюсь разрешить серьезное, основополагающее противоречие: как можно что-то уладить, устроить, если невозможно ничего изменить?

Мистер Роберт от меня ничего не добьется, как, впрочем, и я от мистера Роберта. Но если он дает мне свободу самостоятельно собирать информацию, я, может быть, соберу кое-что, пока меня не остановят.

— Ну хорошо, Пренна. — Он смотрит на часы. — Принимай пилюли, береги здоровье, будь умницей. — Когда мистер Роберт хочет избавиться от меня, всегда говорит одно и то же.

Он встает. Я тоже встаю. Гляжу на него, хмурясь:

— Вы должны вернуть Кэтрин домой, а вместо нее послать туда меня.

Мистер Роберт слегка ослабляет узел галстука. Кажется, он уже сыт мною по горло.

— Пренна, не искушай меня.

Я извлекаю мобильник из зарослей нарциссов и направляюсь в парк. Уже смеркается. Жду, когда на улицах зажгутся фонари. Потом иду дальше. К столику в парке, где старик чаще всего торчит со своей тележкой, и консервными банками, и грязными павлиньими перьями. Но его там нет.

Сажусь за столик одна, проверяю мобильник. Пропустила звонок, номер незнаком, а также три голосовых сообщения от мистера Роберта. Сообщения я удаляю, не слушая. Не знаю зачем, набираю номер Кэтрин. Все равно не ответит, бесполезно. Не сомневаюсь, у нее теперь другой номер мобильника, если вообще есть мобильник. Слышу нежный шепот ее предыдущего сообщения. Набираю снова и опять слушаю, не выдерживаю и плачу. Ложусь на стол и гляжу на шевелящееся над головой черное кружево листьев на фоне высокого вечернего неба.

Мысли блуждают, я начинаю думать об Аароне Грине. Он пытался чего-то добиться здесь. В самом деле.

Я не хочу закончить так же, как он. Мы все несвободны, но я хотя бы могу гулять и наслаждаться солнышком, выращивать цветы, лакомиться малиной и даже иногда купаться в океане. И ни в коем случае нельзя допустить, чтобы и с Кэтрин сделали то же самое. Уж я постараюсь. И если для этого надо, чтобы я ничего ей больше не рассказывала, не буду.

— Надеюсь, ты надеваешь наушники, когда слушаешь это сообщение.

Таинственный номер появился у меня в мобильнике, когда я была на кухне. Я побежала в свою комнату, чтобы послушать сообщение. Звучит голос старика. Нажимаю кнопку, чтобы поставить на паузу. Сердце скачет галопом. Высовываюсь в коридор, слышу внизу голос мамы. Потихоньку закрываю дверь, плотнее вставляю в уши наушники. Трудно сказать, что этот человек не знает, о чем говорит. Сажусь на кровать и жму на кнопку.

— Надеюсь, я не напугал тебя, — говорит он. — Я знаю, тебе было трудно поверить в то, что я сказал. Это нормально. И еще я надеюсь, ты обо всем как следует подумала и станешь доверять своему разуму. Ваши люди не единственные путешественники во времени. Я прибыл сюда один через двадцать четыре года после вас, но попал в то же самое место и в то же самое время. Я знаю, через что вы прошли. Я тоже через это прошел, мне пришлось еще хуже. Я все знаю, Пренна: Кэтрин куда-то отправили и тебе сейчас одиноко. И я повторяю: если что, поговори с Итаном и расскажи ему всю правду. Он знает больше, чем ты можешь себе представить. Тем временем я хочу дать тебе кое-что… на всякий случай. Найди меня при первой возможности. И еще, Пренна, сними ты эти очки, которые тебя заставляют носить, а таблетки, которые принимаешь, выброси на помойку.

С чего это он взял, что я его послушаюсь? Он что, не знает про заповеди? Не понимает, что решается судьба моей общины, а на чашу весов брошено мое прошлое и само мое существование? Ведь жизнь у меня только одна, другой нет.

Слушаю сообщение еще два раза и только потом удаляю. В голосе старика чувствуется какое-то странное напряжение. Хочу попытаться вспомнить, где я его могла видеть в прошлой жизни, но боюсь. Минуло так много времени, и жизнь моя была совсем другая, кажется, невозможно уже припомнить ничего, невозможно представить образы прошлой жизни в теперешней ситуации. Они непереводимы сюда, как непереводимым может быть древний мертвый язык.

И еще в душе у меня искоркой теплится абсурдная надежда, которая мучает меня с того самого дня, как мы сюда прибыли: отыскать незнакомца в спортивной куртке. Много раз уже я пыталась, но потом махала на все рукой. Не думаю, что смогу еще раз попробовать. Но что, если?..

Бен говорит, я должна рассказать Итану правду. Пытаюсь это себе представить. С чего начать? «Итан, я явилась сюда из будущего». Так, что ли?

Вряд ли получится. Даже если бы мистер Роберт позвонил и приказал так поступить, не знаю, смогла бы я? Это как пописать в штаны при всем честном народе. Настолько не вяжется со всей ситуацией, что я просто физически не смогу это сделать.

Интересно, а как я выброшу очки с таблетками? Как он это себе представляет? Он что, хочет, чтобы я умерла? Если так, то существует много других, гораздо более легких и быстрых способов убить меня. Если я сделаю хоть что-нибудь из того, что он просит, они сразу начнут действовать.

Да нет, разве можно ему верить? Какой дурак верит таким вот бездомным, собирающим банки и распевающим арии из опер бродягам? Да это просто немыслимо!

Он как-то странно произнес мое имя. «Что, если?..»

Сказал, чтобы я доверяла своему разуму. А мне мой разум подсказывает ни в коем случае не делать то, о чем он просит.

Я и не стану.

Тем временем нахожу номер, с которого Бен послал сообщение, нажимаю кнопку. Это безличное сообщение компьютерным голосом, такие приходят, когда покупаешь мобильник. Нетерпеливо топаю ногой, ожидая гудка.

«Я должна исполнять заповеди, — говорю я себе. — Если я их нарушу, мне не жить».

После обеда вижу, что с того же номера пришло новое сообщение. Закрываюсь в шкафу, сунув в уши наушники.

— У времени свои правила и заповеди, Пренна. И я не стану с этим спорить. Истинные заповеди те, от которых не уйти, их невозможно нарушить, даже если постараться. И ты узнаешь эти заповеди, хотя, быть может, это будет для тебя болезненно. Правила, которым тебя учили, созданы для того, чтобы контролировать тебя и управлять твоими поступками. Но не все они неверны. Осторожность тебе не помешает. Мы здесь чужаки и должны вести себя смирно и осмотрительно. Мы можем принести миру ужасный вред, а возможно, уже принесли. Что бы мы ни делали, это влечет сложные, непредсказуемые последствия. Некоторые, я надеюсь, будут во благо. Но нам не следует вмешиваться в естественный порядок времени больше, чем это необходимо. Желаю тебе, Пренна, всего в этой жизни, что ты бы сама себе пожелала, но, боюсь, существуют пределы, за которые в желаниях выходить нельзя.

Я отключаюсь. Сижу, уставившись на мобильник. Не дает покоя все та же мысль: «А что, если?..»

И другая мысль тоже: «Что все это значит?»

Немного погодя является и третья. Открываю окно и снова швыряю мобильник в нарциссы.

В школе я думаю о том, куда пойду после занятий и какой первый вопрос задам там. Сижу как на иголках.

Итан все пытается со мной заговорить, но я избегаю его. В начале урока математики он кладет мне на парту какой-то сверток, похожий на подарок. Я бросаю взгляд на дверь. Мистер Фазанелли опаздывает, делать нечего. Гляжу, что Итан там положил. Предмет завернут в подарочную бумагу кое-как, чувствую, он делал это сам и впопыхах.

— Прямо сейчас развернуть?

— Конечно.

— Красивая обертка.

Итан пожимает плечами, будто не понимает, шучу я или серьезно.

— Слишком много ленты намотал.

Разворачиваю. Вижу новенькую колоду карт, все еще в целлофане. Верчу в руке, приятно ощущать ее плотность, да и водяные лилии на рубашке хоть и безвкусные, но трогательные.

— Спасибо, — говорю я.

Итан кивает, и по его лицу я вижу, он хочет что-то сказать. «Я буду тебя во всем слушаться. Буду учить играть в карты, а вопросов задавать не стану» — вот что говорит его взгляд.

И тут я понимаю: существует такое, что уже не переделаешь. Назад не вернешь. Открыл человеку душу, поделился с ним всеми мыслями и чувствами, а потом? Можно игнорировать, можно постараться забыть об этом, но вернуть ситуацию обратно, сделать все как прежде невозможно.

Что у тебя?..

Почему ты?..

А ты куда?..

Ну, что я тебе?..

Да, сформулировать этот вопрос не так-то просто. Но я должна задать его. Потом, естественно, последуют другие вопросы, много. Но первый — самый трудный.

Шагаю, погрузившись в свои мысли, потом замечаю, что Итан идет за мной, догоняет, торопится.

— Ты зачем за мной потащился? — спрашиваю я.

— Надо поговорить. Можно?

— А можно потом?

— Нет, лучше сейчас. Это очень важно.

Похоже, его не волнует, что, пытаясь избавиться от него, я прибавляю шаг.

— Потом.

— Нет, сейчас.

— Сейчас не могу.

А сама все-таки останавливаюсь. Не могу. Но как от него отвяжешься? И боль ему причинить не могу, да еще намеренно.

— Пренна, я понимаю, есть много чего, о чем ты не хочешь говорить, например откуда ты здесь появилась. Наверное, ты считаешь, этого делать нельзя. Согласен. И не надо говорить, если не хочешь. Но дело в том…

Я снова трогаюсь с места. Нельзя допустить, чтобы меня уничтожили. Это все равно что покончить с собой. Не сейчас.

— Дело в том…

Я поворачиваю за угол. Чуть не бегу.

— Дело в том, что, кажется, я и так уже знаю.

Поднимаю, хотя и очень не хочется, глаза на Итана, в них отчаянная мольба: поговори же со мной!

«Если кто-либо из местных жителей знает о тебе правду — неважно кто! — каким бы он ни казался добрым и отзывчивым, он тебя не пожалеет. Он будет вести себя, будто хочет помочь, но это не так. Он уничтожит тебя и уничтожит всех нас».

Так поучала меня мама, этому учили меня мистер Роберт, друзья, все мои знакомые, все, на кого я могу рассчитывать.

Я замедляю шаг. Не знаю, долго ли я буду от этого бегать.

— Откуда?

— Бен Кеноби все рассказал несколько дней назад. И еще он сказал…

Я поворачиваюсь к Итану:

— А тебе не кажется, что он сумасшедший?

— Я много раз с ним беседовал. Не думаю, что он сумасшедший.

— Правда? — Теперь я прикидываюсь, но получается плоховато.

— Правда.

— И что он тебе сказал? — спрашиваю я равнодушно-саркастическим тоном, но выходит очень фальшиво.

Итан старается вести себя осторожно. Смотрит на меня вопросительно. И вдруг протягивает руку и снимает с меня очки. Я изумленно разеваю рот. А он кладет их себе в задний карман. Потом снова начинает говорить, не торопясь, тихим голосом.

— Он сказал, что ниоткуда ты не приехала. — Итан говорит очень медленно, в паузах между его словами я слышу свое частое, прерывистое дыхание. — Что ты прибыла из другого времени.

Рот у меня раскрылся еще шире. Дыхание перехватило, ощущение такое, будто я задыхаюсь. Голову не поднять, она как чугунная. И что теперь? Надо убедительно показать, что меня поразила абсурдность его утверждения. Какая чудовищная нелепость, какой идиотизм! При этом надо презрительно и высокомерно фыркнуть. Легко сказать.

— И ты веришь басням этого бродяги с павлиньими перьями? — Я делаю неуверенное движение рукой в сторону его заднего кармана. — Скажешь еще, что он по секрету сообщил, будто с помощью этих очков за нами всеми следят, да?

Итан молчит, и я чувствую, как копится в нем заряд неодолимой, отчаянной энергии, которая хочет воплотиться в слова и выплеснуться на свободу.

— Да он такой же Бен Кеноби, как ты Люк Скайуокер, а я принцесса Лея! Может, ты видишь во мне зеленого человечка с другой планеты? — Кажется, я пытаюсь острить, но мы оба даже не делаем попытки улыбнуться.

По глазам видно, что Итан обижается. Он заслуживает от меня хотя бы капельку искренности, но не получает и этого. Мы сейчас вторглись на запретную территорию, все заповеди нарушены, мне надо быть крайне осторожной.

— Я не стану ему верить, если ты этого хочешь и сама мне об этом скажешь, — говорит он так тихо, что я едва слышу.

Итан смотрит мне прямо в глаза. О-о-о! Он всегда видит там больше, чем следует.

Теперь моя очередь. Самое время продемонстрировать все, чему меня учили, все, что для меня является первейшей необходимостью: говорить неправду, врать напропалую и стараться сделать это как можно лучше. А я стою как столб и молчу, чувствую: глаза наполняются слезами. Какая я все-таки дура! Ничего у меня не получается. Даже просто соврать не могу. Стою как дура и молчу.

— Ох, Пренна…

Ну да, он заметил-таки мои слезы. Я знаю, он не хочет сделать мне больно. Что бы там кто ни говорил.

Если бы сейчас на его месте стоял кто-нибудь другой, я бы соврала не моргнув глазом. Рифмованными стихами могла бы врать и мистеру Роберту, и Джеффри Боланду, и даже маме. Плела бы венки прекрасных сонетов из сплошной лжи перед миссис Синтией и миссис Крю. Но я гляжу в глаза Итану и понимаю, что ему соврать никак не смогу.

Он протягивает руку, но я вытираю глаза и резко поворачиваюсь к нему спиной.

— Мне надо идти.

— У нас осталось мало времени, — говорит Итан мне вслед.

Не пройдя и половины квартала, я вдруг начинаю понимать, что плохо вижу вовсе не из-за слез, застилающих глаза. Я ушла, совершенно забыв про очки, а возвращаться уже нельзя. Я слишком горда, слишком упряма, да и боюсь тоже, а кроме того — и об этом обожают мне напоминать мои покровители типа мистера Роберта, — я слишком глупа.

Поджидаю старика в парке. Думаю, он должен прийти сюда, здесь гораздо тише, интимней как-то, чем на автомобильной стоянке возле продуктового магазина, а куда еще он может пойти, я понятия не имею. Сижу за столиком рядом с его любимой полянкой. Потом на всякий случай пару раз прочесываю парк по периметру.

У меня есть время подумать о его жизни, о том, куда он ходит, какие вещи с собой носит. Потом понемногу я начинаю думать о том, что он говорил, и, неуверенно еще, начинаю склоняться к тому, что кое-что в его словах все-таки правда. Пытаюсь мысленно проверить, просчитать, так ли это. Операция напоминает введение нескольких переменных в очень сложное уравнение с целью понаблюдать, как они там будут себя вести.

Правда сильна. В отличие от лжи, со временем правда становится еще сильней, она может вызывать в душе самые разные чувства и мысли, соединять их вместе, а ложь на это неспособна. Чем больше я думаю о том, что он говорил, тем больше ощущаю в его словах силу правды.

Чем менее безумным я его себе представляю, тем более трагичной кажется мне его судьба.

«А что, если…» Я и подумать боюсь, что следует дальше, за многоточием, ведь даже самый крохотный шажок в ту сторону жалит меня надеждой и страхом и тащит за собой чувство бесконечной и ошеломляющей печали.

Я замедляю шаг и думаю теперь об Итане. Ну что мне с ним делать? Это же страшный грех, ужасное преступление — выдать постороннему человеку нашу тайну. Ну а если этот посторонний человек уже и так ее знает?

Проходит часа два, темнеет. Я долго сижу в неудобной позе, у меня затекли ноги. Надо срочно размять их и двигать обратно. Попробую посмотреть на стоянке. Там я когда-то оставляла для него кое-какие вещи. Может, он думает, что я непременно должна пойти туда.

Я не умею заглядывать в будущее далеко вперед. Ничего там не вижу. Не могу идти сейчас домой и видеть там лица мамы и мистера Роберта. Думаю только о том, чтобы отыскать Бена Кеноби, мне нужно знать, зачем он меня звал, и задать ему нужные вопросы.

Стоянку исследую тщательно, мысленно разбив на участки. В передней части его нет, и я иду вокруг боковой стенки гигантского магазина. Сейчас здесь совсем тихо. Даже на лучших местах машин совсем немного. С боков и позади тоже наверняка будет пусто.

Вдруг до слуха доносится странный звук, похоже голос. Какой-то горловой. Мне становится страшно. Не нравится мне этот звук, нехороший какой-то. Слышится с самой задней части стоянки. Вот еще точно такой же звук, потом крик.

Я пускаюсь бежать. Вытянув руки вперед — я же почти ничего не вижу! — бегу на звук. Там совсем темно, но я все-таки различаю какие-то фигуры и тени, они двигаются, слышится вскрик.

— Кто там?! — пронзительно кричу я.

Подбегаю и вижу очертания склонившейся фигуры. Это мужчина, я почти уверена, невысокий, но плотный. Различаю силуэт его бейсболки. Он замирает и на мгновение поворачивается в мою сторону. Видит ли он меня? Думаю, должен, потому что он вдруг резко выпрямляется, бежит через всю стоянку и исчезает за углом магазина. Ах, если бы глаза мои видели лучше, зрение никуда, да посветлее было бы, я бы успела рассмотреть его лицо.

Замечаю силуэт какого-то предмета. Да, это магазинная тележка для покупок, а рядом какая-то темная масса лежит на земле. Опускаюсь на колени, нащупываю: передо мной человек. Слышу стоны. На груди разлито что-то мокрое и теплое, да, конечно, это кровь. И сразу понимаю, кто это.

Я подтаскиваю старика поближе, кладу его голову себе на колени. Низко наклоняюсь, чтобы разглядеть лицо. Дыхание неровное, он захлебывается кровью. Ему перерезали горло. Возможно, что-то еще поранили.

— Пренна, это ты…

Старик смотрит на меня снизу вверх. Да, конечно, это он. Конечно. Наклоняюсь еще ближе и прижимаюсь щекой к его щеке.

— Да, это я.

Он снова смотрит на меня ясными глазами, но ему трудно говорить.

— Понимаешь…

Я не хочу, чтобы он страдал.

— Понимаю.

— Я не хотел, чтобы ты… попала в такую…

— Да, да. Я все понимаю. — Я обхватываю его тело обеими руками. — Теперь я все понимаю.

Он закрывает глаза и тут же на мгновение открывает снова.

— Я сделаю все, что надо, — шепчу ему в ухо. — Постараюсь, приложу все силы.

Эти слова должны утешить его. Тело его обмякает в моих руках. Я сама еще не знаю, что такое обещаю ему, но уверена, сделаю все, что потребуется.

Старик снова закрывает глаза. Слышу его последний вдох, ощущаю, как остатки его тепла уходят в воздух.

Теперь слышу приближающиеся шаги, но не двигаюсь с места. Не могу вот так взять и оттолкнуть его, бросить и бежать прочь. Плевать, что будет со мной.

— О господи…

Узнаю голос Итана, поднимаю голову.

Он кладет мне руку на плечо:

— Пренна…

Я все еще не в силах отпустить тело старика.

— Он что, мертв?

— Кажется… да.

— Ты видела, как это произошло?

Я отвечаю не сразу, голос не слушается. Словно и мне перерезали горло.

— Я пришла, когда уже все произошло. Не видела, кто это сделал. Он убежал.

Итан обвивает меня обеими руками.

— Тебе нельзя оставаться здесь, — говорит он мягко. — Пойдем.

— Не могу.

— Надо.

Он отпускает меня и подходит к тележке. Роется в ней, выуживает какой-то конверт и сует в карман куртки. Возвращается ко мне и осторожно кладет тело старика на землю. Затем помогает мне встать. Я всхлипываю. И слышу собственное всхлипывание как бы со стороны. Ну да, это я плачу, кто же еще.

Я не сопротивляюсь. Итан ведет меня за руку, как маленькую девочку. Усаживает в свою машину, захлопывает дверцу. Выезжает со стоянки. Едет по городу, квартал за кварталом, пока на какой-то пустынной улице не находит таксофон. Куда-то звонит. Скорей всего, в полицию.

Возвращается, выезжает на шоссе, едет по нему мили две, потом снова съезжает на какую-то узенькую дорогу. Наконец останавливает машину. Заглушает двигатель, тянет ко мне руки. Притягивает к себе, чуть не сажает на колени, крепко держит меня обеими руками. Гладит мои волосы, вытирает слезы. Так мы сидим довольно долго.

— Теперь ты все поняла, да? — говорит Итан, когда я перестаю плакать.

Я выпрямляюсь и возвращаюсь на свое сиденье. Он все еще держит меня за руки. Помимо всего прочего, в голове едва слышно звучат предостерегающие, тревожные звоночки: а ему-то каково пришлось, небось страдал, когда я была так близко в его объятиях. И еще спереди у меня все в крови, кровь не до конца высохла и на руках, и на ладонях. Я и Итана всего перепачкала. Но его это, похоже, не пугает… Впрочем, меня тоже. Я уже повидала в жизни, как умирают люди. И крови видела много. Видела и убийство, и самоубийство тоже. Но мне становится страшно, когда представлю, кто это был сейчас у меня на руках, чья это кровь на мне. И кажется, я уже знаю это, хотя никак не могу представить, что мой Паппи и этот бедный старик — один человек.

Я киваю. Думаю, это означает, что и Итан тоже это понял.

— Мне очень жаль.

— Нас обоих жалко, — говорю я.

— Да, обоих.

— Жаль, что я так и не смогла поговорить с ним… Понимаешь, ведь я не знала…

Как все-таки несправедливо обнаружить, что твой отец жив, в тот момент, когда он умирает.

— Ему тоже было жаль.

Пытаюсь, не торопясь, все разложить по полочкам. Слишком много навалилось сразу, я боюсь, что не выдержу. Порой я думаю, наши мозги снабжены особой иммунной системой, как и тело тоже, просто она срабатывает не сразу, надо набраться терпения и подождать.

— Ты давно это знаешь?

— Не очень. Пару недель.

— Ты пытался сказать мне.

— Ну да. Хотел рассказать тебе много чего, просто не знал как. Слишком много для одного человека. Я понимаю, тебе не положено со мной разговаривать. По-настоящему, обо всем.

Я киваю. Я все еще чувствую прикосновение щеки старика к моей щеке.

— Думаю, в самом конце мы оба поняли друг друга.

— Это хорошо. И что ты оказалась там, тоже хорошо.

— Жаль, не отыскала его раньше.

Тут мне в голову приходит одна мысль:

— А ты как там оказался?

— Он два раза звонил мне. Во второй раз я слышал только крики. И понял, тут что-то не так.

— Как думаешь, он знал, что такое случится?

— Мог знать. Он хотел выиграть еще несколько дней, но знал, что за ним следят. Я очень беспокоился. За вас обоих.

Не знаю, как в такой ситуации притворяться дальше. Я так и не рассказала Итану правды о себе, но я ничего и не отрицаю. Не знаю, как много ему известно.

Странное дело, я думаю, что храню от него все эти наши тайны, но он, похоже, знает больше, чем я. У него такой уверенный вид, а вот я больше ни в чем не уверена. Не могу понять, что кажется правдой, а что на самом деле правда, и разрыв быстро увеличивается.

— За мной придут, ты же знаешь, — тихо говорю я, и Итан кивает. — А где мои очки?

— Я дома нацепил их на нос, поносил немного, потом сунул в багажник отцовской машины, а отец уехал играть в теннис. Надеюсь, это немного собьет их с толку.

Я размышляю. Представив себе эту картину, я чуть даже не улыбнулась.

— Так ты считаешь, нас сейчас никто не видит и не слышит? Думаешь, это делается только с помощью очков?

— Кеноби… — Итан умолкает, понимая, что теперь употреблять это имя не совсем правильно.

— Называй его Кеноби, — говорю я. — У меня в голове все перепуталось, я пока не могу называть его настоящим именем.

— Он тоже об этом думал.

Я кладу ладонь на колено, на еще не высохшее на штанах пятно крови.

— Я давно подозревала, что тут все дело в очках. Это вполне логично. Мы все без них слепы и беззащитны.

— Не хочешь быть слепой — и не будь.

— Как это?

— Кеноби говорил, что вас всех заставляют принимать таблетки. Говорят, это для укрепления иммунитета, что ли, но на самом деле эти лекарства разрушают ваше зрение и лишают возможности иметь детей. Он думает… думал… если не принимать их, зрение восстановится.

Ну как в это поверить? Я отдергиваю от Итана руки. Ведь моя мама работает в клинике, которая выпускает эти таблетки. Она бы такого не допустила. Значит, все, что я прежде знала о себе и своей жизни, — неправда?

— А что с твоим мобильником?

— Выбросила в окошко. — Я трясу головой, пытаясь собраться с мыслями. — Но, Итан, а если он ошибался насчет таблеток?

— У тебя с собой есть?

— Нет.

— Тогда будем надеяться, что он был прав.

— Почему?

— Потому что сейчас тебе нельзя возвращаться за ними. У нас осталось только три дня. Надо шевелиться.

Я гляжу на Итана во все глаза. Снова наворачиваются слезы.

— Думаешь, это так легко? Просто откажусь от них, и все дела?

— На несколько дней ничего страшного. Так считал Кеноби. Он сказал, что тебя убьют, если у них не будет другого выбора, но я им не предоставлю такой возможности. Еще он сказал, что их власть не безгранична. Они всесильны в твоем мире, но не в моем. А нам нужно всего несколько дней. Потом все будет по-другому. Потом я с ними поговорю по-своему, если захочешь, конечно.

Таращусь на Итана в каком-то оцепенении. Слышу в ушах голос миссис Синтии, она приказывает мне заткнуться и не строить из себя идиотку.

— Выходит, на самом деле ты ничего не знаешь, — говорю я.

— Может быть. Там посмотрим.

— Ты буквально веришь во все, что он говорил?

— Да, верю.

— Почему?

— Потому что однажды своими глазами видел кое-что странное. — Итан смотрит пристально, не отрываясь, прямо мне в глаза. — Я так и не понял, что это было, но видел четко, как тебя сейчас. И его слова подтверждают то, что я подумал.

— Может, вы оба чокнутые.

Итан пожимает плечами. По лицу видно, что мои слова нисколько его не задели.

— Может быть. Через недельку станет ясно. А пока я буду делать то, что он сказал. По крайней мере, еще несколько дней.

— А-а, семнадцатое мая.

В первый раз в глазах Итана читается некое облегчение.

— Да, семнадцатое мая, — глубоко вздыхает он.

Какое-то время мы молчим.

— Представить не можешь, как давно я пытался разгадать смысл этих цифр, — говорит он и смотрит на меня так, что у меня голова кружится.

— Это он сообщил их тебе?

— Я видел их много раньше. На твоей руке.

Я закрываю глаза.

— Когда?

Итан подвигается ближе. Снова берет меня за руки. Разгибает левую руку, задирает рукав и проводит пальцами там, где когда-то были цифры.

Я дрожу. Кожа до сих пор хранит память о боли, когда их отскребали.

— Я видел тебя четыре года назад. Думаю, как раз тогда. Когда ты попала сюда. Ты была как девочка из стихотворения Роберта Бернса: она шла через поле ржи, вся мокрая и грязная. Мне было тринадцать лет, я ловил рыбу на речке в Хаверстро-Крик, в первый раз в жизни тогда пошел на рыбалку один. Ну вот, и вдруг воздух над рекой как-то странно задрожал, совершенно дико, ни на что не похоже. Я просто глазам своим не верил. Бен Кеноби говорит, это был выход из тоннеля времени. По которому вы все вышли сюда.

Я продолжаю дрожать, не могу остановиться.

— Ничего не помню.

— Знаю. И понимаю. Видок у тебя был еще тот. В общем, сама была не в себе. Замерзла, совсем одна, и на руке вот эти цифры. Я хотел помочь тебе. Отдал свою спортивную куртку…

У меня кружится голова. В глазах все плывет. Пытаюсь сделать вдох.

— Так это был ты…

«Ну конечно, — думаю я. — Конечно».

— Воздух вокруг тебя как-то странно колыхался, дрожал. Ты была чем-то напугана и не хотела со мной говорить. Я показал тебе, как пройти к мосту через речку, ты сказала, что тебе надо туда.

— Ничего не помню, — еле-еле произношу я.

И снова чувствую, как мир за спиной, в прошлом, меняется, принимает иную форму. Все было не так, как я себе представляла.

— А других, кроме меня, ты видел?

— Нет. Наверное, тоже где-то пробирались через лес. А я видел только тебя.

Лицо Итана словно в тумане, что на нем написано, не разобрать, но я чувствую, слова свои он тщательно взвешивает.

— Но я могу узнавать их, людей, которые пришли с тобой. Некоторых сразу, других нет…

— Что ты хочешь этим сказать?

— Могу распознавать путешественников во времени. Трудно объяснить как. Ну, словно вокруг тебя воздух движется по-другому. Не так, конечно, как в тот день, когда я тебя встретил, но что-то есть общее, едва уловимое.

— Ты и сейчас это видишь?

— Вокруг тебя уже с трудом. Почти совсем незаметно. Но вокруг других больше заметно, особенно кто постарше. Вокруг Кеноби хорошо было видно.

— А другие тоже видят?

— Из моих знакомых никто. Не подумай, я об этом никому не сказал. Кеноби говорил, это редко бывает, но некоторые люди обладают тонкой чувствительностью к потоку времени. У меня это, может, потому, что я тогда был там, когда открылся тоннель. Остаточные результаты действия этого потока всегда присутствуют, но их мало кто видит. Он говорил, что это вроде психологического эксперимента, который есть в Интернете. Когда люди играют в баскетбол. Ты, наверное, видела. — (Я качаю головой.) — Нет? Ну, значит, там две баскетбольные команды, одна в черных трусах, другая в белых. И ты должен считать очки, сколько белые забросили черным, и наоборот. В конце тебе дают правильный ответ, а потом вдруг задают вопрос: «А ты гориллу видел?»

— Гориллу?

— Ага. Большинство заняты подсчетом бросков и, когда игроки пытаются забросить мяч в корзину, не видят, как парень в прикиде гориллы выходит прямо на середину площадки, стоит, а потом уходит. И никто, как правило, никакой гориллы не замечает.

Я подвигаюсь к нему поближе:

— А ты, значит, гориллу видишь.

Голос Итана звучит устало, и в первый раз я замечаю, что он чем-то опечален.

— Выходит, вижу.

Итан роется в своей куртке и вручает мне конверт, который нашел в тележке старика.

— Это… он хотел мне передать?

— Кеноби сказал, что у него для тебя кое-что есть… какой-то ключ… и если он почему-то не сможет передать его тебе лично, я должен найти этот конверт и вручить тебе. Думаю, нам повезло, что ты появилась и у убийцы не было времени порыскать по карманам.

Да, пожалуй, он прав.

— Откроешь сейчас? — спрашивает Итан, видя, как я верчу конверт, не зная, что с ним делать.

Опять он, пожалуй, прав, и я трясу конверт, будто это рождественский подарок, желая, насколько можно, унять волнение. Внутри, похоже, письмо. А на дне конверта что-то твердое, наверное ключ. Старик хотел, чтобы он обязательно попал мне в руки.

Итан слегка поворачивает ключ зажигания, и внутренность машины освещается.

— Ну что, готова?

— Лучше ты прочитай мне вслух.

В конверте, кроме ключа и письма, лежит еще пластиковая карта, завернутая в маленький кусочек бумаги с адресом.

Ага, это ключ от ящика.

Я разворачиваю письмо и щурюсь, пытаясь разобрать его почерк. Знакомый почерк. И знакомая подпись внизу. Несмотря на ужасное зрение, я это вижу, и меня снова охватывает волнение. Я закрываю глаза.

— Ладно. На, читай.

Итан хочет отправиться прямо в Бронкс, в камеру хранения, чтобы немедленно заняться делом, но мне сначала надо заскочить домой.

— Всего на несколько минут, — говорю я. — Принять душ и переодеться. Нельзя же ходить в таком виде. И еще, перед тем как исчезнуть, мне надо поговорить с мамой. Она будет беспокоиться.

— Не нравится это мне.

— Я не задержусь, меня просто не успеют найти. Ну правда. Будем надеяться, что они рыщут на теннисных кортах в Спринг-Вэлли.

Самое главное — мама. Я очень хочу рассказать ей о том, что случилось с Паппи, и вообще о том, что мне удалось раскопать. Она должна все знать. И еще таблетки. Надо ей рассказать и про них.

Наконец Итан соглашается подождать меня в машине за углом. Я обещаю вернуться минут через десять или даже меньше. Он обнимает меня. Губы его быстро касаются моего уха.

— До встречи. Я быстро.

— Хорошо.

— Все будет нормально. — Это я уже говорю себе. Господи, как нелегко с ним расставаться!

Подхожу к дому и вижу, что окна в нем не горят. Боюсь, мамы нет. Но она, слава богу, дома. Лица ее в полумраке не разглядеть, но, как только я открываю дверь, мама сразу бросается ко мне, значит очень беспокоилась.

— Пренна! — Она чуть не взвизгивает. Даже в темноте замечает пятна на моей одежде. — Где ты была? Что это с тобой? На кого ты похожа!

Я тоже бросаюсь ей навстречу, хотя на меня это не похоже. И мама принимает мои объятия. Обнимает крепко-крепко. Наверняка плакала.

— Мама, он все это время был здесь, — бормочу я, всхлипывая. — Паппи был здесь, понимаешь? Он прибыл позже, поэтому был очень старый, но попал в то же самое место. А сегодня вечером его убили. Я была там. Он умер у меня на руках.

Ох, как не хочется видеть, как она страдает, не хочется заставлять ее проходить через тот ужас, который пришлось испытать мне: Паппи живой — и вот он уже мертв.

