Решальщики продолжают изящно и творчески распутывать самые сложные интриги. Однако история учит, что любой творческий союз в перспективе обречен на распад. А уж когда в крепкую мужскую дружбу вмешивается женщина, ситуация принимает абсолютно непредсказуемый характер. Сумеют ли решальщики сохранить профессиональный тандем и спасти своего босса от уголовного преследования? По силам ли бывшим ментам противостоять Сильным Мира Сего?
Читайте заключительную книгу из тетралогии Андрея Константинова «Решальщики».
Федор Николаевич умирал.
Нет, это не было вопросом ближайших нескольких дней или, бог даст, недель. Тем не менее это все равно должно было случиться в обозримом будущем. В том самом, которое оченно не хочется
Федор Николаевич умирал и знал это. Хотя и Лощилин, и трижды приводимый Ольгой целитель с физиономией хитрована дежурно и безыскусно пытались уверить его в обратном. Дескать, самая страшная фаза миновала, и теперь на горизонте якобы забрезжили шансы не просто вынырнуть из недуга, но и удержаться на поверхности жизни.
Угасающим разумом Федор Николаевич понимал, что подобные фальшиво-оптимистичные реплики произносятся из лучших побуждений. Однако душой таковую ложь во спасение не принимал. Ибо не спасала она его: ни от болей — мучительных, нестерпимых, ни от мыслей о смерти — скорой, неминуемой.
С каждым днем Федор Николаевич все хуже видел и слышал. А когда пытался что-то произнести, запекшиеся губы отказывались шевелиться и через слово выдавали хриплый противный свист. В положении полусидя отныне он способен был проводить не более десяти минут, после чего снова в бессилии валился на подушки…
«Скорей бы пришла Ольга! — единственная слабая надежда теплилась сейчас в мозгу Федора Николаевича. — Отчего ее так долго нет? Неужели… неужели она не смогла достать таблетки? Нет-нет, не может быть! Только не это!»
Таблетки… Эти маленькие, красного цвета капсулки, похожие на спрессованные, затвердевшие капельки крови, — единственное, что теперь по-настоящему способно было радовать Федора Николаевича. Если в нынешнем его состоянии производная от «радости» вообще контекстно-уместна. С этими волшебными таблетками не могло сравниться ничто — даже любовь Ольги, которая все эти последние месяцы, неся свой крест и мужественно закусив такие родные и такие отчаянно-желанные губки, столь же отчаянно билась за его жизнь.
Ольга… Закатный лучик солнца, подаренный ему в конце пути. А вернее сказать — в самом его начале. Аккурат перед заходом в пресловутый тоннель бесконечности, из которого еще никто никогда не возвращался.
Воспоминание об Ольге заставило Федора Николаевича болезненно повернуть шею и скосить глаза на прикроватную тумбочку. Где, помимо бесчисленных медицинских причиндалов, стояла тарелка с едой, к которой он ни разу не притронулся, и лежала трубка домашнего радиотелефона. Менее чем через час должна была начаться финальная стадия переговоров со шведами. Если сделка состоится на тех условиях, которые разработал и выставил он, то за более-менее обеспеченное будущее Ольги можно быть спокойным. Да-да, именно «будущее». То самое, в котором персонального столика для Федора Николаевича не зарезервировано…
«Нужно позвонить в офис и еще раз (в который по счету?) все обговорить. Так, чтобы у них от зубов отлетало. Чтоб в последний момент не накосячили, не пошли на поводу у скандинавов», — подумалось Федору Николаевичу.
Стиснув зубы, выпростал из-под одеяла онемевшую левую руку и потянулся за телефоном.
— Владислав Антонович! Ну что вы таращите на меня глаза, как заяц на ночной автобус? Я вам русским языком объяснил, что свою визу на договор в таком виде не поставлю! — Доселе пытавшийся как-то сдерживаться инспектор Петрухин более не скрывал своего раздражения. — Я понимаю, что в последнее время вы постоянно болтаетесь по заграницам и, возможно, на английском вам доступнее. Но — увы, я не владею никакими другими языками, кроме матерного и одесского суржика. Если хотите, могу попробовать перевести?
— Не хочу, — буркнул менеджер отдела сбыта по фамилии Лобков.
Был сей деятель «магистральных» бизнес-искусств элегантен, благоухающ и столь гладко выбрит, что невольно вызывал ассоциации с пресловутой «фамильной» частью женского тела из зоны глубокого бикини. Подвергшейся ежегодной предкурортной эпиляции.
— Не хотите — как хотите. Еще вопросы имеются?
— Имеются.
— Озвучивайте.
— Этот договор обязательно должен быть отправлен сегодня. У нас и так все сроки полетели. К чертовой матери.
— Положа руку на сердце, мне начхать с колоннады Исаакиевского собора на то, в каком направлении чартерно отправились ваши сроки. Меня другое тревожит.
— И что же?
— Складывается впечатление, что, воспользовавшись болезнью нашего юриста, вы подсовываете подобного рода бумаженции в расчете на мою некомпетентность. Так вот, спешу разочаровать: помимо церковно-приходской школы, я в свое время закончил и трехмесячные юридические курсы.
— А вот у меня складывается впечатление, что вам, Дмитрий Борисович…
— Ну-ну, продолжайте…
— …что вам, как бывшему сотруднику органов, свойственно нагнетать нездоровую истерию. Дабы… — менеджер задумался, подбирая формулировку, — дабы показать свою полезность и незаменимость. Пускай бы и на пустом месте.
Под конец своей вспыльчивой фразы Лобков прикусил язык, запоздало сообразив, что подобного рода дерзость может выйти боком.
Однако Петрухин дерзновенный порыв оценил и понимающе улыбнулся:
— Я в курсе, Владислав Антонович, что наша с господином Купцовым деятельность в этих офисных стенах вызывает раздражение. Мол, все при деле. Все, аки пчелки, пашут на благо корпоративного улья, походя ломая — не жилы, но жала. И только два бездельника-инспектора шляются по фирме, всюду суют свой нос и отрывают людей от производственного процесса. Так?
— Я такого не говорил.
— Вы такое подумали. Ладно, в конце концов — ваше право. Но договор в подобном виде все равно визировать не стану.
На столе очень вовремя затрезвонил служебный телефон, и Дмитрий с несвойственным ему рвением именно что рванул трубку:
— У аппарата!.. Что, прямо-таки «требует»?.. Хорошо, сейчас поднимусь… Извините, Владислав Антонович, я вынужден свернуть нашу аудиенцию, поскольку меня срочно вызывает Брю… Виктор Альбертович.
Деловой разговор забрал последние силы.
Запрокинув голову, Федор Николаевич неподвижно лежал на спине и одними губами шептал/повторял немудреную, собственного сочинения — то ли молитву, то ли мантру: «Господи! Я не верю в Тебя. Но… Но помоги мне, яко милостив… Пускай поскорее вернется Ольга и… И принесет мне таблетки!..»
— Приветики! Прекрасно выглядишь. Впрочем, как всегда, — отдежурился Петрухин. — Шеф там один, или?..
— У него посетитель. Замглавы КУГИ.
Брюнетовская секретарша Аллочка встретила вошедшего в приемную инспектора взглядом полных печали глаз. Ностальгия по былой, пускай и мимолетной, близости с сотрудником «магистральной» СБ в данную минуту срезонировала у нее с наступившими «критическими днями». А посему душа, не задумываясь о последствиях, буквально рвала декольте. Поспешая излиться за наболевшее.
— Часом, не господин ли Нарышкин?
— Он самый.
— Оп-па! Неужто наши парни снова супружницу прихватили?
— О чем ты?
— Ах да, ты ведь за ту историю не в курсе. Доложишь?
— Да, сейчас, — подтвердила Алла и внимательно, словно сканируя, уперлась малахитовым зеленоглазием в инспектора. — Дима, скажи: ты меня больше не любишь?
«О Боги! Только не это!» — мысленно простонал Петрухин.
Впрочем, раньше или позже, но подобного разговора все едино было не миновать. Потому как… Мужчина — он прощает и забывает. А вот женщина — в лучшем случае только прощает. А вот в части «забыть» — никогда.
— Э-э-э-э… В каком смысле?
— А разве в этом вопросе может быть какой-то иной смысл?
Застигнутый врасплох инспектор изобразил на скорбном челе попытку запуска мыслительного процесса.
— На работе ты меня избегаешь, — начала выкладывать аргументы вкупе с фактами Алла. — Совсем перестал звонить. Я уже не говорю о встречаться… Так, может, ее и не было?
— Кого?
— Любви.
Это уточнение было произнесено с такой тоской и одновременно с такой же потаенной на обратное надеждой, что Дмитрий окончательно растерялся. Не понимая — то ли начинать плакать, то ли смеяться.
— Алла… Понимаешь… Тут такое дело… Одним словом…
— Понимаю. Я была нужна тебе только для секса?
— Нет… Ну… — слабо запротестовал Петрухин. — Ну, не только…
А вот последнее инспектор ляпнул, разумеется, не подумав. Судя по тому, как ухоженные пальчики секретарши нервно зашарили по столешнице в поисках чего-нибудь «потяжелее», в направлении башки законченного циника и хама сейчас должен был проследовать некий предмет.
Однако старт, по счастью, был отложен раздавшимся из селектора недовольным голосом шефа:
— Я десять минут назад просил прислать ко мне Петрухина!
— Виктор Альбертович! Он здесь, в приемной… Только-только вошел.
— Так пусть заходит! После шуры-муры разводить станете!