Мама все еще обнимает меня, но тело ее словно окаменело. Она тоже плачет.

— Что ты такое говоришь? Этого быть не может.

— Погоди, мне нужно много тебе рассказать, — торопливо продолжаю я.

Помню, что надо быть крайне осторожной, помню и понимаю, но сейчас это уходит куда-то на задний план, не могу заставить себя осторожничать.

— Мы понятия не имеем о том, что происходит, понимаешь? Эти таблетки нас нисколько не защищают. Наоборот, от них мы только слепнем. Таблетки, которые ты…

— Это неправда! — отчаянно кричит мама. — Кто вбил тебе в голову эту чушь? Человек, который сказал, что он Паппи? Паппи никогда здесь не было. Оттуда никто не прибыл, кроме нас! — Она отпускает объятия, делает шаг назад. — Прошу тебя, не говори так. Прошу, не говори больше ни слова!

— Но я должна тебе все рассказать. У меня мало времени. Мне срочно надо помыться, почиститься и бежать. И много, очень много рассказать тебе. — Мамины слова — лихорадочный бред, но мои не лучше. — Меня не будет несколько дней, и связаться со мной нельзя будет, но не волнуйся, я вернусь. Паппи говорит, это критический…

— Замолчи, Пренна! — Видно, что мама в ужасе. — Ты доверилась не тем людям! Прошу тебя, успокойся.

И вдруг до меня доходит, что́ означает тон ее голоса. Я скорее чую, нежели вижу: в гостиной находятся еще двое. Итан оказался прав. Ловушка. Господи, как я глупа!

Бросаю взгляд на маму. Прикидываю расстояние до двери.

— Пренна, нам нужно, чтобы ты пошла с нами, — говорит мистер Роберт, выходя из соседней комнаты и направляясь к нам.

Второй подходит к двери, загораживая выход.

Судя по размерам, это мистер Дуглас, еще один член Совета. Ростом далеко за шесть футов, а весит раза в два больше, чем я. В руке что-то держит. Боюсь, это кляп.

Гляжу на маму:

— Не позволяй им этого!

Не знаю, зачем я так говорю. Совсем потеряла голову от страха. Ну как мама может сейчас мне помочь?

— Прошу тебя, слушайся их, родная моя. — Голос ее звучит умоляюще. — Если будешь слушаться, они не сделают тебе ничего плохого. Они обещали.

— Не позволяй им забрать меня! — Я уже почти кричу. — Не верь им!

— Пренна, успокойся сейчас же! — приказным тоном говорит мистер Роберт.

Догадываюсь, что он очень желал бы избежать борьбы. Терпеть не может всяких неприятностей, всякого безобразия.

Мелькает мысль про соседей. Бросаю взгляд на мистера Дугласа, и мне становится страшно. Не думаю, что ему свойственна деликатность, а душевные муки и угрызения совести — еще в меньшей степени, чем мистеру Роберту.

Оглядываюсь кругом безумными глазами.

— Мне нужно принять душ и собраться.

— У нас есть все, что тебе может понадобиться. А если еще что-нибудь потребуется, мама соберет попозже, — говорит мистер Роберт.

— Но вы посмотрите на меня, на кого я похожа.

— Там, куда мы отправимся, есть душ. — Мистер Роберт берет меня за руку и тянет к двери. — Давай-ка не станем все усложнять.

Мистер Роберт тяжело сопит, весь взмок от пота, и сейчас он мне особенно противен.

— Утром позвоним, Молли, сообщим, что делать дальше, — говорит мистер Роберт всхлипывающей маме, когда мы уже идем по коридору.

Я сижу на заднем сиденье в машине мистера Дугласа, обхватив себя руками. Итан быстро догадается о том, что случилось. Мне очень стыдно.

Интересно, попытается он нас выследить или нет? Мистер Дуглас то и дело поглядывает в зеркало заднего вида, словно ждет, что именно так и будет. А вдруг Итана заманят куда-нибудь подальше, в тихое местечко, и он тоже попадется им в лапы? И что тогда с ним сделают? Эти так называемые члены Совета любят тиранить остальных членов общины, но посмеют ли они тронуть местного? Это будет нарушением нескольких заповедей сразу.

А потом мне вдруг приходит в голову, что, возможно, членам Совета наплевать на заповеди. А руководителям? Они верят в эти заповеди? Искренне? Станут соблюдать их, если речь пойдет о том, чтобы пожертвовать своими желаниями? Или правила придуманы для того только, чтобы мы ходили по струнке?

Пока мы мотаемся по городу, минуя квартал за кварталом, мне в голову приходит еще одна отвратительная мысль. «Кэтрин-то они сразу забрали, а меня не тронули». Похоже, меня оставили гулять на свободе, чтобы я вывела их к старику. И это я виновата в том, что с ним случилось, а теперь, когда его уже нет, с меня им взять больше нечего.

«Если надо будет, ее убьют». Он знал, на что они способны. Неужели его убили они? «Прости меня, Паппи», — мысленно обращаюсь я к нему.

Я ложусь щекой на кожаную обивку сиденья. Прижимаю коленки к груди, сворачиваюсь клубочком. Мистер Дуглас крутит баранку, делает поворот за поворотом. В машине тихо. Надо бы запомнить дорогу, по которой мы едем, но у меня не получается.

Сердце ноет, когда я думаю про Итана, как он нес меня к машине, обнимал, гладил по голове. Меня охватывает страстное желание прижаться к его груди, ощутить его тепло. Разлука с ним ощущается как физическая боль.

А если после всего, что было, больше ничего между нами и не будет? Несколько лет я с таким трудом скрывала от Итана правду о том, кто я такая, а оказалось, он все знал с того самого момента, как я очутилась здесь, раньше даже, чем узнала я сама. Спортивная куртка — запретная лакмусовая бумажка, свернутая и убранная подальше, — она лежит там, на верхней полке шкафа. Это, оказывается, был он.

Вспоминаю мерцающие в темноте глаза старика, глаза моего Паппи в самый последний момент, когда я узнала его.

В душе не осталось ни капли радости. Чувствую, как слезы текут по переносице и капают на волосы. Возвращаюсь к одному из моих последних воспоминаний о времени перед переходом. Как мне отчаянно хотелось попрощаться с Тайни, моей бабушкой, а еще с подругой Софией. «Зачем мы от них уезжаем?» — помню, то и дело спрашивала я маму.

А она отвечала: затем, что нам надо кое-что уладить, сделать мир лучше для тех, кого мы любим. И я верила ей, и сама она тогда верила в это.

Но это ведь так никогда и не случится? Мы же здесь — паразиты, тунеядцы и приживальщики. Мы так ничего и не исправили. Никому не помогли, только самим себе, а остальных оставили умирать.

А все эти наши тайны и секретничанье? Все это подглядывание, тайная слежка? Все эти заповеди? Это ведь служит только для нашей безопасности. И ни для чего больше.

Вот пройдут эти несколько дней, а я буду где-нибудь на чердаке, или в подвале, или в какой-нибудь камере, а может, меня похоронят, закопают в землю. Наступит 17 мая и пройдет, и мир продолжит свое головокружительное шествие навстречу краху.

Чувствую, как все мои надежды, все благие пожелания испаряются, засыхают, как эта кровь на штанах и куртке. Мне кажется, что я, подобно отцу, лежу где-то на задворках с перерезанным горлом, и жизнь покидает меня капля за каплей, и ничего не остается, кроме холодного трупа.

В конце концов мы оказываемся где-то очень далеко от города. Возможно, на какой-то ферме. Хотя какая это ферма, уж очень здесь все безрадостно, безжизненно, нет и следа домашних животных и прочей живности. Просто несколько домов, окруженных полями и гигантскими деревьями, отбрасывающими зловещие тени. Мистер Дуглас ведет себя уверенно, похоже, все тут знает. Меня отводят в подвал маленького домика, — наверное, это гостевой домик, он стоит в нескольких ярдах от большого дома. Пахнет свежей краской и новым ковром. В комнатке есть кровать, комод с зеркалом, письменный стол и маленькая ванная комнатка. Кажется, это все. Да, еще два крохотных окошка чуть ли не под потолком.

— В ванной найдешь туалетные принадлежности, во что переодеться, новые очки и витамины. Завтра привезу от матери еще кое-что, — говорит мистер Дуглас. — Давай поскорей заканчивай с мытьем, гаси свет и ложись спать. Если что понадобится, есть телефон, связанный с главным зданием. — (Я сажусь на кровать.) — Да, кстати, Пренна. Ты должна принимать таблетки. Думаешь, догадалась, зачем это… а на самом деле понятия не имеешь.

Я опускаю голову. Спорить бесполезно.

— В воскресенье утром отвезем тебя в комфортабельное местечко на севере штата, там ты будешь в полной безопасности и поживешь подольше. — Мистер Дуглас идет к двери.

— Хотите сказать, пристроите меня в какой-то совершенно потрясающий интернат?

Он поворачивается:

— Нет. Я уже говорил тебе. Кэтрин никто не наказывал. И к тебе это не относится.

О, как я его ненавижу!

— И насколько оно комфортабельное, это ваше местечко? — спрашиваю я. — Настолько же, что и местечко, куда вы отослали Аарона Грина?

Мистер Дуглас тоже меня ненавидит. По лицу видно.

— А вот это будет зависеть от тебя самой.

Свои витамины я не пью. И мне плевать, что они на это скажут. Впервые с тех пор, как мы прибыли сюда, я не съела ни одной этой маленькой желтой таблетки. Спустила в туалет. Очки, правда, надела, до следующего раза. Интересно, и заповеди — то же самое, что и витамины? Кого они защищают и кому приносят вред?

В крохотном окошке над письменным столом виден кусочек луны. Окно, похоже, не открывается. Интересно, трудно ли разбить стекло. Видимо, не так-то просто. А если получится, пролезу я сквозь него или нет? Не знаю. Это как втискивать автомобиль в узкую щелку на заполненной стоянке. Попробуй прикинь собственные размеры, чтоб пролезть в узкое отверстие — не так-то просто. Интересно, как скоро прибегут соглядатаи, когда услышат звон разбитого стекла по внутренней связи. Или когда я попытаюсь вывести ее из строя. Впрочем, кроме этой связи и моих очков, в комнате наверняка есть и спрятанная где-то камера с микрофоном.

Мне уже начхать, куда меня пошлют в воскресенье. И что там случится. Этого я не боюсь. Боюсь самого́ воскресенья, потому что будет уже 18 мая. И будет поздно.

Принимаю душ, переодеваюсь, но спать не ложусь. Точнее, долго лежу, думаю про Итана. Где он сейчас? Заметил ли, как меня выводили из дому?

В семь утра дверь открывает мистер Роберт и вручает тарелку с яйцами и тостом. На нем уже галстук. Сегодня он поскромней, синенький такой. Ставлю тарелку на стол. Принимать пищу отказываюсь. И спать тоже не буду. Сидеть здесь — так лучше вообще не жить.

Хочу спросить у него и про «витамины», и про очки, и про планы, которые он всё обещал осуществить, планы предотвращения грядущей катастрофы. Хочу спросить, что на самом деле случилось с моим отцом и каково у него самочувствие, когда он с утра до вечера лжет. А еще хочу заехать ему по морде.

Но я остаюсь сидеть, где сижу.

— Ну что ты корчишь из себя дурочку, а, Пренна?

Сегодня четверг. Я теряю всякую надежду. Все случится уже в субботу. Залезаю на стол, прижимаю лицо к высокому окошку. И с этой позиции я вижу поле, кое-какие деревья, грязную дорогу. Что делать, боже мой, что делать?!

Гляжу на подъездную дорожку. По ней едет какая-то машина, поворачивает на шоссе и исчезает вдали. Звук автомобильного двигателя — единственный, который я здесь слышала. Судя по силуэту сидящего за рулем, это мистер Дуглас.

Но где-то в глубине души затеплилась крохотная искорка надежды. Я снимаю очки и продолжаю глядеть в окно. Я все еще букашка, сидящая в траве, но замечаю, что с каждым часом вижу чуточку дальше.

Вечером снова залезаю на стол и гляжу в окошко, жду, когда появится луна. Темно-синее небо затянуто облаками, хмурится. А если я никогда больше не увижу луны? Стараюсь отогнать отчаяние.

Вдруг вздрагиваю: в окно на меня смотрит чье-то бледное лицо. Нет, это не луна. Лицо приближается. Розовато-бледное лицо Итана. Он прикасается пальцами к стеклу, я вижу пять круглых, белых пятнышек. Прижимаю к ним свои пальцы. Хочется кричать, плакать. Господи, как хочется поскорей выйти отсюда.

Итан машет рукой, чтобы я отошла от окна, и я сразу понимаю, что он хочет сказать. Нельзя привлекать к себе внимание. Я сажусь на кровать. Я практически перестала дышать. Еле-еле различаю, что он там делает почти в полной темноте, но слышу негромкий скрип стеклореза.

Надо что-то предпринять, надо заглушить этот звук, пусть и не очень громкий. Петь или разговаривать нельзя, их это только насторожит: с чего вдруг я заговорила сама с собой? И я делаю то, что и раньше делала в этой комнате. А что я делала? Правильно, сидела и плакала. Начинаю плакать. Артистично шмыгаю носом, всхлипываю. Выходит вполне натурально. Представляю себе, как мистер Роберт воротит нос от динамика интеркома. Любое проявление чувств ему неприятно, ему, видите ли, неловко становится. И то, как они со мной поступают, тоже вызывает у него чувство неловкости, по лицу видно.

Не торопясь, осторожненько Итан вынимает стекло. Слава богу, не разбилось. Я иду в ванную комнату. Поворачиваю кран душа, пускаю полную струю и закрываю дверь, надеясь, что свет и шум в ванной скроет признаки иной деятельности. Крадусь по комнате, карабкаюсь на стол. Итан протягивает руку, я хватаюсь за нее. Как хорошо, что я ничего не ела целых два дня.

Он кладет куртку, закрывая острый край стекла. Берет меня за другую руку, тащит на себя, пока почти все мое тело не оказывается на траве. Я все еще стараюсь не дышать. Осторожно выползаю совсем.

Охваченная тихим восторгом и вместе с тем страхом, я иду за ним через лужайку. Впереди, в нескольких ярдах, вижу деревья. На ходу снимаю очки, ломаю их и швыряю в траву. Эх, надо было оставить в комнате, но не возвращаться же теперь. Не останавливаясь, не снижая скорости, мы идем по лесу где-то около мили.

Итан уже не так крепко держит меня за руку. Проходим еще пару миль. Наконец пересекаем шоссе. Продолжаем идти, пока не выходим к заправочной станции. Ноги мои исцарапаны, саднит ужасно, но душа ликует и поет.

— Машина здесь, совсем недалеко, — говорит он.

Заходим в магазин, Итан берет пару бутылок воды и несколько шоколадных батончиков. Потом идем по дороге к машине, это новенькая «хонда аккорд», у него такой нет.

— Поменялся с соседом, — говорит он. — Так трудней нас будет выследить, если дойдет до этого.

Я киваю. И пока мы не сели в машину, я не чувствую себя в безопасности, молчу и ни о чем не спрашиваю.

— Как ты нашел меня?

Итан поворачивает ключ зажигания:

— После того как умыкнули Кэтрин, я в подошву твоей кроссовки «жучок» воткнул. — (Гляжу на него во все глаза.) — Понимаю. Ты уж прости. Но я был уверен, что они обязательно сделают это.

Я делаю глубокий вдох, медленный выдох. Смотрю на него и чувствую, что сейчас расплачусь.

— Господи… если бы ты только знал, как я тебе благодарна…

Итан сует мне в руку «сникерс», и я, ощущая, как блаженство разливается по всему телу, разворачиваю обертку.

— Может, чтобы их перехитрить, надо научиться думать, как думают они, — говорю я.

— В первый раз я приехал сюда вчера вечером, чтобы оглядеться, понять, что к чему. Прикинул, где они тебя держат, что́ понадобится, и вот сегодня вернулся.

— Какой умный! Нет-нет, им до тебя далеко.

— Честно говоря, я ожидал, что они будут более осторожны.

— Просто они представить себе не могут, что кто-то из общины станет рассчитывать на помощь временно́го аборигена.

— Временно́го аборигена?

Прежде я и подумать не могла, что стану употреблять этот термин в разговоре с живым временны́м аборигеном и это может прозвучать столь высокомерно.

— Ну да, такие, как ты, которые всегда здесь жили. В отличие от нас.

В первый раз за четыре года я говорю то, что думаю, не пытаясь лгать или хитрить. Не сочиняю на ходу, не боюсь, как бы не проговориться, как бы не сказать что-нибудь не то. Просто разговариваю.

— А-а, вот почему ты меня сторонилась.

— Да. Нас учат не доверять временны́м аборигенам, запрещают вступать с вами в близкие отношения и рассказывать о себе. Нас держат в изоляции и страхе. Кроме того, они знают, что никто из нашей общины не станет мне помогать. Поэтому они все такие… я бы сказала, самодовольные.

Итан поворачивается ко мне и заглядывает в глаза:

— Так-таки никто из вас нам не доверяет?

Я пожимаю плечами, смущенно улыбаюсь:

— Да нет, нашлась одна дурочка, похоже, поверила, что вас бояться не надо… хотя от этого одни только неприятности.

Итан пользуется моментом и притягивает меня к себе. Облегченно вздохнув, он прижимается лицом к моей шее, и мне хочется, чтобы так продолжалось вечно. Я с наслаждением вдыхаю его запах… но тут же спохватываюсь.

— Ну хватит, у нас с тобой могут быть проблемы, — осторожно отстраняясь, говорю я.

— Что ты имеешь в виду?

— Для меня не совсем хорошо… быть с тобой слишком близко… или еще с кем из ваших…

— Что?

— Ну, быть физически… слишком… в интимном смысле. — Мне вдруг становится стыдно. — Да нет, не в том смысле, о котором ты подумал.

Сидя совсем рядом с Итаном, зная, что за чувство охватывает его, когда он меня обнимает, я стыжусь своих сладострастных мыслей о нем, которые одолевали меня, когда я танцевала с другим парнем.

На лице его озабоченность и даже некое раскаяние.

— Ага. Понял.

Он что, дразнит меня?

— Но зачем ты это говоришь? Никто же нас с тобой не видит. А кроме того, ты и так уже давно их не слушаешься. Давно наплевала на все их заповеди. — Он умолкает, улыбается. Смотрит прямо в глаза. — Только ты не подумай, я вовсе не собираюсь воспользоваться ситуацией.

— Да нет, не в этом дело, не совсем так, — неуверенно киваю я. Пытаюсь найти слова, как лучше выразить. — Просто потому, что это опасно… Вспомни, откуда я явилась сюда.

— Не понял?

— Ну, просто могли произойти изменения в иммунной системе и на клеточном уровне. Мы подвергались воздействию других видов микробов, вирусов, бактерий — здесь таких нет. У нас с вами разные типы иммунитета. Поэтому, между прочим, нам не позволяют лечиться у местных врачей. Говорят, мол, если в лаборатории увидят состав нашей крови, возникнет множество самых невероятных вопросов. Наши ученые получили возможность увидеть общую картину заболеваний в прошлом, то есть я имею в виду, которая существует сейчас, и, чтобы нас защитить, перед переходом сделали нам уколы. Нам до сих пор два раза в год делают укол. И таблетки, которые мы принимаем, тоже для этого… или, по крайней мере, так нам говорят.

По лицу видно, что Итан испытывает облегчение.

— Так, значит, тебе ничего не грозит.

— Да, зато тебе грозит.

— Мне? Почему это?

— Контакты со мной для тебя небезопасны. У тебя нет иммунитета от микроорганизмов, которые есть в моем теле. Там, откуда я прибыла, такие заболевания, что ты и представить себе не можешь. Чума крови, например, от которой погибают сразу целыми семьями. У меня от нее иммунитет, да и у всех, кто прибыл сюда, иначе мы бы давно умерли. Но неизвестно, какие изменения, пусть самые крохотные, произошли в структуре моей рибонуклеиновой кислоты или еще где, а от меня эти изменения могут перейти к тебе.

— Вот так просто, когда я сижу рядом с тобой? Чушь какая-то. Я в это не верю.

— Наши руководители, кажется, считают, что контакт, который не принял регулярную форму, достаточно безопасен. Они предостерегают нас от тесных и глубоких связей. Вот почему заповедь, в которой говорится о близости с местными, самая строгая. Нам говорят, что такие контакты могут уничтожить все население страны, как Кортес уничтожил ацтеков, подарив им оспу.

У меня на душе кошки скребут. Ощущение, будто я воздушный шарик, из которого выпускают воздух. Рассказывать такое мальчику, которого любишь, не очень-то романтично.

Итан внимательно смотрит мне в глаза, слушает. Какое-то время молчит, потом качает головой:

— Меня это не пугает. И я тебя не боюсь. Не страшно.

— А мне страшно, — вздыхаю я.

Наконец мы доезжаем до стоянки грузовиков справа от Палисейдс. Пока едем, ведем себя трезво и сдержанно. Когда пересекаем границу между штатами Нью-Йорк и Нью-Джерси, Итан берет меня за руку. Гляжу на него и вижу: в глазах мелькают мятежные чертики.

Камера хранения открывается только в семь, и нам надо хоть чуть-чуть поспать. Впереди у нас два больших дня, в которые нужно много успеть.

— А что твои родители? — спрашиваю я. — Ты им сказал, куда едешь?

— Конечно. В гости к сестренке на все выходные. Она живет в Бакнелле.

— А сестра? Что она об этом думает?

— Думает, у меня завелась девчонка, и я это от всех скрываю. — Итан достает из багажника одеяло и открывает мне дверцу. — Ложись на заднем сиденье и постарайся выспаться, договорились? — Он протягивает мне одеяло.

— А ты?

Он возвращается на сиденье водителя:

— А я привык спать сидя.

— Точно?

— Точно. Кроме того, если понадобится быстро удирать отсюда, лучшего спального места не найдешь.

— Ты думаешь, нас уже ищут?

— Думаю, попытаются. Но у нас есть преимущество. Кеноби говорил, они здорово давят на своих, зато в остальном мире у них никакой поддержки. А я в своем мире чувствую себя как рыба в воде. Им до меня далеко.

— Ты уверен?

— Конечно. У них нет настоящих связей с людьми, с аборигенами, как ты нас называешь.

— Да, это верно.

— А вот у тебя, дружок, хоть ты и не наша, точно есть.

Итан запирает все дверцы, гасит освещение. Становится тихо и темно. Я лежу неподвижно, гляжу вверх. От нашего дыхания запотели стекла. Слышно гудение несущихся по шоссе машин. Казалось бы, нет никаких оснований чувствовать себя в безопасности, но у меня на душе легко и спокойно.

Итан так близко, что мне никак не уснуть. Он ерзает и вертится на переднем сиденье. Я слышу его дыхание.

Проходит какое-то время, трудно сказать сколько, но довольно много. Мы оба не спим, хотя и не разговариваем. Потом слышу, Итан выходит из машины и открывает заднюю дверцу. Залезает ко мне, и сердце мое падает куда-то в пропасть, потом снова взлетает от радости, хотя я знаю, что так быть не должно. Сажусь, чтобы дать ему место.

— Нет-нет, лежи, — говорит он. — Для меня найдется местечко?

Я прижимаюсь к спинке. Он вытягивается рядом. Я накрываю нас обоих одеялом.

— Что-то не получается спать сидя. Оказывается, не очень привык.

Я смеюсь.

Сначала мы лежим на узеньком сиденье, как две сардины, спина к спине. Но Итан скоро переворачивается на другой бок и обнимает меня. Спиной чувствую, как бьется его сердце.

— Это ведь у нас не регулярный контакт, верно? — спрашивает он.

— Думаю, имеется в виду что-то другое.

Ну да, мы с ним однажды уже были вот так же близко, но пока никаких отрицательных последствий не заметно.

— Да, думаю, все нормально.

Я уже начинаю дремать, когда ноги его переплетаются с моими.

— Пренна… — слышу я его шепот за спиной. — Ты спишь?

— Нет еще. А что?

— Как думаешь, если я тебя поцелую, не повредит? — шепчет Итан. — Хочешь?

Понимаю, сейчас надо соврать, сказать, что очень даже повредит. Чтобы нам обоим было легче. Но я уже начала говорить с ним откровенно, ничего не скрывая, и это ощущение пьянит меня.

— Очень хочу, — шепчу я в спинку сиденья. — Очень-очень.

— И я тоже.

Чувствую, как он целует меня в лопатку, потом опускает голову и засыпает.

Мы останавливаемся на стоянке в Бронксе и начинаем изучать карту в мобильнике Итана. Точнее, изучает он. С моим зрением изучать ее бесполезно. Мы свернули не в том месте и не сразу разобрались, куда дальше ехать. Вокруг ветхие, полуразрушенные дома, улицы пустынны. Большинство зданий выглядят необитаемыми, судя по выбитым стеклам. Я, в общем-то, не очень боюсь, и угрозы, существующие в этот период двадцать первого века, кажутся мне смешными, но все равно я рада, что не одна.

Утро довольно прохладное, ветерок шевелит футболку Итана. Он выглядит совсем неухоженным и помятым после того, как две ночи подряд рыскал вокруг фермы. Лицо усталое. Но тут он вдруг ни с того ни с сего принимается прыгать и скакать по тротуару как сумасшедший.

— Что это с тобой?

— Сам не знаю. Чувствую, здоровье так и прет. Энергия.

Дышит тяжело, зато широко улыбается. Еще несколько раз подпрыгивает.

— Правда?

Мне кажется, я догадываюсь, на что он намекает.

— Здоров как бык, готов горы свернуть.

Гляжу на него подозрительно.

— Поговорка такая, — пожимает плечами Итан.

Искомый адрес — большое квадратное строение промышленного типа с гигантским, ярко освещенным рекламным щитом на крыше, хорошо видным из окон автомобилей, с шумом проносящихся мимо по надземной скоростной автостраде у нас над головой.

В вестибюле за стойкой нас встречает унылое лицо охранника с карточкой на груди, где написано, что его зовут Мигель. Он снимает наушники.

— Вашу карточку, — говорит охранник.

Даю ему карточку.

— Позвольте взглянуть на ваш ключ.

Протягиваю и ключ.

— Номер отделения?

Отвечаю не сразу. Совсем не хочется вызывать в нем подозрения. Хватит и того, что перед ним стоят двое грязных подростков, которые едва держатся на ногах, да еще заявились в семь утра.

— Пять, один, семь.

Изо всех сил стараюсь говорить уверенным тоном.

Мигель сверяется с данными в компьютере и пододвигает ко мне цифровой блокнот.

— Распишитесь здесь, пожалуйста.

Ставлю какую-то закорючку, впрочем, я всегда так расписываюсь, не разобрать ни буквы.

— Поднимайтесь на лифте на пятый этаж, два поворота направо, один налево, — говорит он. Откидывается на спинку кресла, снова надевает наушники.

Кабина лифта такой величины, что можно въехать на машине. Провожу карточкой в щели, жму кнопку пятого этажа, загорается лампочка. Ладони мои вспотели, ноги так и пляшут.

— Долго нам здесь оставаться нельзя, — говорит Итан. — Делаем дело и сразу уходим.

Мы шагаем по бетонному коридору. Итана, конечно, тоже мучает мысль о том, что про это место знаем не только мы с ним.

Я киваю. Сквозь несколько окон, застекленных толстыми стеклами, виден пробегающий свет автомобильных фар с шоссе, вызывающий какое-то тошнотворное чувство.

Сощурившись, стараясь удержать дрожащую руку, поворачиваю ключ в замке. Щелчок, и я открываю дверь. Кладу ключ обратно в карман куртки, застегиваю на молнию.

Итан шарит рукой по стенке, пытаясь найти выключатель, находит, наверху вспыхивает лампа дневного света, которая сначала долго шипит и мигает, пока не разгорается в полную силу.

Мы находимся в помещении футов шесть в ширину и девять в длину. Две стенки полностью закрывают грубо сколоченные полки, почти полностью пустые. Только на одной из средних полок стоят четыре коробки с папками и красный скоросшиватель.

Я шагаю внутрь, Итан идет за мной. Оглядывается на дверь.

— Оставить открытой?

Если закрыть, мне станет страшно. В коридоре ни души.

— Да.

— Начнем с этой? — спрашивает он и берет первую коробку.

Я киваю. Чтобы притронуться к этим коробкам, мне нужно собраться с духом.

— Здесь подшивка газет, — говорит Итан.

Интересно, в голосе его не слышно разочарования. Неужели он надеялся увидеть здесь схему какой-нибудь умопомрачительной технологии или механизма?

— Что-то не очень похоже… на послание из будущего.

— Ну да. Я посмотрю, не возражаешь?

— Давай.

Я беру вторую коробку. Страшно открывать, но пытаюсь уговорить себя. Это не страх перед неизвестностью, сказываются годы промывания мозгов: ни в коем случае нельзя вторгаться в чужую жизнь. Нам не свойственны такие чувства, например, как чувство спокойствия и безопасности, чувство доверия к людям, зато чувство вины, чувство постоянной угрозы не покидают нас ни на минуту.

Коробка разделена на несколько отделений, и на стенке одного из них вижу свои инициалы — мои прежние инициалы, — написанные черным маркером. В духе иммигрантов, прибывавших на остров Эллис. Оказавшись здесь, мы все поголовно сменили фамилии.

Первое, что попадается под руку, — высохший листок бумаги с детским рисунком цветными карандашами, на котором незрелой рукой ребенка изображена семья: ноги в виде палочек, заканчивающихся овалом ступней, на руках по пять сосисок, и голова как леденец на палочке. Отец с прямыми черными волосами и украшенный бородой, мать с прической, раскрашенной желтым карандашом, держит за руку яйцеголовую девочку в голубом платье, довольно большую, с темными волосами, как у отца, и серовато-голубыми пятнышками глаз, как у матери. Девочка держит за руку маленького темноволосого мальчика.

Я вся размякаю — странное ощущение, когда вспоминаю, как я его рисовала, — а память об этом, хоть и очень бледная, все же сохранилась. Делаю попытку соединить девочку в этом воспоминании с девушкой, которая сейчас разглядывает рисунок.

Под рисунком лежит поздравительная карточка ко дню рождения папы, также сделанная руками маленькой девочки из воспоминания, то есть моими руками. И еще одна, потом еще. На первой какие-то каракули и мое имя, выведенное большими прописными буквами с наклоном назад и пририсованными внизу туфельками, словно я никогда прежде букв не писала. Это была я. Это мое имя. Я писала открытку собственному отцу.

Сажусь на пол и кладу ящик себе на колени. Вот самые ранние мои попытки освоить написание букв алфавита и цифр от единицы до двадцати, диктанты, которые мне диктовал папа, полстранички с описанием моего новорожденного брата, мой первый рассказ о прочитанной книге.

Вот сочинения, которые я писала на разные темы: об изобретении Интернета, о водном кризисе 2044 года, о буране 2072 года, когда на Восточном побережье за одну ночь навалило больше четырех футов снега. Я помню их наизусть, мне даже не нужно читать. Сверху на каждом листке стоит оценка. Я очень просила папу выставлять мне оценки, чтобы я чувствовала себя не ребенком, который пишет что-то за кухонным столом, а настоящей школьницей. Я читала о них в книгах.

Есть и сочинение, которое я начала писать о чуме крови 2087 года, но так и не закончила. Внизу под моим именем стоит дата: 2095 год. Я хорошо помню, какой предлог придумала, чтобы бросить писать, а также истинную причину. Снова надвигалась чума. И это было не какое-то далекое прошлое, волны эпидемии бились о нашу дверь. Лучше писать сочинения о том, что уже позади, так я решила. Мне казалось, эти волны — лишь предвестники грядущих бурь.

В другом отделении ящика лежат вещи, принадлежавшие маме: сложенные дипломы колледжа и медицинского института, разные сертификаты и свидетельства о наградах. Как трогательно, что папа сохранил это все. Ее лаборатория закрылась в конце семидесятых, поэтому от более позднего времени мало что осталось. Я нахожу вырезку из газеты, издававшейся в ее колледже, и мне хочется рассмотреть ее получше. Но прочитать могу только крупный шрифт, где написано, что мама — победитель межуниверситетского диспута. Участница дебатов! Мне кажется, это абсолютно невозможно представить. Гляжу на фотографию, с которой она улыбается мне широкой, уверенной улыбкой. «Неужели ты и вправду моя мама?» — хочется спросить у этой девушки с фотографии.

Все, больше смотреть не могу. Вещи в коробке погружают меня в глубины памяти, каждый предмет пробуждает воспоминания о том, какой я была прежде, словно чьи-то незримые пальцы трогают в душе струны разной длины и те отзываются, каждая своим собственным звуком. И каждая напоминает мне о Паппи, образ которого медленно и болезненно превращается в старика, умершего на моих коленях.

Это прошлое мне было приказано забыть. Но оно здесь, перед глазами. Это часть моей души, неуничтожимая часть моей личности.

И если это пока еще не случилось, то вовсе не значит, что не случилось вообще. Случилось. Это часть реальности, в которой я жила. А я реальна. Я настоящая, из плоти и крови, и тот факт, что я совершила переход во времени, не означает, будто я возникла из ничего, явилась сюда из ниоткуда. У меня была настоящая семья. И когда-то мы были счастливы вместе.

Слышу за спиной шуршание бумаги, оборачиваюсь. Заставляю себя вернуться в это время, в эту комнату, где рядом сидит человек по имени Итан.

— Что там у тебя?

— Вот газета за вторник. — (Я встаю и подхожу к нему.) — Не прошлый вторник, а будущий.

В руках у Итана помятый и пожелтевший номер «Нью-Йорк таймс», речь в нем идет о событиях, которые еще не произошли. Прищурившись, пытаюсь разобрать дату. Я знаю это воскресенье. Об этом воскресенье я много думала в свое время. Ведь именно в этот день станет ясно, что уже слишком поздно.