Страдальчески реагируя на прозвучавшие как издевательство «шуры-муры», секретарша сбросила кнопку вызова и с нелегко давшимся металлом в голосе казенно отчеканила:
— Господин Петрухин! Пройдите к директору!
— Слушаюсь. И повинуюсь, — исторг облегченно Дмитрий и торопливо просочился в кабинет.
Аллочка поднялась со своего места, поплотнее прикрыла за ним дверь и…
…и разрыдалась в голос…
В интерьерах брюнетовского кабинета чиновник из Смольного смотрелся непривычно жалким и потерянным. По крайней мере, он совсем не походил на своего грозного телевизионного двойника, каковой в выпусках местных новостей с завидным постоянством источал грома и молнии в адрес нерадивых подчиненных. Вселяя столь нехитрым образом в доверчивые сердца пенсионеров и домохозяек обманчивое ощущение, что городское имущество в кои-то веки вверено в надежные, да что там — в железные руки.
— Я так понимаю: представлять вас необходимости нет? — на всякий случай уточнил Виктор Альбертович.
— Нет-нет, — протягивая вспотевшую ладонь, выступил навстречу инспектору Нарышкин. — Мы уже имели честь пересекаться с Дмитрием Борисовичем. При… э-э-э-э-э… известных обстоятельствах. Замечу, Виктор, что тогда ваш сотрудник проявил должные такт и деликатность. Собственно, потому я и принял непростое решение обратиться к вам. А не…
Тут Станислав Аркадьевич окончательно замялся/стушевался.
— А не в силовые структуры, — докончил за чиновника Петрухин.
— Да-да. Именно. Тем паче, что слухи о ваших… э-э-э-э… успехах и подвигах эхом докатились и до наших стен.
— Это которые желтого цвета.
— Почему желтого? — не понял Нарышкин.
— Фасадные цвета Смольного.
— Ах да, разумеется. Извините, я сегодня не в лучшей форме.
— Ничего страшного, — миролюбиво «извинил» Дмитрий. — А за «эхо» — отдельное спасибо. Посему постараемся оправдать. Высокое доверие. Так что у вас стряслось? У супруги очередной приступ клептоманства?
— Борисыч! — укоризненно покачал головой Брюнет.
— Ничего-ничего. Я сам всегда ратую за то, чтобы вещи назывались своими именами, — вступился за дерзкого инспектора Нарышкин. — Нет, Дмитрий Борисович, в данном случае у нас проблема… э-э-э-э… иного свойства. Я не исключаю, что все это вам покажется смешным…
— Станислав Аркадьевич, а можно — сразу и ближе к делу? — предложил Дмитрий, по-свойски плюхаясь на гостевой диванчик. — Без предварительных любовных ласк и прелюдий?
Петрухин ощущал себя фактически хозяином положения и уже вовсю прикидывал: какое количество тугриков следует содрать с этого правительственного хорька за профессиональную «авторскую» консультацию? Поскольку совершенно отчетливо угадывалось, что тема, с которой заявился господин Нарышкин, «магистральных» дел не касалась. Разве что опосредованно — в имиджевой их части.
— Да-да, конечно, — согласился Станислав Аркадьевич, малость шокированный развязным поведением собеседника.
Несколько секунд чиновник собирался с мыслями, а потом, тяжко выдохнув, принялся излагать суть проблемы:
— Тут, видите ли, вот какое дело: в конце прошлой недели некий — я все-таки очень надеюсь, что шутник — подбросил моей Леночке три карты.
— Вы же сказали, что всё началось немного раньше? — напомнил чиновнику Брюнет. — С куклы?
— Да-да, точно так. Спасибо, Виктор. Действительно, всё началось с куклы.
— Однако! — хмыкнул Петрухин. — «Три карты». «Кукла». Считайте, вы меня заинтриговали.
— …Стоп! А почему ваша супруга вот так вот, с ходу, решила, что ее хотят убить?
— Леночка клянется, что, когда заходила в магазин, специально проверила багажник — тот был закрыт, — пояснил Нарышкин.
— И чего?
— Согласитесь, что злоумышленник, который сумел открыть багажник, с таким же успехом мог подложить туда не куклу, а, скажем, бомбу.
— Резонно! — авторитетно заметил Брюнет.
— А смысл? — не менее авторитетно пожал плечами Петрухин. — Кабы в тот момент рядом с машиной находились вы оба — еще куда ни шло.
— Борисыч!
— Прошу пардона! Я всего лишь хотел сказать, что по роду деятельности у Станислава Аркадьевича всяко на порядок больше… пускай и не кровных врагов, но недоброжелателей точно.
— Я понимаю ход ваших мыслей, Дмитрий Борисович. Признаться, и сам немало размышлял над этим. Потому что у Леночки действительно нет врагов. Она очень открытый, очень общительный человек. А что касается ее недуга… Ну, вы понимаете?.. Я всегда старался… э-э-э-э… загладить… э-э-э-э… ущерб, который она…
— Хорошо-хорошо. За «недуг» всё понятно. А, скажите, ваша жена всегда ездит за покупками одна?
Нарышкин развел руками:
— В том-то и дело, что обычно ее возит наш персональный шофер, Миша. Но именно в то утро он отпросился к врачу. К зубному.
— Ясно. А через… сколько вы сказали? Десять? А через десять дней на той же самой парковочке возникли эти три карты. Так?
— Да, — подтвердил Станислав Аркадьевич. — Три, как выяснилось позже, карты Таро.
— Еще раз напомните расклад.
— Перевернутые: туз мечей, десятка мечей, девятка мечей. Если верить специальной литературе, такой расклад символизирует порчу, которая может привести к смерти. Через, дословно, «усыхание человека».
— Лично я, братцы, не верю во все эти карты, — проворчал Виктор Альбертович. Который на заре своей туманной криминальной юности немало времени провел на катранах и почти профессионально играл в ныне практический забытый терц.[1] — В куклу с иголками — еще куда ни шло, всякие там «вуду-шмуду». Но вот карты…
— Я тоже, до недавнего дня, не верил, — печально согласился Нарышкин. — Вот только факты.
— Какие факты? — оживился Дмитрий.
— Видите ли, моя жена сильно комплексует по поводу своей внешности. В части… э-э-э-э… форм.
— Да? А по мне так с формами там как раз все в порядке.
— Борисыч! — исторг суровую укоризну Брюнет.
А вот Станислав Аркадьевич, напротив, соглашательски закивал:
— Да-да, я тоже так считаю. Но вот Леночка… Уж на каких диетах не сидела, уж по каким врачам не ходила. Массажеры-тренажеры. Всё впустую, ни грамма не могла сбросить.
— Природу не переделаешь, — важно заключил Виктор Альбертович и невольно скосил глаза на свою солидное брюшко. — Кому сколько отмерено, столько тому и весить.
— А тут, сразу после истории с картами, за два дня потеряла почти три с половиной кило. Собственно, после этого с ней случилась форменная истерика, и мы вынуждены были обратиться в клинику неврозов. Где Леночка в настоящий момент и пребывает.
Как Петрухин ни старался, однако сдержать ухмылочки не смог:
— Хотите сказать, началось то самое «усыхание»?
В ответ Виктор Альбертович наградил подчиненного та-а-аким взглядом, что Дмитрий невольно закашлялся.
— Я допускал, что мой рассказ вызовет у вас… э-э-э-э… иронию, — обиженно среагировал на ухмылочку Нарышкин. — Но, поверьте, Дмитрий Борисович, лично мне сейчас совсем не до смеха.
— Извините, я это… того, глупость сморозил. Скажите, Станислав Аркадьевич, ваша супруга всегда пользовалась услугами именно этого универсама?
— Напротив, он ей очень не нравился.
— Почему?
— Во «Всячине» небогатый выбор свежей зелени. Да и овощи, в основном, заморские, безвкусные.
— Есть такое дело, — подтвердил Брюнет. — По этой причине моя покупает овощи исключительно на рынке.
— Вот-вот. С шофером Леночка тоже старается ездить на рынок, на Кузнечный. Но так как сама она — водитель неважнецкий, в одиночку не рискует выбираться далеко. Тем более в центр. Старается обходиться теми магазинами, что ближе к дому.
— То есть в день «трех карт» ваш водитель снова отсутствовал? Что, опять зубы?
— Представьте себе — да. Там у него какой-то сложный, запущенный случай.
— Бывает, — задумавшись, машинально подтвердил Петрухин.
Между тем Нарышкин посмотрел на часы и присвистнул:
— Ого! Прошу прощения, господа, но через сорок минут я, кровь из носу, должен быть в Смольном, на совещании у губернатора.
— Конечно-конечно, — закивал Брюнет и, натужно кряхтя, стал выбираться из-за стола.
— Что, опять «проклятые рудники»? — понимающе вопросил Петрухин.
— Ага, болят по осени старые раны. Спина, будь она неладна… Пойдемте, Станислав Аркадьевич, я провожу. Борисыч, а ты дождись меня! Можешь пока попросить Аллу, чтобы сварила кофе.
— Всенепременно. Дождусь, — подтвердил Петрухин.
Надо ли говорить, что ни за кофе, ни за чем-либо еще обращаться к секретарше Дмитрий не стал?
Ибо уж лучше умереть от жажды, чем попадать под руку дважды.
Ведь рука нынче у Аллочки была та еще. Горячее не бывает.
Кстати, а сколько они вообще среднестатистически длятся?
Ну, эти? Которые «критические»?..