— А что в других номерах?

Аккуратная пачка уже просмотренных номеров лежит рядом с Итаном на полу. Он протягивает мне воскресный номер.

— Этот был на самом верху. Самый истрепанный, наверное, он читал и перечитывал его много раз. Не удивительно.

Я киваю. Складываю газету и сую в рюкзачок, который Итан прихватил с собой на случай, если придется быстро уходить.

— Тут всего примерно десяток номеров. Первый за две тысячи десятый год, ну и так далее до нынешнего года. — Итан качает головой, взгляд несколько рассеянный, отвлеченный, он что-то прикидывает. — Я и не знал, что они будут выходить. Смотри. — Он снимает с полки еще одну стопку и внимательно просматривает номера. — Два за этот месяц, один за конец года, один за следующий год, один еще за следующий, а потом… — Он изучает последний номер в коробке. — Невероятно. Июнь две тысячи двадцать первого года.

— Это один из последних номеров. — Я так потрясена, что голова слегка кружится.

— Как долго она выходила?

Пытаюсь вспомнить, что нам говорили на уроках истории:

— Мне кажется, уже в начале двадцатых новости не печатались на бумажных носителях.

— Невероятно, — повторяет Итан. — Значит, после этого только на цифровых?

— В основном да. Хотя в целом способ подачи новостей вырос из газетного формата.

— Вот я и удивляюсь, глядя на этот номер, — говорит Итан. — То есть я хочу сказать, даже сейчас газета — это уже какая-то древность. Я было подумал, что он станет все хранить на каком-нибудь фантастическом носителе или запоминающем устройстве. Насколько легче было бы переправить и хранить, чем на бумаге…

Но для меня тут нет ничего удивительного. Отец обожал печатное слово на бумаге, даже тогда.

— Ты сам подумай, — говорю я. — Бумага — это нечто существенное. Ее можно взять, пощупать. То, что на ней написано, нельзя исправить, переписать, доработать, обновить, сократить и так далее. Да, материал хрупкий, недолговечный, но это как бы фотография времени, кусочек истории, его уже невозможно изменить. Тот вариант истории, о котором мы знаем, события, в которых мы не сомневаемся, что они были на самом деле.

— Да-да, понимаю, — кивает Итан.

— Это сейчас все торчат на электронных штучках, компьютерах, возможности бесконечно качать информацию и все такое. Сейчас на бумажные носители смотрят свысока, как на каменный топор, но я думаю, этот бум скоро уляжется. Со временем люди, как и мой отец, вернутся к тому, что станут ценить силу реальных вещей, которые можно пощупать.

Итан берет следующий воскресный номер газеты:

— Мне даже как-то боязно туда заглядывать. Догадываешься почему?

— Думаю, да.

Слышу шум проезжающих машин за окном, и холодок пробегает по спине.

— Ты знаешь, какую власть этот листок бумаги может дать тебе? — спрашивает он.

— Да. Особенно если все, что там написано, верно.

— А почему нет? Ты сама только что сказала, что это снимок истории.

— Ну да. Но ведь только один снимок и одной истории.

На лице Итана появляется тревожное выражение. Он понимает, к чему я клоню.

— В этой газете есть кое-что более важное, чем котировки акций, количество забитых голов на чемпионате по футболу и отчеты о событиях в этот день, — говорю я.

— Что именно?

— Если обнаружится несовпадение между тем, что происходит, и тем, что написано в газете, мы сможем понять, есть ли какой-то эффект от наших действий.

— А это что, как думаешь? — Итан протягивает мне красную папку.

Открываю. Внутри пачка неподшитых листков, на каждом фотография человека, печатный текст с информацией, по большей части медицинского содержания, и какие-то пометки, сделанные от руки. На верхнем листке стоит имя: «Тереза Хант. Родилась в 1981 году». Мне трудно читать мелкий шрифт, но глаза сразу натыкаются на примечание; оно обведено красным карандашом: «Пациент № 1».

Следующий листок — мальчик, три года, зовут Джейсон Хант. Догадываюсь, что это сын Терезы. «Пациент № 2», — гласит примечание.

Ну и еще где-то десяток с лишним листков с аналогичной информацией. Не все обозначены особым номером, но каждый, очевидно, имеет отношение к той же программе. Кто эти люди? Чем они больны? Живы ли они?

— Кажется, папа пытался проследить историю возникновения эпидемии. Правда, я не совсем уверена. — Я переворачиваю последний листок. — Не думала, что первые признаки чумы появились так рано, хотя почему нет? Вполне возможно. Какие-нибудь предвестники или что-то в этом роде.

Я знаю, что вирус неоднократно мутировал и с каждым разом становился все опасней. В самом начале зараза распространялась довольно медленно, как бы неохотно, но в конце концов вирус стал переноситься комарами. Один укус — и готово. Но с Итаном подробно обсуждать это еще рано, я не готова.

Кладу папку в рюкзачок, чтобы изучить как следует, когда будет больше времени и глаза будут лучше видеть.

Перехожу к третьей коробке. Открываю и чуть не вскрикиваю.

— Что там? — спрашивает Итан.

— Деньги. Пачками. В основном пятидесятки и сотенные. Он что, банк ограбил?

— Сомневаюсь.

Проверяю все отделения коробки: везде одно и то же: пачки купюр.

— Господи, как здесь много!

Гляжу на даты, проставленные на купюрах. Некоторые 2008, 2009 года и так далее, вот и нынешний год. Но дальше идут купюры, отпечатанные в следующем году и через год.

— Скорей всего, он взял их с собой оттуда, — делаю я вывод.

— Интересно, как он собрал такую кучу. Сколько тут, как думаешь? Он что, был богат?

Пытаюсь вспомнить:

— Нет… Тут дело не в этом. В пятидесятые была жуткая инфляция. Помню, папа говорил, что в две тысячи пятьдесят шестом году поездка в метро стоила двести пятьдесят долларов, а пирожок с повидлом — пятьсот долларов.

— Ты что, серьезно? А сколько это стоило, когда ты была маленькая?

— Честное слово, не знаю. В начале шестидесятых Соединенные Штаты отказались от доллара и ввели новую валюту, а в конце шестидесятых снова поменяли. Когда я была маленькой, деньги назывались голдбэками. Но они все равно быстро обесценивались… Впрочем, к тому времени пирожок с повидлом нельзя было купить ни за какие деньги. Старые зеленые доллары, я думаю, просто уничтожили. Но, помню, время от времени они все-таки откуда-то появлялись. Помню даже, как их жгли в печке. Больше от них никакого толку не было.

Итан смотрит на меня слегка обалделыми глазами:

— Зато здесь от них есть толк, и еще какой.

— Знаю. Это меня удивило, когда мы прибыли сюда. Трудно с уважением относиться к резаной бумаге, которую мы жгли в печке.

— Наверное, твой отец рассчитывал, что они здесь пригодятся, вот и припас.

— Это я и имела в виду, когда говорила, что он обожает бумагу. — Я протягиваю Итану пачку долларов — пусть своими глазами убедится.

Он принимается считать:

— Слушай, в этой коробке не меньше сотни тысяч.

— Надо с собой немного взять, пригодятся.

— Только не бери напечатанные в будущем году.

Я проверяю дату в первой пачке и кладу ее в рюкзачок:

— Мало ли на что понадобятся. — Я быстренько подсчитывая в уме. — Тут пять тысяч.

Глаза Итана округляются.

— А с остальными что будешь делать?

— Пусть пока полежат здесь. Сейчас надо думать о более важном.

Я перехожу к последней коробке. В ней тоненькие, полупрозрачные черные карточки, сложенные пачками. Я сразу узнаю́ их, хотя не видела с тех пор, как мы прибыли сюда.

— Вот это тебе должно понравиться, — говорю я Итану. Он подходит посмотреть. — Это блоки памяти, одна карточка на один месяц. В пачке ровно двенадцать, как раз на год. — Я достаю одну из них. — Не знаю, можно ли их здесь открыть и посмотреть, есть ли сейчас такие программы. Но если есть, можно увидеть будущее.

— А что это значит, «блоки памяти»?

— Они скоро уже появятся, где-то годика через три, если я чего-то не перепутала. Нам говорили об этом в школе, на уроках истории. Люди начнут складывать в такие блоки свои воспоминания. Или впечатления. Это очень просто. Уже сейчас есть такие программы, у каждого в мобильнике. Ту же программу используют и наши начальники, у нас в очках. Если включить видеозапись на телефоне, чтобы работала все время, пока ты не спишь, запишется все, что ты делаешь, видишь и слышишь. Конечно, не станешь же ты, как дурак, ходить везде с поднятым мобильником, но, главное, идею ты понял. Первые блоки, которые стали широко применяться, назывались «аймемори». Это такая крохотная штучка с микрофоном и камерой размером с горошину, ее можно носить в серьге, в бусах, да где угодно. Потом они стали еще меньше размером, и их имплантировали в мочку уха. Они автоматически фиксировали все, что ты видишь и делаешь в течение дня, и автоматически загружали в твою личную базу данных. Бо́льшая часть этих записей, конечно, никакого интереса не представляет. Но, скажем, ты потерял бумажник, или ключи, или мобильник, и тебе надо вспомнить, куда ты это мог сунуть. Или, скажем, хочешь проверить, вынес ты мусор или нет, сделал ли домашнее задание по математике, или надо доказать, что твоя сестра первая тебя ударила, в общем, все в таком духе. Находить события довольно легко. Набрал дату, час и ключевое слово, и порядок. Можно воспроизвести любой момент своей жизни. — Надо же, я здесь совсем забыла про аймемори! — Не все люди и не всегда занимаются этим, но ты знаешь, что такое возможно, вот главное. Поначалу поговаривали, что это почти как бессмертие, ну, то есть возможность в любую минуту прокрутить всю свою жизнь. Сейчас это может показаться диким, но скоро у всех будет такая штуковина. Кое в чем это просто здорово, например резко снижает уровень преступности. Сильно увеличиваются шансы, что попадешься. Правда, остается возможность, что в твою жизнь влезет посторонний человек. С этим действительно проблема. — Я беру одну пачечку. — Это записи моего папы. Вот эта за две тысячи пятьдесят восьмой год. Похоже, самая первая. А вот за две тысячи восемьдесят шестой. В том году родилась я.

Итан дергает меня за прядку волос:

— И я могу увидеть, как тебя рожали?

— Может быть. Если мы переживем эту неделю.

Достаю все пластины с воспоминаниями папы. Под ними записи мамы.

— Невероятно, — бормочет Итан.

Достаю и их, воскрешаю в памяти годы по порядку. Глаза болят, но я все равно пытаюсь разобрать даты. Нахожу собственные записи. Четыре с половиной пачки. Я начала собирать записи с семи лет. Потом вижу неполную пачку, в ней короткая жизнь Джулиуса. Кладу все обратно в коробку, опускаю крышку и задвигаю защелку. Закрываю лицо руками. Что я увижу, если посмотрю в его глаза?

Встаю. На сегодня мне уже достаточно.

Итан изучает пожелтевший листок бумаги, который он нашел в последнем ящике с блоками памяти. Странная у него поза, на душе сразу становится как-то тревожно.

— Итан!

Он не отвечает. Я подхожу к нему. Он уставился в какой-то выцветший рисунок на листке. Напрягаю глаза, пытаясь разобрать, что там нарисовано.

— Совсем что-то древнее, — говорю я. — Что это?

Итан опять не отвечает. Наклоняюсь, чтобы разглядеть получше. Набросок, на котором изображена какая-то буря или шторм. Несколько стрелок куда-то указывают. Внизу карта.

— Что с тобой? — спрашиваю я.

Итан поднимает от рисунка глаза. Такого лица я у него еще ни разу не видела.

— Знаешь, что это такое?

— Нет.

— Это же мой рисунок. Я сделал его в тот день на реке, про который рассказывал. Когда ты вышла ко мне. Из лесу.

— Это ты ему дал?

— Нет. И вот это совершенно непостижимо, понимаешь, Прен? Рисунок лежит в нижнем ящике моего стола, у меня в комнате.

— Прямо сейчас?

— Ну да.

— Ты уверен?

— Абсолютно.

— Ты делал с него копию?

— Нет никакой копии.

Я молчу, обдумываю его слова.

— Значит, ты еще не успел отдать ему рисунок.

Все еще пятница, день едва начался. Мы едем по Медоубрук-парквей, и все это похоже на сон. Солнце светит вовсю, я высунула в окошко босую ступню, с удовольствием ощущаю, как ее обдувает ветерок.

Останавливаемся у «Таргета», чтобы купить мобильник.

— Давай-давай, швыряй деньги на ветер, транжира, — подшучивает надо мной Итан, когда я беру сразу два.

А что, не каждый день в кармане бывает несколько тысяч долларов.

По одному мобильнику звоню маме. Интересно узнать, сообщили ли ей, что я удрала. Они ведь терпеть не могут признаваться в собственных ошибках или в том, что прошляпили дело.

— Мама, у меня только несколько секунд, — говорю я, задыхаясь, когда она отвечает на звонок.

Боюсь, что, если буду говорить долго, меня вычислят и станут прослушивать.

— Пренна! Ты где?

— Со мной все в порядке. Я удрала от мистера Роберта, никто не пострадал. Тут нужно кое-что уладить, Паппи меня просил, но самое позднее в воскресенье я буду дома.

Слышу фоном чьи-то приглушенные голоса. Значит, она не одна.

— Мама!

— Пренна!

Так, это уже не мамин голос. Кажется, миссис Синтия. Ее голос леденит мне кровь.

— Ты меня слышишь, Пренна? Если будешь продолжать в том же духе, жизнь твоей мамы очень осложнится, ты меня понимаешь? И Кэтрин это касается тоже.

Господи, какая все-таки противная! Надо срочно отключаться.

— Но они ничего такого не сделали.

— Тем более ты должна понимать, что они пострадают из-за тебя.

— Вы не посмеете!

Перед коварной и злой миссис Синтией во мне проснулась двенадцатилетняя девочка, вставшая на защиту тех, кого она любит. Надо взять себя в руки. Миссис Синтия начинает что-то говорить, но я перебиваю:

— Я вернусь через два дня. Оставьте их в покое, и я сама приду прямо к мистеру Роберту и сдамся. И тогда делайте со мной что хотите. Но если вы их хоть пальцем тронете, клянусь, я все разнесу у вас к чертовой матери!

Даю отбой. Разбиваю мобильник вдребезги и швыряю его в кусты.

Отхожу от машины на несколько ярдов, сажусь на корточки и закрываю лицо руками. Через минуту чувствую: подходит Итан и кладет мне на спину руку:

— Зря ты это.

— Вовсе не зря. — Я встаю, вытираю глаза. — Не волнуйся, все будет нормально.

— Да?

— Да.

И я почему-то уверена, что так и будет: первый раз в жизни, общаясь с миссис Синтией, я почувствовала, что испугалась не я, а она.

Наверное, это первый мой час свободы за все время, пока я здесь. Мы решаем отправиться на берег океана, чтобы увидеть его собственными глазами.

— Надо же нам хоть где-нибудь побывать, — философски замечает Итан.

А правда, почему бы и нет?

Мое зрение явно улучшается, мне это кажется настоящим чудом. Причем я вижу совсем по-другому, гораздо яснее, чем через эти чертовы очки. Когда под синим небом и ослепительно сияющим солнцем едешь вдоль берега, а за окном проплывают желтые дюны Атлантического побережья, планета кажется чистой, как новенькая, и удивительно прекрасной.

Итан поглядывает на меня и улыбается.

По дороге к Джонс-Бич мы останавливаемся возле закусочной. Пляж уже полон. Ну да, конечно, сегодня же пятница, и майский день просто великолепен.

— Отлично, — говорит Итан, глядя на толпы людей в купальных костюмах, с детьми, снующих туда-сюда с прохладительными напитками и зонтиками. — Лучшего места для двух беглецов, спасающих свои шкуры и озабоченных судьбами человечества, не найдешь.

Впрочем, из машины мы выходим не сразу. Итан достает номер «Нью-Йорк таймс» за будущее воскресенье и делит его на две части.

— Теперь ты можешь читать, верно? — спрашивает Итан, глядя, как я пытаюсь разобрать мелкий шрифт на первой странице, весь такой гордый, будто читать меня научил лично он.

Оба стараемся казаться спокойными, но ему тоже не по себе: мы боимся открыть газету и увидеть, что́ там написано. Совершая переход во времени, мы захватили с собой так мало вещей, что эта газета и для меня сейчас кажется очень странным предметом, как и для Итана.

Я начинаю с прогноза погоды на самом верху.

— С этим номером можно безошибочно предсказать погоду на воскресенье, — говорю я.

Итан в это время бегло просматривает спортивную страницу.

— Ага, — говорит он, — и заработать целое состояние, делая ставки на количество забитых голов. Я всегда читаю газету с этой страницы, но сейчас, кажется, делать это — почти преступление.

— Понятно, — говорю я, беру у него эту страницу и вместе с отделом деловых новостей откладываю в сторону. — Об этом почитаем позже.

Вместе страницу за страницей просматриваем первую часть газеты. Бегло читаем заголовки, пробегаем глазами колонки, и я не вижу ничего такого, что могло бы хоть как-то удивить или насторожить: обычные новости, как я смогла заметить. Иммиграция, по-видимому, прекрасно справилась с задачей ничего не предпринимать. А также не допустить серьезных перемен.

Через некоторое время Итан кладет газету и смотрит на меня с таким видом, будто хочет спросить: «Как мы дошли до жизни такой?» Мое сердце рвется ему навстречу. Я привыкла жить в мире хаоса.

Вспоминаю выражение его лица, когда в ящике Паппи он нашел свой рисунок. Переживаний уже по горло, а еще только полдень.

Слегка касаюсь пальцами его запястья:

— Прости меня, мне очень жаль, что я впутала тебя в это дело.

Секунду Итан смотрит на меня, как и раньше.

— Я давно сам впутался в это дело… С того самого дня, как увидел тебя, Хенни. Теперь уже не выпутаться.

— Думаю, надо смотреть в разделе «Городские новости», — говорю я, когда мы перекусили в закусочной бутербродами и чипсами с лимонадом и вернулись в машину.

Раскрываю этот раздел. На первой же странице огромная статья с двумя фотографиями: на одной мужчина, на другой женщина.

Итан наклоняется поближе.

— Черт побери, ты знаешь, кто это? — Он тычет пальцем в фотографию женщины. Я немного пододвигаюсь, чтобы он мог пробежать текст. Палец его замирает на имени в самом начале статьи. — Ну, да, точно она.

— Кто?

— Мона Гали. Женщина-ученый, которая написала научную работу, про которую я тебе рассказывал. Из лаборатории, где я прошлым летом стажировался.

— Ее ты хотел познакомить с Беном Кеноби.

— Ну да.

— Господи. Что с ней случилось?

Мы оба так взволнованы и обеспокоены, что читаем статью, беспорядочно перескакивая с места на место. Я снова гляжу на заголовок.

— Похоже, она погибла, — говорю я и читаю вслух: — «Ссора любовников закончилась трагически». — Пытаюсь успокоиться и читаю первые два абзаца внимательно и по порядку. — Да, все закончилось для нее смертью. — Я указываю на фото мужчины. — Вот этот человек, как его, — ищу его имя, — Эндрю Болтос, это он убил ее.

Итан смотрит на меня как громом пораженный.

— Она уже мертва?

— Нет, сейчас она еще жива. — На всякий случай ищу дату. — Погибнет в субботу вечером, примерно в семь сорок пять.

Итан тупо смотрит на газетный лист, словно не в силах заставить себя читать дальше.

— Но почему? Зачем кому-то понадобилось ее убивать?

— Тут, кажется, пишут, что этот парень, Эндрю, был ее любовником, и они крупно поссорились. — Я читаю дальше: — Так. Этот Эндрю не отрицает, что убил ее. Утверждает, что сделал так в целях самообороны, так как у Гали был пистолет.

Итан несколько секунд молчит, переваривая услышанное.

— Как думаешь, это то самое?

Мы оба знаем, что «это» — то самое. Слишком уж многозначительное совпадение, чтобы было иначе.

— Думаю, да.

Я складываю газету, стараясь, чтобы складка не проходила по фотографии. Руки у меня нервно дрожат.

— Мой отец знал про нее?

— Я рассказывал ему о работе доктора Гали. Не о той, которая посвящена волновой энергии, а про темную материю, это было ее хобби. Не помню, называл ли я ее имя. Мне так и не удалось передать ему научную статью Гали.

Даю глазам минутку отдохнуть и читаю дальше:

— Это случилось как раз в ее день рождения.

— Гали убили в собственный день рождения? То есть убьют…

— Как Шекспира. Шекспир тоже умер в свой день рождения. — Я читаю статью до конца. — Я думала, надо искать что-то вроде политического убийства или на почве больших денег, которые может потерять какая-нибудь корпорация. Понимаешь? Представить не могла, что это будет убийство какой-то девушки в ее день рождения во время ссоры с дружком.

Итан не отрывает глаз от фотографии:

— Да, только девушка эта не какая-то, тут особый случай.

Принимаюсь читать статью сначала.

— Ты говоришь, лаборатория в Тинеке?

— Да.

— Там это и случилось. Случится.

Итан качает головой:

— Черт знает что! Я сотни раз бывал там.

— Это нам пригодится, верно?

Кладу газету на приборную доску, чтобы как следует под лучами солнца рассмотреть фотографию мужчины.

— Надо узнать, что это за человек. Узнать про него все, что можно.

Итан кивает:

— Статья Гали все еще лежит у меня в рюкзаке. Поверить не могу, что она мертва.

— Она еще не мертва.

— Да, конечно, я хотел сказать, должна умереть.

— А мы должны ее спасти, понял?

На всякий случай просматриваем остальную часть номера за 18 мая, потом читаем остальные три номера, до конца этого месяца.

Кое-что важное находим почти сразу. В номере за 21 мая в разделе «Городские новости» напечатана довольно неприметная статья, где говорится о неожиданном повороте, который получило дело об убийстве Моны Гали, совершенном Эндрю Болтосом. То, что сначала казалось обычной ссорой любовников, закончившейся убийством по неосторожности в результате самозащиты, теперь предстало в несколько более сложном виде. Из обоих компьютеров, стоявших в кабинете Моны Гали, была почти полностью стерта информация, а из картотеки исчезли все материалы.

У нас был также номер за 28 мая, где сообщалось, что в ночь, когда она погибла — то есть должна погибнуть, — в квартиру Моны Гали также кто-то наведался. В квартире были заметны следы тщательного обыска, а из домашнего компьютера исчезли все файлы.

В статье также пересказывается связанная с этим информация, напечатанная в номере за 27 мая, которого у нас не было. Полиции так и не удалось засадить Болтоса за решетку. Как только картина преступления стала усложняться, он исчез — подозревают, что Болтос бежал из страны с фальшивым паспортом.

— Чушь какая-то, — бормочет Итан.

— Он очень подозрительный тип, — говорю я, отрывая глаза от газеты. — Не гражданин Соединенных Штатов, настоящее имя неизвестно, власти понятия не имеют, как он попал в страну. Скорей всего, проник нелегально, по поддельным документам. Загадочная история.

— Похоже, все так, как ты себе представляла, — подытоживает Итан, когда я заканчиваю читать все, что нашла интересного. — Болтос хотел ее убить… то есть хочет убить, причина — исследования Гали, уже проведенные, а также будущие, а это еще один повод для нас, чтобы спасти ее.

— Но откуда ему знать, какую работу она станет делать в будущем. Он не знает того, что знаем мы. Возможно, он не догадывается, что здесь историческое распутье, вилка.

— Ты думаешь? — Итан снова смотрит на фотографию мужчины.

— Ну, он ведь не может быть одним из наших, из иммигрантов.

— Откуда ты знаешь?

— Как откуда? Про него напечатано в этой газете. А она вышла до того, как мы прибыли сюда.

— Пожалуй.

Итан трясет головой, будто хочет прояснить мысли.

— Но ведь можно изменить ход истории, направить ее по другому пути, даже не подозревая об этом, согласись, — говорю я. — Болтос мог догадываться, что Гали стоит перед каким-то открытием и ей уже что-то известно. Он пытался украсть материалы ее исследований, так? Может, чтобы использовать их самому, хотел прославиться?

Итан молчит, раздумывает.

— В общем-то, если пытался, то у него ничего не вышло. Будущее, по словам Бена Кеноби, — это полное разрушение нормального климата, экологическая катастрофа. Непохоже, что она вызвана какой-то революцией в области волновой энергии.

— Да. Непохоже. И тут особо не прославишься.

— А может, он агент какой-нибудь корпорации, связанной с большой нефтью. Ну, понимаешь, такой огромный, жадный спрут, который хочет уничтожить новую технологию, угрожающую вытеснить его из бизнеса. В книжках про это пишут. И в кино показывают.

Я уставилась на свои ногти на ногах, думаю.

— Версия неплохая. Но трудно доказать.

Итан пожимает плечами:

— Плохо, что у нас нет Интернета, можно было бы посмотреть, какие прогнозы на ближайшее будущее. Всего только два дня, понимаешь?

— Интернет-то здесь при чем? — смеюсь я. — Там даже про завтра ничего нет. Думаешь, в Интернете есть про все, даже про будущее?

Оставляем газеты в машине, идем прогуляться по пляжу, обсуждая наши дальнейшие действия. Убегаем от холодных волн прибоя, строим планы на будущее. «Грандиозные», как говорит Итан.

Но как только нам становятся более или менее ясны наши дальнейшие действия, как у обоих возникает ощущение, что гулять по пляжу лучше все-таки в купальных костюмах. Как-то приличней, что ли. Да и веселей тоже.

Я думаю — хотя вслух не произношу, — у нас обоих возникает одно и то же чувство: оба понимаем, что завтра очень важный день — можно сказать, поворотный день в истории человечества. Но сегодняшний день тоже очень важен для нас. Перед тем как мы снова столкнемся лицом к лицу с суровой реальностью, судьба подарила нам коротенький отрезок времени, который можно использовать для себя.

По настоянию Итана мы покидаем Лонг-Айленд и едем к Бруклину, потом пересекаем Стейтен-Айленд и часа полтора мчимся в сторону побережья Нью-Джерси, где находим отель, высокое, розового цвета здание, фасадом выходящее прямо на кишащий людьми океанский берег.

Гостиница, если честно, так себе, ничего особенного. Стандартная высотка на берегу, постройки семидесятых годов прошлого века, со множеством балконов, балкончиков и все такое, но, как ни странно, мне кажется, что лучше места не найти во всем мире.

Во время регистрации чувствую себя неловко. Итан решительно направляется к стойке, но скоро возвращается, несколько смущенный.

— У них свободен только один номер. Мне сказали, что в нем одна, правда огромная, кровать и какой-то раскладной диванчик или тахта, в общем, что-то в этом роде. Я буду спать на этой тахте. Надеюсь, ты не против, если мы остановимся в одном номере?

Ситуация для Итана новая, он не успел даже подготовиться, чтобы перевести все в шутку.

— Да нет. Нормально, — отвечаю я.

Наш номер на седьмом этаже, и даже с видом на кусочек океана, для этого надо выйти на балкончик, вытянуть шею и повернуть голову направо, там видна узенькая полоска воды. А так окно выходит на стоянку автомобилей и здание, где расположена блинная. На лучшее, впрочем, я не смела и надеяться.

Всего за один день — и такая резкая смена впечатлений, от полной безнадеги в подвале к этому шикарному пристанищу на берегу океана, в преддверии успеха нашего предприятия и совсем рядышком с блинной, а еще — боже мой! — рядом с человеком, которого я, кажется, люблю. Какое странное, какое волнующее чувство, когда знаешь, что за тобой никто не подсматривает, никто не видит, что ты делаешь, никто не слушает, о чем ты говоришь. В кои-то веки!

Ладно, погоди, рано радоваться, думаю я. Вспомни про Кэтрин. Эх, если бы и ей такое счастье, если бы и ей почувствовать то, что чувствую сейчас я.

Две стены в номере белого цвета и две цвета морской волны. Покрывало на кровати мягкое, в цветочек, а вот на этой кушетке спать придется скрючившись, но в целом номер вполне: светлый, уютный и чистый. Под ногами жесткая соломенная циновка, кажется, будто от нее пахнет морем. Иду в ванную комнату посмотреть, что там. Маленькие кусочки мыла и пузырьки с шампунем приводят меня в восторг.

«Ты хоть понимаешь, что это значит?! — кричит, разрываясь от счастья, моя душа. — Теперь глаза мои хорошо видят! Теперь я могу говорить все, что думаю! Могу помыть голову шампунем из этой маленькой бутылочки, а другую прихватить с собой!»

И я могу представить будущее, где никто и никогда не узнает о том, что могло случиться!

Итан сбрасывает рюкзачок на кушетку, расстегивает молнию. В шкафу есть сейф. Слышу, как он возится с ним, открывает, выкладывает туда деньги и газеты. Возвращается, дает мне пачку пятидесяток и двадцаток. Сообщает комбинацию, открывающую сейф.

— Купи во что одеться, а это все выброси, — заявляет он. — От тебя смердит.

С ужасом гляжу на него.

— Да что ты, Пенни, я ж пошутил! — смеется он. — Вовсе не смердит. Очень даже приятно пахнет.

Я оглядываю свои спортивные штаны с майкой, в которых спала с позапрошлой ночи.

— Ты на себя посмотри.

Я тоже пытаюсь шутить, но насколько проще быть беззаботной, когда самая серьезная проблема перед тобой — победить в «виселицу».

— Давай-давай. Здесь полно магазинов.

Я пытаюсь обдумать и взвесить ситуацию. А она складывается довольно неловкая. Как вести себя с Итаном, вот в чем проблема. Моим парнем он быть не может, но я не могу делать вид, что меня не влечет к нему, — влечет, да еще как. Не могу равнодушно смотреть ему в глаза, на его губы, на его руки, но и в заблуждение я его тоже не собираюсь вводить. И я не могу не замечать, что он тоже смотрит на меня не просто так, особенно когда не подозревает, что я все вижу.

— Ну хорошо, — соглашаюсь я, — так и быть.

Иду умываться, хотелось бы еще и зубы почистить, да щетки нет. И мы с Итаном выходим в город.

В ближайшей аптеке, ослепительно чистенькой, я покупаю кое-какие туалетные принадлежности. Итан стоит рядом, пока я выбираю зубную щетку, пасту и пластмассовую расческу розового цвета. Где-то на краю сознания еще шевелятся прежние мысли: «Все ли я делаю правильно? Нормальный человек стал бы покупать все это? Не выдала ли я себя?»

«Он знает! — кричит моя душа. — Знал с самого начала!»

Итан исчезает где-то в проходе, и я пользуюсь удобным случаем, чтобы купить хлопчатобумажное белье, сразу три комплекта, и бритву, чтобы побрить ноги. Господи, нашла время думать о бритье ног! До того ли сейчас? Но я все равно побрею.

Итан снова подходит с торжествующей улыбкой, в руках ярко-оранжевые вьетнамки, мобильник взамен того, что я сломала и выбросила, и колода карт.

Следующая остановка — прилавок, где продают тысячи вариантов солнцезащитных очков и недорогих пляжных костюмов. Неуверенно оглядываю товар. Я и сама-то всегда робела, когда приходилось ходить в магазин, а теперь, когда рядом восемнадцатилетний парень, и подавно.

Итан берет ответственность на себя и первый примеривает какую-то нелепую рубаху с бахромой и огромным солнцем на спине.

Я смеюсь.

— Не нравится? — Он делает вид, что очень удивлен.

Я выбираю оранжевый саронг, джинсовые шорты, белую майку на лямках, серую спортивную куртку, широкополую соломенную шляпу и купальный костюм. Денег-то у нас куры не клюют, можно тратить!

Итан рассматривает огромные солнцезащитные очки, а я складываю свою кучу на прилавок.

— У меня готово!

— А ты что, мерить не будешь, что ли? — Лицо у него явно разочарованное.

— А зачем?

Он берет саронг и с озадаченным видом расправляет перед собой.

— А с этой штуковиной что делать?

— Обмотать вокруг себя, и все.

— Покажи.

Оборачиваю саронг вокруг его бедер, на манер юбки.

— Да на себе покажи.

Подходит дочерна загорелая продавщица лет за пятьдесят и выдергивает из моей кучи купальник.

— Это назад не принимается, милочка. Да и размер вам не подойдет. Вам бы что-нибудь поменьше. Но лучше для начала примерить.

Я гляжу на Итана: лицо у него подозрительно довольное. Такое впечатление, будто они с продавщицей сговорились. Но он с невинным видом пожимает плечами.

Хватаю купальник и бегу к кабинке в углу.

Господи, чего это ты? Делов-то! Он все равно скоро увидит меня в купальном костюме. Но щеки горят, когда я пытаюсь задернуть занавеску так, чтобы не было щелей. Почему это в примерочных всегда такие отвратительные занавески? Никак не закрыть без единой щелки!

Торопливо скидываю одежду и натягиваю эластичные плавки. На них внутри бумажная этикетка, которая шуршит при каждом движении. Лифчик состоит из двух тряпочек на бретельках, соединенных между собой черепаховым колечком. Ну конечно, зеркала тут нет. Придется выползать к большому зеркалу между двумя кабинками.

Да так ли необходимо самой смотреть, как это на мне? Думаю про Итана, стоящего там, у прилавка. Да плевать, все нормально.

— Ну как, подошел? — слышу громкий голос продавщицы, стоящей рядом по ту сторону занавески.

— Мм… Ничего, нормально.

— Да что вы там прячетесь? — рокочет она. — Выходите, посмотрите хоть на себя!

Окидываю себя взглядом: кожа синеватая, в каких-то пятнах. Очень мило.

В этом городе на берегу океана все такие отвязные, расслабленные, безмятежные. Народ ходит обедать в плавках и в бикини, которые раза в два меньше этого купальника. Наверное, и в церковь ходят полуодетые. Привыкли выставлять все напоказ: и что внутри, и что снаружи. А я привыкла все про себя скрывать.