Пока Петрухина активно втягивали в очередной сыскной блудняк, его напарник — Леонид Николаевич Купцов, манкируя служебными обязанностями, проводил время в отдельной больничной палате на отделении военно-полевой хирургии ВМА. Где уже три недели кряду томилась жертва циничного дорожно-транспортного происшествия — юрисконсульт «Магистрали» Яна Викторовна Асеева.[2]
К слову сказать, за время вынужденной обездвиженности госпожи Асеевой в их с инспектором отношениях наметились воистину тектонические подвижки в сторону взаимной приязни. С перспективой дальнейшего поступательного движения.
Тьфу-тьфу-тьфу — чтоб не сглазить…
— …И чего сказал врач? Когда снимают гипс?
— Если все будет нормально, обещают в понедельник.
— Ух ты! — восхитился Купцов и с лукавой прищуринкой добавил: — Ну что ж, в таком случае откладывать дальше никак нельзя.
— Чего откладывать?
— Представляешь, я еще ни разу в жизни не занимался любовью с женщиной в гипсе!
— Леонид Николаевич! Да вы форменный извращенец!
— Не скрою — так и есть. Но это — мой единственный недостаток.
С такими словами Леонид сделал попытку приобнять Яну.
И в ответ был незамедлительно удостоен шутливого шлепка по лбу загипсованной конечностью.
— Инспектор Купцов! Прекратите немедленно! Иначе…
— Иначе что?
— Я пожалуюсь вашей сестре, — как бы сурово докончила фразу Яна Викторовна. — Кстати, в отличие от вас, она произвела на меня самое благоприятное впечатление. Вот и верь теперь в недалекое от яблони яблочко.
Здесь Асеева невольно улыбнулась, снова припомнив недолгий тет-а-тетный разговор с младшей сестрой Купцова, случившийся в тот момент, когда Леонид ненадолго отлучился из палаты.
— …Знаете, Яна, какой у меня брат?!
— Знаю. Немножко.
Несмотря на то, что женщины в данный момент были одни, далее Ирина все равно перешла на шепот:
— А вы знаете, что он в вас влюблен?
— Правда? А откуда ты?..
— Я давно догадывалась, что Лёнька по кому-то… В общем, сохнет… А вот сейчас, когда увидела, как он на вас смотрит…
— И как же он смотрит?
— С обожанием!.. Ну что вы смеетесь? Я серьезно говорю!
— Нет-нет. Я не смеюсь. Извини, пожалуйста.
— Так вот, Яна! Вы мне тоже понравились.
— Спасибо.
— Поэтому знайте: если что, с моей стороны возражений не последует. Ну, а то, что у вас маленький сын, — это ничего страшного. Не волнуйтесь, со мной малыши обычно ладят…
— …А вот с Иркой — это удар ниже пояса!
— Ну, допустим, на подобный удар я и сама способна.
Юрисконсульт потянулась за костылем, и Купцов, изобразив испуг, шустро отскочил от кровати.
— Да, и вообще: с чего вдруг вы, Леонид Николаевич, решили, что я изменила свою позицию в части… э-э-э-э… наших с вами отношений?
— А знаете, Яна Викторовна, какое ключевое слово в произнесенной вами фразе? — расплылся в довольной улыбке инспектор.
— И какое же?
— «Наших с вами».
В этот момент подал голос купцовский мобильник. Заблаговременно предупреждая, что комиссарского тела возжелал ни кто иной, как инспектор Петрухин.
Леонид подошел к окну, комфортно разместился на широком подоконнике и лишь тогда, с большой, надо признать, неохотой, ответил на входящий:
— Здравия желаю!
— И вам не хворать! Купчина, ты еще в больничке? Подле очаровательных ножек нашего не менее очаровательного юриста?
— А что, ты уже скучаешь по мне?
— Не то слово! Слухай, когда будешь уходить, доберись до кабинета Наташки. Она чего-то трубку категорически не берет. Наверное, на операции.
— А, может, она просто не хочет тебя слышать?
— Да быть такого не могёт! Короче, оставь там для Натахи записку. Чтобы, как освободится, сразу мне отзвонилась.
— Вы бы определились, господин инспектор: по кому все-таки скучаете — по мне, или?..
Пока приятели обменивались взаимными пикировками, Яна Викторовна, улучив момент, подхватила со столика косметичку и принялась торопливо набрасывать экспресс-макияжик.
— …Шутка не удалась, шлифуй дальше, — вынес заключение Петрухин. — Между прочим, нам тут Брюнет новую халтуру подогнал.
— Денежную?
— Скорее, идиотскую. Из разряда «чищу карму, отрубаю энергетический хвост».
— А поподробнее?
— А подробнее — когда вернешься. Всё, давай особо там не рассиживайся. А то чё я тут, в одиночку, с минетджерами воюю? Пока-пока…
— Что-то случилось? В конторе? — поинтересовалась Асеева, пряча зеркальце.
— Случилось. Но не в конторе, — подтвердил Леонид. — Похоже, опять придется отрабатывать сторонний брюнетовый заказ. М-да… Что-то в последнее время я все чаще стал ощущать себя… проститутом.
— Надеюсь, хотя бы высокооплачиваемым?
— О да! И от этого ощущения становятся еще гаже.
— Попробуйте жертвовать получаемые гонорары на благотворительность. Может, станет немножечко легче?
— Именно этим я собираюсь заняться в самое ближайшее время.
— «Этим» — это чем?
— После твоей выписки я намереваюсь вытребовать у Брюнета недельку благотворительной реабилитации. И… — Купцов собрался с духом и выпалил: — И отправиться с тобой куда-нибудь в теплые края. С тобой и с Глебом, разумеется.
— Даже так? — прищурилась Яна Викторовна.
— Конечно. Тем более что с моим великовозрастным чадом ты уже знакома.
— Я тоже считаю, Борисыч, что всё это — муть полная. Но не мог же я в циничной форме указать на дверь заместителю главы КУГИ! Особенно теперь, когда у нас только-только начало выстраиваться подобие нормальных внерабочих отношений.
Проводивший чиновника до дверей служебного автомобиля Виктор Альбертович вернулся в свой кабинет, где они с Петрухиным немедля затеяли обмен впечатлениями.
— Допустим. Но какого хрена он к нам-то прискакал? С его возможностями можно зарядить весь личный состав ГУВД. Как минимум, отдел по борьбе с мошенничеством.
— Нарышкин не хочет обращаться в полицию, резонно опасаясь утечки информации, — объяснил Брюнет. — Сам посуди: ну как эта история дойдет до журналюг? А сейчас это особенно нежелательно. С учетом той кутерьмы, что нынче творится в Смольном. Хрен ему между…
— Да, это было бы забавно! — захохотал Дмитрий. Представив себе фантасмагорическую картину: огромный бетонный фаллос разит, наподобие орудия таранного типа, парадный подъезд штаб-квартиры городского Правительства. Протискиваясь аккурат между парных кваренгиевских колонн. — Да, а что за кутерьма?
— Да там, почитай, две трети народу на чумоданах сидит. В ожидании новых кадровых подстав со стороны преподобного Георгия.[3]
— Тем более. Получается, Нарышкина в любой момент могут — за ушко, да на солнышко? Какой тогда нам смысл евойную задницу облизывать?
— А мы облизываем не нарышкинскую задницу, а кресло, в котором она сидит. Разницу улавливаешь?
— Примерно.
— Вот и славно. Короче, чего мыслишь?
— Пока я вижу здесь только две зацепки, — неуверенно признался Дмитрий.
— Выкладывай. Что я из тебя всё как клещами?
— Во-первых, водитель Миша. Который оба раза отсутствовал, но при этом знал, в какой именно магазин во время его отсутствия отправится хозяйка.
— А резон?
— Да шут его знает! Может, ему за работу недоплачивают? Или мадам чем-то обидела? Да мало ли может быть причин?
— Хорошо, согласен. Что «во-вторых»?
— Госпожа Нарышкина оставляла машину в так называемой «вип-зоне», где обычно паркуется руководство магазина. Наверняка этот сектор контролируется камерами.
— Толково! — похвалил Брюнет. — А с самой мадам пообщаться не хочешь?
— Если честно — нет. Мадам — клептоманка, так что у нее, по определению, с психикой не в порядке. А уж с учетом нынешнего «усыхания»… Не, я психов боюсь.
— А кто не псих? Покажи!
— Тоже верно. Именно по этой причине я намереваюсь подогнать к Нарышкиной своего специально обученного человека. К слову, его услуги недешевы.
— Что за человек? — озаботился Виктор Альбертович.
— Я свою агентуру не сдаю.
— Понял. Сколько?
Петрухин пощелкал внутренним калькулятором и озвучил итоговое:
— Думаю, триста баксов в самый аккурат.
Виктор Альбертович безропотно достал увесистое портмоне, отсчитал три зеленых бумажки и переправил инспектору с насмешливым:
— Держи, крохобор.
— Не крохобор, а педант, — пряча деньги, уточнил Дмитрий. — Кстати, ты намекнул господину чиновнику, что за бесплатно даже голодный заяц на барабане не играет?
— Всё! Сгинь! Иди, работай.
— Значит, говорил, — удовлетворенно подвел черту Петрухин, направляясь на выход. — И это правильно, Витя. Ибо борьба с потусторонними силами требует не менее потустороннего финансирования… Слушай, будь другом — вызови под каким-нить предлогом Аллку? Вот прямо сейчас.
— Зачем?
— Ты не анализируй, просто вызови, и всё.
— Хорошо, не вопрос, — Виктор Альбертович щелкнул рычажком и пробасил в селектор: — Алла, зайди ко мне. И захвати папку с контрактами по уральским поставкам…
Сон как Чудо.
А Чудо — это… Это когда боль временно отступает, а истерзанный неотвязной, одной-единственной мыслью — мыслью о смерти — мозг проваливается в забытье.