Выхожу. Стараюсь не очень сутулиться и ежиться.

— А что, очень даже неплохо! — восклицает продавщица.

Кошмар продолжается: она вертит меня со всех сторон, чтобы разглядеть под всевозможными ракурсами.

— У вас потрясающая фигурка! — кричит она на весь магазин, так что я вздрагиваю.

Гляжу на Итана. «Ну, ты только посмотри на эту бабу», — говорит мой смущенный взгляд.

Но надо же, и у него почему-то тоже красный румянец на щеках.

Уходим из магазина с полной сумкой, не забыв положить в нее и рубаху с бахромой, а также огромные темные очки.

Мы шагаем вдоль пляжа, Итан ликует, да и я улыбаюсь до ушей.

— В жизни не получал такого удовольствия от магазинов! — говорит он.

Находим местечко, где можно перекусить бургером с молочным коктейлем, прямо на берегу. Расправившись с едой, мы с Итаном спускаемся к воде и сбрасываем обувь. Я закатываю спортивные штаны до колен, он свои, и мы заходим в воду.

Вода мягкая и прозрачная, солнечные лучи достают до самого дна. Я погружаю носки в мелкий песок и стараюсь не думать ни о чем, кроме этого удивительного, щекочущего пальцы ощущения.

Итан берет меня за руку. В первый раз он делает так, если не считать тот случай, когда тащил меня через окно или брал меня за руку, чтобы успокоить, когда мне было совсем плохо. На этот раз он берет меня за руку просто так, потому что ему это приятно.

Я сама наслаждаюсь прикосновениями его ладони, его пальцев, его руки. Тяну его глубже в воду. Плевать, что штаны замочу. Это даже приятно. Тем более что у меня теперь есть во что переодеться.

Мы заходим в воду до самого пояса, одежда тяжело обвисает, а на душе легко, так легко, как никогда еще в жизни не было и, наверное, не будет.

И тут накатывает первая, довольно приличная волна. Я кричу, Итан смеется, и мы оба ныряем под нее. Потом выныриваем, отфыркиваясь и смеясь.

Заходим еще дальше и долго качаемся на волнах. Мне известно, что под водой водятся всякие страшные твари с острыми зубами и разными щупальцами, которые жалят чуть не до смерти. Но я их не боюсь. Поверхность воды совсем спокойная и кажется мне восхитительной, и сейчас мне в этих страшилищ не очень верится.

Наконец мы выходим из воды, мокрые и довольные, и ложимся на горячий песок. Лежим так довольно долго в ожидании, когда солнечные лучи нас немного подсушат.

Итан приподнимается, опираясь на локоть, и склоняется надо мной. Пальцы его гладят мою руку. Он задирает кверху мою влажную, соленую майку до самых ребер и изучает эту часть моего тела. Проводит ладонью по бедрам, касается пупка.

У меня перехватывает дыхание.

— Ты так дойдешь до того, что трудно будет остановиться, — говорю я.

— Уже трудно, — отвечает Итан.

Он садится, и я гляжу на его сильную спину, на ремешок его пятнистых, военного стиля штанов. Я много раз хотела спросить его про эти штаны, но все стеснялась. Когда задаешь вопрос, это всегда влечет за собой встречный вопрос, так что я так и не решилась. Тем более что это один вопрос из тысячи, которые я не позволяла себе задавать.

Я тоже сажусь.

— Откуда у тебя эти штаны?

Щекотливость ситуации столь очевидна, что я с трудом не сбиваюсь, все слова выстраиваю как полагается.

Кажется, Итан тоже слегка прибалдел.

— Что ты сказала?

— Штаны. Ты всегда их почему-то носишь.

— Ну… — Итан смотрит на штаны. Он никогда и виду не показывал, что стесняется этих штанов, но сейчас, похоже, немного есть. — Мой дедушка в тридцатых-сороковых годах прошлого века был членом Сил самообороны Ирландии. Это его штаны.

— Да ты что?!

— Ага. У меня и кокарда его есть. Его отец, мой прадедушка, воевал во время войны за независимость Ирландии. Потерял там руку. У папы где-то хранятся его медали.

— А отец, чем он занимается? — спрашиваю я.

— Работает бухгалтером. — Лицо Итана при этом становится кислым.

— А мама? Она у тебя дизайнер, это правда?

Я беру его за руку и чувствую себя щедрым миллионером, только у меня вместо денег вопросы.

— Ну да, — пожимает плечами он. — Она тоже из очень непростой семьи.

— В каком смысле?

Итан поворачивает лицо к солнцу:

— Ее отец — венгерский еврей. В тысяча девятьсот тридцать девятом году его с женой отправили в нацистский концлагерь. А в тысяча девятьсот сорок первом дедушка оттуда бежал. Он пытался спасти и жену, но она все-таки умерла. Дедушка прошел всю Европу, прятался в лесах, переплывал реки и так добрался до Парижа. До конца войны участвовал в Сопротивлении, а потом переехал сюда.

— Грустная история.

— Но со счастливым концом. Он женился на моей бабушке, основал свое дело, у него были дети и внуки.

— Зато чего он только не пережил.

— Да, это правда. На руке у него сохранился его номер из концлагеря, как напоминание.

Кажется, я вздыхаю. Слушаю шум волн; наверное, это мой самый любимый на свете звук.

— Спасибо тебе.

— За что? — Итан поворачивается на бок.

— За то, что дал возможность задать эти вопросы, за то, что ответил на них. Я так давно хотела это сделать.

— Да задавай, когда хочешь.

Я протягиваю руку, Итан берет ее. Снова переворачивается на спину и кладет обе наши руки себе на грудь. И все мысли надолго вылетают у меня из головы, я ощущаю только одно: как вздымается и опускается его грудь.

Я именно таким и представляю себе счастье: лежать вот так и ни о чем не думать. Не бог весть что, конечно, в кино это показывают ярче и романтичней, зато ощущение полноты жизни такое, что даже больно становится, полноты всего существования, и с его светлыми сторонами, и с темными. Так можно разом охватить сердцем всю Вселенную. Я могу представить, что это чувство не покидает меня и в другое время, и в других ситуациях. Будто это у меня такая маленькая линза, можно положить ее в карман и в любой момент доставать, и смотреть сквозь нее, и снова видеть чудесный мир, окрашенный этим чувством.

Пообедав и вернувшись в свой номер, мы начинаем приводить наш план в действие. В первую очередь Итан звонит Моне Гали — мы нашли ее домашний номер в справочнике. Он представляется внештатным сотрудником отдела информационных технологий Джеком Боннингом из ее компании. Текст мы набросали заранее, когда ехали вдоль берега.

— Мисс Гали? — Итан приподнимает брови, давая мне знак, что она взяла трубку. Он понижает голос, чтобы доктор Гали его не узнала, и если бы я так не волновалась, то наверняка рассмеялась бы.

Фальшивое имя и место работы Итан называет поразительно естественно, даже буднично. Я кивками подбадриваю его.

— Нам сообщили, что сервер компании подвергся атаке хакеров, — говорит он, — поэтому мы обращаемся с просьбой ко всем сотрудникам выполнить резервное дублирование всех файлов, а особо важные файлы временно перенести на резервный сервер.

Итан крутой тип. Разговор у него проходит просто блестяще. Не слышу, что говорят на другом конце провода, но лицо Итана совершенно спокойно — слушая Гали, он и бровью не ведет.

Итан сообщает данные резервного сервера. Мы рассчитали: чтобы Гали ничего не заподозрила, пусть загрузит файлы на веб-сервер ее факультета в Массачусетском технологическом институте. Но на самом деле это никакой не сервер института. Итан отличный программист и не менее приличный хакер, в хорошем смысле этого слова. Сертификаты сервера действительно технологического института, но информация пойдет на сервер, созданный им самим.

Итан бросает на меня взгляд, который означает, что, кажется, сработало.

— И еще, прошу вас, сделайте то же самое со всеми рабочими файлами на вашем домашнем компьютере, — добавляет он и дает отбой.

Через сорок пять минут я звоню Моне Гали со второго мобильника, представившись секретаршей отдела по делам с персоналом.

— Вы, вероятно, уже в курсе, что у нас были некоторые проблемы с безопасностью базы данных, — говорю я. — Вы уже разговаривали с мистером Боннингом из отдела информационных технологий?

Гали отвечает утвердительно. Естественно, ей не хочется уделять мне времени больше, чем необходимо. Стараюсь много не думать о том, что день грядущий нам готовит, и ей в частности, лишние страхи сейчас ни к чему.

— Понимаете, выяснилось, что из наших офисов в Брейнтри пропало несколько папок… настоящих папок — с бумагами, и мы опасаемся, что то же самое может произойти в офисе в Нью-Джерси.

— Это очень неприятно. Я об этом еще не слышала, — отвечает Мона Гали.

Действую по схеме, которую мы с Итаном разработали заранее, спрашиваю, снабжены ли замками шкафы для хранения документов. С волнением жду, что она ответит.

— Да, везде есть замки. Обычно я ими не пользуюсь, но сегодня все запру.

Несколько минут после того, как я дала отбой, сердце мое продолжает бухать. Господи, насколько все-таки приятней говорить правду.

Днем мы с Итаном покупаем недорогой пляжный зонтик, я надеваю купальник, а он шорты, и, прихватив пару гостиничных полотенец, мы идем на пляж и усаживаемся на песке в нескольких ярдах от океанского прибоя — скорее в черте прибоя, — где нас застает врасплох высокий прилив.

Начинаем играть в карты. Играем часа два подряд, а за игрой уточняем и оттачиваем свои действия на следующий день. Все происходит следующим образом: Итан обучает меня правилам новой игры, потом мы играем до тех пор, пока я не выигрываю. По его мнению, это означает, что я научилась прилично играть, и мы переходим к следующей игре. Проигрывать Итан не любит, поэтому довольно быстро от «сумасшедших восьмерок» мы переходим к «старой деве», а после и к «гоу фиш». Чтобы выиграть у него в «спит», мне понадобилось пять раундов тренировки, и я искренне радуюсь победе. В «кровавых костяшках» приходится несколько раундов страдать от боли, но когда я наконец выигрываю, Итан вытаскивает даму, то есть мне надо всей колодой смазать его по костяшкам пальцев двенадцать раз, и тут уж я себя не сдерживаю, оттягиваюсь на всю катушку.

Итан заявляет, что он в некотором смысле супергений по части игры в «джин», но я выигрываю уже во второй раздаче, его охватывает азарт, он считает, что проиграл случайно, и заставляет меня играть еще три раза подряд, но я у него все три раза выигрываю, и он ужасно переживает.

— Мне кажется, у меня лучше получается в игры, где нужно прежде всего мастерство, а не слепая игра случая, — замечаю я.

— Да замолчи ты, — горестно качает он головой. — У меня такое чувство, будто я собственными руками сотворил чудовище.

Итан заявляет, что обучать меня игре в «черви» он внутренне еще не готов, поэтому мы отправляемся в воду. Волны становятся все выше, а плаваю я не очень. Там, откуда я прибыла, нас плавать не учили, бесплатных бассейнов не было. Да и вообще никаких. В первый раз в жизни я купалась в бассейне у соседей, когда мне было двенадцать лет. Но я не хочу выглядеть трусишкой, поэтому плыву за Итаном.

А тут неожиданно накатывает волна, я не успеваю приготовиться, и с меня чуть не смывает купальные трусики. Я поворачиваю назад, нащупываю ногой песок и, сделав несколько шагов к берегу, судорожно пытаюсь натянуть трусики на попу.

Но я недооценила коварства океана: как раз в эту минуту он за моей спиной успел собрать огромную волну. Оглядываюсь и вижу, что на меня накатывается чудовищная масса воды и подныривать или попытаться всплыть на гребень волны поздно.

Волна со всей силы бьет меня в спину, швыряет вперед, накрывает и начинает крутить. Я болтаюсь в мощных струях, как какой-нибудь носок в барабане стиральной машины. И длится это довольно долго.

Спиной, а потом и щекой скребусь о жесткое песчаное дно. Совершенно потеряла ориентацию, не знаю, где верх со спасительным воздухом, а где низ. Когда я уже на глубине фута четыре под водой, в голове проносится мысль: «Как глупо, как стыдно все получилось!» Но тут кто-то хватает меня за руку и куда-то тащит… слава богу, туда, где воздух.

Поворачиваюсь всем телом, нащупываю ногами дно, отталкиваюсь и наконец набираю полные легкие воздуха. Отчаянно кашляю, отплевываюсь, задыхаюсь и, спотыкаясь, бреду за Итаном к берегу.

Он смотрит на меня, иронически качает головой, но не без сочувствия. Я отбрасываю с лица мокрые волосы, никак не могу отдышаться. Мы стоим по щиколотку в воде, Итан обеими руками обнимает меня за талию. Я поднимаю к нему лицо, он наклоняется и целует меня в соленые губы.

Вот и все. Он опускает руки, мы выходим из воды и направляемся к нашему зонтику.

Слава богу, хоть купальник в порядке. Я поправляю его где надо. Трогаю царапины на щеке, на локтях: щиплются. Все еще чувствую на губах его поцелуй. Что делать, не знаю.

— Ну как ты? — спрашивает Итан, с невинным видом оглядывая меня со всех сторон в поисках повреждений, словно и не было никакого поцелуя. Но я же хорошо помню: был!

— Костяшки на пальцах болят, — отвечаю я.

Вечером в номере я лежу на широкой кровати, застеленной мягким покрывалом, щелкаю по клавишам ноутбука, который прихватил с собой Итан, да гляжу, как крадется по полу розовый луч закатного солнца. Как не хочется, чтобы этот день кончался. Итан лежит в футе от меня, просматривая газеты, которые должны выйти в ближайшем будущем.

Я уже долго изучаю страницы социальных сетей Моны Гали, делаю заметки и запоминаю подробности, которые могут пригодиться завтра. В «Фейсбуке» Итан числится у нее в друзьях, так что моя задача значительно облегчается.

Выйдя на страничку Итана, я не могу не заметить, что у него буквально сотни радостных и беззаботных друзей его возраста, которые постоянно шлют ему свои посты. И невольно возникают в голове всякие мысли типа: «Ну что он во мне нашел? Чего добивается? Почему не бросит все, не бросит эту авантюру, от которой свихнуться можно?»

Подпираю ладонью подбородок, гляжу на него:

— Вообще, признайся, как ты здесь оказался? Каким ветром тебя сюда занесло?

— Не понял.

— Все ты прекрасно понял. — Я поворачиваю к нему голову. — Я же вижу: ты живешь полной жизнью. Нормальный парень, как все. Вот что бы ты сейчас делал, если бы был в другом месте?

— Ну… дай подумать.

По лицу вижу, что Итан пытается мне подыграть.

— Ну-у… сегодня вечером у мамы обсуждение какой-то книги. Меня ждало бы общение с восемью дамами среднего возраста и море разливанное шампанского. Жаль, пропущу.

— Да врешь ты все! — смеюсь я.

— Или… поход с папой в какой-нибудь скучный и грязный китайский ресторанчик. Он терпеть не может дам, с умным видом рассуждающих о книгах. Еще он попытался бы затащить меня в кино на какой-нибудь боевик со стрельбой и мордобоем.

— И ты бы пошел?

— А что, может быть. Потом… Джеми Уэбб тоже приглашал меня куда-то. Еще у Вероники Лассер, думаю, сегодня вечеринка.

Мне становится тоскливо.

— Ишь ты. Красиво живешь!

— А вообще-то, я люблю бейсбол, — пожимает плечами Итан, — болею за «Метсов», а у Вероники скукота, мухи дохнут. — Он протягивает руку и хватает меня за босую ступню. — Знаешь, где я очень хотел бы быть сегодня вечером?

Я чувствую себя как умирающий с голоду на шикарном банкете.

— Где?

— Здесь.

— Да?

— Да. И нигде больше.

— Да?

— Да.

— И я тоже.

Мы продолжаем трудиться дальше.

Я продолжаю поиск в Сети информации об Эндрю Болтосе и не нахожу ничегошеньки. Похоже, он умеет заметать следы. В конце концов я слезаю с кровати, иду к сейфу и достаю красную папку. Снова падаю на кровать. Дотрагиваюсь пальцем ноги до коленки Итана. Просто так.

— Фу, ты меня испугала, Джеймси, — отзывается он, не отрывая глаз от газеты.

— Да-да. Прости. Мы работаем.

Но, несмотря на это, чувствую, как его ладошка заползает прямо под пояс моих шортов. Да-а, в каких все-таки тяжелых условиях приходится мне трудиться.

Первым делом захожу в «Фейсбуке» на страницу Терезы Хант. Уже несколько месяцев там ничего не появлялось, и я думаю, не случилось ли чего. Бесцельно прокручиваю ее фотографии. Вот она сама, вот она с сыном, как раз того же возраста, каким должен быть Джейсон Хант.

— Нашла что-нибудь? — спрашивает Итан.

— Пока нет. Сама не знаю, что ищу. А ты?

— Тоже ничего. Такое чувство, что толку воду в ступе.

Я кручу дальше, дохожу до фотографий, где Джейсон еще грудной ребенок. Тереза молода и счастлива. Иду дальше, потом останавливаюсь. Перехватывает дыхание. Кликаю мышкой по фотографии. В первые секунды глазам своим не верю. Подвигаю компьютер к Итану.

— Как думаешь, на кого он похож? Кто стоит рядом с Терезой?

Он вглядывается в снимок, потом смотрит на меня:

— Думаешь, это Эндрю Болтос?

Сердце мое начинает стучать.

— А ты?

Итан смотрит еще раз. Прокручивает дальше.

— Вот еще одна. Тут есть пометка. Написано, что это Эндрю.

— Я почти уверена: это он.

— А она кто такая?

— Она — первый человек, на имя которого выписан документ из красной папки. Там есть приписка: «пациент № 1» — и вопросительный знак. Мне кажется, отец пытался проследить самые ранние симптомы грядущей чумы крови. Но я не понимаю, что ее связывает с Эндрю Болтосом.

Итан все еще изучает фотографии.

— Мне кажется, они были любовники. Посмотри, очень похоже.

— Действительно. Вот это да!

На одной из фотографий они совсем уж откровенно обнимаются.

— Еще бы, тут уж нетрудно догадаться, — добавляю я. Мозг мой лихорадочно работает. — Ну и что это значит? Может, она заразила Эндрю Болтоса? — Пытаюсь прикинуть время — на ранних стадиях вирус болезни имеет гораздо более долгий инкубационный период. — Но какое это имеет отношение к Моне Гали? Может, она тоже заразилась? И связано ли с этим ее убийство? Я думала, Гали убили из-за каких-то ее исследований. Поэтому Болтос и похитил из компьютера все материалы.

— А если это просто совпадение?

— Не знаю… — Я кладу голову на подушку. Как все это утомительно. — Нет, не думаю.

— Может, как раз в этом направлении и копал твой отец.

— Но я не уверена, нашел ли он тут связь с убийством Моны Гали.

— Выходит, мы с тобой понемногу продвигаемся?

— Да, похоже на то. — Я отодвигаю компьютер в сторону и ложусь на спину. Закрываю лицо ладонями. — Хотелось бы только знать, куда именно.

Итан перекатывается по кровати и накрывает меня телом. Долго ли мы сможем лежать вот так на кровати вместе, пока не случится то самое? Я обнимаю его обеими руками. Поглаживаю плечи, спину.

— Хорошо ли это? — слегка задыхаясь, спрашиваю я.

— Хорошо. — Итан поставил локоть рядом с моей головой, чтобы немного уменьшить вес. — Очень даже хорошо.

Наклоняется и целует, долго и глубоко. Меня охватывает такое сильное желание, что я пугаюсь. Отталкиваю его и сажусь на кровати:

— Итан, не надо так. Нам нельзя.

Он тоже садится:

— Вот это я и хотел бы выяснить. Ну почему ты веришь каждому их слову? Почему ты думаешь, что можешь причинить мне вред? А если это еще одна ложь, чтобы ты постоянно чего-то боялась и ни с кем не общалась? Если все, что они вбивают вам в головы, — враки?

— Да, может, и враки. Я думала об этом. — Я кладу руку ему на бедро. — А что, если нет? — продолжаю я сдавленным голосом. — Я прибыла сюда знаешь откуда? Ты хоть представляешь, как там у нас все ужасно? Это здесь у вас все так миленько, тишь да гладь… Я ужасно боюсь, вдруг с тобой что-нибудь случится. Неизвестно, что я принесла оттуда с собой. А мы с тобой и так зашли далеко.

Итан становится на колени возле моих ног и берет в ладони мои щеки. Глаза смотрят прямо на меня, взгляд серьезен.

— Послушай меня, Пренна. Ты хоть знаешь, как давно я люблю тебя? Когда я с тобой, мне ничто не угрожает. Не может такого быть. Я в это не верю.

— А вдруг…

— Сказать тебе правду?

— Ну скажи…

— Дело в том, что, если я сейчас стану заниматься с тобой любовью, мне совершенно плевать, буду я жив или завтра умру.

Глаза мои полны слез, но я не могу сдержать улыбки:

— Зато мне не плевать. Очень даже, понятно?

Мы обедаем в патио мексиканского ресторана, освещенном мерцающими лампочками. Итан размахивает своим фальшивым удостоверением личности и возвращается с кувшином сангрии.

С удовольствием поедая энчиладу, я вдруг вижу, что на руку Итана садится комар. От неожиданности кровь ударяет мне в голову. Не думая, что делаю, я с яростью хлопаю по его руке.

Итан смотрит на меня обалделыми глазами.

— Прости, — шепчу я.

А у самой голова уже поплыла. С сангрией я слегка переборщила. Да и вообще, сегодня я что-то слишком возбуждена. Гляжу на ладонь с раздавленным насекомым, потом протягиваю ему:

— Вот, убила.

— Да уж… — Глаза у Итана как тарелки. — Спасибо, что руку не сломала.

— Сейчас вернусь, — говорю я.

Встаю и кладу салфетку на стол. Иду в туалет, смываю с ладони мерзкую тварь. Мою руки с мылом.

Гляжу на себя в зеркало и вижу в глазах слезы. Чувства совершенно растрепанные. С чего это вдруг я такая счастливая? С того, что взяла и влюбилась? Вообразила, что это и есть настоящее счастье?

Возвращаюсь к столику. Пытаюсь снова выглядеть беззаботной девчонкой с пляжа, но что-то плохо выходит.

— Все нормально? — спрашивает Итан, проницательно вглядываясь мне в глаза.

— Да. Видимо. Прости, наверное, тебе было больно.

— Это точно был комар? — Итан смотрит на меня озабоченно.

Ставлю локоть на крышку столика, подпираю подбородок. От энчилады, еще несколько минут назад казавшейся восхитительно вкусной, теперь чуть не тошнит.

— Да, кажется.

Больше вопросами он не докучает. Ждет, когда заговорю я.

А я готова много чего наговорить, у меня в запасе есть что рассказать. Открываю рот и начинаю:

— У меня было два брата, оба младшие. И оба погибли от чумы. Старший, Джулиус, был на два года младше меня. Мы с ним очень дружили, у меня таких близких друзей больше не было. Когда он умер, ему только исполнилось семь лет. А младший, Рем, умер еще грудным ребенком. — (Итан берет меня за руку.) — Официально у него не было имени. Во всяком случае, так считала мама. В самый разгар чумы люди вообще перестали давать младенцам имена, потому что очень многие умирали, но отец потом всем справил свидетельство о рождении, где у каждого было указано имя, и настоял, чтобы мы так их и называли, даже когда братья умерли.

— А твоя мать что, так не делала? — спрашивает Итан.

Я качаю головой:

— После того как мы оказались здесь, мама всего несколько раз мельком вспоминала про них и ни разу не назвала по имени. Я ее понимаю. Ей слишком тяжело.

Итан молчит, видно, что переживает. Не меньше, чем я.

— Я с ужасом вспоминаю огромную красную опухоль на щеке Рема. Вокруг нас давно уже свирепствовала смерть, люди мёрли как мухи, а нашу семью зараза пока обходила стороной. Никто не заметил, как Рема укусил комар. Везде у нас были защитные сетки, мы под ними и спали, и ели. Мы тщательно следили, чтобы не было ни щелочки, опрыскивали все ядовитыми веществами против насекомых и молились… Каждый комар означал для нас смерть. И мне нелегко отвыкнуть, даже сейчас. А там у нас воздух намного более влажный и климат гораздо теплее. И комар олицетворял для нас несчастье, мировое зло. — Я закрываю глаза. Перед внутренним взором встает картина той жизни, но я поскорей отбрасываю ее. — Каждое красное пятнышко на щеке ребенка могло свести с ума. Мама сказала, что это, наверное, прыщик вскочил… да мало ли что. Но на четвертый день появились зловещие симптомы: жар, сыпь и покраснение глаз. А Рем тогда все еще улыбался. Он понятия не имел, что заразился страшной болезнью. Жутко было на это смотреть. Но ничего поделать было уже нельзя.

Итан сжимает мне руку.

Я сама удивляюсь: с чего это вдруг ударилась в воспоминания. Надо же, помню такие подробности. Память — это как глубокий колодец, и не знаешь, что там есть, пока не опустишь в него ведро и не поднимешь полное на поверхность.

— И главное, все это было в порядке вещей, вот в чем штука. Такое случалось везде, каждый день. Жизнь продолжалась, и никто не знал, чья очередь следующая, мамина, папина или моя. Оглядываясь назад, я вижу полную картину трагедии, но сейчас все кажется дурным сном. Было ли это только начало? Или уже конец? Смерть поджидала тебя каждую минуту, но в этом ужасе оставался и шанс выжить. Правда, состояние было такое, что не хотелось ни того ни другого, вообще ничего. У меня был знакомый мальчик, который в один день потерял обоих родителей. Его нашли сидящим на полу рядом с их телами. Он не знал, что делать.

— Господи… — шепчет Итан.

— Когда появлялись первые симптомы чумы, к зараженному человеку нельзя было прикасаться. Надлежало срочно отправлять его в карантин, а мертвые тела как можно скорей уничтожать. Еще до того, как вирус стали переносить комары, заразиться можно было при непосредственном контакте с больным. — Я говорю быстро, боясь, что если остановлюсь хоть на секунду, то не смогу продолжить. — Люди боялись появляться в публичных местах, прикасаться друг к другу, некому стало заботиться о больных. Наш сосед, врач, — один из немногих, кто выжил; наверное, у него был иммунитет. Он забрал моего братика-младенца, чтобы тот умер у него на дворе с десятками других. А я была против. Мне казалось диким, что наш ребенок умирает неизвестно где, рядом с чужими людьми. Я побежала за соседом и отняла у него ребенка. Мне тогда было восемь лет. Поэтому Рем остался у нас и умер у меня на руках. И мне было абсолютно все равно, что я тоже могла умереть.

Итан смотрит на меня во все глаза, впитывает каждое мое слово, качает головой:

— Значит, ты не заразилась.

— Нет. Бедняга-сосед все-таки через месяц умер, но я оказалась невосприимчивой к вирусу. В тот вечер, когда я держала на руках ребенка, меня укусил комар. Но я никому не сказала, просто стала ждать смерти. Может быть, даже хотела умереть. Но вот не умерла…

Итан сидит, опустив голову. Лицо печальное.

— А мой брат Джулиус умер.

Поднимаю голову, гляжу на небо, где в свете фонарей на пляже тускло мерцают звездочки. Все, хватит об этом, больше не могу. Раздраженно смахиваю слезинки.

— Когда мне хочется себя помучить как следует, я вспоминаю улыбку Рема в тот день, когда он заразился.

Итан качает головой:

— А зачем тебе хочется мучить себя?

Тут уж за ответом я не лезу в карман:

— Затем, что я здесь, а он нет. Затем, что я живая, а он умер.

Я принимаю горячий душ. Чищу зубы до ослепительного блеска. Наслаждаюсь простыми удовольствиями, которые получаешь от вымытых волос и новенькой, с иголочки, одежды. Наконец я выхожу из ванной комнаты, завернувшись в полотенце. Итан на мгновение обнимает меня за талию.

— У меня в ушах больше нет ни песчинки, — заявляю я.

Он смеется, но я вижу, что сейчас он старается быть со мной особенно деликатным. Рассказанная мной история произвела на него впечатление.

Итан уже успел соорудить себе на дурацком диванчике постель из простыни, подушки и одеяла.

— Он разве не раскладывается?

— Оказалось, что нет. Да ничего, все нормально, — весело говорит он.

Это не диван, это какая-то… какое-то кресло на двоих. Я довольно высокого роста, а Итан еще выше. Чтобы на нем устроиться, ему придется сложиться вдвое.

— Ты уверен, что сможешь тут спать?

— Абсолютно. Никаких проблем.

— Помню, спать сидя у тебя тоже получилось без проблем.

Итан снова смеется и отправляется в ванную. Слышу, как он яростно трет щеткой зубы.

Выключаю верхний свет. Снимаю полотенце, надеваю чистые майку и трусики. Откидываю покрывало, залезаю под одеяло. Свежий пододеяльник и простыни белые как снег. Я поворачиваю на подушке голову и, наслаждаясь великолепным зрением, гляжу сквозь открытую балконную дверь: где-то там должен быть виден кусочек океана.

Из ванной в одних трусах выходит Итан. Выключает последнюю лампочку, и я с состраданием слушаю, как он пытается устроиться на крохотном диванчике.

Лежу и думаю, что сказать. Приподнимаюсь на локте:

— Слушай, после всех моих рассказов у тебя не отпало желание спать со мной на одной кровати?

Он пулей вскакивает со своего пыточного приспособления:

— Ты еще спрашиваешь!

Я приподнимаю край одеяла, Итан забирается ко мне и накрывает меня своим телом. Никогда не ощущала ничего более приятного.

— После того, что я тебе рассказала, мы ведем себя легкомысленно, Итан Джарвс, — шепчу я ему в щеку.

— О-о-о… Ну пожалуйста…

— Нет, или отправляйся обратно на свой диван.

— О жестокая девчонка! Ну ладно… что с тобой поделаешь.

Но руки продолжают шарить по моему телу, изучая его дюйм за дюймом, залезают под майку.

— Итан, — угрожающе шепчу я и кладу ладони поверх его любопытных пальчиков. — Если это значит вести себя легкомысленно, то что же такое близость?

— Я как раз собирался тебе это продемонстрировать.

Только не смеяться.

— Марш обратно на свой диван!

— Ну хорошо, хорошо…

Я просыпаюсь с первыми лучами солнца. Стараюсь насладиться этой минутой как можно дольше. Как много раз я просыпалась по утрам с тяжелым грузом утраты на душе, с неизбывной печалью в сердце. Но это утро для меня несет только радость. Я трогаю волосы Итана, вдыхаю запах его тела, вижу веснушки на его плече, ощущаю его ноги, сплетенные с моими. Не хочу расставаться, не хочу, чтобы это кончалось, не хочу жертвовать даже капелькой этой радости.

А как же тогда в туалет сбегать? Сил нет терпеть. Осторожно освобождаюсь, выпутываюсь из его рук и ног. К счастью, насчет поспать Итан не дурак, пушкой не разбудишь. Сижу на краешке кровати еще секундочку, любуюсь его позой: он свободно раскинулся по всей ширине. Ничего не могу с собой поделать, дотрагиваюсь до него — сейчас это можно. С каким трудом отрывается от него мое тело.

Иду в ванную комнату, чищу зубы. Потихоньку достаю из сейфа газеты и сажусь прямо на пол возле застекленной балконной двери, где светлее всего. Беру номер за завтрашний день, перечитываю первую статью о гибели Моны Гали, потом другие из этого раздела. В одной пишется о трагической автомобильной катастрофе под Оссинингом, где погибли мужчина и двое его детей, в другой о пожаре в частном доме в Монтклере.

Как бы найти номер телефона водителя из Оссининга? Позвонить и сказать все, что я знаю, нельзя — он, конечно, не поверит ни единому слову, — зато можно придумать какой-нибудь хитрый способ, чтобы заставить его нынче вечером за руль не садиться. Можно даже вообще не звонить ему. Проткнуть шину, например, или напихать сахару в бензобак. В общем, взять все в свои руки.

А как быть с людьми, у которых сгорел дом? Можно анонимно сообщить об опасности короткого замыкания в доме, чтобы вызвали пожарного инспектора. По телефону можно представиться пожарным инспектором и заставить их хотя бы поставить новые батарейки на индикаторе дыма.

Я неожиданно становлюсь вигилантом, одной из отряда комитета бдительности, участвую в борьбе с будущими преступлениями и несчастьями, звездой своего еще не прогремевшего на всю страну комикса.

И естественно, вспоминаю о четвертой заповеди. Она считается наиболее серьезной и строгой. Советники не часто о ней говорят, но она почему-то обладает бо́льшим значением, чем другие заповеди.

Переворачиваю последнюю страницу, где мелким шрифтом напечатаны некрологи. В некоторых кратко описывается жизнь умершего или обстоятельства его смерти, но в большинстве лишь даты жизни и смерти и имена ближайших живых родственников. Умершие главным образом старики, вероятно обремененные болезнями, чью смерть предотвратить невозможно. Но не только…

Кружится голова, когда думаешь о своем нынешнем могуществе: ведь столько людей можно спасти от безвременной смерти, предотвратить трагедию, вмешаться в критическую ситуацию и перенаправить ход событий в другую сторону.

Наверняка в мире происходит много других несчастий, не столь серьезных, не влекущих за собой гибель людей, но все равно достаточно существенных, и можно было бы совсем чуть-чуть склонить чашу весов и предотвратить какой-нибудь инцидент, устранить затруднение. Но подобных случаев, я думаю, в газетах не печатают.

Веду пальцем по списку смертей, про самых юных покойников печатают внизу. «2 января 1996 — 17 мая 2014». Глаза мои спотыкаются на этой дате. Сердце сжалось. Веду палец к колонке слева. «Итан Патрик Джарвс, возлюбленный сын». Отрываю глаза от газеты. В глазах темнеет. Куда девалось мое прекрасное зрение? Туман, ничего не вижу. Этого не может быть.