Сон как убежище. Сон как спасение.
Жаль только, что с каждым днем он становится все более коротким, беспокойным и рваным.
Федор Николаевич нехотя разлепил веки, и волна жуткой боли накрыла его всего — с головой и с потрохами.
Он застонал, с неимоверным усилием приподнялся на локтях и прохрипел:
— Оля… О-о-о-о-ленька…
Из глубины необъятной квартиры послышались торопливые шажочки, скрипнула дверь, и в спальню впорхнула встревоженная Ольга.
— Ты звал меня, милый?
— Да, — выдохнул Федор Николаевич и рухнул на подушки. — Давно вернулась?
— Примерно час назад. Но ты так крепко спал, что я не стала тебя беспокоить.
— Подай мне таблетки. Да не эти! — застонал Федор Николаевич, зафиксировав движение в направлении прикроватной тумбочки. — Ты же знаешь, что ЭТИ мне уже не помогают. Дай мне ТУ, красную!
— Но, малыш! Твой Лощилин не рекомендовал принимать их чаще одного раза в день, — опасливо напомнила Ольга. — Да и Серафим настоятельно предупреждал, что лекарственные препараты в твоем случае следует принимать крайне осторожно.
— Я сто раз просил тебя не называть меня «малыш»!
В голосе Федора Николаевича прорезались нотки раздражения.
В этот момент он был противен сам себе, но ничего поделать с собой не мог — это Боль говорила за него, диктуя Свои правила и озвучивая Свои желания.
— Всё-всё, успокойся. Извини. Больше не буду.
— А твой Серафим — шарлатан и прохвост. Ноги чтоб его в нашем доме больше не было!
— Ну, знаешь! — обиженно вскинулась Ольга. — Я целыми днями мотаюсь по городу, пытаюсь любыми, пускай самыми фантастическими, способами, но — помочь. А он… он… вместо благодарности…
В уголках ее глаз непроизвольно выступили слезинки.
— Ну, извини-извини, — смущенно зашептал Федор Николаевич. — Слышишь, Оленька? Ну, прости ты больного старика.
— Больного — да. Но! Не старика!
— Принеси, пожалуйста, больному его таблетки, — вымученно улыбнулся «не-старик», и Ольга, вздохнув, покорно направилась на кухню.
— И верни мне телефон! Я жду очень важного звонка из банка, — полетело ей вдогонку.
— А заниматься служебными вопросами тот же Лощилин тебе строго-настрого запретил.
— Но ведь ты ему не скажешь, правда?
Молодая красивая женщина качнула огромными ресницами и грустно констатировала:
— Согласна. Ты — не малыш. Ты — трудоголик и чудовище.
На душе у Федора Николаевича потеплело.
Потому что распахнутые навстречу тебе ТАКИЕ глаза — единственно они и стоят того, чтобы продолжать жить.
Жить, наслаждаясь их созерцанием. Фиксируя и запоминая. Чтобы там, на Небе, было о чем вспоминать и чем гордиться.
«Гордиться», ибо мало кто на этой Земле может похвастаться тем, что его любят ТАКИЕ глаза…
Дабы не отпугивать потенциальных клиентов официальным названием «Городская психиатрическая больница № 7 имени академика И. П. Павлова», с некоторых пор данное медицинское учреждение шифровалось под более лаконичной и умиротворяющей вывеской «Клиника неврозов».
Земля, на которой стояло старинное здание больнички, по нынешним питерским меркам считалась одной из самых дорогих и «козырных». Судите сами: Васильевский остров, совсем рядом с церковью Успенского подворья монастыря Оптиной пустыни. А значит — всего в нескольких минутах ходьбы от потрясающе красивого вида на Неву с набережной лейтенанта Шмидта. Даже странно, что подобное учреждение до сих пор продолжало пребывать в своих исторических стенах. А не оказалось выдавлено куда-нибудь в спальные районы, а то и вовсе — в область. А что? Там и воздух чище, и шума меньше, что для «нервенных» болезней всяко пользительней. А здесь, на освободившейся территории, вполне можно было забабахать очередную «стекляху» бизнес-центра или, на худой конец, отельчик. Этажей, эдак, в семь-девять, больше оно ведь и не нужно, правда?..
Впрочем, озвученная нами «странность» имела под собой основания. Поскольку начиная примерно с середины девяностых годов прошлого века, продолжая работать под девизом «все психи в гости будут к нам», медучреждение сделало основную ставку на обслуживание вип-клиентов. А именно — состоятельных дамочек: жен, дочерей, любовниц, подруг, бизнес-вумен. Плюс — все перечисленные категории, но с приставкой «экс-». Будучи подвержены огромному количеству стрессов, фобий, депрессий и прочих проблем психического свойства (здесь — от вполне естественных страхов лишиться богатого кормильца до банального бытового алкоголизма), таковые порядочные дамы из высшего света стали попадать сюда пачками — сначала на общих основаниях, а затем для них скоренько забабахали вип-апартаменты. Причем затраты на реконструкцию отбились за какие-то неполные парочку лет. И вот как раз в одну из таких «люксовых» палат этим вечером и заявилась проведать подругу Ольга Глинская.
Их знакомство состоялось около года назад на официальном приеме, что давался в правительственной резиденции К-2 на Крестовском острове. По сути, то был первый для Федора Николаевича выход в свет с молодой женой, и, помнится, поначалу он ужасно нервничал и стеснялся. Причем стеснялся всех поголовно, включая новую супругу. Однако Ольга умудрилась с ходу очаровать и покорить подавляющее большинство присутствующих, за исключением разве что ортодоксальных представителей «голубой» ориентации. И вот там-то, невзирая на внушительную разницу в возрасте и статусе, они с госпожой Нарышкиной очень быстро и естественно сошлись: сначала на почве взаимного интереса к косметологии и ювелирному делу, а затем и по множеству других, не менее занимательных тем. Таких, например, как ворожба и народное целительство.
— А ведь я вам еще после истории с куклой говорила — порчу на вас насылают, Елена Ивановна! — назидательно выговаривала Ольга, сгружая в холодильник всяко-разные деликатесные вкусности. — Однозначно! Надо было сразу обратиться за помощью к Серафиму. Да, его услуги недешевы…
— Ох, Оленька! Да причем здесь деньги? — тяжко вздохнула госпожа Нарышкина. — Был бы толк! Вон, у вас-то серьезных улучшений тоже пока не наблюдается: что с магом этим, что без…
— А серьезных, да чтобы скоро, и быть не могло, — убежденно парировала Глинская. — Серафим меня сразу предупредил, что наш случай очень запущенный. — Здесь Ольга страдальчески закатила глаза. — Вот если бы я сразу к нему обратилась. Я ведь, Елена Ивановна, куда только не кидалась: и врачей самых лучших приводила, и батюшку на дом приглашала.
— Да-да, деточка, я знаю.
— И все без толку. Только время драгоценное потеряла.
— А что же Серафим?
— После нескольких сеансов к Федору Николаевичу по крайней мере аппетит вернулся. Ну, скажем так, почти вернулся. И я считаю, что одно это — уже победа. Значит, организм начал потихонечку бороться.
— Да-а-а… аппетит — это хорошо, — задумалась о своем Нарышкина и невольно покосилась на стоящие под столом напольные весы. — А вот у меня сейчас… Боюсь даже вставать на них.
— Вот видите! Кстати, я как раз вчера была у Серафима и замолвила за вас словечко.
— И что он сказал? — оживилась Елена Ивановна.
— Вы же знаете — у него приемы расписаны на несколько месяцев вперед. Но тем не менее для вас Серафим пообещал сделать исключение. Он перенесет какие-то более легкие случаи на попозже, а сам займется вами.
— А у меня, значит… О, Господи!
— Ох я нерпа глупая! — спохватилась Ольга. — Язык без костей.
— Ничего от меня не скрывай. Говори!
— Не хотела я вас, Елена Ивановна, пугать, но… В общем, Серафим сказал, что по всем внешним признакам ваш… хм… сглаз… он — да, непростой…
— О, Боже!
В этот момент в дверь постучали и в палату вошла располагающей наружности женщина в медицинском халате, наброшенном поверх расстегнутого плащика.
— Добрый вечер! Нарышкина Елена Ивановна — это вы? — обратилась та к возлежавшей.
— Да. А вы… э-э-э-э…?
— Меня зовут Наталья Александровна. Я — врач. Но работаю не в этой клинике, а в Военно-медицинской академии.
— А по какой специализации? — строго вопросила Глинская и уточнила: — Надеюсь, не психиатрия?
— Ну, почему сразу? Я… — Здесь Наталья Александровна слегка запнулась. — Я… хм… кардиолог.
— А что? У меня еще и?.. — побледнела Елена Ивановна.
— Нет-нет, успокойтесь. Просто знакомые вашего супруга попросили меня о небольшой консультации. Так сказать — взгляд стороннего наблюдателя.
— Знакомые Стасика?.. Ну… ну хорошо.
— Простите, — обратилась врачиха к Ольге. — Вы не могли бы оставить нас одних? Впрочем, если вы еще не закончили, я могу обождать-погулять.
— Да-да, конечно, без проблем. Всё, Елена Ивановна, я побежала. А вы давайте тут, поправляйтесь. — Глинская подошла к кровати, склонилась для прощального «чмоки-чмоки» и прошептала: — Визиточку с телефоном Серафима я оставила на столе. Обязательно ему позвоните. Сегодня же!..
В зачаленном на парковочке клиники неврозов «Фердинанде» вот уже больше часа томился Петрухин и, коротая время, забавлялся игрой в «танчики» на мобильном телефоне, поминутно поглядывая на центральный подъезд.