Гляжу через комнату на этого возлюбленного сына, любимого друга и обожаемого возлюбленного, раскинувшегося на кровати, где мы только что спали вместе, загорелого, сильного и здорового, насколько может быть таковым возлюбленный.

«Нет, этого не может быть!»

Снова гляжу в газету, надеюсь на этот раз прочитать что-то другое, но нет, там напечатано то же самое. «Итан Патрик Джарвс, возлюбленный сын». Которого пережили и сестра, и родители.

Глаза наполняются слезами. Сердце рвется из грудной клетки, как пойманная птичка.

Итан что-то бормочет во сне, дрыгает ногой и сбрасывает простыню.

Я вскакиваю, зажав в руках газету. Стараясь производить как можно меньше шума, крадусь в ванную комнату, надеваю шорты и выхожу из номера. Направляюсь к лифту. Зрение все еще никуда.

Крепко сжимая газету, выхожу из вестибюля и направляюсь к пляжу. Иду к небольшому холмику перед самой водой. Еще рано, и пляж пуст, если не считать чаек, копошащихся в переполненных мусорных баках.

Складываю газету несколько раз, чтобы не унесло ветром. Мне все еще кажется, что я ошиблась: сейчас открою еще раз и не найду там ничего про «возлюбленного Итана Патрика Джарвса».

Но еще не поздно. Ничего еще не случилось. Это всего лишь один из вариантов будущего, а таких вариантов бесконечное множество. Но нет, он не станет нашим вариантом. Не верю.

Вопреки моему неверию, мозг работает как сумасшедший. Как он умер? Какова причина смерти? В тот же день, что и Мона Гали. Значит ли это, что обе смерти как-то связаны? Ведь будущее, описанное в этой газете, не обязательно будущее того времени, в котором я существую сейчас. Меня тогда здесь еще не было, как и моего отца. Здесь еще нет возможности, что мы с Итаном вмешаемся в ход событий с целью предотвратить чье-то убийство.

Тот вариант будущего, где 17 мая гибнет Итан, ко мне не имеет никакого отношения. А к Моне Гали? Ведь он ее хорошо знает. И часто бывает в ее лаборатории.

Ах, если бы побольше информации! Других газет из будущего у меня нет, можно было бы что-то перепроверить. Как прикажете расследовать смерть человека, если ничего еще не произошло?

А это еще что? Я плачу? Слезы текут по щекам, капают на сложенную газету, капают на руку.

Неужели судьба повернулась против меня и заберет у меня человека, которого я люблю больше жизни?

Я долго сижу на берегу, гляжу на воду, пока наконец не появляется Итан. К тому времени глаза мои успевают высохнуть.

— Чего так рано вскочила? — прокурорским тоном спрашивает он. — Думаешь, приятно просыпаться, когда тебя нет рядом? — Он спохватывается и сам смеется над своими словами. — Прости! Просто успел уже привыкнуть к тебе.

Я встаю и храбро обвиваю руки вокруг его шеи. Впрочем, чего тут храбриться, просто я не хочу, чтобы он видел мое лицо.

— Ну рано, а что такого? — спрашиваю я. — Не хотела тебя будить.

Итан целует меня в шею и за ухом, а потом, совсем осмелев, прямо в губы.

— Я же тебе говорил. — Он произносит это, слегка задыхаясь. — Никакого вреда для здоровья я не ощущаю. В жизни не чувствовал себя лучше.

Я улыбаюсь. Хочу, чтобы он видел, как я счастлива.

— Я просто так сказал, не обращай внимания, — говорит Итан.

Сейчас, о чем я ни подумаю, хочется плакать.

— Между прочим, здесь с утра открыт буфет со шведским столом. Хочешь, сходим? — Итан произносит это с таким видом, будто выиграл миллион.

— Пошли, — отвечаю я.

Я все еще боюсь, что Итан посмотрит мне в глаза и поймет, что творится у меня на душе.

А он так радуется этой возможности пойти в буфет! У меня даже грудь болезненно сдавливает. Подойдя к стойке, Итан кладет себе четыре огромные вафли, два пончика, мисочку гранолы, чашку йогурта, пристраивает тарелку с сосиской и беконом, высокий стакан с молоком и стакан апельсинового сока.

— Смотри, Хенни, тут есть эклерчики с шоколадом! — радостно кричит он мне через весь зал.

Я кладу себе эклер, кое-что из фруктов, но сейчас мне вряд ли что в горло полезет.

Почти все столики еще пустые. Садимся у окна, чтобы видеть океан. Вода сейчас особенно яркая, бирюзового цвета.

— Сегодня наш день, — говорит Итан, уплетая вафли.

Еще вчера вечером я с волнением ждала этого дня. Теперь же сердце замирает от страха.

— После завтрака выезжаем. Где-то сразу после полудня нам надо быть уже поближе к Тинеку, — говорит он, протыкая вилкой сосиску. — А когда будет нечего делать, научу тебя играть в «черви».

— Думай лучше о деле.

— Я и думаю. Вот научу тебя играть в «черви», и ты будешь в полном порядке.

— Ага. Сразу стану нормальной девочкой двадцать первого века, да? — Мне хочется плакать. Не хочу быть в полном порядке.

— Да, мэм.

— Но ведь есть еще много чего, чему ты мог бы меня научить. Научишь в «черви» и на этом все?

Итан на мгновение прекращает жевать и внимательно смотрит на меня:

— Ты что, смеешься? Ни в коем случае! О, не волнуйся, я научу тебя еще многому!

Я гляжу, как он уписывает за обе щеки, с каплей сиропа на подбородке, словно поставил перед собой задачу съесть все, что имеется в этом буфете а-ля фуршет, и в душе даю себе клятву.

Не дам ему погибнуть. Не дам, и все, чего бы это мне ни стоило. Плевать, какое будет будущее, но оно будет именно то, какое выберу я, будущее, где Итан не погибнет, потому что я не позволю ему этого сделать.

Итан смотрит на дорогу, а я смотрю на Итана. Мне страшно оторвать от него взгляд. Он быстро поворачивает голову, чтобы взглянуть на меня.

— Что это с тобой? Что-то не так?

Сказать или не сказать? Скрещиваю два пальца. Наверное, надо сказать, но я не могу. Произнесенные слова могут обладать способностью воздействовать на реальность, а этого допустить нельзя. Пока это всего лишь слова, напечатанные мелким шрифтом в газете, а информация, напечатанная в газете, скоро станет неверной. И никому о том знать не обязательно.

Еще я боюсь, что, узнав о некрологе, Итан упадет духом, смирится со своей злой судьбой. Неужели вопреки всем его усилиям предотвратить ужасное будущее оно все-таки осуществится?

Нет уж, лучше держать рот на замке. Я — единственный человек, который об этом знает. Я отчаянно люблю Итана и стану для него сегодня защитницей и стражем.

Усилием воли заставляю себя отвернуться и не смотреть на него. Теперь мои глаза, снова обретшие прекрасное зрение, считают въезды на парковую автостраду Штата садов[1], и, читая названия — Манахокин, река Форкд, Айленд-Хайтс, Плезант-Плейнс, Эсбери-Парк, Нептьюн, — я вижу в этих словах странную поэзию. И тут в голову приходит одна мысль.

— Можешь сейчас свернуть?

— На этот выезд?

— Да.

— Здесь?

— Да, думаю, здесь, — отвечаю я, читая дорожные знаки.

Итан сворачивает и спрашивает:

— А что здесь такое?

Я верчусь на сиденье, глядя то в одну сторону, то в другую:

— Узнаю́ некоторые названия. Хотя выглядит тут все несколько иначе.

— Ладно. — Итан останавливает машину на перекрестке. — Теперь куда?

Изучаю знаки. Размышляю.

— Налево. Кажется…

— Есть: «кажется, налево».

— Теперь прямо. — Едем примерно милю, я стараюсь припомнить. — Сверни здесь.

— Слушаюсь.

— Теперь прямо. — Я встала на колени. — Вон туда. Видишь здание?

— Школа, что ли?

— Да. Остановись.

Итан жмет на тормоз и останавливается перед фасадом. Сегодня суббота, в школе никого нет.

— Глазам своим не верю, — едва слышно произношу я, вылезая из машины.

Итан идет за мной по траве на самый верх небольшого холма, откуда видна игровая площадка позади здания школы.

— Знаешь, что это такое?

— Не знаю.

— Здесь была местная средняя школа, прямо рядом с нашим домом. То есть еще до того. До того, как мы оказались здесь.

Итан широко открывает глаза:

— Да ты что! Прямо здесь, что ли?

— Я почти уверена.

Школьный двор зарос цветущими деревьями, мягкие солнечные лучи греют голову. Воспоминания, связанные со школой, наполняют душу тревогой, но, как ни странно, находиться здесь приятно, как-то даже утешает. Дает ощущение непрерывности жизни, которой я давно не испытывала.

Господи, до чего же хочется остаться здесь и никуда не ехать. Потому что здесь с Итаном ничего плохого случиться не может. Можно хоть весь день сидеть на траве, глядеть на облака, слушать пение птиц. Никакой опасности, никаких автомобильных катастроф или убийств. Можно обнять его и не выпускать из рук, пока не закончится день.

— Ты что, ходила в эту школу? — спрашивает он и берет меня за руку.

— Нет. Должна была. Мне очень хотелось. Но школа закрылась как раз перед тем, как я пошла в детский сад. Говорили, временно, но она так больше и не открылась.

И снова ведерко опускается в глубокий, давно покинутый колодец памяти. И я сама удивляюсь, что оттуда извлекается на поверхность.

Итан смотрит на меня с любопытством, но внимательно:

— А в какую школу ты ходила?

— Ни в какую. Нас обучали дома. Папа очень серьезно к этому относился. Ты вот все дразнишь меня, что я такая умная. А моим учителем был один папа, других учителей не было, нам не разрешали выходить из дома.

— Твой папа был потрясающий учитель.

— Да, это правда, — киваю я. — И все равно мне хотелось ходить в эту школу, очень хотелось. Я только в книжках читала, как дети ходят в школу. Но в книжках ведь все не настоящее.

— А в каком году ее закрыли?

— Чума разыгралась в полную силу в две тысячи восемьдесят седьмом. Эпидемия продолжалась много лет, но с переменным успехом, с ней боролись, пытались обуздать вирус, хотя бы ограничить. А вот когда переносчиками заразы стали комары, тут начался настоящий ад.

— Значит, в две тысячи восемьдесят седьмом году.

— Да. Думаю, ее закрыли во время второй волны, в две тысячи девяносто первом.

— Так, значит, тебе было примерно… пять лет?

— Ага.

Подняв брови, Итан что-то прикидывает:

— Ты знаешь, а ведь мы с тобой не пара. Ты для меня, в общем-то, слишком маленькая будешь.

— Конечно, ты ведь старше моей бабушки, — смеюсь я.

— Ты родилась в этих местах?

— Да, неподалеку.

— И тогда страна называлась Соединенные Штаты?

— Да. Я гражданка Соединенных Штатов, а не какой-нибудь нелегальный иммигрант. Понятно?

— Слава богу, хоть страна еще сохранилась.

— Да. Правда, держалась едва-едва.

Лицо Итана становится грустным.

— Впрочем, в других странах не лучше было.

— А когда вы отправились сюда?

— В две тысячи девяносто восьмом году. А прибыли в две тысячи десятом.

— А почему именно в это время?

— В две тысячи девяносто восьмом? Думаю, тогда были сформулированы принципы и разработана технология создания временно́го тоннеля. Мой папа когда-то рассказывал мне, что начиная с конца семидесятых и все восьмидесятые люди лихорадочно искали, где найти спасение. Но уже почти все знали, что планета скоро станет необитаемой.

— Думаю, в определенный момент все должны это понять.

— Несколько ученых еще довольно долго продолжали на что-то надеяться, и у них было много горячих поклонников — оптимисты или просто циники, не знаю, — но и они в конце концов стали выглядеть смешно и нелепо, потому что ситуация становилась все хуже.

Слушаю себя как бы со стороны, словно я другой человек. И в каком-то смысле я понимаю, что делает Пренна. Если она будет продолжать говорить, Итан, возможно, не заметит, что к Тинеку, штат Нью-Джерси мы не становимся ближе.

Итак, Пренна, за которой я наблюдаю, продолжает заговаривать зубы:

— Кое-кто из врачей и ученых пытался что-то предпринять, но большинство понимали, что уже слишком поздно, они пытались найти способ спастись в безопасном месте. Были планы построить колонию на Луне, на Марсе, на космической станции. Планы-то были громадные, амбициозные, но времени уже не хватало. Люди умирали. И остался единственный способ устроить колонию в прошлом.

— И сколько раз использовали этот тоннель?

— До позавчерашнего дня я бы сказала, что всего один раз. Но если мой отец тоже явился сюда, значит тоннель использовали как минимум еще раз.

— В две тысячи десятом году.

— Да. Я даже могу представить себе, каким был мир, когда он покидал его.

— Может быть, тоннель использовали и после него. Или до.

Я вздрагиваю:

— Ты знаешь, ведь существует легенда о Страннике во времени номер один. И многие в нее верят.

— А кто это — Странник номер один?

— Дело в том, что у каждого из нас есть свой номер. Наш главный советник — это Странник номер два и так далее. Я, например, — Странник номер девятьсот семьдесят один, и, между прочим, самый младший из нас, Эшли Майерс, — Странник номер девятьсот девяносто шесть. Странник номер один, говорят, первым должен был пройти по тоннелю, изучить его свойства. Он был как бы нашим Моисеем. И оставил нам двенадцать заповедей.

— А потом его номер как бы забыли.

— Верно.

— И это значит, что он где-то здесь, среди нас.

— Да, если он вообще существует. Все остальные явились сюда в две тысячи десятом году, значит и он должен быть здесь.

— И я тоже мог видеть его в лесу.

— Сомневаюсь. Думаю, что он, как ты изящно выражаешься, всего лишь метафора, образ. Его придумали с целью узаконить заповеди. Чтобы не казалось, будто они дурят нам мозги.

Мы идем вокруг школы и выходим на небольшую игровую площадку. Я всего несколько раз играла на ней до того, как школу закрыли и площадку ликвидировали. Чтобы у детей не было соблазна бежать на улицу.

— А знаешь, что удивляет меня больше всего? — спрашиваю я, когда мы садимся на качели, Итан на одну перекладину, а я на другую.

— Что?

— Что все всё знают.

— То есть? — Носком обуви Итан поддевает кусок засохшей грязи.

— Ну, все здесь знают, куда мы идем. До того как мы совершили переход, я думала, что люди в конце двадцатого и начале двадцать первого века не понимали, что творят, какое зло несут земле, ведь как тогда объяснить, почему они продолжают творить зло. Нет, они все понимают. Не знают в точности, как именно будут развиваться события, но знают и понимают многое.

— Но ведь и мы знаем, верно?

— Люди в восьмидесятые годы двадцать первого века смотрят на этот период и на наше ближайшее будущее как на золотой век науки. Вообще-то, действительно золотой век. Ты не представляешь, какая у нас была ностальгия по этому времени. Наука получила возможность предсказывать будущее на сто лет вперед. И не только горстка ученых, все знали, что́ нас ждет. Я все время читаю, слышу об этом, чуть ли не каждый день об этом говорят в новостях. Какие еще нужны предупреждения?

— Но не всем же.

— Да, это правда. Но у людей странные представления о том, как надо действовать. Существует день Земли, день борьбы с загрязнением окружающей среды, есть много разнообразных, экологически чистых продуктов, но ведь этого мало, простыни из натурального хлопка или носки из конопли не сотворят чуда. Ведь никто не хочет прилагать усилия, чтобы что-то изменить. Никто не хочет чем-то жертвовать. Да никто и не призывает людей к настоящим жертвам. Политики все трусы, они боятся это делать. Конечно, когда жареный петух клюнет, они станут призывать к жертвам, такова их работа, деваться больше некуда, но, увы, будет слишком поздно.

В лице Итана вижу смятение.

— Так всегда и происходит.

— Да, так всегда и происходит.

Он долго молчит.

— А ваши руководители, они знают обо всем и ничего не делают?

— Даже напротив. Делают все, чтобы никто и пальцем не пошевелил. Ты читал письмо моего отца. Когда мы оказались здесь, они вели себя так, будто они отцы-основатели Соединенных Штатов, представляешь? Печатали свидетельства о рождении, паспорта, справки о кредитоспособности и прочее. Даже старые семейные фотографии и биографии предков. Старались вычеркнуть из нашей памяти воспоминания о прежней жизни, хотя у них ничего не вышло. Кроме самого́ перехода и одного-двух дней после него, я помню практически все. И потом, они пытались нас переобучить, чтобы мы могли приспособиться к здешней жизни, за два года хотели впихнуть в нас все, на что в нормальной жизни потребовалось бы целое детство. Свое дело они делали основательно… правда, кое-что и упустили. — Я закусила нижнюю губу. — В карты, например, играть не научили.

Итан улыбается, и я улыбаюсь ему в ответ. Мы начинаем раскачиваться, отталкиваясь от земли ногами. И я готова оставаться с ним здесь и качаться на этих качелях хоть до ночи, да куда там, до конца жизни.

— И еще они упустили очень важное. Не учли такого фактора, как свобода. У нас были тайны, которые приходилось хранить от остальных, у нас были заповеди, которым надлежало следовать, но совсем не было свободы. Не думаю, что Бенджамин Франклин одобрил бы их за это.

— Нет, конечно. Еще бы!

— Сначала, возможно, у них и были кое-какие идеалы, но когда они поняли, как здесь удобно, безопасно и хорошо жить, то, думаю, быстренько растеряли их. Превратили нас в паразитов. Главное, в своем будущем они уверены и вряд ли хотят изменить его.

— Даже если…

— Даже если. — Я пожимаю плечами. — Мне очень долго хотелось им верить. Ведь наша община была для меня все, весь мой мир — я люблю многих из наших, некоторых даже очень. Но все они смотрят в рот вождям… во всяком случае, делают вид. А я так больше не могу. Они такие же самодовольные и близорукие люди, как и все остальные. И гораздо более испорченные. Они любят только себя.

— Плохо дело…

— Никто из них не верит в будущее, понимаешь? Ведь это все равно что верить в собственную смерть. Но ведь так жить нельзя. Нельзя верить в свою смерть. Даже нам нельзя, всем, кто каждый день видел ее собственными глазами.

И тут я снова вспоминаю строчку, напечатанную крошечным шрифтом в завтрашней газете. В еще одну смерть я не могу верить и ни за что не поверю.

Итан некоторое время молчит.

— А твоя мать, она им верит? — спрашивает он.

— Она во всем их слушается и не пытается идти против, это я точно знаю. Но не знаю почему — согласна ли она с тем, что они говорят, или просто боится.

— Как думаешь, она знала про твоего отца?

— Вряд ли. — Я закрываю глаза. — Да, скорей всего, не знала. — Молчу, перебираю пальцами звенья цепочки. — Моей маме в жизни досталось, ты это знаешь. Говорят, страдания делают человека сильней и мудрее, но, боюсь, гораздо чаще люди становятся слабее и трусливее. Мама хочет хоть еще час, еще день прожить спокойно и делает для этого все. На большее у нее не хватает духу.

— Печально. Впрочем, большинство людей именно так себя ведут.

Я гляжу на Итана, и мне хочется плакать. Понимаю, насколько он прав. Ведь сама я кто? Такая же слабая и напуганная девочка. А все эта строчка в газете… Ох, сейчас меня больше всего заботит она.

— Но ты совсем другая, потому что ты знаешь, чего стоит этот час, — серьезным тоном говорит он. — А теперь и я тоже другой. Мы с тобой знаем, что произойдет на Земле, если сидеть сложа руки.

Я вытираю нос рукавом. Хотелось бы быть другой. Но сейчас весь мой организм пронизывает страх.

Итан рассчитывает момент, хватает меня за руку и держит до тех пор, пока мы не начинаем раскачиваться в унисон. Такое чувство, что на этой площадке он вырос.

Он ловко останавливает качели и подхватывает меня, помогая сойти. Потом энергично тащит меня к машине.

— До сегодняшнего дня, — говорит он, — сидели сложа руки. А сегодня настало время действовать.

И я знаю, что он прав. Надо действовать.

— А хоть что-нибудь клевое было у вас там? Что-нибудь такое… потрясающее? — спрашивает Итан, когда мы мчимся где-то между Эсбери-Парк и Фрихолдом.

Ради него я готова на все. Отвечать на его вопросы? Пожалуйста. Всю жизнь свою готова перед ним выложить. Он так долго сдерживал свое любопытство. Жаль только, что рассказывать особенно нечего, радости в жизни я видела мало.

Итан бросает на меня взгляд:

— Ладно, сразу можешь не отвечать. Не торопись. Я все равно собираюсь мучить тебя вопросами лет еще этак семьдесят-восемьдесят.

А мне больно это слышать, ох как больно. С трудом подавляю в себе это чувство.

— Да ничего такого особенного уже не было, — отзываюсь я, стараясь говорить бодрым голосом, потому что слова почему-то не хотели выговариваться, застревали в гортани. — Другие рассказывали, правда, про клевые штучки. Ну, видела кое-что, но к тому времени, как я родилась, это уже работало плохо. В начале двадцатых компьютерные технологии достигли такого уровня, что уже не нужны были эти громоздкие ящики, мониторы, клавиатуры с мышками. Изображение можно было получить почти на чем угодно, на экранах тоненьких, как бумага, и мягких, как ткань, а можно было перед собой спроецировать, прямо в воздухе. Информацию и картинки уже вызывали с помощью рук, глаз, а в некоторых случаях даже мыслью.

— Да, теперь сама увидишь, все это будет, — горячо и радостно кивает Итан.

— Да, существовало одно замечательное устройство. С его помощью можно было исчезнуть, стать невидимым. Правда, я о нем читала только в книжках, посвященных двадцатым и тридцатым годам. Я вижу, технология сейчас совершенствуется, появились сенсоры, которые умеют читать контуры тела во время движения и создавать такой фон, что ты совершенно с ним сливаешься, со своим окружением то есть.

— Я об этом тоже читал, — говорит Итан и снова бросает на меня взгляд. — Забавно слушать, как ты говоришь о будущем в прошедшем времени. Или странно, что ли.

— Знаю. У меня всегда были проблемы с временами.

— Ну а еще что?

— Ну что… Денег было много, они шли на науку, а та занималась изобретением пилюль и разработкой несложных операций, чтобы люди могли есть от пуза и при этом не полнеть. Большие средства вкладывали в пластическую хирургию, стало возможным изменять тело по своему хотению, выглядеть супермолодым даже в семидесятилетнем возрасте. Честно говоря, меня от всего этого в дрожь бросает.

— На что только тратятся средства, надо же! — Лицо Итана становится серьезным. — В то время как мир разваливается на части.

— К концу сороковых это безумие постепенно сошло на нет. И это несколько парадоксально, потому что в пятидесятые возникли проблемы с едой, ее стало не хватать, так что излишний вес для большинства перестал быть проблемой.

— Грустно все это, — качает головой Итан.

Я словно слышу, как Паппи бесстрастным голосом рассказывает мне обо всем за кухонным столом. Думаю о старике, который, сидя в полумраке на полу в общественном клубе, рассказывал мне о перепутье истории. А я так и не узнала своего Паппи.

— А что, если сегодня вечером должно быть это самое распутье истории? — вдруг спрашивает Итан. — Как оно может изменить ход событий? И насколько важны тут исследования Моны Гали, как думаешь? Сомневаюсь, что она занимается пилюлями от ожирения.

Я тоже как раз об этом думаю.

— Она занимается чем? Изучением свойств энергии.

— Ага. Возможностью получения и использования энергии морской волны.

— А если у нее все получится?

Итан думает минуту.

— Почему бы тебе не рассказать, как все это было? Начиная с сегодняшнего дня.

Да-а, какая я дура, что не заучила все наизусть, чтобы от зубов отскакивало. Паппи много чего рассказывал мне поучительного.

— Ну хорошо. Сейчас климат на Земле очень благоприятен для сельского хозяйства, погода стабильная уже довольно долгое время, и люди считают, что это нормально и так будет всегда. Гольфстрим смягчает климат Европы, там есть районы, где часто идут дожди, но есть и районы, где климат довольно сухой. Так?

— Так.

— Но потом все начинает меняться, примерно так, как и давно предсказывалось. Полярные шапки начинают таять, ледники разрушаться, уровень воды в океане повышается. Поначалу это происходит довольно медленно, и люди считают, что успеют как-то приспособиться. Я помню развалины одной идиотской дамбы, которой люди пытались защититься от моря в сороковые годы. Но потом процессы ускоряются. Лет через пятнадцать мир уже не узнать. То страшная жара и засуха, то жуткие наводнения и бури, и в результате верхний, плодородный слой почвы выветривается и вымывается. Не успеют люди опомниться от одной беды, новая на носу. Цены на основные продукты питания, например пшеницу и рис, взлетают до небес, правительства подают в отставку, потому что нет средств накормить народ. — Я поднимаю голову. Понимаю, что тороплюсь, перескакиваю с одного на другое. — Вот так примерно, галопом по Европам. История деградации человечества, пересказанная за минуту.

— А потом еще комары.

— Да, если перемахнуть через двадцать-тридцать лет.

— Отчасти это еще и проблема климата.

— Конечно.

— Значит, если Мона разрабатывает способы получения экологически чистой и дешевой энергии, исключающие выделение в атмосферу углекислоты, то это круто.

— Еще бы.

— А если Мона собирается запатентовать свое открытие в американской лаборатории, то это может способствовать укреплению финансовой системы страны, и отпадет необходимость закупать огромное количество нефти, наоборот, технологию можно будет продавать в другие страны.

— Неплохо, если бы у нас для сравнения было бы другое, лучшее будущее, но, увы, это не так.

— Да, с таблетками от ожирения как-то не сочетается.

— Ну, нам ведь нельзя вот так взять и попросить Мону, чтобы она все устроила.

Итан снова с минуту думает.

— А если будущее не захочет меняться? Если оно таким и должно быть, независимо от наших благих пожеланий? И нет никакой разницы, стараемся мы или нет, герои мы или трусы?

Лично мне эта мысль отвратительна. В этот поворотный день я так боюсь хотя бы представить себе такое, что и думать не хочется.

— Будущее само по себе ничего не может хотеть! — говорю я запальчиво. — Будущее делаем мы.

Во всяком случае, хочется в это верить.

И опять в голове мелькают, сменяя друг друга, мысли про Итана, про наши с ним восемьдесят лет вопросов и ответов, про Паппи и то, сколь многим он пожертвовал ради этой цели.

— А мы с тобой не будем сидеть сложа руки, понятно? Мы будем действовать.

В следующий раз останавливаемся на Парквей, чтобы отдохнуть и перекусить чипсами и гамбургерами, между прочим совершенно отвратительными. Хотя Итан уписывает свою жратву за милую душу и снова пристает с игрой в «черви». Пара минут — и гамбургера больше нет, Итан со вздохом сожаления откладывает салфетку. А мне кусок в горло не лезет.

— В жизни не ел худших гамбургеров с ветчиной, но все же лучше, чем ничего.

До роковой встречи у нас остается шесть часов. Картежная наука дается мне сегодня с трудом. Ловлю себя на том, что не могу оторвать взгляда от Итана, от его губ, подбородка, его пальцев, его ладони.

— С чего пойдем на этот раз? — плотоядно спрашивает он.

Карты у меня в руке сливаются в одно неразличимое пятно.

— Ммм… С десятки?

— Бубен? Да ты что! Я ж тебя сразу побью валетом. Подумай.

Я киваю. Господи, так и язву нажить можно. Надо сосредоточиться.

— Так пойдет? — выкладываю я четверку треф.

— Можно было бы, если бы мы играли втроем. Ну, попробуй.

Хотела бы я знать, о чем это он. Хожу с несчастной четверки, и Итан тут же сбрасывает семерку червей.

Гляжу на его ресницы: таким позавидует любая девчонка.

— Плохой ход, да?

— Да. Черви ведь — это очки. А тебе очков не надо. Очков надо стараться набрать как можно меньше.

— Как можно меньше. Понятно.

Гляжу на свою руку. Гляжу на его ухо. Изучаю веснушки на его носу.

— Черви — это всегда плохо, — повторяет Итан. — Дама пик — совсем плохо. Очки — тоже плохо. Надо набрать как можно меньше очков. Понятно?

Уныло киваю:

— Мне больше нравятся игры, где нужно что-то набирать, а не наоборот.

Итан одаряет меня ослепительной улыбкой:

— Ах, девочка ты моя! Вот почему «черви» — лучшая игра в мире.

Для меня это звучит как-то неубедительно.

— В «черви» выигрывать надо, стараясь вообще не набирать очков, вообще не брать взяток, играть как можно тише, скромненько так, незаметненько. Обычно люди так и выигрывают, в девяноста девяти процентах случаев.

— Хорошо, — соглашаюсь я.

Итан вскидывает брови:

— Правда, есть и другой способ выиграть, более смелый, я бы сказал, наглый способ, к которому мало кто прибегает — рискованно. Но если выиграешь таким способом, то всем докажешь, что ты — настоящий мастер.

Боже, как я люблю, когда он улыбается. Пытаюсь изобразить на лице энтузиазм.

— Этот способ называется «прокрутить динамо». Потом я тебя научу.

— А почему потом? Почему не сейчас?

— Я, конечно, понимаю, тут, скорей всего, виновата моя неотразимая внешность, но ты сегодня что-то к игре не очень расположена.

Останавливаемся в 17:55 в Тинеке, штат Нью-Джерси, возле кондитерской. План таков: Итан входит и заказывает торт, а я сижу в машине и дрожу от страха. Советую ему не просить, чтобы сверху сахарной глазурью или там кремом писали имя Моны — это уж слишком.

Но мне еще и поручено тем временем кое-что разузнать, сделать пару звонков… О, как не хочется спускать с Итана глаз, даже пока он заказывает торт. А если с ним там что-то случится? Вдруг смерть должна настигнуть его именно в кондитерской? Неужели судьба так жестока и отвратительна?

Я уже начинаю жалеть, что не сказала Итану про заметку в газете. Ужасно ощущать, что он не рядом. Но нет, говорить ему об этом нельзя. Снова болит живот. Настроение поганое, едва могу держать себя в руках.

Итан заглушает двигатель, смотрит на меня.

— С тобой все в порядке, Прен?

— Ммм… — мямлю я. — Просто все думаю про… ну, сам понимаешь про кого.

— Про бедную Мону Гали.

— Ну да, — киваю я, — она и не подозревает, что ее ждет.

Ошеломленно, почти с ужасом гляжу на Итана. Не могу с собой ничего поделать. А он?

— Думаешь, надо сообщить ей?

— Если считаешь, что это ее защитит.

— Не знаю, может быть, нет. Но ведь это ужасно, знать про нее что-то такое, чего она сама не знает. Она, вероятно, могла бы передать важную информацию людям, которых любит. Так, на всякий случай.

— Хотел бы я, чтобы было так, — соглашается Итан.

— Правда?

— Да. Но я сомневаюсь. Не думаю, что Гали поверит. Убеждать ее займет много времени, даже если получится, а если не получится, она просто перестанет нам доверять, и мы тогда ничем не поможем ей. Она заявит в полицию или еще что-нибудь выкинет.

Стискиваю ладони, чтобы незаметно было, как они дрожат. Говорить стараюсь ровным, спокойным голосом.

— А что бы ты сделал на ее месте?

— Я? — Вижу, Итану очень хочется сказать что-нибудь умное, но он смотрит на мое напряженное лицо, и, похоже, охота у него отпадает. — Серьезно?

— Вполне.

— Если бы знал, что могу погибнуть?

— Да.

Он молчит, думает, смотрит на меня внимательно.

— Ты уверена, что хочешь услышать правду?

Плотно сжав губы, я киваю.

Похоже, Итан принимает мои усилия все вытерпеть за искренность.

— Ладно, раз ты настаиваешь… Если бы я знал, что могу в любой момент погибнуть, то во что бы то ни стало постарался сделать так, чтобы ты была моей, полностью, вся, и никакие твои доводы не убедили бы меня в том, что этого делать нельзя. — (Я стою перед ним, не двигаясь, гляжу на него во все глаза.) — Вот так. И все тут. Если бы я мог провести хоть одну еще ночь так, как мы провели ее с тобой, но чтобы никаких запретов, думаю, я умер бы счастливым человеком.

Глаза мои наполняются слезами, горячая кровь ударяет в голову.

— Честное слово, хреново умирать, когда у нас с тобой ничего не было, — пожимает он плечами. — Я так часто представлял себе, как все произойдет, что для меня это была бы совершенная трагедия. — Теперь он улыбается. — Но тебе повезло, умирать я еще не собираюсь.

В 18:10 Итан благополучно возвращается в машину с шоколадным тортом в коробке, а у меня уже крыша едет.

— Послушай, Итан…

— Да?

— Покажи, что значит «прокрутить динамо». Хочу научиться.

— Прямо сейчас? — Он смотрит время на экранчике мобильника.

— Да. Обещаю, буду слушать внимательно.

Итан выпрямляется, открывает бардачок, достает колоду. Тасует. Потом раздает.

— Отлично, — говорит он. — Самое время.

Я беру свои карты, он берет свои.

— В общем, помнишь, что надо делать, играя в «черви»?

Я киваю и рапортую:

— Не брать взяток, не зарабатывать очков и вести себя тише воды ниже травы. Не беспокойся, для меня это нормально, я здесь привыкла к такому.

— Ну а если хочешь «прокрутить динамо», то должна делать все с точностью до наоборот. Но только тогда, когда видишь, что у тебя на руках полно червей, особенно червовых картинок. И ты должна забрать все очки, какие только есть. Взять все взятки. И особенно даму пик. В общем, собрать все, что только можно.

— Поняла. — Гляжу на него и пытаюсь изобразить на лице такой же энтузиазм.

— И конечно, действовать нужно хитро. Забирая черви, ты должна стонать, ворчать, жаловаться на плохие карты и так далее.

— О, стонать, ворчать и жаловаться — это я умею.

— Отлично. А твои противники с радостью будут сплавлять тебе все свои черви, пока наконец до них не дойдет, на что ты нацелилась.

— И тогда попытаются помешать…

— Если получится. Но, к счастью, бывает уже слишком поздно.

— А если не выйдет?

— То есть ты «прокрутишь динамо» не до конца, что ли? Скажем, заберешь почти все очки, кроме одного или двух?

— Да.

— Тогда с треском проиграешь. Набрала, скажем, двадцать пять очков, а дальше все, не катит. Кранты.

— А если получится?

— Чистая победа. Каждому из твоих противников записывается по двадцать шесть очков.

— Мне это нравится.

— Еще бы!

— То есть надо нарушать не какие-то отдельные правила, а сразу все?

— Точно. Смелость города берет. А удача любит смелых.

— Правда?

Итан наклоняется ко мне и целует в шею, прямо у ключицы. По спине у меня бегут мурашки.

Сейчас 18:40. Итан вышел из машины, звонит матери, потом сестре, проверяет, не догадались ли они, что он насочинял им, где он и что делает. Приятно видеть, как он разговаривает со своей мамой: куда менее сдержанно, чем я.

Меня вдруг охватывает порыв вдохновения, и я хватаю свой мобильник. Нахожу номера, по которым звонила раньше, хотя очень сомневаюсь, что дозвонюсь. Первый звонок делаю на домашний телефон незнакомцев из Монтклера, штат Нью-Джерси. Включается автоответчик, и я делаю вид, что звоню из офиса пожарного инспектора округа. Сообщаю, что между пятью и семью вечера кто-нибудь обязательно должен остаться дома, проверить, хорошо ли работает датчик пожарной сигнализации, и убедиться в том, что на каждом этаже есть огнетушитель.

— Загляните на сайт округа, там вывесили шкалу штрафов за бездействующие или неисправные приборы, и если наш инспектор найдет нарушения, вам придется заплатить приличную сумму, — говорю я противным голосом.

Вообще-то, я не собираюсь стучать на них инспектору, но надо хотя бы напугать их, чтобы проверили противопожарное оборудование.

— И заранее спасибо вам за участие в мероприятиях недели пожарной безопасности! — бодрым голосом заканчиваю я.

Следующий звонок в полицейский участок Оссининга. Сообщаю дежурной, что угнали машину моей матери, называю номер и приметы машины, которая послужила причиной катастрофы со смертельным исходом в Таконике. Называю имена владельцев домов на роковом перекрестке и сообщаю, что в последний раз машину видели в этом районе.

— Прошу вас, позвоните на мобильник мамы, если сможете найти ее, — говорю я и даю вымышленное имя и телефон моей мамы, назвав фамилию водителя, чтобы совсем их запутать.

Сердце снова стучит, я даю отбой. Чувствую, конечно, себя виноватой, представляю, как полиция нагрянет в дом этого человека, конфискует на пару суток его машину… но на что только не пойдешь ради благого дела.

Нарушаю ли я какие-то заповеди? Да. Направо и налево. Вмешиваюсь ли я в ход событий? Напропалую. Жульничаю? Вопиюще. По локоть влезаю ручищами в самое нутро времени. Лгу, как закоренелая преступница. Это ужасно, это удивительно, это просто великолепно!

— Что ж, приступим, — бормочет Итан, когда в 7:09 мы выходим из машины на стоянке, расположенной через дом от здания лаборатории.

Он ковыряется с замками на дверцах: вверх — вниз, вверх — вниз, наконец добивается своего. Старается скрыть волнение, может, меня жалеет, но я ясно вижу: он нервничает.

Мы все с ним обсудили, прорепетировали, но сейчас, когда приступили к действиям, все время кажется: что-то мы недосмотрели. К месту убийства являемся с шоколадным тортом и надувными шариками.

— У него будет пистолет, — напоминаю я Итану, будто ему еще нужно напоминать.

— Знаю.

Я трясу шариками.

— Вместо этих дурацких шариков нам бы пистолет не помешал.

— Ага, каждому по пистолету, да еще если бы оба умели стрелять… Когда такие, как мы, балуются пистолетами, вместо одного трупа бывает четыре.

Итан, как всегда, прав, железная логика, аж противно.

— Ну хорошо, хорошо…

— Все будет нормально, Прен. У нас есть преимущество, громадное преимущество.

— Какое?

— Мы знаем, что́ должно случиться.

Держась за руки, пересекаем стоянку, шагаем медленно, словно в трансе — будто, если замедлить движение, замедлится и ход времени и изменить его будет легче.

Сейчас я вижу, насколько мы с ним стали другие. Трудно сказать точно, когда это произошло, но мне кажется, что поцелуй в шею возле ключицы заразен, как и укус комара, только передает не страшную инфекцию, а сладкую, бодрящую, возбуждающую, но вместе с тем и лишающую сил энергию. Нет, нам больше нельзя изображать из себя двух беззаботных, сбежавших из дома юнцов. Мы с ним повязаны серьезным и опасным делом. Давно повязаны, но не так, как сейчас. Возможно, лишь ступив на эту скользкую дорожку, мы оба ощутили внутреннюю связь. И дело не столько в том, что нынешняя ситуация делает нас другими людьми, сколько в страхе потерять друг друга.

Гораздо легче было думать, что можно пожертвовать всем, когда прошлое казалось призрачным и бледным по сравнению с настоящим.

Настало время показать, насколько ты можешь быть смелым, но я ощущаю вспотевшую руку Итана, сжимающую мою вспотевшую руку, и смелости в груди не чувствуется. Хочется увести Итана обратно, куда-нибудь в безопасное место, на пустую игровую площадку например, покрепче обнять и держать так до тех пор, пока роковое 17514 не закончится и не станет прошлым.

Сердце сжимается, я начинаю понимать таких людей, как моя мама, кто не хочет рисковать, не хочет исправлять будущее, но хочет жить тише воды ниже травы, по принципу «день и ночь — сутки прочь», «день прошел, и слава богу». Возможно, трусом человека делает вовсе не алчность или развращенность. Возможно, трусость проявляется не в результате слабости, боли или даже страха. Может быть, причина ее — любовь.

Я делаю глубокий вдох:

— Хорошо.

— Готова?

— Готова.

— Я все время буду рядом. Глаз с него не спущу.

Я киваю. Правда, не уверена, что мне от этих слов стало легче.

Итан целует меня в макушку: еще одна доза энергии — или инфекции, — и я прохожу сквозь стеклянную дверь. Бросаю последний взгляд через плечо.

— Все будет отлично, — говорит он.

Я не столько слышу его, сколько читаю слова сквозь стекло по губам.

Про Мону Гали и ее жизнь я заучила все, что можно, сидя за компьютером Итана. У Моны две сестры, одна в Кембридже, штат Массачусетс, а другая в Каире, это Египет.

Ее младшая сестра Майя недавно окончила Бостонский университет и уехала в Египет, так что она не намного старше меня.

Поднимаюсь на этаж Моны где-то в 19:10, может, чуть позже. Секретарша в приемной собирается уходить: рабочий день закончился. Я сообщаю, что мне надо видеть Мону.

— Как вас представить?

— Мм… Петра. — Странно, но мне почему-то трудно выговорить это имя. — Я подруга ее сестры, — продолжаю я. — Мне надо ей кое-что передать.

Собираюсь еще что-то добавить, но вижу, что секретарша торопится уйти домой и слушает меня неохотно, вполуха. Она звонит в кабинет Моны и называет мое имя.

— Проходите в эту дверь, — кивает секретарша, даже не дождавшись, когда Мона поднимет трубку, — два поворота налево, потом направо и по коридору до середины.

Да, с безопасностью тут у них полный либерализм.

— У нее сегодня день рождения… — выходя в коридор, лепечу я, сама не знаю зачем.

Вот и дверь, на ней табличка с ее именем: Мона Гали. Дверь нараспашку. Вхожу в кабинет, стараясь войти в образ совсем другого человека.

— Здравствуйте, Мона!

Гали сидит за рабочим столом. Поднимает голову от экрана компьютера. У нее длинные черные вьющиеся волосы и крупные черты лица. Мона встает, и я вижу, что ростом она почти с меня.

— Меня зовут Петра Джексон, я университетская подруга Майи. — Протягиваю торт с шариками. — Она попросила доставить это вам лично и поздравить от ее имени с днем рождения.

Лицо у Моны умное, взгляд проницательный.

— Вот это да! Шоколадный! Как приятно. Спасибо.

Мона берет протянутую коробку с тортом и шарики тоже. Шарики тут же отпускает, и они взвиваются под невысокий потолок. Заглядывает в коробку. Ставит ее на стол.

— Наверно, Майя сказала вам, что шоколад я обожаю до безумия.

Я киваю, мысленно благодаря фортуну за такое везение.

— Сестры вечно устраивают что-нибудь такое на дни рождения, — с усмешкой говорит она. — А в школе вы тоже вместе учились?

— В разных классах. Я на год ее старше, — бесстыдно лгу я.

— Что ж, благодарю вас, что вы взяли на себя труд…

— Послушайте, Мона, — говорю я, — а что, если я уговорю вас куда-нибудь выйти со мной, выпить бокал вина или чашечку кофе? Доставьте мне удовольствие. К тому же я обещала Майе, что попробую вас уговорить.

Это один из ходов, которые мы придумали с Итаном. С одной стороны, безопасней будет, если вытащить ее куда-нибудь, где много народу, да и вообще, подальше от места убийства. Но с другой — чем раньше и радикальней мы сменим обстановку, тем меньше у нас будет шансов вообще узнать будущее. А если, выманив Гали из этого здания, мы лишь добьемся того, что поменяется место и время убийства, и мы больше не будем знать, где и когда оно случится?

Интересно, насколько прочна цепочка будущих событий? И насколько решителен в своих намерениях Эндрю Болтос?

Мона смотрит на меня слегка удивленно:

— Неужели Майя опасается, что я проведу свой день рождения в одиночестве?

— Да нет, вообще-то. Она об этом не говорила.

— Тогда передайте ей, что у меня на сегодня назначена встреча с одним человеком.

В груди поднимается волна тревоги. Скорей всего, это с Болтосом. Так, значит, визит его не будет неожиданным. Гали его ждет. Как раз над этим мы с Итаном ломали голову.

— Не то чтобы я жажду видеть этого человека, но все же… Пусть Майя не беспокоится, я не засохну в своем кабинете от одиночества.

Что бы это значило? Какие у них отношения? Гляжу в лицо Моны, она ждет моих дальнейших действий. А мне нужно в лепешку разбиться, но остаться здесь с ней.

— Не думаю… — начинаю я. Моих дипломатических талантов здесь явно не хватает. — Не думаю, что она это имела в виду. Просто хотела бы быть сейчас с вами, пойти куда-нибудь, развлечься, поболтать, вот и попросила меня заменить ее…

Мона жестом прерывает меня:

— Благодарю вас… мм… Петра, кажется, я не ошиблась? Поверьте, я ценю вашу настойчивость. Я знаю, у Майи всегда хватало верных друзей, но, увы, мне придется торчать сейчас здесь. Срочная работа: надо загрузить кучу материала на новый сервер. У нас в компании, в системе безопасности, образовалась какая-то брешь, что ли… А поскольку работа моя сверхсекретна и пользуется большим спросом… — Она снова насмешливо улыбается.

— Да, конечно, я понимаю… — сразу соглашаюсь я, хотя говорить, наверное, нужно совсем не это.

В компьютере что-то пикает, и Мона снова смотрит на экран:

— Ну вот, одна папка с файлами загрузилась, осталось еще четыре.

Лихорадочно пытаюсь найти предлог, чтобы остаться с ней, лишь бы все не выглядело навязчивым или странным.

— Послушайте, — начинаю я, — вам, конечно, не хочется в свой день рождения сидеть с чужим человеком…

— Какой же вы чужой, — говорит Мона. — Вы близкая подруга Майи.

— Пусть так, и я понимаю, предложение мое звучит странно, а у вас работа и все такое. Но вы не возражаете, если я посижу тут с вами недолго, минуток двадцать… Понимаете, за мной должен заехать один мой друг, он едет из города.

— Отлично, — быстро откликается Мона. — Но это лишь то немногое, что я могу вам предложить, раз уж вы проделали такой путь. Тем более что сидеть и ждать, пока это все загрузится, довольно скучно. К семи часам лаборатория уже пуста, даже страшновато становится, так что я даже рада. Вот, садитесь, пожалуйста. — Она придвигает мне стул, стоявший в углу. Неприязни на лице ее не заметно, но мне кажется, что много болтать она тоже не расположена. — У меня вот тут есть свободный компьютер, можете воспользоваться.

— Прекрасно. Спасибо, — отвечаю я, но не двигаюсь с места, бросаю быстрый взгляд на мобильник. — Но если вам нужно будет уйти…

— Человек, с которым у меня назначена встреча, явится не раньше половины восьмого.

— Хорошо, — бормочу я.

Сердце мое бьется в бешеном темпе. Все будет происходить, скорей всего, очень быстро. Трудно представить, как, казалось бы, обычная ситуация может превратиться в кошмар, несущий с собой гибель человека.

— Как вам понравился Бостон?

Я ни разу в жизни не была в Бостоне.

— Очень понравился.

— Мне тоже он очень нравится. У вас здесь летний отпуск?

— Да-да, вот именно, отпуск.

Я так и зыркаю глазами вокруг, каждую секунду жду, что будет дальше. На глаза попадается картотека. Похоже, закрыта на ключ. Нервы напряжены до предела.

Хочется продолжить беседу, несмотря на то что приходится то и дело врать, но хочется и замолчать тоже, просто ждать.

Верчу в руках мобильник, поглядываю на Мону, как она работает… вдруг звонит телефон, и от неожиданности я подпрыгиваю на месте.

Мона, напротив, совершенно спокойна.

— Наверное, это он, — бросает она на меня из-за компьютера рассеянный взгляд.

Нажимает на кнопку, переключающую ее на внутреннюю связь.

— Эндрю, это ты?

«Не пускай его сюда! Знаешь, что́ он собирается с тобой сделать?»

Приказываю внутреннему голосу замолчать. Эту пьесу надо доиграть до конца.

— Привет… Да, это я, — слышу в трубке мужской голос.

В ушах стучит кровь. Стараюсь успокоить дыхание и спокойно продумать, что делать в случае непредвиденных обстоятельств: мы с Итаном это тоже обсуждали. «Если случится так, мы поступим этак. Если случится этак, сделаем так».

Мона нажимает еще одну кнопку. Чтобы открыть дверь на входе, догадываюсь я.

Страстно надеюсь, что Итан ухитрится проскочить вслед за ним. Мона выходит в коридор встретить гостя, а я в это время, помедлив секунду, еще раз, на всякий случай, жму ту же кнопку.

С трудом заставляю себя подойти к двери и посмотреть на фигуру Эндрю Болтоса, шагающего по коридору. И меня словно током бьет. Среднего роста, плотный, короткая стрижка, прикрытая бейсболкой. Где я видела этот силуэт? Мозг лихорадочно работает: надо, надо вспомнить. Бог знает какие безумные выражения сменяют одно другое на моем лице.

Эндрю Болтос смотрит мимо Моны прямо на меня, и мне становится ясно, что он тоже внимательно изучает мое лицо.

С противоречивыми чувствами гляжу, как Мона холодно обнимает его и делает шаг в сторону, чтобы представить нас друг другу.

— Эндрю, это…

Чувствую себя неуклюжей и ни на что не годной.

— Петра, — подсказываю я.

Впрочем, мне это полезно, не дай бог, забуду свое фальшивое имя.

— Подруга моей младшей сестры, — заканчивает Мона. — Петра, а это Эндрю.

Что-то не очень заметно, чтобы он был хладнокровен и собран. Неловко сует мне правую руку для пожатия.

Так, а теперь что? Я знаю, что должно случиться, но как будут развиваться события, в какой последовательности?

По глазам Эндрю вижу, он тоже пытается что-то сообразить.

— Петра? — повторяет он.

Ну да, конечно, тоже пытается меня вычислить.

И тут до меня доходит. Его фигура, ее очертания, этот рост, эта бейсбольная кепка на голове… я интуитивно сопоставляю все это с очертаниями темной фигуры человека, убегающего с места убийства моего отца. Но может ли это быть? Я плохо запомнила, было темно, и я еще не вполне уверена… Но что, если это он?

А если это так, то узнает ли он меня, запомнил ли он меня с того вечера? «Но сейчас ведь происходит уже совсем не то, что должно происходить!» Если он узнает меня, достаточно ли этого, чтобы все потекло по другому руслу? Мысли в голове перекатываются, как мраморные шарики, падают и разбегаются по всему полу. Никак не собрать их вместе.

Внутренним взором вижу скорчившегося на земле отца. Пытаюсь представить фигуру убегающего в бейсбольной кепке.

Я словно выпадаю из настоящего времени. Мыслями переношусь в недавнее прошлое. А когда возвращаюсь к действительности, то пропускаю критический момент, которого напряженно жду. Что бы я теперь ни сделала, все пропало.

Все происходит очень быстро. Они снова заходят в кабинет, Мона что-то говорит, возможно даже обращаясь ко мне, но я не слышу. Она подходит к компьютеру, чтобы начать последнюю загрузку. Я не отрываю глаз, которые теперь прекрасно все видят и без очков, от Эндрю Болтоса, но ситуация меняется в мгновение ока. Он вдруг резко толкает меня к Моне, но, честное слово, чего я еще ждала? Приятной светской беседы с убийцей?

Я падаю на Мону, безуспешно пытаясь удержать равновесие. Он с грохотом ногой захлопывает позади себя дверь. Мона изумленно поднимает голову, я слежу за ее взглядом и вижу перед собой наставленный на нас ствол пистолета.

Неужели это происходит наяву? Никак не могу поверить, хотя знаю, что все так и должно быть. Похоже, его совсем не волнует мое присутствие как свидетеля преступления. Но почему? Мы предполагали, что это как минимум испугает его, смутит, заставит изменить планы. Неужели Эндрю Болтос, не моргнув глазом, убьет нас обеих? Разве мы не рассчитывали хотя бы на каплю его совести?

Изо рта Моны вырывается какой-то звук. Я кладу ладонь на ее руку. Не знаю зачем. Наверное, чтобы как-то успокоить ее. Как бы приветствую ее на пороге новой судьбы.

Я все-таки пытаюсь собрать раскатившиеся мраморные шарики, и в голове возникает вопрос: «Что делать? Надо срочно это все прекратить».

— К стенке, обе, — указывает Болтос стволом пистолета. — Сесть на пол и не шалить.

Мона изумленно смотрит на него, словно глазам своим не верит. В них еще нет страха, она еще не осознала происходящего.

— Эндрю, брось свои дурацкие шутки. Что тут вообще происходит?

— Пошевеливайся!

Я беру ее за руку, тяну к стенке. Сажаю на пол. Понимаю, что он не шутит, мне очень страшно. Поскорей бы все это кончилось. Не хочу, чтобы здесь появился еще и Итан.

Эндрю Болтос, не спуская с нас ствола, подходит к компьютеру. На рубахе, под мышками и на спине, большие пятна пота. Свободной рукой, глядя на экран, он пробегает по клавиатуре. Шевелит мышкой. Несколько минут поиска, и на лице проступает выражение злобной, отчаянной досады.

— Что ты наделала? — кричит он Моне. — Куда девались все файлы?

Мона, кажется, начинает кое-что понимать.

— Убрала, а что?.. — подозрительно глядя на него, отвечает она.

— Куда убрала?

— В безопасное место.

Болтос подходит к другому компьютеру, это ноутбук, и, торопясь, начинает поиск. Ствол пистолета все еще направлен на нас. Но ему, похоже, это уже надоело, и он его опускает.

Потом встает, идет к шкафу картотеки. Господи, хоть бы он был заперт. Дергает один за другим ящики, ругается. Одной рукой опрокидывает тяжелый шкаф на пол. Падая, он задевает кресло возле стола, оно тоже переворачивается. Два ящичка картотеки выскакивают, и из них высыпаются бумаги и папки.

Все это сопровождается страшным грохотом. Болтос стоит спиной к двери. Он наклоняется, чтобы подобрать папки, и в это мгновение в кабинет врывается Итан. Я делаю судорожный вдох, а Итан всем телом, используя плечо как таран, сшибает Болтоса с ног.

Мона кричит, я сжимаю ей руку. Падая, Болтос ударяется о письменный стол, и Итан с силой выбивает у него из руки оружие. Пистолет отлетает на ковер прямо передо мной, и я тут же хватаю его. В голове мелькает мысль, что Итан был прав, из пистолета стрелять я не умею, но что остается делать? Вскакиваю на ноги и дрожащей рукой направляю ствол на Болтоса.

— Встать! — кричу я ему, и самой не верится, как это у меня здорово получается.

Болтос нехотя повинуется, медленно встает, потирая ушибленную об угол стола руку. Итан на шаг отступает от него.

Совершенно сбитая с толку, Мона с изумлением смотрит на Итана.

— А ты что здесь делаешь? — недоверчиво спрашивает она.

— Стой смирно. — Это я снова Болтосу. — Подними руки.

Берусь за рукоятку пистолета и второй рукой, пытаясь успокоить дрожь. Бросаю быстрый взгляд на Итана. Наконец нащупываю указательным пальцем курок.

Итан подходит ко мне. Чувствую, хочет протянуть мне руку, но он этого не делает. Не хочет отвлекать моего внимания от Болтоса.

— Ты как? — спрашивает он, тяжело дыша.

— Нормально, — отвечаю я.

Хочется заглянуть ему в глаза, хочется заплакать, но я не смею оторвать глаз от Болтоса.

— Так вы Итана ждали? — спрашивает Мона.

Я киваю.

Итан снова подходит к Болтосу.

— Руки вперед, — приказывает он.

Вынимает у него из заднего кармана бумажник.

— Теперь вверх.

Лезет ему в карман на рубашке, достает мобильник.

Потом делает шаг назад, и я не могу удержаться, гляжу на него. Увидев его лицо, пугаюсь.

— В чем дело? — спрашиваю я. Он недоверчиво качает головой. — Итан, скажи, в чем дело.

— Да этот бандюга…

— Что?

— Он, похоже, из ваших, — тихо говорит он.

— Не может быть.

— Может.

— Да не может быть!

— А я говорю, может.

Руки мои страшно трясутся.

— Но про него же написано в газете.

И Мона, и Болтос таращат на нас глаза, ничего не понимая. Никто не двигается с места.

— Думаю, он и был вашим Моисеем, — тихо произносит Итан.

Во всем дальнейшем виновата я сама. Я пытаюсь сообразить, что означают слова Итана, и отвлекаюсь. Теряю хладнокровие.

«Откуда он взялся? Его же с нами не было. Что все это значит? Газета вышла на семьдесят лет раньше нашего перехода».

И тут Болтос делает резкий выпад и попадает Итану кулаком прямо в челюсть. Выстрелить я не успеваю. Потому что долю секунды гляжу не на Болтоса, а на Итана.

Болтос пользуется этим мгновением и стремительно кидается на меня. Отбрасывает назад. Я с силой ударяюсь головой о стену. И даже не помню, что происходит с пистолетом.

Мона пронзительно кричит. Я изо всех сил стараюсь не потерять сознания и бдительности. В первую очередь надо защитить Итана. Ползу по полу к нему, но у Болтоса уже снова в руке пистолет.

Но он тоже в замешательстве. Рука нервно дергается.

— Что вы путаетесь у меня под ногами?! — кричит он. — Все трое к стене, быстро!

Послушно выполняем его требование. Итан обнимает меня, ощупывает, чтобы убедиться, что со мной все в порядке. Мона плачет.

Болтос машет пистолетом в нашу с Итаном сторону:

— Вы-то чего сюда приперлись? Вы мне сейчас не нужны! — Он срывается на крик, и голос дает петуха.

— Мы никуда не уйдем и не допустим, чтобы ты убил ее! — кричит Итан.

Болтос качает головой. Похоже, его сейчас вырвет.

— Не вам тут решать, — сдавленно бормочет он.

Итан пытается встать с корточек. Теперь уже я вцепляюсь в него и стараюсь удержать его в сидячем положении.

Болтос поворачивается к Итану.

— Сиди, как сидишь, понял?! — орет он. — Еще одно движение — и я тебя пристрелю.

Он очень возбужден. Глаза сверкают, бегают, как у безумного. Да, это наш Моисей. Странник во времени номер один. Но он не хочет спасать нас. Он хочет нас всех уничтожить.

Итан отпихивает мои руки и встает.

— Итан, не надо! — кричу я.

Чувствую, как из груди рвутся рыдания. Вот так это и происходит. Но я не должна этого допустить.

Вдруг Болтос направляет ствол на Итана, пистолет уже в футе от его головы. Слышится щелчок взводимого курка.

— Прошу вас, не надо! — кричу я сквозь слезы.

Снова пытаюсь усадить Итана на пол, и в этот момент Болтос резко поворачивается и стреляет в Мону Гали, прямо в грудь.

В ужасе вижу, как грудная клетка ее словно проваливается внутрь, а потом в ней открывается огромная рана.

Я снова кричу.

Болтоса трясет. Он роняет пистолет на пол. Похоже, он напуган не меньше нас, словно сам не ожидал такого, не ожидал, что этот ужас — лишь результат нажатия на спусковой крючок. Он с силой распахивает дверь и бросается в коридор.

Не отрывая глаз от рухнувшей на пол и лежащей в нелепой позе с открытыми глазами Моны, слышу, как затихают вдали тяжелые, торопливые шаги.

— Она мертва, — говорит Итан, и я понимаю, что это правда.

Он поднимает с пола пистолет. Я не успеваю ничего ни сделать, ни сказать, как Итан исчезает за дверью. Я встаю и бегу следом. А что еще остается делать в такой ситуации?

Какова скорость мысли? Да и вообще, имеет ли это отношение ко времени? Бегу и думаю: как это странно, что весь ход истории может измениться за несколько минут, которые требуются, чтобы пробежать через темную парковку.

С одной стороны парковки я все еще пытаюсь воевать с естественным ходом времени, все еще надеюсь противостоять ему. Силы неравны, но я продолжаю борьбу. Мону я проморгала, но Итана не отдам.

Но по ту сторону парковки я уже понимаю: тут что-то другое. Не со временем я воюю. Мой враг не время. Мой враг — Эндрю Болтос, Странник во времени номер один. Это он искривил время, искорежил нашу судьбу. Могучий рок ранен, сбит с толку, как мать слоненка Бабара, настигнутая охотниками[2], и я пытаюсь помочь, хочу исправить вопиющую несправедливость. Пытаюсь дать бедняге шанс.

До слуха доносится звук выстрела.

Я вздрагиваю всем телом. Бегу, с трудом передвигая похолодевшие конечности, которых уже не чувствую. Яростно кричу, и энергия крика плавит охватившую тело корку льда.

«Только не это, только не вздумай!» — мысленно обращаюсь я к Эндрю Болтосу.

Я их больше не вижу, они скрылись в темноте деревьев. Звук выстрела долетел из лесистого участка сразу за парковкой. С замирающим сердцем бегу на этот звук.

Всего в нескольких ярдах вдруг вижу две темные фигуры, одна стоит, другая лежит на земле. Мчусь к лежащему, хочу обнять своего возлюбленного… но вдруг останавливаюсь как вкопанная. На земле лежит Эндрю Болтос. А мой возлюбленный стоит с пистолетом в руке, живой, как и я сама.

Тело мое сразу оттаивает, размякает, волна тепла проходит по нему.

— Что произошло? Он мертв?

Гляжу на лежащего и вижу: да он тоже живехонек. Корчится на земле и постанывает.

— Я попал ему в ногу, — говорит Итан.

Он все еще не до конца осознал, что́ произошло. Молча достает из кармана мобильник, тот самый, который отобрал у Болтоса. Снова, как и несколько дней назад, набирает номер 911.

— Меня зовут Эндрю Болтос, — говорит Итан в трубку. — Я нахожусь в Тинеке, в доме номер семь тысяч семьсот тридцать шесть по Ривер-роуд. Шестой этаж. Я только что убил человека, женщину. — И дает отбой.

Я никак не могу успокоиться. Но по всему телу разливается долгожданное тепло. Какое облегчение! Словно гора с души свалилась.

— Что ты собираешься с ним делать? — спрашиваю я, вглядываясь в нашего врага, в нашего беднягу Моисея.

— Вызвать «скорую», подождать, когда она приедет. Но сначала надо с ним кое о чем потолковать.

Эндрю Болтос все еще корчится и стонет, но я чувствую, что ушки у него на макушке.

— Если придется тянуть из тебя каждое слово, умрешь от потери крови, так что советую отвечать быстро и четко, — глядя на Болтоса, громко произносит Итан.

В темноте видно, как в одной руке Итана отсвечивает мобильник, в другой пистолет. Беру у него пистолет. Тщательно вытираю, размахиваюсь и швыряю подальше. Все трое провожаем взглядом его полет. Никогда в жизни ничего не швыряла дальше. Надеюсь, почва здесь достаточно рыхлая, чтобы пистолет зарылся в землю и пропал навсегда.

— Зачем ты это сделала? — спрашивает Итан. Он не сердится на меня, просто удивлен.

— На сегодня хватит стрельбы, — отвечаю я.

И в первый раз с тех пор, как я прочитала в газете о его смерти, в голове мелькает обнадеживающая мысль: теперь-то он не погибнет.

— Кто вы такой?

Поначалу у Эндрю Болтоса беседовать с нами нет желания. Но уже через пару минут до него, кажется, доходит, что истекать кровью также не очень хочется.

— Что вы имеете в виду? — ворчит он. — Я человек, которому вы только что прострелили ногу.

Через пару минут слышится первая сирена. А потом еще и еще.

Итан снова принимается за дело:

— Мне известно одно: вы явились сюда из будущего.

Тот сразу перестает корчиться.

— Я хочу знать, когда вы здесь появились, — продолжает Итан. — И с какой целью.

Болтосу очень больно, он совсем обезумел, но еще больше ошеломлен: Итан сумел-таки его заинтересовать.

— Откуда вам это известно?

— Вижу по человеку. Но я еще не встречал пришельца оттуда, который бы так плохо ассимилировался.

— А вы что, и других видели? — саркастически спрашивает Болтос.

— Видел. Вот она, например, тоже оттуда.

Эндрю Болтос выпрямляется, в сидячем положении пытаясь поудобней устроить раненую ногу. Лицо его бледно, он беспокойно переводит взгляд то на меня, то на Итана.

— Почему я должен вам верить?

— Не хотите, не надо, — пожимает плечами Итан. — Но если поверите, сэкономите время. Я хочу знать, зачем вы явились. И зачем убили Мону Гали.

— Она разрушила жизнь многих хороших людей, моего отца в том числе. А я хочу, чтобы жизнь на Земле стала лучше.

Это звучит так фантастически дико, что у меня дрожат коленки. В голосе Болтоса едва заметная нотка иронии, но, похоже, он говорит искренне. Странно слышать это, зная, что бездыханное тело Моны еще не остыло на полу ее кабинета.

— Она здесь главная фигура, понимаете? Была то есть. Будет. Должна была стать. — Запутавшись в глагольных формах, Болтос закашлялся. — В общем, от нее все и пошло. Гали работала в энергетической компании моего отца главным инженером и поставила всё с ног на голову, выпотрошила производство. Добилась правительственного контроля над деятельностью компании, которую впоследствии раздробили на несколько частей. В результате созданная трудом моего отца компания была фактически уничтожена, работу потеряли четыре с половиной тысячи человек. Отец повесился на собственном галстуке у себя в кабинете. Ему не было и пятидесяти пяти. — Лицо Болтоса искажается болью. Я начинаю понимать мотивы его действий, насколько бы ни были ужасны последствия. — И думаете, этим все закончилось? Как же! Работа, которой Гали сейчас занималась, через несколько лет разрушит не только отдельные компании, но и целые отрасли: нефтяной, газовой, угольной, нефтеперегонной, трубопроводной, битумной промышленности… Да и многих других отраслей. А вам известно, сколько народу там работает? Их жизнь и судьба зависит от наличия рабочих мест! — Болтос говорит горячо, глаза горят, он словно забыл о том, что только что убил человека и эта мертвая женщина лежит сейчас в своем кабинете всего в четверти мили отсюда.

Интересно, насколько адекватно он воспринимает реальность? Словно человеческая жизнь для него — это как деньги в игре в «монополию», можно тратить не задумываясь.

— Я познакомился с Гали, когда она уже была старухой, к тому времени она превратилась в настоящее чудовище. Оставила миллионы людей без работы, разрушила и уничтожила кровеносную систему целых стран. Даже своей родины, она же приехала из Египта. И ей было на все наплевать. Жаль, конечно, погибла молодая женщина. Клянусь, мне самому противно было делать это. Но ради высшего блага…

У Болтоса странный акцент, здесь люди говорят не так, но мне этот акцент хорошо знаком. Смягченное «т», например. Его не учили, как всех нас, произносить этот звук твердо. Противно об этом думать, но Болтос и вправду один из наших, хотя не из наших мест. Понятно, что он рассуждает о будущем, но о каком-то другом будущем, не о том, в котором жила я.

— Так, значит, вы прибыли сюда, чтобы убить ее? — ровным голосом спрашивает Итан. — За этим вернулись из будущего?

— Не я один хотел это сделать.

— А другие, они прибыли вместе с вами?

— Нет. Я здесь один такой.

Итан опускается на корточки, чтобы заглянуть ему в глаза.

— Я хочу рассказать вам историю, которую недавно услышал от одного человека, моего близкого друга. Вы готовы ее выслушать?