Служебный микроавтобус был бесцеремонно экспроприирован им на сегодняшний вечер с плавным перетеканием «времени аренды» на последующие оба выходных. На замечание Купцова, дескать: «Какие могут быть выходные, когда у нас халтура?» — партнер в довольно грубой форме разъяснил, что согласно Трудового Кодекса имеет право на сорокачасовую рабочую неделю («Если не веришь мне, можешь справиться у знакомого юрисконсульта»). Так вот персонально он, Петрухин, к вечеру нынешней пятницы отмантулил таковых часов не менее пятидесяти. А посему собирается полноценно отдохнуть и восстановить пошатнувшееся здоровье — как физическое, так и душевное. Далее последовала реплика о том, что «коли у отдельных трудоголиков свербит в одном месте, им никто не запрещает продолжить оперативно-сыскные мероприятия в индивидуальном порядке». В частности, направиться в стоматологическую клинику и выяснить: действительно ли персональный шофер Нарышкиных лечил свои зубья в те дни, когда дражайшую Елену Ивановну неизвестные шутники развлекали куклами и картами? Равно как попытаться разузнать за новый адрес гадалки Александры. Той самой, которая в миру — гражданка Гусева.
Прошло еще минут пятнадцать, и на больничном крыльце наконец показалась Наташа. Петрухин сбросил игрушку, подхватил с приборной панели тяжеленный, умопомрачительный (здесь — в первую очередь своей ценой) букет и выдвинулся навстречу.
— Привет! А вот и мы!
— Ох, ничего ж себе! А кто такие «мы»?
— Мы — это флора и фауна. Фауна — вот она. — С этими словами Дмитрий протянул букет. — А я, соответственно, прохожу по разряду флоры: «Здравствуй-здравствуй, еж ушастый!»
— Какая чудесная флора! — потрясенно выдохнула Наташа, погружая лицо в цветы. — Пахнут-то как! У-у-у!.. Ой, Мить, это же, наверное, очень дорого?
— Фигня. Подумаешь, каких-то триста баксов.
— Ты решил пустить мне пыль в глаза? Или это взятка? За вранье и использование служебного положения?
— Никакой пыли и никаких взяток. И вообще — у меня самые серьезные намерения.
— Даже так? Кстати, мне показалось, что эта твоя Елена Ивановна, она и в самом деле…
— Во-первых, она не моя, — перебил Петрухин. — А во-вторых — потом. Это всё потом.
— Как скажешь. А что сейчас?
— А сейчас мы поедем домой… К НАМ домой!
— Ты… уверен? — после долгой паузы тихим шепотом спросила Наташа.
— Да. Всё, Натаха, хорош! Нагулялись мы с тобой. Оба два. Нагулялись, и — будя. Штык в землю!
— То есть ты меня… прощаешь?
— А ты меня?
Вместо ответа Наташа обвила руками петрухинскую шею и…
…и сначала просто нежно поцеловала. А затем основательно-подзабыто-страстно именно что впилась в прокуренно-родные губы…
Здесь, слегка забегая вперед, под большим секретом расскажем, что буквально час спустя ломтём отрезанное «нагулялись» сменилось безудержным гротескным «разгулялись».
Продолжившимся на протяжении всех последующих выходных часов.
Ну да умолкаем…
Не будем… кхе… мешать.
Двум старым-новым влюбленным…
Утром первого дня новой рабочей недели решальщики, не заезжая в контору, выдвинулись в установленный Купцовым адрес госпожи Гусевой. Как выяснилось, свою двухкомнатную квартиру в Горелово «мадам Александра» несколько месяцев назад сдала под наем, а сама переселилась в однушку дома-корабля, выброшенного на невский берег на самых выселках Рыбацкого. То был «спальный» район новостроек, в большинстве своем однотипных и, мягко говоря, унылых.
— М-да… Прежнее лежбище нашей почтенной колдуньи располагалось в куда более веселеньком месте, — констатировал Петрухин, выбираясь из «Фердинанда» и критически осматриваясь. — Оно понятно, что Горелово — тоже не подарок. И тем не менее.
— Видимо, с клиентурой не ахти, — рассудил Купцов.
— Однако в агрессивную печатную рекламу наша мутновидящая и яснослышащая по-прежнему вкладывается. Кстати, ты так и не показал мне текст?
— Вот держи, — Леонид достал из кармана рекламную страничку, вырванную из питерского еженедельника «Панорама». Где интересующее напарников объявление с фотографией было обведено красным маркером.
— Ничуть не изменилась, даже словно бы похорошела. Вот что «фотошоп» животворящий делает, — усмехнулся Дмитрий и зачел вслух: — «Гадалка Маргарита. Любовная магия, приворот. Заговариваю на удачу, снимаю душевную боль». Не понял, а почему «Маргарита»?
— Может, она не только хату, но заодно и карму сменила?
— После общения с нами? А что, вполне может быть. А всё почему?
— И почему же?
— А не фиг тормозить в профессиональном росте. Сколько можно опираться на бабкины мето́ды? Да и в плане пиара не мешает поработать. А то что это такое: «заговариваю на удачу, снимаю душевную боль»? Пошлятина.
— Э-э, не скажи. По-моему, про «душевную боль» весьма душевный пассаж. Так, нам сюда. Седьмой этаж.
— Хочется верить, что лифт работает, — проворчал Дмитрий и…
…и обломался.
— Учитывая, что потенциальными клиентами нашей ведуньи являются старые девы и разведенки, нет ничего удивительного в том, что с клиентурой у нее — полный швах, — тяжело дыша, умозаключил инспектор Петрухин перед тем, как начать преодоление последнего лестничного пролета. — Это ж какую «душевную боль» надо испытывать, чтобы сюда добраться!
— Спортом надо заниматься, господин инспектор.
— Так я и занимаюсь, — Дмитрий мечтательно закатил глаза. — Эх-х, какие акробатические этюды мы в эти выходные с Натахой выделывали! Цирк дю Солей отдыхает!
— Так вы с ней всё, окончательно? Назад сбежались?
— Окончательно и, надеюсь, бесповоротно. Уфф… слава богу, доковыляли…
Леонид втопил кнопку звонка, и через некоторое время до решальщиков донеслось настороженно-недовольное:
— Что надо?
— Здороваться надо, мадам Маргарита. С клиентами.
— Кто вы такие? Я вас на прием не записывала.
— Людмила Петровна! Кончайте ерундой заниматься, — весело попросил отдышавшийся Петрухин. — Вы же наверняка меня узнали? А если вдруг подзабыли, вещунье чуйство должно было подсказать, что мы еще должны были встретиться. В этом измерении.
Дверь приоткрылась на длину наброшенной цепочки, и в образовавшуюся щелочку выглянула госпожа Гусева собственной персоною. С коею персоной решальщики имели сомнительное удовольствие законтачиться, расследуя историю о «травле Лисы».[4]
— Чего надо-то?
— Требуется всего лишь небольшая профессиональная консультация. Ничего личного, только бизнес. А кто старое помянет — тому… Ну да вы сами знаете.
— Сто баксов.
— О как? А вот здесь, в газетке, написано, что первый сеанс бесплатно?
— Одно дело — сеанс, а другое — консультация. Разницу чуешь?
— Грубая вы женщина, Людмила Петровна, — вздохнул Петрухин, доставая из бумажника деньги. — В рублях возьмете? По курсу?
На ласкающий ухо хруст купюр дверь распахнулась, и решальщики зашагнули в квартиру, она же — магический салон, напутствуемые сварливым хозяйским: «Обувь снимайте!»
Кабы в огромной кадке, громоздящейся в дальнем углу приемной «Управления подготовки сделок с объектами недвижимости»[5] росла не чахлая пальма, а, допустим, яблоня, то падать ее плодам ныне было бы решительно некуда. Ибо утром понедельника в приемной имел место быть форменный биток.
О зашкаливающей плотности посетителей на квадратную единицу площади можно судить хотя бы по тому факту, что сидячего места не хватило САМОМУ Виктору Альбертовичу Голубкову. И тот вынужденно сделался не просто живой частью живой очереди («как последний лох!»), но еще и стоически отстаивал ее на своих двоих. Неудивительно, что внутри у Брюнета всё клокотало, и в данный момент он ощущал себя классическим персонажем Федора Михайловича.
То бишь «униженным и оскорбленным»…
В приемную неожиданно проскользнул господин Нарышкин и, профессионально протискиваясь между просителями, проложил себе путь к столу и телу секретарши:
— Здравствуйте, Танечка. Я смотрю, у вас тут сегодня прям аншлаг какой-то.
— Здравствуйте, Станислав Аркадьевич. Ага, форменный «Аншлаг». Только Петросяна не хватает.
— Танюш, мне необходима пара минут привата. Устроишь? Иначе я потом уеду в Смольный, и твоей шефине придется уже самой разыскивать меня там.
Секретарша сурово наморщила хорошенький лобик:
— Ну, если только «пара минут»… Хорошо, сейчас от нее выйдет посетитель, и я вас сразу проведу.
Станислав Аркадьевич удовлетворенно кивнул, распрямился и только теперь выцепил в толпе просителей несчастную фигуру Брюнета.
— Ба, Виктор Альбертович! — Старые знакомые обменялись крепким рукопожатием. — Какими судьбами?
— Да вот, принес проект строительства на подпись.
— Расширяетесь?
— Расширяемся, — мрачно подтвердил Брюнет. — Вот только в свете последних событий не очень понятно: на кой?
— Ну, не стоит смотреть на вещи так мрачно. Как говорится: бог не выдаст…
— …а ежели и выдаст, то всяко не нам, — докончил Виктор Альбертович.
— Смешно. Да, а что ж вы сам-то сюда? А не через…
— Да у меня юрист четвертую неделю на больничном. Вот, приходится, как распоследнему… самолично в очередях выстаивать. А тут еще, ко всем прочим напастям, спина разболелась — жуть.
Нарышкин понизил голос и заговорщицки предложил:
— Выйдем на минутку? Пошепчемся?
Мужчины покинули приемную, вышли в просторный холл.
— Там по моей теме ничего нового?
— Парни активно работают. Сегодня вечером доложат первые результаты.
— Обязательно держите меня в курсе. Если потребуется какая-то помощь…
— Само собой. Как здоровье Елены Ивановны?
— Вчера выписалась из клиники.
— Слава богу.
— «Слава», да не совсем, — помрачнел лицом Нарышкин.
— А что так?
— Сегодня с самого утра потащилась на прием к Серафиму.
— Ку-уда?!
— К белому магу. Кудеснику и целителю. Бабы ей знакомые нашептали. Дескать, снимает порчу и все такое… А знаешь, Виктор Альбертыч, сколько этот Серафим за один сеанс берет?
Чиновник озвучил сумму, вызвав у Голубкова реакцию искреннего потрясения:
— Ни ху… Хм… М-да… Однако…
Из приемной вышел посетитель, и Нарышкин засуетился:
— Всё, я пошел к мадам. А ты давай протискивайся поближе к секретарше и будь наготове: попрошу, чтобы тебя приняли вне очереди.
— А вот за это — премного.
— Ерунда. Свои люди — сочтемся…
— Огромное спасибо за ликбез, Людмила Петровна. Ваша лекция была в высшей степени познавательной. Не правда ли, инспектор?
Прослушавшие получасовую «консультацию» решальщики, едва умещаясь в клетушке прихожей, в данный момент синхронно зашнуровывали ботинки. Сию немудреную процедуру они осуществляли под бдительным оком маячившей в дверном проеме хозяйки. Нежданно-негаданно, а главное — абсолютно в легкую поднявшуюся на три тысячи денежных единиц. Словом, кому понедельник — день тяжелый, а кому — как.
— Истинно, — подтвердил Леонид. — Кстати, Людмила Петровна, как поживает ваша сестрица?
— Померла Ксюха.
— Что? Когда?!
— В июле схоронили, — с болью, непривычно-искренне отозвалась Гусева. — Я потому и решила гореловскую квартиру сдавать. Куда мне одной теперь две комнаты? И дорого. И вообще… давят стены… Аура там страшная…
Перед глазами Леонида отчетливо, с потрясающей прорисовкой деталей всплыла картинка из казалось бы такого недавнего прошлого.
Начало июня. Белая ночь. Двор-колодец в каменных джунглях Коломны. Девушка-наркоманка…
— А, может, все-таки полечишься?
— Не, не вставляет. Да и смысла нет… СПИД у меня нашли.
— Понятно… Жаль…
— А мне — нет… Устала я… Хочу, чтобы поскорее… Сколько уже вокруг народу зажмурилось… Вот и Клюв… — Оксана болезненно прикусила губу. — А меня все никак черт не приберет. Но теперь уж скоро. Чувствую. Ну… бывайте, что ли?.. Как меня найти — вы знаете… Не бойтесь, не сбегу… Куда бежать-то?..
— Примите мои соболезнования, — сглотнув подступивший к горлу ком, хрипло сказал Купцов.
— Да, жаль. Совсем молодая девка была, — безо всякой интонационной жалости, дежурно подтвердил Дмитрий. — Да, и самый последний вопрос, что называется «на ход ноги». Скажите, разлюбезная, не известен ли вам, часом, такой персонаж как белый маг Серафим?
— Сука он! — лаконично, ни на секунду не задумываясь, откомментировала бонус-вопрос гадалка.
— Как-как?
— Тебе по буквам разжевать?
— Нет, нам с товарищем желательно в красках и подробностях, — заинтригованно попросил Петрухин. — Да, если эта информация требует… хм… дополнительного финансирования…
— Если вы прижучите этого урода и отберете у него лицензию, я вам сама приплачу. Денег соберу со всего нашего… э-э…
Здесь госпожа Гусева застопорилась в подборе правильного термина.
— Цеха? — подсказал Леонид.
— Кагала? — предложил свою версию Дмитрий.
— Профсоюза! — огрызнулась гадалка.
— Очень интересно. Ну что ж, с удовольствием послушаем. Инспектор Купцов!
— Я!
— Рассупониваемся обратно!..
«И они посидели еще немного. А потом еще немного… и ещё немного… пока, увы, совсем ничего не осталось».[6] В данном конкретном случае «не осталось» во внутримозговых информационных массивах ворожейки-надомницы. Но кое-что любопытное там, судя по всему, сыскалось. Так как, когда решальщики окончательно покинули адрес Гусевой, стрелка на часах перевалила далеко за полдень.
— И что ты обо всем этом думаешь?
— Покамест я думаю, что визит к мадам Маргарите оказался крайне пользителен, — отозвался Дмитрий. — А вот всё остальное нужно всесторонне обкашлять. Ну чего, заедем куда-нить пожрать и двинем в контору?
— Может, ну его на фиг? Это я не про еду, разумеется. Про контору.
— Здрасьте! У нас же вечером заслушивание. У товарища Брюнета. Забыл?
— Блин, точно, — поморщился Купцов. — Совсем из башки вылетело.
— Да у вас, инспектор, налицо все признаки прогрессирующего склероза. Смотри, дружище: запустишь — может оказаться чревато.
— Чревато чем?
— Не то худо, когда забываешь застегивать ширинку. Гораздо хужее, когда забываешь ее расстегнуть.
— Слабовато. На гомерический хохот не тянет.
— Извини, чем богаты. Так куда направимся питаться?
— Димк, а давай ты лучше меня возле метро выкинешь? — немного смущаясь, попросил Леонид.
— На кой?
— Пока ты обедаешь, я как раз успею к Яне проскочить — ей сегодня гипс снимают. Да не криви рожу-то! Я ненадолго.
— Плавали — знаем. Это ты другим звени про «ненадолго», — заворчал напарник. — А не мне, человеку долга.
За разговорами решальщики добрели до микроавтобуса и, загрузившись, покатили в сторону центра. Впрочем, всего через каких-то сто метров встали, упершись в «пробочку».
— Слушай, «человек долга», помнишь, я как-то просил тебя аккуратненько опросить Брюнета?
— На предмет?
— На предмет Янкиного мужа.
— А-а. Было дело под Полтавой.
Ярко-малиновые пятна стоп-сигналов стоящего впереди «жигуленка» погасли — вереница машин медленно тронулась. В образовавшуюся перед «Фердинандом» брешь тотчас попытался влезть «мерс» из неподвижного левого ряда, однако Дмитрий резво газанул вперед. «Мерс» возмущенно засигналил в адрес «ржавого ведра». В ответ Петрухин поставил локоть правой руки на клаксон и замер в позе роденовского «мыслителя». От оригинала его сейчас отличало разве что выражение лица да выставленный в приоткрытое окно средний палец. Остальные, разумеется, оказались поджаты.
— Прекрати, — скривился Купцов, которого все эти американские штучки страшно раздражали.
— А че он борзеет? — буркнул Дмитрий.
Но локоть с клаксона снял. И убрал из окна палец.
— Так ты спросил у Брюнета? — нетерпеливо напомнил Леонид.
— Допустим.
— Ну и? Есть чего сказать?
— Кое-что есть, — неохотно подтвердил Петрухин.
— Блин! Хорош уже издеваться! Рассказывай!
— Экий вы пылкий. Влюбленный… Короче, если в двух словах — Асеева вдова. Так что все пути тебе открыты.
— А если в трех?
— А если в трех: покойный муж Яны Викторовны работал на Брюнета и был известен под кличкой Сева Осетинский. Его застрелили пять лет назад.
— Фига се! — обалдело выдохнул Купцов. — А… а почему «осетинский»? Типа, кавказец?
— Нет, типа славянин. Просто обожал осетинские пироги. Остальную жизненно-важную информацию об этом человеке вы, инспектор, можете получить от своих друзей из ОРБ. Или ознакомиться с ней в цельно-стыренной и растиражированной на дисках базе данных РУБОП.
— А с чего ты вдруг со мной таким тоном?
— А с того, друг мой, что я, конечно, обожаю собирать сплетни. Но! Очень не люблю их пересказывать, — отчеканил Дмитрий. — И на этом всё… Проехали… Вернее — поехали. К метро… И учти — чтоб к семнадцати нуль-нуль был как штык. Я в одиночку за всех и вся отдуваться не собираюсь. Невзирая на твои героические «заслуги выходного дня».
Болезненно морщась, Федор Николаевич потянулся за трубкой радиотелефона и по памяти плохо слушающимися пальцами набрал номер.
Снова безрезультатно: абонент продолжал пребывать вне зоны доступа.
В принципе, в этом не углядывалось бы никакой трагедии, кабы не странный утренний звонок из банка. Скорее всего, позвонивший — судя по голосу, совсем еще зеленый «клерчонок», — банально запутался в цифрах счета, но спокойствия пущего ради хотелось убедиться в этом лично. Вот только Лощилин, как назло, куда-то запропастился.