Болтос корчит кислую мину, показывая, что ему не нравится такая перспектива, но выбора у него нет.

— Представьте, что через шестьдесят лет в одном учреждении неподалеку от этого места будет жить больной, сумасшедший старик, — начинает Итан. — И вот он пишет моему другу письмо, в котором умоляет навестить его перед смертью. Мой друг повинуется и находит в заведении безумца, непрерывно несущего какой-то бред и пытающегося выцарапать собственные глаза. Когда-то бедняга был преуспевающим бизнесменом, но вот уже двадцать пять лет он несет этот безумный бред, и никто не желает слушать его. Но мой друг слушает, и старик, бормоча и спотыкаясь на каждом слове, рассказывает ему нечто удивительное. Он сообщает, что явился из будущего. Сейчас он душевнобольной, не помнит ничего, все даты и события перепутались у него в голове, кроме одной. Он помнит сегодняшний день: семнадцатое мая две тысячи четырнадцатого года. Он страшно боится забыть эту дату. Постоянно царапает ее на стенах и на полу. Варварски вырезает на собственной коже. Эта дата преследует его, сводит с ума, потому что, по его словам, в этот день он уничтожил мир. Старик говорит, что долго странствовал, совершал много безрассудных и опрометчивых поступков в жизни, но теперь он понимает: то, что́ он сделал в этот день, обернулось катастрофой. А мой друг считает, что у этого человека больная совесть, разум его помутился от сознания содеянного им. В своем безумии старик провидит коренное изменение климата на планете, разрушение полярных льдов, нехватку продуктов питания, массовый голод и разгул анархии. Он утверждает, что возврата к прежнему благоденствию уже не будет. И между прочим, он прав во всем, за исключением одного: все будет гораздо хуже. Через несколько лет после его смерти по всей Земле начнет свирепствовать эпидемия чумы крови. Старик — единственный человек, кто знает, что в будущем, которое он покинул, условия жизни гораздо тяжелее по сравнению с тем, что он видит вокруг. Только он один может сравнивать эти условия в будущем и в настоящем, и он знает, что ответственность за грядущие бедствия лежит на нем. Снова и снова этот человек повторяет моему другу: «Не дай мне совершить это. Умоляю, помоги мне. Если надо, убей меня. Только не дай мне совершить это». — Итан встает и потирает ладони. — Надеюсь, вы догадались, что этот больной безумец — вы и есть.

Вечером мы отправляемся в полицейский участок, чтобы оставить заявление и дать показания. Прикидываемся дурачками: Итан — практикант лаборатории и друг Моны. Мы принесли ей подарки ко дню рождения, а тут ни с того ни с сего ворвался этот идиот, началась пальба и все такое. Преступление на почве страсти? Может, и так. Итан обезоружил его, тот бежать, Итан бросился за ним и так далее. Я делаю признание, что пистолет потом выбросила. Итан помогает мне начертить план того места, чтобы отыскать орудие убийства. Свой поступок я поясняю тем, что не хотела больше никаких убийств. Естественно, мы не несем бредятины про каких-то путешественников во времени, которые хотят уничтожить планету.

Уже поздно, нам до смерти хочется домой. Дежурные полицейские тоже устали, им тоже хочется поскорей все закончить. Они просят явиться в участок на следующий день и дать необходимые показания сотруднику полиции.

Когда мы наконец выходим из участка, я едва держусь на ногах.

— Слушай, Итан, — спрашиваю я, когда мы идем к машине, — а мой отец действительно рассказывал тебе то, что ты говорил Эндрю Болтосу?

— Нет, — отвечает он.

От изумления я даже останавливаюсь:

— Как?

— Понимаешь, кое-что, конечно, рассказал он, кое-что я узнал от тебя, остальное придумал, совсем немного. Но все вместе сложил только сегодня, когда в лесу Болтос говорил, зачем он это сделал. Я не знал, что Болтос из ваших, пока не оказался в лаборатории, и тогда мне все стало ясно. Жаль, что раньше не раскусил. Тогда, может, было бы больше шансов спасти Мону.

Мы проходим мимо машины, идем дальше. Нам надо немного прогуляться под открытым небом. Взявшись за руки, мы молча шагаем по тротуару, темно, улицы уже пусты. Не так-то просто переварить все то, что сегодня произошло.

Я бы шагала вот так, рядом с Итаном, держа его за руку, хоть всю ночь до самого утра. Ну, хотя бы до полуночи. Так мы и делаем. Находим еще одну пустынную игровую площадку, садимся на качели. По небу бегут черные облака. И сквозь них безмолвно пробирается луна, лишь изредка открывая нам свой светлый лик.

— Нам было все известно, мы пытались помешать, и все равно это случилось в точности так, как написано в газете. — Расстроенный голос Итана звучит устало.

— Но это же не так, — отзываюсь я. — Не совсем в точности.

— Ну, какие-то детали… Но главное, то, что повлечет за собой последствия… Это ведь то же самое.

— И здесь ты не прав, — качаю я головой.

Потом молчу несколько секунд, постукивая ногой по металлической перекладине, подбираю нужные слова.

— Дело в том, что в газете было написано… что ты тоже погиб.

Итан смотрит на меня во все глаза, в них немой вопрос.

Делаю глубокий вдох, потом выдох. Каждая мышца в теле дрожит от напряжения.

— Я обнаружила это сегодня утром, ты еще спал, и потом все это время страшно мучилась.

Достаю из кармана сложенную до крохотных размеров газету и протягиваю ему.

— А теперь меня мучит совесть, что я старалась защитить не Мону Гали, а тебя. С тем и направлялась сюда.

Итан внимательно изучает газетный листок, пытаясь в тусклом свете лампы на площадке разобрать мелкий шрифт.

— Черт побери, вот это да… — кивает он наконец. — Ну, слава богу, этого не случилось.

Как это ни странно, но я начинаю смеяться. Во всяком случае, сдавленные звуки, которые я издаю, чем-то похожи на смех.

— Да уж… слава богу.

— Ты молодец, что не сказала мне об этом.

— Правда? А я сомневалась.

— Правда-правда. Впрочем, если бы я был сейчас мертвый, возможно, считал бы иначе.

И снова из груди моей вырывается этот странный сдавленный смех.

Минуту Итан молчит.

— Так, значит, когда ты спрашивала, чего я хотел бы перед смертью, то говорила серьезно? — (Я киваю.) — А я ведь так этого и не получил! — Его негодование несколько театрально.

Я снова киваю, делая вид, что раскаиваюсь.

— Но когда? Сам вспомни, сколько сегодня у нас было событий. Времени не было. Тем более что я собиралась спасти тебя. И тогда это была бы халява.

— Обожаю халяву! — смеется Итан.

И мы снова умолкаем.

— А знаешь, что еще хорошо? — спрашиваю я.

— Что?

— Болтос не уничтожил материалов Моны. Я сама видела, как она загружала свои файлы на тот сервер, который ты ей дал. И теперь они у тебя.

— А ведь верно! — Глаза Итана радостно сверкают. — Это очень хорошо. Это просто прекрасно! Но, господи, какая ответственность. Надо срочно возвращаться домой и раскидать еще по нескольким серверам. Да я просто распечатаю их, на настоящей бумаге!

— Бен Кеноби тобой бы гордился.

На лице Итана сияет довольная улыбка.

— А еще что хорошо, знаешь?

Продолжая улыбаться, он ждет:

— Ну что? Не тяни.

— Болтос не сбежал из страны с фальшивым паспортом. Сейчас он в больнице, а скоро будет сидеть в тюрьме.

— Точно. Я тоже об этом думал. Это тоже хорошо.

Из-за облака выходит луна. Нынче ночью кажется, что она совсем близко. И на землю теперь падают наши четкие тени.

— А как ты думаешь, что бы случилось, если бы тебя здесь не было? И твоего отца тоже?

— Я думала об этом. Вероятно, ты не случайно попал в эту лабораторию, — пожимаю я плечами. — Да-а, без меня у тебя бы ничего не вышло.

— Верно. С кем бы я стал решать задачки по физике?

— А ведь правда! — хохочу я. Потом растопыриваю пальцы, любуюсь их тенью на земле. — Так, значит, ты все-таки пытался помочь Моне Гали, как и сегодня. И подвернулся под руку. А может, просто проходил мимо, пуля вылетела из окна и попала в тебя. Может, тебя вообще даже не было в этом здании. Может, Болтос спешил поскорей удрать с места преступления, мчался в машине как сумасшедший, сбил тебя где-нибудь в квартале от лаборатории и, конечно, не стал останавливаться. Боже мой, откуда мне знать.

— Да, в общем-то, — кивает Итан, — все это возможно.

— Знаешь, о чем я думаю? — спрашиваю я.

— О чем?

— Думаю, мы все-таки пробили щель. Между тем, что говорится в газете, и тем, что случилось сейчас на самом деле. Думаю, будущее теперь станет другим. Может, конечно, не идеальным. Может, даже еще хуже. Хотя трудно представить, что может быть хуже. Но главное, ты живой. И мне не надо завтра читать газет, чтобы понять, что реальность изменилась.

Итан кладет мне руку на плечо, и две наши тени превращаются в одно бесформенное пятно.

— А вдруг из этого нового будущего еще кто-нибудь явится и все нам расскажет, — мечтательно произносит он.

Я задумчиво гляжу на небо, надеясь, что этого не произойдет.

— А может, никто этого так и не узнает.

Мы находим круглосуточную закусочную с ярко освещенным залом и утоляем голод яйцами с тостами. С тоской вспоминаю утренний буфет со шведским столом. Каким долгим был этот день.

Спать нам осталось всего ничего, а утром рано вставать, у нас еще есть дела. Въезжаем на парковку магазина «Бест-Бай». Забираемся на заднее сиденье и тесно прижимаемся друг к другу. Такое чувство, что мы — последние люди на Земле, больше никого на ней не осталось.

— Итан! — Господи, как мне нравится произносить его имя.

— Да?

— Меня мучит совесть… Ты так и не получил от меня того, что хотел, если бы знал, что погибнешь.

Он смеется и прижимается ко мне еще крепче:

— Все зависит от тебя.

— Знаешь, хотя ты и не собираешься в ближайшее время погибать, может, нам и стоит попробовать. Как считаешь?

— Ты серьезно? — снова смеется Итан.

— Ага. Вероятно, ты был прав, когда говорил, что нам все врут. И наши начальники просто не хотят, чтобы мы были счастливы.

— Хенни, у меня от твоих слов просто сердце тает.

— Нет, ты не думай, я не говорю, что надо броситься друг на друга прямо сейчас. Это было бы неправильно. Но скоро. Вот вернемся домой, подумаем хорошенько о своей жизни, разберемся, что к чему, и тогда… Может, в пятницу, а?

Конечно, мечтания эти довольно зыбки. Я же совсем не знаю, что меня ждет дома, но меня это уже мало волнует. Нужно ведь надеяться на что-то хорошее.

— Можно было бы встретиться где-нибудь, найти укромный и красивый уголок.

— В Хаверстро-Крик?

— Может быть. Я принесла бы еды…

— И мы провели бы там всю ночь, до утра? — Глаза у Итана горят. — Я тогда притащу палатку и два спальника… — Он делает паузу. — А может, и одного хватит…

— Не знаю, как насчет до утра, но… В общем, там посмотрим.

Итан снова опускает голову на сиденье. Придвигается ко мне еще ближе.

— Не знаю, как только я доживу до пятницы… — бормочет он и засыпает.

А я наслаждаюсь близостью его тела: время от времени он едва заметно вздрагивает, пока еще не совсем заснул. Какое же огромное доверие нужно испытывать к человеку, в объятиях которого можно спокойно уснуть, думаю я.

Пахнет обивкой сиденья. Спать на заднем сиденье в машине, да еще вдвоем, не сказать чтобы очень удобно, да и красоты в этом интерьере особой не сыщешь, но из всех мест, где я спала за свою короткую жизнь, заднее сиденье машины соседа Итана мое любимое. Главное, чтобы сам Итан был рядом.

Рано утром звоню маме и прошу ее встретить нас в девять в кабинете мистера Роберта. Представление предстоит увидеть уникальное, если не сногсшибательное.

Сообщаю ей, что со мной все в порядке. Выражаю надежду, что и у нее все нормально.

— Все. При встрече поговорим подробней. — Даю отбой.

По дороге покупаем газету. «Нью-Йорк таймс», воскресный номер за 18 мая 2014 года.

— Зачем нам эта газета? — пытается шутить Итан. — У нас ведь уже есть одна такая.

Мы несколько раз по очереди передаем номер друг другу. Ни он не хочет заглядывать в нее первым, ни я.

Почему? Не знаю. В конце концов Итан складывает ее и сует в бардачок. Мне кажется, что читать эту газету — все равно что читать отчет о вскрытии тела человека, которого хорошо знаешь. Пусть полежит там, мало ли понадобится. Но читать пока не тянет.

Ровно в девять стучим в дверь кабинета мистера Роберта. Мама уже здесь. Не стоит описывать наш вид, когда мы входим в кабинет.

Знакомлю Итана с мамой, хотя она уже с ним встречалась. По лицу вижу, что она плакала.

— Прости меня, мама, — шепчу я. — Прости, что заставила тебя поволноваться. А это мистер Роберт, — говорю я Итану.

У мистера Роберта такое лицо, будто он безуспешно пытается проглотить собственный язык.

— Роберт… Зовите меня просто Роберт, — мямлит он, нервно поправляя воротничок. — Очень рад с вами познакомиться… Мм… Итан. А теперь я бы хотел, чтобы вы оставили нас. Нам надо поговорить с Пренной наедине.

— А я бы хотел остаться, — отвечает Итан. Голос его звучит вовсе не угрожающе или вызывающе. Просто бесстрастно и невозмутимо.

Мистер Роберт бросает на меня испепеляющий взгляд.

— Пренна… — Он откашливается. — Мне кажется, что люди, которые больше всего за тебя переживают и волнуются, твоя мать и твоя подруга Кэтрин Уонд, были бы тебе очень признательны, если бы ты проявила благоразумие и согласилась поговорить с нами без посторонних.

Я бросаю быстрый взгляд на маму. Но ее лицо непроницаемо. Слава богу, хоть внешне она выглядит нормально, кажется, вреда ей не причинили.

— Ты очень усложнила нам всем жизнь. А если будешь продолжать в том же духе, то для своих близких сделаешь ее просто невыносимой, — прибавляет он, не забыв подпустить в голос сочувственных ноток.

Но я плевать хотела на его бред собачий и дискутировать с ним не собираюсь. Жалко время тратить.

— Давайте-ка присядем, — предлагаю я, и мы с Итаном садимся. — И поговорим открыто, искренне и честно, все четверо… Правда, я не обещаю, что для вас разговор будет приятным. Но надеюсь, вы быстро к этому привыкнете.

— Пренна!

Ага, опять этот предостерегающий тон, который я слышала от мистера Роберта уже тысячу раз.

— А начнем мы вот с чего, — невозмутимо продолжаю я. — Итан знает, кто мы такие. И наших секретов от него скрывать нет необходимости.

— Пренна-а! — задыхаясь, шипит мистер Роберт. — Прошу тебя, выбирай слова!

Я гляжу прямо ему в глаза:

— И не подумаю.

— Пренна, а ты уверена… — Мама не то чтобы не в своей тарелке, нет, она на грани отчаяния.

— Итан знает про нас все вовсе не потому, что я ему рассказала, — гну я свое дальше. — Он был там на реке в апреле две тысячи десятого года, когда мы прибыли. Он видел все, что происходило с атмосферой в конце временно́го тоннеля. Видел и меня, хотя я сама этого не помню. Он отдал мне свою куртку. Помнишь, мама, эту мою куртку? С надписью «Нью-йоркские гиганты» на спине? За которую ты меня взгрела как следует? — Я перевожу взгляд на мистера Роберта. — Может, вы все-таки сядете? — Беру со стола вазу с жевательными конфетами. — Угощайтесь, пожалуйста!

Оба молчат, как в рот воды набрали. Я, вообще-то, на это и рассчитывала. Мистер Роберт не посмеет рисковать в присутствии Итана и не скажет ничего такого, что могло бы прозвучать, будто он согласен с моими утверждениями. Причем любыми. А мама, глядя на него, тоже будет молчать. И это меня устраивает, потому что сэкономит кучу времени.

— Но я пришла сюда говорить не об этом.

Мистер Роберт наконец садится в свое кресло для допросов, мама следует его примеру и присаживается на краешек дивана.

— Я пришла сказать вам, мистер Роберт, чтобы вы оставили меня в покое. И Кэтрин тоже. Вы должны немедленно вернуть ее домой и оставить в покое. И маму мою, вам понятно? Даже если они сами не станут просить об этом. Этого требую я.

— Вот как? Неужели? — багровея, бормочет он.

— Да, именно так. Я вас больше не боюсь. И ваших дурацких заповедей тоже не боюсь. И буду нарушать их, если мне того захочется. Будущее, во имя которого вы все это затеяли… то есть время, откуда мы прибыли… не было создано естественным ходом вещей. Оно — дело рук такого же странника во времени, знаменитого Странника номер один. Он действительно существует. Мы с ним недавно познакомились. Не исключено, что это именно он придумал и передал вам наши так называемые заповеди, и если это так, то лишь после того, как он сам нарушил каждую из них.

Молчание. Мама от удивления открывает рот.

— Мы с Итаном делаем все, чтобы сохранить естественный ход времени. Или восстановить его.

— Пренна, откуда ты все это знаешь? — Мистер Роберт смотрит на маму, словно ища у нее ответа, а у меня камень падает с души.

— Дело в том, что из более ранней точки будущего сюда прибыл человек по имени Эндрю Болтос. Точно не знаю, когда именно и как, но это факт. Мне известно, что его сценарий будущего был совсем иной, гораздо менее страшный, чем наш, и я считаю, что во всем виноват именно он: пока Болтос был здесь, он успел кое-что натворить.

Мистер Роберт, похоже, искренне потрясен. Интересно, знал ли он и другие советники об этом.

Пытаюсь как можно более кратко описать события, случившиеся 17 мая 2014 года. Обращаюсь главным образом к маме: она слушает меня очень внимательно.

— Я считаю, что необходимо сохранить естественный ход времени. Мы сделали такую попытку и были правы. Теперь, когда мы знаем, что ход времени был грубо и безжалостно искажен и что это дело рук такого же, как и мы, пришельца из будущего, надо этому помешать, а где уже поздно, исправить. Нам не удалось спасти Мону Гали, зато мы спасли материалы ее исследований и остановили Болтоса, по крайней мере на данный момент.

Бросаю быстрый взгляд на Итана. Нет, про него пока не стану говорить. А также про Паппи и его роль во всем этом. И так наговорила слишком много.

— Я думаю, что для начала мы сделали немало. Надеюсь, ход времени и событий уже изменился. Даже вы должны с этим согласиться, мистер Роберт. Нет смысла сохранять будущее, которому нанесли такую травму, если быть до конца честным. Надо сделать все ради лучшего будущего, понимаете? — Я гляжу на мистера Роберта, но понимания в его лице что-то не вижу. — Я не говорю, что надо всем рассказать, кто мы такие и откуда прибыли. Раз надо сохранить это в тайне, я не против, пусть так. Меньше будет недоразумений. Но знайте: если вынудите, я не побоюсь рассказать об этом всем. Вы хорошо меня поняли?

Я уже не жду, что мистер Роберт кивнет или еще как-нибудь даст понять, что согласен.

— Я считаю, что настало время прекратить наши игры и жить как все, — продолжаю я. — Прекратить слежку за членами общины, запугивание и вообще все, что вы называете психологическими консультациями и системой взысканий. Надо немедленно отменить ношение очков и прием таблеток. От этого не помощь, а только вред, мистер Роберт. Вы прекрасно знаете, что это так. — Я оборачиваюсь к маме. — Я перестала принимать таблетки, и теперь зрение у меня отличное. Мне больше не нужны очки, так что знай: очки придумали для того, чтобы следить за нами.

Я внимательно гляжу ей в лицо, она опускает глаза. Неужели знала про пилюли? Сердце подсказывает, что нет, не знала. Впрочем, трудно сказать, я еще не до конца все поняла.

— Мама, ты обязательно должна разобраться, что содержится в этих таблетках, если, конечно, еще не знаешь. И если в них есть хоть что-то для нас полезное, то нужно убрать отраву, которая делает нас слепыми.

Мама снова поднимает глаза, и я вижу, что ей отчаянно хочется что-то сказать. Вижу, у нее есть вопросы. Глаза ожили, такими я их у нее давно не видела. Но здесь она говорить не станет.

— Давайте вместе попробуем устранить тот вред, который нанес Болтос, насколько, конечно, это возможно, — продолжаю я, — и станем жить, как все остальные граждане. Посмотрим, что из этого выйдет. Мы должны это сделать, понимаете? — Я снова смотрю на маму, на мистера Роберта. В ответ молчание. — Понимаю, понимаю, мистер Роберт. У вас насчет меня грандиозные планы. Небось, собираетесь нынче же ночью, если не раньше, вытащить меня из постели и быстренько разобраться со мной. Прихлопнуть, как муху, чтобы не жужжала. Вы бы сделали это со мной даже за сотую долю того, что я тут натворила.

Мама смотрит на меня с ужасом, хотя знает, что это истинная правда.

— Пренна…

— Ладно-ладно, — говорю я ей. — Успокойся, они не станут этого делать. Они оставят меня в покое. — Я поворачиваюсь к мистеру Роберту и не отрываясь гляжу ему прямо в глаза. — Правда, мистер Роберт? Сейчас скажу почему. — Я умолкаю, оглядываю помещение, пытаясь определить, где расположены камеры. — Я уверена, что миссис Крю и остальные наши руководители наблюдают нашу встречу. Но если это не так, я хочу, чтобы вы как можно скорей рассказали им все. Про нашу общину никто пока, кроме Итана, не знает. А Итану можно доверять, он, если надо, сохранит нашу тайну. Он и так уже четыре года хранит ее. Но если вы еще хоть пальцем тронете меня, маму или Кэтрин, я за себя не отвечаю. Для начала я пойду в Службу иммиграции и натурализации. И они прежде всего пожелают привести в порядок наш иммигрантский статус. Это будет очень интересно, если не сказать больше. Потом я пойду во Внутреннюю налоговую службу, в Службу защиты детей и, наконец, если понадобится, в полицию. И расскажу, что, помимо незначительных правонарушений — незаконное подмешивание в пищу и питье лекарств и наркотиков, похищение людей, незаконная слежка и так далее, — за вами числится много других художеств, которые очень заинтересуют правоохранительные органы.

Ох, как мне хочется, чтобы миссис Крю сейчас это видела и слышала!

— И благодарю вас. Все здесь сказанное у нас записывалось. — Я бросаю взгляд на Итана, он едва заметно улыбается.

Честно призна́юсь, мне моя речь понравилась, я получила большое удовольствие. Обожаю говорить правду. Провалиться мне на этом месте, но обожаю, и все тут. И терпеть не могу этого мистера Роберта.

Но надо добавить кое-что еще:

— Мистер Роберт, вы, вероятно, сейчас думаете: «Никуда она не пойдет. Мы не предоставим ей такого шанса. Я бы прикончил ее сразу же, если бы не надо было ждать, пока Итан и ее мамаша уберутся из комнаты». Но вы ошибаетесь. Если вы меня уберете, Итан сам пойдет по всем этим учреждениям и предоставит им информацию, а ее у нас накопились горы. Тем более что мое исчезновение будет еще одной уликой против вас. А уж Итана вы не перехитрите. Он знает про вас все. Он прекрасный программист и потрясающий хакер. Он уже загрузил файлы с информацией в целую сеть серверов. Связываться с ним не советую, он сразу отправит ее не только во все учреждения, о которых я говорила, но и в самые крутые агентства новостей и средства массовой информации. Не сомневаюсь, им это очень понравится. Я не шучу. Наши материалы будут крутить непрерывно несколько месяцев. — Так, тут надо остановиться. Что-то уж больно я разошлась, но, похоже, меня понесло. — Вы этого хотите? Пожалуйста… Только не забудьте положить зубы на полку и сбросить несколько фунтов, мистер Роберт, потому что, сидя в камере, люди толстеют. Не обижайтесь, но вам это ни к чему. — Все, надо замолчать. Я уже сказала почти все, что хотела. — Так что выбирайте. Будем жить, как все остальные добропорядочные граждане, тихие, законопослушные, и смотреть, чем все это закончится, или мы исполним все, что я обещала.

Никакой реакции. Молчание. Сейчас даже на лице мамы ничего не видно — оно непроницаемо.

— Не хотите говорить прямо сейчас, не надо, — продолжаю я. — Обсудите все это дело с остальными руководителями, а потом сообщите мне о своем решении. Если согласны с моим предложением, то моя подруга Кэтрин Уонд должна быть в моем доме завтра ровно в пять часов вечера. Достаточно времени, чтобы доставить ее из самого крутого интерната. Если я увижу ее, то буду знать, что мы договорились. Если нет, я начну со Службы иммиграции и натурализации. А если со мной что-нибудь случится, этим займется Итан. Или его представитель, если что-нибудь случится и с ним, а их у него много, и все они получили соответствующие инструкции. — Я встаю и иду к мистеру Роберту. Подхожу почти вплотную, чтобы убедиться, что он меня понял. — И я не боюсь сделать все это достоянием гласности, мистер Роберт. Мне терять нечего. Если вы дадите мне хоть малейший повод, колебаться я не стану. Но лучше до этого не доводить. Я бы предпочла жить тихо и мирно ждать, что принесет нам новое будущее. Если будете меня слушаться, я не причиню вам вреда. Но прошу, больше никаких угроз, никаких наказаний, никакой слежки. — Я долго смотрю ему прямо в глаза. — На этом все.

День выдался суетливый.

Итан забегает домой повидать мать, сделать кое-какие операции на компьютере, вернуть машину соседу. Занятия в старших классах закончились, но ему надо зайти в школу, кое-что утрясти. Мы договорились встретиться в Тинеке в час дня, чтобы дать в полиции полные показания об убийстве. Потом едем в Бронкс, в камеру хранения, и в медицинский центр Красного Креста прибываем, когда уже почти шесть часов.

В камере я беру с собой платы банка памяти за последние три месяца, копию незаконченного сочинения о первой эпидемии чумы и в запечатанном конверте пару писем, которые я писала брату. Хочется, чтобы Эндрю Болтос знал, как все было на самом деле. Не уверена, можно ли будет воспроизвести данные банка памяти, но думаю, кое-что он поймет. Болтосу, по всей вероятности, грозит пожизненный срок. Но кто знает, может, его когда-нибудь и выпустят и это принесет какую-то пользу.

Чтобы нанести визит Болтосу, надо получить разрешение у следователя, и, разумеется, мы не возражаем против присутствия вооруженного охранника у двери его палаты.

Странное дело, когда мы заходим в палату, Болтос, похоже, даже рад нам. Нога его замотана бинтом, но в остальном он выглядит вполне здоровым человеком. Радостно, будто старых друзей, приветствует нас:

— Спасибо, что пришли, очень рад вас видеть. — В искреннем тоне его нет и тени сарказма. Он испытующе смотрит на Итана. — Гляжу на вас и ломаю голову: кто вы такой? Эта мысль сводит меня с ума. Я думал об этом всю ночь и весь день. Даже когда уснул, было такое ощущение, будто в мозгу что-то застряло и мешает спать. Мне кажется, я вас где-то видел.

— Не думаю, — качает головой Итан. — Если бы мы были знакомы, я бы вспомнил.

— Нет-нет. Не сейчас, а позже. Много позже. Где-то в шестидесятые. Вы были намного старше, но я уверен, что я вас знаю.

— А-а, вот оно что… — вскидывает брови Итан. — Ну, тогда откуда ж мне помнить?

— Скажите, как вас зовут, может, я вспомню.

— Итан Джарвс. Родился в январе тысяча девятьсот девяносто шестого года.

— Вот черт! Серьезно?

— Да.

— Ну конечно. Вы — ученый.

— Вам видней. Ученый, говорите?

— Вы работали с Моной… Правда, вы с ней были такие разные. Вы были моим кумиром. И мне всегда хотелось отыскать вас здесь.

Глаза Болтоса горят. Кажется, сейчас искры посыплются. Такое впечатление, будто он видит, как конфетные фантики превращаются в настоящие деньги.

А у меня глаза щиплет. Очень приятно узнать, какое будущее ждет Итана. Я все больше убеждаюсь в мысли, что ключевой фигурой, погибшей 17 мая, была не Мона, а Итан.

— Вы же первый специалист в таких делах, — продолжает Болтос. — Вообще-то, я надеялся, что вы поможете мне вернуться обратно. — Он смеется каким-то странным смехом. — У меня там осталась девушка, первая любовь, понимаете, и я безумно по ней скучаю. — Болтос смотрит на нас так, словно это отчасти шутка.

— Не знаю, — говорит Итан. — Я ведь еще никакой не ученый. Мне только восемнадцать лет.

Болтос медленно опускает голову. На глазах его слезы.

— Так, значит, я никогда не вернусь обратно? — Он переводит взгляд на меня, потом снова на Итана.

Вопрос серьезный, и я с горечью думаю о том, что в будущем, откуда он прибыл, жилось, наверное, куда лучше, чем там, где жила я. Вон как жаждет туда вернуться.

— Скорей всего, — говорит Итан.

— Да, скорей всего, — тяжело вздыхает Болтос. — Вам видней. Вы специалист. Даже теперь, несмотря на молодость. Хорошо, что я не убил вас вчера.

Я крепко хватаю Итана за руку. Сжимаю губы, чтобы не произнести ни звука.

А Итану хоть бы что, он спокоен, как танк.

— Представьте, я тоже этому очень рад.

Я делаю глубокий вдох и стараюсь сосредоточиться.

— Мистер Болтос, мне надо задать вам несколько вопросов.

— Слушаю вас.

— Кто такая Тереза Хант?

— Моя прежняя подруга.

— А Джейсон Хант?

— Ее ребенок. — Лицо его бледнеет. — Она утверждает, что и мой тоже.

— А Аллен Коутс?

— Человек, за которого она пару лет назад вышла замуж. Воспитывает Джейсона.

— Вы знаете, где Тереза сейчас?

— Нет. Я не видел ее больше года.

— А Джози Лопес?

— Боже мой! А это вам зачем? — Болтос щурится, глядя на меня. — Еще одна бывшая подружка. Почему вы спрашиваете?

— Все эти люди были в свое время госпитализированы… У них обнаружили какой-то таинственный вирус. И я считаю, это как-то связано с вами.

— Господи! Это правда? — Его удивление, похоже, искреннее. — Вы уверены?

— Вполне.

— Но я ничем не болен, — качает головой Болтос. — И не болел, во всяком случае серьезно, с тех пор, как прибыл сюда. И у меня нет никакого таинственного вируса, уверяю вас.

Я молчу, думаю, как правильно сформулировать следующий вопрос.

— В каком году вы покинули будущее?

Он вскидывает брови:

— В две тысячи шестьдесят восьмом году, в апреле. Я никому здесь не говорил, откуда прибыл. Кроме вас двоих, никто не знает.

— Что ж, это хорошо. А когда вы покидали свое время, там у вас не было каких-нибудь больших эпидемий, — скажем, чумы? Вы когда-нибудь слышали о чуме крови? Ее еще называют вирус «Дама икс»?

Болтос несколько секунд размышляет:

— Нет, никогда не слышал. Несколько раз была эпидемия птичьего гриппа… или что-то в этом роде. Со СПИДом тогда уже было покончено. А больше ничего такого.

— Хорошо, — говорю я. — Это все. Спасибо. — Я поворачиваюсь к Итану. — Нам надо идти. — Я вручаю Болтосу конверт, который принесла с собой. — Загляните в него, когда будет время. Хочу, чтобы вы сами убедились, что все пошло по-другому после вашего прихода сюда.

Эндрю Болтос откидывается на подушку. Лицо озадаченно, в глазах легкая тревога, но взять конверт не отказывается.

— Вы что, взяли с собой какие-то вещи?

— Не я, мой отец.

— Хорошо. Я посмотрю.

Мы уже у двери, когда слышим за спиной глухой кашель. Оборачиваемся.

— Я сказал, что рад тому, что не застрелил вас вчера, Итан, но сейчас, когда подумал немного… Может, и надо было бы вас шлепнуть.

Надеюсь, он не вбил себе в голову ничего такого.

— Почему это? — спрашиваю я.

— Если бы не Итан, я бы не оказался здесь. Я бы вернулся к своей любимой девушке. Не случилось бы того, что случилось вчера. Вообще ничего этого не случилось бы.

Итан слегка настораживается:

— А это с какой стати?

— А с такой, что я здесь оказался по вашей милости. Это вы рассказали мне про то, как однажды в детстве пошли на рыбалку. Вы даже рисунок мне показали. Вот так я и узнал, в какую точку времени мне надо отправляться.

Когда мы наконец добираемся до моего дома, уже поздно и темно. Итан хочет зайти, но я отговариваю его. Мне надо пообщаться с мамой.

Вставляю ключ в замок, вспоминая, когда я в последний раз делала это. Захожу в коридор, но на этот раз меня не встречает встревоженное мамино лицо. Заглядываю в столовую, нет ли там этих противных двоих, как в прошлый раз. Нет, пусто, будто их никогда и не было. Проверяю другие комнаты, убеждаюсь, что и там пусто. Я уже готова к мысли, что в доме засада, но ничего подобного. Дом совершенно пуст, даже мамы в нем нет.

Иду в переднюю часть дома, включаю свет. Из окна столовой машу рукой Итану: я пообещала дать ему знать, что все в порядке. Он еще несколько секунд медлит, потом уезжает. Думаю, это далось ему нелегко. Мне, например, нелегко сознавать, что его нет рядом.

Включаю свет на кухне, вижу на столе коробку конфет и записку. Сердце мое начинает биться. Обожаю всякие сладости. Но сейчас понимаю, что мама оставила их не просто так: хотела мне этим что-то сказать.