«Наверное, накануне перебрал со шведами, обмывая сделку. С него станется», — неприязненно подумал Федор Николаевич и, совершив над собой очередное усилие, сделал новый вызов:
— Алло! Оленька, это я. Тебе сегодня случайно Лощилин не звонил?.. Понятно… Да так, ерунда. Хотел кое-что уточнить… Когда вернешься?.. А побыстрее никак?.. Да я понимаю, котенок. Просто, похоже, у меня снова начинается… Таблеточку бы мне… Поторопись, солнышко, поторопись…
Глинский сбросил звонок и в бессилии откинулся на подушки, продолжая сжимать в ладони телефонную трубку.
— …Вот на этой оптимистической ноте позвольте закончить доклад о магических обрядах и не менее магических разводках и перейти к прениям. Слово предоставляется инспектору Купцову.
Приватное совещание в кабинете Брюнета, в ставшем уже традиционным формате «1 + 2» началось с получасовым (здесь — по вине босса) опозданием. И это обстоятельство персонально для Купцова оказалось весьма кстати, поскольку возвратиться из больницы к озвученным «17:00» он не успел. Причины тому имелись самые уважительные — с Яны Викторовны действительно сняли гипс. И, отмечая столь важное событие, они, улучив межпроцедурный момент, умудрились экстремально заняться экстремальной любовью. Так что по приезду в контору Леонид внутренне сиял как начищенный до блеска пятак, хотя внешне продолжал поддерживать повседневное «лица необщее выраженье».
— Версию о сопричастности к нашим мистическим событиям шофера Нарышкиных можно задвинуть обратно, — перехватил эстафету доклада Купцов. — Я смотался в зубодробильную клинику и выяснил, что Миша действительно оба раза был у стоматолога. О чем имеются соответствующие записи в медицинской карте. У него пародонтоз.
— А как ты получил доступ к персональным медицинским сведениям? — ревниво поинтересовался Петрухин. Прекрасно понимающий, что таковой процесс сопряжен с немалыми трудностями.
— На личном обаянии, — честно признался напарник.
И… тут же пожалел о своей врожденной щепетильности. Так как в схожей ситуации Димка в легкую бы соврал о всученной медперсоналу взятке и слупил с Брюнета пару-другую иностранных сотенок «оперрасходов».
— Понял тебя, Леонид Николаевич. А что по второй версии? Что показали записи камер слежения на парковке?
— А записи не показали ровным счетом ничего, — кратко отчитался за свое направление Дмитрий.
— Это как?
— А вот так. Отчего-то не сохранились записи за те дни, когда магазин своим вниманием осчастливила гражданка Нарышкина.
— И что на это говорят сотрудники ихней СБ?
— А сотрудники ихней СБ разводят руками: мол-де, мистика какая-то. За все остальные дни архивы сохранились, а вот именно в эти…
— Не нравится мне такая мистика, — нахмурился Брюнет. — А может, там и в самом деле какая-то… хм… чертовщина с магией? Кстати, вы в курсе, что Елена Ивановна вчера выписалась из клиники?
— Нет.
— Что-то они слишком быстро ее того… подлечили, — подивился Купцов.
— Да там ведь какое лечение? Таблетками пичкают да беседами задушевными, — с видом знатока пояснил Петрухин. — Тревожность седуксенчиком или чем-то другим подобным сняли, и — хорош, до свидания. Будем рады видеть вас снова.
— В части снятия «магического шока» таблетки еще куда ни шло. Но ведь там до кучи и клептомания?
— А клептомания, друг мой, она — в принципе не лечится. Разве что вытесняется подобным.
— Это как?
— Мне Натаха из личной практики рассказывала, что обычно такого рода… хм… увлечения всего лишь замещаются. Не более того.
— ??!
— Допустим, вот бухал себе человек, а в какой-то момент подшился. Дабы восстановить внутренний душевный баланс, он находит для себя замену и заделывается, скажем, игроманом. Предположим, вскоре его опять излечили, на этот раз от игры. Он немного пострадал-пострадал, да и переквалифицировался в клептомана. Словом, замкнутый круг пороков и страстей.
— Надо же? А я и не знал про такое, — явно заинтересовался Петрухинской лекцией Виктор Альбертович. — А «Натаха» — это кто?
— Да так, одна знакомая.
— Телефончиком поделишься?
— А тебе зачем?
— Хочу проконсультироваться. По одному вопросу.
— За личные «пороки» и «страсти»?
— А вот это — не твое дело, — посуровел Брюнет. — Короче, подгонишь?
— Подгоню. Только учти — ее услуги недешевы!
— Я постараюсь. Сдюжить, — огрызнулся Виктор Альбертович. — Да, и еще одно. Не знаю, насколько эта информация может оказаться полезной, тем не менее возьмите на заметку: после выписки госпожа Нарышкина обратилась за помощью к белому магу.
— Это который Серафим? — осведомился Купцов.
— Них…! А откуда вы?! Я ведь сам только сегодня узнал.
Инспектор Петрухин наградил босса снисходительно-самодовольным:
— Ты мы ж работаем, господин начальник. Это только ваши подчиненные считают, что мы плодовые деревья, знамо чем, околачиваем. Между прочим, мы даже знаем, кто именно надоумил мадам Нарышкину обратиться к этому кудеснику.
— И кто же?
— Некто Ольга Глинская.
— КТО-КТО? — странно неадекватно среагировал на озвученное имя Брюнет.
— Ольга Глинская. Ты чего, знаешь ее, что ли?
— Немного, — нехотя подтвердил Виктор Альбертович и поспешил сменить тему: — Так и что за фрукт этот Серафим?
— Позиционирует себя специалистом широчайшего профиля. Якобы волокёт и в тантре, и в фэншуе, и в приворотах, и в наворотах, — объяснил Леонид. — В общем, толчет черта в ступе.
— И небезуспешно. Толчет, — подтвердил Петрухин. — Вся клиентура — сплошь випы. Запись — на месяцы вперед. При этом никакой рекламы, принимает исключительно по рекомендациям. Ценник, соответственно, запредельный.
— За ценник я в курсе. Когда старик Нарышкин мне цыфири озвучил, я инда не прослезился. Подумал: «Во люди работают! А я тут, блин, с какими-то трубами. В каждый бакс зубами вгрызаюсь». Ладно, бог с ним, с Серафимом, хрен ему между… Что намереваетесь предпринять дальше?
— Мы тут с Дмитрием Борисычем, пока тебя, Виктор, дожидались, малость покумекали и решили, что лучше оперативного эксперимента в подобной ситуации ничего не придумать.
— Какого еще эксперимента?
Тут в брюнетовскую дверь постучали, и в кабинет заглянула секретарша Алла.
— Виктор Альбертович, извините. В приемной Лобков. Очень просит принять.
— Я ведь предупредил, что мы заняты.
— Я ему так и сказала. А он говорит: «Срочное и важное».
«Хозяин Всея Магистрали», хотя и скорчил в ответ недовольную гримасу, но тем не менее поднялся из-за стола и со словами «обождите, мужики» вышел в приемную.
А там, в приемной, томился нервный менеджер отдела сбыта.
Нервно сминающий в ухоженной ладошке прозрачный файловый кармашек с нервно же отпечатанным десять минут назад документом.
— Что у тебя, Владислав Антонович? Только покороче.
— Вот. Докладная.
Лобков достал из полиэтилена бумагу, протянул боссу и застыл в выжидательной стойке/позиции.
— Ты же видишь, что я без очков! Что это?
— По вине сотрудника службы экономической безопасности Петрухина сорван контракт с нашими поставщиками из Ростова, — чеканно выдал отскакивающую от зубов фразу менеджер.
— Сумма контракта?
— В районе полутора миллионов. Рублей.
— Я понимаю, что не баксов… Хм, прелестно… Да, а какова могла стать персонально твоя откатная доля?
— Виктор Альбертович! Да как вы могли такое подумать! Да я! Да я никогда не был замечен!
Праведному возмущению Лобкова, казалось, не было предела.
— Ты, наверное, хотел сказать «был», но «не замечен»?.. Хорошо, я на досуге изучу. Сей тугамент. Слушай, а у тебя какая официальная зарплата в конторе?
— А причем здесь?.. — растерялся менеджер. — Ну, где-то примерно пятьдесят пять. Грязными.
— Знаешь, сколько берет за один сеанс белый маг Серафим?
— Какой Серафим? Извините, я не…
— Ладно, это я так. О своем, — отмахнулся Брюнет. — Всё, Владислав Антонович, свободен.
Виктор Альбертович возвратился в кабинет и максимально осторожно опустился в начальственное кресло. Прислушался к ощущениям, тяжело и шумно вздохнул.
— Что, опять спина? — посочувствовал Купцов.
— Она. Хрен ей между…
— А чего от тебя хотел Владислав Антонович? — как бы между прочим поинтересовался Дмитрий.
— Да так, ерунда.
— И все-таки?
— Донос на тебя, Борисыч, подтащил.
— Даже так? Шустрый мальчонка, далеко пойдет.
— «С почином вас, Глеб Егорыч», — выдал глумливое Леонид.
— Если ты думаешь, Леонид Николаич, что это первый — то глубоко заблуждаешься. На тебя, к слову сказать, пишут не меньше.
— Оба на! А на меня-то за что?
— Был бы человек, а статья найдется, — расхохотался Петрухин. — Вот оно, бумерангом возвращающееся наше с тобой доблестное служивое прошлое. Как аукнулось, так и…
— Ладно, поржали и будя, — погасил смехострасти хозяин кабинета. — На чем мы остановились?
— На оперативном эксперименте.
— Ну, и что там у вас за эксперимент?
— Помнишь, Витя, финал «Собаки Баскервилей»? Когда сэра Генри ночью, после пьянки у Стэплтонов, заставили прогуляться по болотам?