И я начинаю лакомиться. Съедаю пять штук прямо на кухне. Потом стакан молока. Наслаждаюсь. Ни о чем другом больше сегодня думать не могу.

Потом лезу в постель. Никогда в жизни не ощущала такой усталости. Надеюсь, на этот раз не проснусь на заднем сиденье машины мистера Дугласа или связанная по рукам и ногам в подвале той фермы. Я так устала, что, наверное, не замечу, как меня будут вязать.

На экранчике мобильника вижу текст от Итана:

«Сегодня еще не пятница?»

Просыпаюсь не в подвале, а в своей теплой постели. Без пятнадцати десять, солнце уже вовсю жарит в окно. Ноздри щекочет запах ветчины и… чего-то еще вкусненького. Это оладьи. Фантастика!

Такое чувство, будто проснулась в чужом доме. С тех пор как мы живем здесь, я что-то не припомню, чтобы мама готовила завтрак.

Иду на кухню и с удивлением вижу, что она возится возле плиты. А на столе не просто оладьи, а еще и с черникой. Под тарелки она постелила салфетки, рядом тоже положила салфетки, все как полагается. Прямо настоящий семейный завтрак.

— Потрясающе! — говорю я, когда мы садимся за стол. — Спасибо тебе.

Мама смотрит на меня поверх чашки с кофе. Снимает очки и кладет их в ящик.

— Такое чувство, будто весь мир снова пробуждается к жизни.

Никогда не слышала, чтобы она произносила такие исполненные надежды и оптимизма фразы. Ясные глаза ее очень красивы, хотя, думаю, видит она ими еще плохо.

Нам действительно о многом нужно поговорить, я это чувствую по ее поведению. Первая тема самая трудная. Мне очень не хочется начинать ее в атмосфере, где так удивительно пахнет оладьями, но тут уж ничего не поделаешь.

— Я знаю, что это был наш Паппи.

Мама ставит чашку на стол. Снова включаются защитные механизмы: она настораживается.

— Я понимаю, гораздо легче не думать об этом, но я знаю точно.

Какое-то время мама молчит. Руки, в которых она держит нож и вилку, дрожат.

— А почему он тогда не пришел к нам?

— Думаю, хотел уберечь нас от беды. Ему надо было выполнить свою миссию, и ему мешало бы чувство, что он подвергает опасности не только себя, но и близких.

Мама больше не делает вид, что занята едой, не щурит слабые глаза. Лицо потерянное.

— Это его мы должны благодарить за все. Паппи знал, что семнадцатое мая — решающий день. Он долго собирал материалы, чтобы определить эту дату, и отдал свою жизнь за то, чтобы мы что-то предприняли.

Мама неуверенно кивает.

— Ты не поверишь, что́ он взял с собой оттуда. Оставил в камере хранения в Бронксе. Мы с тобой туда сходим, когда захочешь. Памятные вещи нашей семьи, блоки памяти, тысячи долларов наличными, причем отпечатанные в будущем.

Видно, что мама болезненно переживает все услышанное. Потребуется время, чтобы переварить все это.

— И еще там вот такая пачка газет из будущего. — Я показываю руками. — Думаю, теперь они… В общем, теперь все будет не так, как там написано. Очень надеюсь на это. Может, посоветуешь, что с ними делать. — Делаю глоток апельсинового сока.

Мама смотрит в свою тарелку.

— Жаль, что я ничего не знала, — говорит она. — Ну почему он не пришел? Хоть бы словечком с ним перекинуться.

Мама говорит сквозь слезы, она давно уже пытается их удержать. У нас с ней существует негласное правило, оно действует с тех пор, как мы оказались здесь. В присутствии друг друга мы стараемся не плакать.

Пытаюсь представить, что бы вышло, если бы Паппи захотел с ней связаться. Ну что он мог ей сказать? И что бы она потом делала? Это бы только нарушило хрупкий покой, который она здесь обрела.

— Ты уверена, что тебе от этого стало бы легче? — спрашиваю я.

Гляжу ей в лицо. Интересно, о чем она думает, тоже пытается представить, как бы все это было?

— Может, и не стало бы. Наверное, он все правильно сделал. Пожалел нас с тобой.

Мы снова молчим, и я начинаю понимать, что тут было что-то еще, и эта мысль печалит меня, и когда она становится отчетливей, я чувствую себя старой. Мой отец всегда был красив и полон энергии. Когда мы оставили его, он был мечтатель и лидер для других людей. А здесь он стал изможденным, больным стариком, изгоем нормального общества. Он хотел, чтобы его жена и дочь помнили его таким, каким он был когда-то прежде.

Вспоминаю его лицо, когда мы с ним разговаривали в библиотеке. Теперь я вижу, он не хотел, чтобы я признала в нем своего Паппи, — не дай бог, новое обличье вытеснит из моего сознания прежний его образ. Он стыдился себя нынешнего.

Еще нет одиннадцати, как мне звонит женщина из медицинского центра Святого Креста в Тинеке.

— Пренна Джеймс?

— Да.

— У меня для вас есть пакет.

— Действительно?

— Да. Хотите забрать его сами? Или дайте домашний адрес, я пришлю его вам по почте.

— А от кого?

— Его оставил для вас Эндрю Болтос.

— Правда? А сам он где? Его уже выписали?

— Мм… — Несколько секунд она молчит. — Так вы еще не знаете. Я думала, вам известно.

— Что именно? — Сердце начинает усиленно биться.

— Очень жаль сообщать вам об этом, но его с нами больше нет. В шесть утра он повесился в своей палате.

Я сажусь в машину, еду в Тинек за пакетом и по дороге звоню Итану. Сообщаю, что случилось. Плачу, сама не знаю почему. Эндрю Болтос был убийца, который в одиночку разрушил будущее всего человечества. Вероятно, это он убил моего отца, и слава богу, что его больше нет с нами.

Впрочем, если уж на то пошло, это слезы облегчения, но представляя себе Болтоса, когда он, лежа на больничной койке, мечтал вернуться к своей первой возлюбленной, я понимаю, что тут дело гораздо сложней. Его смерть как бы накладывается на гибель других людей, которую мне довелось повидать за последние несколько дней. И я оплакиваю их всех, каждого по-своему.

Пакет поджидает меня у стойки дежурного администратора. Как я и предполагала, мне вручают мой собственный конверт. Болтос захотел вернуть мне все, что я для него оставила. Только оказавшись дома одна в своей комнате, я вскрываю конверт, чтобы проверить, все ли на месте.

Да, все на месте, но есть и кое-что еще. Записка.

Дорогая Пренна,

Тереза Хант умерла. Ее сын, также и мой, Джейсон, тоже умер. Алан Коутс тоже умер. Я узнал об этом после того, как вы ушли: сделал несколько телефонных звонков. Джози Лопес жива, но мать ее говорит, что она тяжело больна. И я думаю, что это для нее лишь вопрос времени.

Насколько мне известно, у меня нет никакой болезни. Если бы была, я бы знал об этом и ни за что… Впрочем, неважно. В общем, причина всему — я. Прочитал все ваши материалы и теперь знаю, чем все закончилось.

С тех пор как я здесь, у меня было еще две женщины, Дана Гест и Марта Джексон. Внизу я записал номера их телефонов и адреса, а также номер и адрес Джози.

Прошу вас, умоляю, исправьте все то, что я натворил, остановите беду. Не знаю ваших возможностей, но молю, хотя бы попробуйте.

Какое-то время я тупо гляжу на листок бумаги. Потом складываю его пополам и кладу в красную папку, которую оставил отец. Спускаюсь на кухню и вручаю ее маме.

Вчера во время встречи с мистером Робертом и мамой я старалась держаться спокойно, но сегодня уже в четыре часа я вся покрылась испариной. Хожу по комнате взад и вперед и чуть ли не каждые пару секунд гляжу в окно на улицу. В половине пятого терпеть больше не могу, спускаюсь вниз, выхожу на воздух и начинаю расхаживать по лужайке перед домом. Раньше увижу, когда она придет. Если придет.

Мама, получив от меня красную папку и записку от Болтоса, закрылась в своей комнате. Я сумела случайно подслушать, как несколько раз она говорила по телефону. Мне сейчас очень ее не хватает, но я не хочу ее беспокоить.

Гляжу вдоль улицы и размышляю: интересно, как ко всему, что произошло, относится мама.

Впрочем, я это знаю.

Да, знаю, после того, как она приготовила завтрак. После того, как утром сказала, что мир словно пробуждается к новой жизни.

Она тоже хочет, чтобы Кэтрин вернулась и пришла к нам. Хочет исправить нанесенный нам всем урон. Хочет, чтобы все у нас было хорошо. И впервые я думаю, что мама хочет не только этого.

Сердцем чувствую: если Кэтрин вернется, наша жизнь станет лучше. Добиться этого будет, конечно, нелегко, но мы обязательно доведем дело до конца. Для мамы это тоже станет большой радостью. Возможно ли? Трудно представить, но не невозможно.

Пять часов. Я уже ни на что не надеюсь. Но ровно в две минуты шестого рядом с домом тормозит машина серебристого цвета и из нее выходит Кэтрин. За рулем с мрачным видом сидит миссис Синтия, но меня это уже не волнует. Со всех ног бегу к Кэтрин и бросаюсь ей на шею. Лицо у подруги растерянное, но она тоже рада меня видеть.

— С тобой все в порядке? — спрашиваю я.

— Нормально, — шепотом отвечает она. — Но что ты такое сделала? У меня в жизни еще не было такой сумасшедшей автомобильной гонки.

Я чуть не душу Кэтрин в своих объятиях. Я так счастлива видеть ее, что не в силах сдержать слез.

— Теперь у нас все по-другому, — говорю я, и мне плевать, что меня могут слышать. — Мне так много надо тебе рассказать.

Через несколько минут Кэтрин возвращается к машине, чтобы ехать домой, к отцу, но миссис Синтия трогает не сразу. Она злобно глядит на меня через окошко с опущенным стеклом.

— Ты не получишь, чего добиваешься, так и знай! — Ядовитая паучиха брызжет ядом.

Я поворачиваюсь к ней:

— О чем это вы?

— Можешь глумиться над нашими принципами, попирать все, что мы пытаемся сделать… — Каждое слово она выкрикивает, словно выплевывает очередную порцию отравы. — Запала на своего юнца? Говоришь, желаешь исправить будущее? Так знай, ты его не получишь. Ничего у вас с ним не выйдет.

— Вы ошибаетесь.

— А вот увидишь.

Не могу скрыть изумления и отвращения.

— И не корчи из себя дурочку, Пренна, — заканчивает она и жмет на газ.

Ночью никак не могу уснуть.

Укладываю сумку на пятницу. Что брать с собой, чтобы провести такую ночь? Гляжу на кучу хлопчатобумажного нижнего белья в ящике комода, на все эти маечки с трусиками, в которых я сплю вместо пижамы. Что же делать? Прежде я и не мечтала, что у меня когда-нибудь будет такая ночь. Кладу в сумку коробочку драже «тик-так», в которой осталось несколько штук. Маленькие наушники.

Вдруг мне приходит в голову одна мысль. Придвигаю стул к шкафу, чтобы достать до самой высокой полки. Нащупываю куртку с надписью «Нью-йоркские гиганты». Достаю, встряхиваю. Подношу к лицу, вдыхаю ее запах, словно в ней сохранилось еще что-то от Итана.

Несколько минут составляю список файлов с музыкой для мобильника. Вдруг пригодится, кто знает?

На экранчике выскакивает текстовое сообщение. Я улыбаюсь.

43 часа.

Гляжу на время в мобильнике. Подсчитываю в уме. Набираю:

42 часа 40 минут.

Проходит минута.

42 часа 39 минут.

Я люблю тебя.

Я люблю тебя.

Раздается стук в дверь. Странно, кто бы это мог быть? Входит мама:

— Не спишь?

— Нет.

— Можно с тобой поговорить?

— Конечно.

К моему изумлению, мама садится на мою кровать. Комнату освещает только луна за окном. Но я вижу, что она снова сняла очки. В руках у нее красная папка.

— Я все прочитала.

— Трудно поверить, правда?

— Да. И ты сказала, что этот человек покончил с собой?

— Да. Сегодня рано утром.

Она тяжко вздыхает. Качает головой.

— Судя по письму, понятно, почему он это сделал, — добавляю я.

— Да.

Мама смотрит на папку:

— А знаешь, в твоей папке для нас совершенно потрясающие материалы. С этими именами и нашим знанием будущего у нас есть реальный шанс обуздать заразу. Я и не мечтала о том, что подобное может случиться.

Лицо у нее оживленное, такого я у нее еще не видела. Меня так и распирает от радости и от гордости.

— Ты так думаешь? — спрашиваю я.

— Да, если, конечно, не возникнет каких-нибудь осложнений, о которых мы еще не знаем. Вдруг опять кто-нибудь заявится из будущего или… — Она бросает на меня быстрый взгляд. — Или еще чего, мало ли… — Берет меня за руку. — Но эта информация плюс данные моих медицинских наблюдений и опытов в Постремо… все это сулит очень и очень большие надежды.

И слова этого она прежде не произносила. А выражение лица — ну просто другой человек.

— Так, значит, это Болтос перенес с собой вирус чумы в наше время? От него пошла эпидемия? — спрашиваю я.

— Не совсем так. Думаю, что там, откуда он прибыл, чумы не было, во всяком случае нашей разновидности. Я подозреваю, что он не был ее переносчиком. С него она началась. В его организме поселился какой-то вирус или набор вирусов, которые он подхватил, ну, скажем, от птиц или свиней в том времени, где он жил прежде. Обычно так и бывает. Для него вирусы были безвредны. Наверное, и для других в том времени. Но как только осуществился перенос в иное время, вирусы оказались очень опасными для его любовниц, а также лиц, с которыми он вступал в близкий контакт. Вполне разумно предположить, что чума крови могла начаться именно так.

— Понятно, — задумчиво говорю я.

— На этой стадии вирус, похоже, переносится через кровь, но еще нет достоверной информации о том, насколько легко происходит его передача. Диагностических тестов пока не существует, но я надеюсь, что с этой информацией, — мама указывает на папку, — мы сможем их создать.

В душе возникает тревожное чувство насчет последствий, которые это может за собой повлечь.

— Так, значит, когда наши руководители говорили, что мы можем причинить местным вред микроорганизмами, которые несем в себе, они нас не запугивали?

— Возможно, хотели запугать, но, как видишь, оказалось, что так оно и есть.

— И это совсем не так, как с таблетками?

Лицо у мамы расстроенное.

— Нет, тут все совсем другое, — вздыхает она. — Я понимаю твои чувства к мистеру Роберту, да и к остальным тоже. У меня к ним такое же отношение. Я не согласна с их методами, но заповеди по большей части имеют глубокий смысл. Нам действительно крайне необходимы и дисциплина, и осторожность. Эндрю Болтос был человек жестокий, но и разгильдяй, каких мало. Совершил убийство молодой женщины, спал с кем попало, произвел на свет ребенка. Мы просто обязаны строго следить за своим поведением и ни в коем случае не допускать подобных поступков.

Я киваю. Понимаю, что в словах мамы истина.

— Как думаешь, мистер Роберт и остальные наши руководители оставят нас в покое? Трудно представить, конечно, но вот Кэтрин они все же вернули.

— Если ты будешь строго соблюдать условия соглашения, они тоже будут. Если же они их нарушат, тебя поддержат все члены общины, уж об этом я позабочусь.

Я и не подозревала, что у меня такая мама.

— Ты серьезно?

— Более того. Надеюсь, мы вообще поменяем руководство. Мне надоело вечно стоять в сторонке и помалкивать. Вчера вечером было общее собрание, а на завтра я созвала еще одно. Должны прийти все члены моего поколения. Я уже сообщила про таблетки. Сначала нашим, из медицинского персонала, для всех это оказалось полной неожиданностью. Если мне удастся правильно провести собрание, мы выберем новое руководство, новых членов Совета и установим новые принципы и нормы поведения. Или хотя бы начнем их формулировать. Лично я собираюсь выступить против тотальной слежки.

Я потрясена. Какой уверенный тон, какая убежденность в своей правоте! Я ее просто не узнаю, но очень рада, что она моя мама и что она рядом.

Мама внимательно смотрит на меня. В ее взгляде сострадание, но я не вполне понимаю почему.

— Но изменится не все, ты должна это понимать.

— Да у меня и так голова кру́гом идет. Избавиться от этих противных руководителей с советниками… Никогда больше не стоять по струнке и не отчитываться перед мистером Робертом… Или перед этой Синтией. Отказаться от очков! Да это же предел мечтаний!

Ох, как хочется поскорей рассказать все Итану. Он упадет, когда услышит такие новости.

Мама снова берет меня за руку:

— Но это не самое важное.

Я улавливаю некую нотку, которая звучит в ее голосе, и мне эта нотка совсем не нравится.

— Но для меня это очень важно, — по-детски наивно говорю я.

— Если мы хотим, чтобы мир снова вращался вокруг надлежащей оси, если хотим, чтобы время вернулось в свое естественное русло, если хотим исправить зло, совершенное Эндрю Болтосом, нам надо быть предельно аккуратными. Эндрю Болтос преподал нам важный урок, подтверждающий многое, чего мы опасались. Мы не можем жить здесь так, как нам того хочется. Нельзя допустить, чтобы мир узнал, откуда мы и как здесь появились. Это в корне подорвет все наши усилия и сведет на нет возможность путешествий во времени в будущем. Мы должны строго хранить нашу тайну, это для всех нас тяжкое, но необходимое бремя.

— Я понимаю, это нелегко, но мы сможем, мы справимся, — уверяю я. — Главное, у нас будет возможность открыто говорить друг с другом, и наши обязанности не покажутся столь тяжелыми.

Отчего у нее какое-то напряженное лицо?

— В этом я с тобой согласна. Нам надо поддерживать друг друга.

— А что еще важно?

Мама несколько секунд молчит.

— Прежде всего, надо всячески ограничить последствия изменений, которые уже произошли. Это во-первых. Здесь вы с Итаном настоящие герои. А во-вторых, стараться не вносить в естественный ход событий новых перемен.

— Прекрасно!

— А это значит, что нам всем надо постоянно соблюдать осторожность и дисциплину. Нам нельзя жить, как все нормальные люди. Нельзя иметь связи, заводить семью. Мы не имеем права рисковать, раз существует опасность новой пандемии, ведь именно мы пытаемся обуздать грядущую пандемию. Перед нами огромная задача, и мы должны решать ее, а не создавать новые проблемы.

— Я все понимаю… — Чувствую, что на глаза мои наворачиваются слезы.

— Мы должны ясно отдавать себе отчет и согласиться с тем, что за пределами общины нам нельзя иметь никаких связей, мы не можем позволить себе создавать семьи не с членами нашей общины.

— Ты сейчас говоришь про Итана, да?

— Я говорю про всех нас. Я понимаю, тебе это кажется несправедливым. И это действительно так. Итан всем нам очень помог.

— Да, помог. И это несправедливо.

— А если ему грозит реальная опасность, что тогда? Если тем самым ты выпустишь на свободу свирепые силы новой чумы? Ты собственными глазами увидела, как зарождается вирус «Дама икс». Видела, как все начиналось и чем закончилось. И должна понимать, что риску подвергаетесь не только вы двое.

Мы смотрим в глаза друг другу. Я понимаю, что сейчас мы думаем об одном и том же человеке.

— Пренна, если ты его любишь, подумай о том, что ты можешь ему предложить и что он при этом может потерять. Помимо болезни, он потеряет шанс жить свободно, как хочет, без наших условностей и ограничений. Потеряет шанс завести свою семью, детей.

Я закрываю лицо руками.

— Мне плевать, что там думают мистер Роберт или миссис Крю, — продолжает мама. — Никакой преданности или уважения к ним у меня нет и в помине. Но что мы скажем остальным членам общины, когда они увидят, что ты нашла счастье с местным парнем?

Я пытаюсь ладонями остановить слезы. Мама обнимает меня. Кажется, мы с ней сейчас обе нарушаем какую-то заповедь.

— Мы все здесь очень одиноки, Пренна. Каждый из нас хотел бы свободы. Хотел бы вписаться в это время, реально жить в нем, а не скользить по касательной. Мы все отчаянно хотим вернуть все, что потеряли. Ты представляешь, что будет, если каждый из нас попытается здесь искать свое счастье?

Бегут минуты, а мы так и сидим, обнявшись. Я прижимаюсь к маме всем телом. Как давно она не обнимала меня так крепко, с самого детства. А может, и вообще никогда. Мне кажется, что я маленькая девочка, и мне очень хочется тишины и покоя.

— Мне очень жаль, дорогая, — шепчет мама.

Я не надеваю никаких маечек-трусиков, не беру с собой «тик-так». На мобильнике осталась музыка, но я знаю, что слушать ее сегодня мне не придется. Долго держу в руках куртку с надписью «Нью-йоркские гиганты», потом со вздохом сую ее обратно в шкаф, на самый верх.

Мы встречаемся на автомобильной стоянке в Хаверстро-Крик. Итан идет навстречу, под мышками свернутая палатка и спальный мешок. А у меня сердце разрывается, когда я вижу эту картину.

Увидев мое лицо, он сразу понимает: что-то не так. Как всегда, заглядывает в глаза, пытаясь интуитивно обнаружить истину, но бодрости духа не теряет.

— Сегодня что, разве не пятница?

— Пятница. — Я с трудом поднимаю голову, гляжу на него.

— Сегодня же наша ночь. Или нет?

Как дрожит подбородок. Никак не унять.

— Думаю, не совсем так.

Итан кладет вещи на скамейку. Мы медленно идем в сторону леса. Он берет меня за руку:

— Что-то случилось?

— Случилось много хорошего. То-то и странно.

— Рассказывай.

Пожалуй, так даже легче — идти рядом и не видеть его лица.

— Вчера вечером было второе общее собрание общины. Его организовала моя мама. Выбирали новых руководителей. Убрали всех прежних советников и призвали членов общины выдвигать новых. Проголосовали против очков и пилюль. Отменили систему наказаний и так называемые изоляторы. Постановили, что новые члены Совета должны не стращать и запугивать нас, а оказывать рядовым членам общины всяческую поддержку и поощрять наше общение.

Итан на ходу заглядывает мне в лицо:

— Послушай, Пренна, но ведь это же просто здорово. Я очень рад за тебя. И за всех вас. — Он говорит это от чистого сердца, но… — А твоя мать, ее выбрали в руководство?

— Нет. Хотели избрать, но она предпочла возглавить медицинскую бригаду общины и заниматься вирусом, который занес Болтос. Она надеется уничтожить его в зародыше, пока он еще не превратился в полноценный вирус чумы.

— А кто вошел в руководство?

— В основном люди, с самого начала поддерживавшие отца. Как моя мама и другие… Когда мы здесь появились, их отодвинули в сторону и заставили замолчать. Среди них есть и твоя знакомая.

— Интересно, кто же?

— Я.

— Смеешься!

— Вовсе нет. Когда это случилось, меня на собрании не было. Я узнала потом, мама сказала, когда вернулась домой. Она сказала, что мою кандидатуру выдвигала не она. Мое имя назвали около двухсот членов общины.

— Невероятно!

— Сама знаю.

— Вот она, моя девочка, Хенни. Всех победила и сама встала на их место.

— Да, — улыбаюсь я. — Хотя это тяжелая ответственность. Думаю, бунтарем быть легче, чем руководителем.

Итан согласно кивает. Но лицо его печально.

— Ну а теперь, кажется, пора перейти к разговору обо мне.

Я замедляю шаг.

— Значит, бунтарям можно заводить парня, а руководителям уже не полагается? — Итан пытается говорить саркастически, но он не так уж не прав.

Мы идем вдоль реки, доходим до скалистого берега. Я сажусь, он тоже. Поворачиваю к нему лицо.

— Не совсем так. — Я беру его за руки. — Если бы можно было, то ради тебя я, конечно, отказалась бы от всего этого. Но дело в том, что опасность для тебя действительно существует, она реальна. Болтос доказал это своей жизнью… да и смертью тоже. Он не был переносчиком уже зрелого вируса чумы. Его контакты с местными оказались тем спусковым крючком, который запустил процесс развития вируса. Мама говорит, что надежда предотвратить эпидемию есть, но нельзя сеять новые семена. — (Итан опускает голову.) — Что будет, если все члены общины станут делать то, что делаем мы с тобой? Никто не знает, как избежать риска, потому что мы сами пока не понимаем, что несем в своих организмах и как это может сказаться в будущем.

— Пока, говоришь? — Он поднимает голову, ухватившись за это слово.

— Ну да, пока не понимаем. И неизвестно, поймем ли когда-нибудь. Узнать нет никакой возможности. — Я пододвигаюсь к нему ближе. Мне очень хочется, чтобы он меня понял. — Со мной ты только погубишь себя, Итан. Погубишь здоровье, и тогда прощай свобода, прощай полноценная семейная жизнь. А от этого отказываться тебе нельзя. Да я сама тебе такого не позволю.

— Я хочу быть с тобой, это главное, больше мне ничего не надо.

Слезы наворачиваются на глаза. Я плачу. В конце концов, сколько можно сдерживаться?

Итан обнимает меня, прижимает к груди:

— С самого начала, с самой первой минуты, когда я увидел тебя на реке, я только о тебе и думал. Потом на целых два года тебя потерял, но думал о тебе каждый день. Наверное, я неслучайно оказался на реке, когда ты там появилась, неслучайно я способен видеть то, чего не видят другие, и неслучайно мы вместе оказались в этой авантюре. Нам судьбой предназначено быть вместе.

Я продолжаю плакать. Рукой вытираю нос, поднимаю голову, гляжу на него:

— Что ты такое говоришь? Меня вообще не должно здесь быть. Это неправильно, противоречит нормальному ходу событий. Нас разделяет время, и оно не хочет, чтобы мы были вместе.

— Время не может ничего хотеть или не хотеть. Разве не ты сама это говорила?

— Говорила, но…

— Мы уже вместе. Может, не только от времени все зависит.

Я плачу, уткнувшись в футболку Итана. Она быстро становится мокрой. Как я люблю ощущать его тело, его запах. Я люблю его. Но я должна оградить любимого от опасности, это главное. Я оградила его от гибели 17 мая и теперь должна позаботиться о том, чтобы он жил долго и счастливо.

Я люблю его. Мне нужно, чтобы это сердце, которое сейчас бьется мне в висок, продолжало биться и дальше. Я долго слушаю его удары, синкопами звучащие на фоне журчания речной воды.

— Еще не все кончено, Пренна. Клянусь тебе, когда-нибудь ты это поймешь.

Кажется, сегодня понедельник, уже вечер, и в дверь моей комнаты стучат.

Да, сегодня понедельник. Впрочем, я не совсем уверена. С пятницы я провалялась в постели, минуты, часы и дни слились в одно бесформенное и тягучее пятно.

Неимоверным усилием я заставляю себя встать и открыть дверь. Меня не волнует, что я в одной пижаме, волосы торчат во все стороны, как воронье гнездо, и я ни разу за это время не почистила зубы.

— Привет, Пренна.

На пороге стоит Кэтрин. Видно, что ей очень хочется протянуть руки и обнять меня, но она еще не отвыкла от привычки избегать физического контакта с людьми.

— Привет, Кэтрин.

Очков на ней уже нет. Какая она все-таки юная и хорошенькая без этих противных очков.

— Слушай, может, оденешься, а?

— Зачем?

— А затем, что нам надо кое-куда съездить.

— Куда?

— Увидишь. Давай-давай. — Кэтрин идет к комоду и начинает рыться в моих ящиках, доставая вещи. Словно понимает, что без нее я делать ничего не стану.

— Я устала, — вздыхаю я.

— Ты это вчера говорила. И в субботу.

Кэтрин вручает мне шорты, футболку и красный купальник.

— А я все равно устала.

— А ты просто надень, попробуй.

Я опять тяжело вздыхаю:

— А купальник зачем?

— Да надевай же. Потом увидишь.

Кэтрин открывает дверь в ванную комнату и жестом приглашает меня зайти. На тот случай, если я забыла дорогу.

— И причешись. И умойся. И зубы почисти.

Гляжу на нее и удивляюсь. Но я слишком устала, чтобы сопротивляться. Кэтрин — девчонка гораздо более упрямая, чем кажется с первого взгляда.

Беру одежду, тащусь в ванную. Надеваю, умываюсь, стараясь не глядеться в зеркало. Это так тяжело.

— Иди на улицу и садись в машину. А я сейчас.

— Чего это ты раскомандовалась? Вроде в начальство выбрали не тебя, а меня.

Подруга смеется и тащит меня к лестнице. Спускаемся, по дороге она заходит на кухню. Слышу, как она говорит с мамой, потом выходит с корзинкой, наполненной всякой всячиной. Никак на пикник собралась.

— Вот твоя мамочка положила нам кое-чего вкусненького, — весело говорит Кэтрин.

Я заглядываю в корзинку: там все мое самое любимое. Манговые коктейли, коробка с пирожными.

— От этого я растолстею и буду как корова, — ворчу я, едва волоча ноги к машине.

Кэтрин включает громкую музыку, мои любимые записи, опускает стекла, и мы мчимся куда-то. Все-таки хорошо не сидеть на месте, а ехать, все равно куда.

— Можно просто поболтать для начала, слышишь, Прен, — говорит Кэтрин, пытаясь перекричать музыку и ветер в ушах. — Это тебя мы должны благодарить, что теперь можно болтать о чем угодно.

Я гляжу в боковое окно. Да, с тех пор как мы здесь, именно этого я всегда и хотела. А теперь сама не знаю, что с этим делать.

— О чем говорить? — тусклым голосом спрашиваю я.

У Кэтрин какой-то озорной, шаловливый вид. Она делает музыку потише.

— Ну, хотя бы о новой стрижке миссис Синтии. С этой прической она совсем уродина. И изо рта у нее вечно воняет. А у мистера Роберта из носа растет шерсть.

Я отвечаю вяло, и разговор скоро гаснет. Впрочем, мы понимаем, что эти люди больше в нашей жизни ничего не значат.

Тогда подруга заводит разговор о будущем. Не о далеком будущем, а о самом ближайшем. Оказывается, у нее есть для меня новости. И ей не терпится со мной поделиться.

— Я вот что думаю… Может, и мне подать заявление в члены Совета, — говорит она, явно стесняясь своей смелости.

— О Кэтрин! Прекрасная идея, ты это здорово придумала.

В груди сразу становится тепло. Действительно, прекрасная мысль. Руководство в общине обновляется, худшие сменяются лучшими, и это очень хорошо.

Мы едем довольно долго. Наконец я чувствую, мы подъезжаем к океану. Лицо овевает теплый соленый ветерок.

Кэтрин останавливает машину возле маяка на Файр-Айленд. Мы скидываем одежду, стаскиваем с наших нежных ножек носочки и бежим по песку, как только что вылупившиеся черепашки. Беремся за руки и заходим в тихие воды вечернего океана.

Я поднимаю голову, гляжу на розоватый диск луны, которая любуется своим отражением в темном зеркале океанских вод. И сердце снова начинает биться. Как прекрасно это вечернее светило, каким кажется добрым, как прекрасны его лучи, в которых можно купаться, как в океане.

Да, жизнь есть жизнь, в ней бывает всякое, но она все равно берет свое. Рано или поздно в душе снова брезжит надежда.

Вспоминаю вчерашний день: он уже клонится к вечеру, когда я слышу, как возле дома остановилась машина. Даже укрывшись с головой двумя одеялами, я узнаю́ машину Итана. Неуверенно подхожу к окну, вижу, как он приближается к входной двери с конвертом в руке и опускает его в щель для почты.

На полпути обратно к машине Итан оборачивается через плечо и видит меня в окне. Поворачивается, поднимает руку и машет. Я прижимаю ладонь к стеклу. Так мы и стоим, и я все смотрю на его силуэт на фоне закатного неба. Изо всех сил я пытаюсь удержаться и не заплакать. Потом он снова поворачивается, идет к машине и уезжает.

В конверте лежат газеты и остатки денег, которые мы взяли в камере хранения. Я хочу сразу, ничего не вынимая из конверта, забросить его на верхнюю полку шкафа, но тут в глаза бросается ярко-желтая, приклеенная к газете бумажка с запиской. Я вынимаю газету и вижу стрелку, пририсованную рукой Итана, — она указывает на статью, помещенную на первой странице последнего номера за июнь 2021 года.

В статье описывается зловещий триумф газового и нефтяного магната-миллиардера в его крестовом походе против постановлений правительства, направленных на ограничение выбросов углерода в атмосферу. Победа магната придушила последнюю надежду людей в борьбе с изменением климата на планете. Имя миллиардера мне незнакомо, но лицо на фотографии я узнаю́. Этого человека мы с Итаном знали под именем Эндрю Болтоса.

Но нам не нужно лишних подтверждений тому, что мы открыли перед человечеством дорогу в будущее, которое не причинит никому боли.

Ночью мне приснился брат Джулиус. Мы с ним были уже не в прежнем мире, где он снился мне раньше. Он был здесь, с нами, здоровый и крепкий, — шел по дорожке к нашему дому, очень похожему на прежний дом, и в руке у него был букет желтых нарциссов.

Я вспоминаю этот сон сейчас, когда мы с Кэтрин смотрим на небо, полное звезд, огромное и необъятное, вечное и величественно-прекрасное, и становится ясно, что ты во Вселенной не одна.

Держась за руки, мы заплываем далеко в открытый океан, уже не чувствуя под ногами дна. Немножко жутковато — что там таится в глубине… но и волнующе тоже.

Потому что никто знает, что с нами может случиться в следующую секунду.

Штат садов — традиционное название штата Нью-Джерси, США.

Слоненок Бабар — главный герой канадско-французского мультфильма и мультсериала (1989–2001) по произведениям французского писателя Лорана де Брюноффа.