— Допустим. И чего?
— Нам потребно, чтобы мадам Нарышкина еще раз скаталась за покупками в универсам «Всячина». Для чистоты эксперимента в гордом, разумеется, одиночестве. А мы это дело на свою камеру запишем, раз уж местные, эсбэшные, подвержены воздействию магических сил. А там — чем черт не шутит? Вдруг еще какая мистическая фигня приключится?
Виктор Альбертович задумался и озадаченно покачал головой:
— Даже не знаю, братцы… Нарышкина всяко может не согласиться. Ее ведь только-только в клинике в порядок привели. А тут — опять… А без Конан-Дойля никак нельзя обойтись?
— Нельзя, — убежденно сказал Петрухин. — Поэтому, давай, Витя, звони. Вот прямо сейчас. Только не мадам, разумеется, а Самому. Мужик он или кто? Пусть там… не знаю… пусть кулаком по столу стукнет, что ли? В конце концов, кому это нужно — ему или нам?
— Но если Станислав Аркадьевич предпочитает отныне спускать всю свою чиновничью зарплату на шестикрылого Серафима, тогда, конечно, можно обойтись и без спецэффектов, — смиренно докончил Купцов.
Брюнет снова шумно выдохнул, еще более шумно выругался и…
…и протянул руку за мобильным телефоном.
На проработку операции, на техническое оснащение «фердинанда», а самое главное — на уламывание мадам Нарышкиной в общей сложности ушло чуть больше суток. Так что приступить к реализации оперативного эксперимента решальщики смогли лишь утром среды.
К универсаму «Всячина» они подъехали загодя, с немалым временным запасом, дабы выбрать оптимальное место для ведения скрытой съемки. В итоге таковое сыскалось практически впритирку к невысокому заборчику, отделяющему вип-парковку от площадки, на которой оставляли машины все прочие, то бишь «земные» посетители и покупатели.
За двадцать минут до озвученного Елене Ивановне времени появления Петрухин затушил сигарету, достал из походной сумки термос и завернутые в фольгу бутерброды с котлетами. Последние выглядели непривычно аппетитно.
— Неужто магазинные? — невольно усомнился Купцов.
— Обижаешь! Натаха с утра нажарила. Самый свежак. Угощайся.
— Вот теперь я вижу, что быт у инспектора Петрухина неминуемо налаживается, — одобрительно отозвался Леонид, вгрызаясь в котлету.
— И, замечу, не только быт. Налаживается. А как там у тебя с Яной?
В ответ напарник натянул на лицо маску глубокой скорби и с максимальной тоской в голосе соврал:
— Ведутся затяжные позиционные бои.
— А ведь я тебя, дурака, наставлял: бери с наскока — пока в движениях ограничена! Знаешь, как в народе говорят? «Хорошо зафиксированная девушка в предварительных ласках не нуждается». А теперь, когда гипс сняли, все — тю-тю. Уехал паровоз до Кубы.
— Как был ты, Димыч, пошляком, так пошляком и остался. Невзирая на обустроенность быта, — заключил Купцов. Впрочем, сделал это вполне беззлобно. — Кстати, ты не в курсе: чего вдруг Брюнет столь нервно среагировал на имя «Ольга Глинская»?
Петрухин равнодушно пожал плечами:
— Понятия не имею. Может, у него когда с этой бабой было что? Потому как наш Брюнет по этой части — тот еще ходок. Был.
— Теперь, с его-то Алиной, особо не разгуляешься.
— Согласен. Баба-бой!.. Опять же, сдавать Витюша стал.
— Это ты про его спину?
— И про нее тоже. А вообще в последнее время частенько стал жаловаться на хронический недосып. Типа, бессонница и все такое прочее.
— Может, его тоже того? Спортили? — предположил Купцов. — Может, и ему настала пора к белому магу Серафиму иттить?
— Не. В таком разе лучше мы его с нашей бабой Маргаритой сведем. А с нее срубим комиссионные.
Приятели дружно, до истерики расхохотались, а потому не сразу заметили, как на вип-парковочку зарулила серебристая «Хонда».
— Стоп, Лёнька! Кажись, она?
— Она и есть.
Петрухин досадливо посмотрел на часы.
— Вот зараза, позавтракать не дала. На целых тринадцать минут раньше заявилась. Давай, брателло, запускай шарманку.
— Уже! — подтвердил Купцов и потянул на себя рычажок зуммера, увеличивая размеры объекта. Который в образе и подобии госпожи Нарышкиной в данную секунду выбрался из машины, особо тщательно проверил «закрытость» багажника и с несчастным видом потащился к универсаму.
Где, согласно полученным накануне инструкциям, обязан был провести не менее двадцати минут. И, по возможности, провести честно. Сиречь, без проявления своих пагубных наклонностей.
— Базовая! Это зал. Седьмой на связи.
— Слушаю тебя, седьмой.
— У нас очередной визит «миссис Клювдии». Как поняли?
— Понял тебя, седьмой. Очередной визит. Продолжайте наблюдение…
— Чегой-то никакие злобные привидения из воздуха не материализуются? — разочарованно протянул Леонид после напряженного десятиминутного ожидания/всматривания.
— Агась. Так поневоле и сам уверуешь.
— Во что? Уверуешь?
— Намедни белый маг Серафим в течение получаса совершал некие ритуальные магические пассы над тачкой Клюевой, — пояснил Петрухин.
— Изгонял бесов из карбюратора?
— Типа того… Погодь! А вот этот озирающийся товарищ, случáем, не к нам подтягивается?
Со стороны служебного входа к стоянке быстрым шагом направлялся плотно сбитый мужик в фирменной универсамовской спецовке. В правой руке он нес непрозрачный полиэтиленовый, явно тяжелый пакет.
— Похоже на то, — согласился Леонид и протянул руку за фотоаппаратом. — Сейчас я его, до кучи, из фоторужья щелкну.
Мужик целенаправленно подошел к машине Нарышкиной и, опасливо озираясь по сторонам, принялся ковыряться в замке багажника.
— Есть контакт. Клюнула рыбешка! Лёньк, ты снимаешь?
— Само собой.
Сноровисто справившись с замком, мужик достал из пакета не подающую признаков жизни черную кошку и пихнул животину в багажник.
После чего уже неспешно направился обратно — но не к служебному, а к центральному входу.
— Бли-ин! Черная кошка! Черт возьми, как романтично!
— Не вижу никакой романтики. Гринписа на него нет.
— Значит так, Купчина! Я выдвигаюсь за посланцем Ада, — Петрухин толкнул в бок дверцу микроавтобуса. — А ты давай-ка, сфотографируй эту животину во всех ракурсах, а потом убери ее оттуда на фиг. Не то Нарышкину по возвращении стопудово кондратий хватит.
— Давай лучше ты — и сфотаешь, и ликвидируешь? А я послежу?
— Хренушки! У тебя нет до́лжного опыта оперативно-сыскной работы.
С этими словами напарник выскочил из салона и припустил следом за мужиком.
— Угу, опыта у меня нет, — проворчал Купцов и непроизвольно поежился. — А ничего, что я покойников боюсь?..
Подхватив в качестве средства маскировки пустую корзинку, Петрухин заскочил в торговый зал, осмотрелся и «упал на хвост» живодеру. А тот, как ни в чем не бывало, продолжал движение в направлении сектора, где, согласно план-схеме, располагались служебные кабинеты и подсобные помещения.
Дойдя до поворота, за которым должен был начинаться уводящий в глубь здания коридор, Дмитрий притормозил и осторожно выглянул из-за угла.
И правильно сделал. Так как проход в коридор преграждал пост охраны, состоящий из стула и сидящего на нем человека в камуфляже.
— Я не понял, Колян? — вербально притормозил мужика охранник. — А разве ты сегодня не на развозке?
— На ней. Сейчас только до Игоря Алексеевича дойду, и обратно — за баранку.
— Сегодня футбол, не забыл?
— Само собой. Я уже и места в нашем баре забронировал. Так что подходи часикам к восьми.
— Замётано, — подтвердил Колян и двинулся дальше по коридору.
Избавившись от ненужной теперь корзинки, Петрухин выждал паузу и выкатился на финишную, хочется верить, прямую.
— Мужчина! Вы куда?
— Слышь, браток! Колян, он часом не сюда? Не к начальству пошел?
— Он у Игоря Алексеевича. А что?
— Да мы его обыскались. Этот придурок тачилу так поставил, что теперь ни туда — ни сюда. Ни въехать, не выехать.
— Это он может, — интонационно «зажег зеленый свет» охранник, и Дмитрий продолжил движение по коридору, по обе стороны которого располагались двери кабинетов. — Эй! Слышь! Ты промахнулся… Ага, сюда…
Сориентированный на местности Петрухин возвратился к указанной двери, без предварительного стука толкнул оную и по-хозяйски ввалился в помещение.
«О! А это я удачно зашел!»
Небольшая, примерно «четыре на два» комнатушка являла собой ни что иное, как кабинет начальника службы безопасности магазина Игоря Алексеевича Алымова.
Хозяин кабинета — физически крепкий, лет сорока пяти мужчина с легко угадываемой армейской выправкой — в данный момент сидел за своим столом и отсчитывал купюры из увесистой денежной пачки. За этим зело приятственным процессом подобострастно наблюдал стоящий перед Алымовым специалист по вскрытию замков и умерщвлению кошек Колян.
— Добрый всем денечек. Инспектор Петрухин беспокоит, из Общества по охране домашних животных. Извините, что помешал делить шкуру убиенной кошки.
Мужчины удивленно-синхронно подняли глаза на вошедшего и…
…и Алымову хватило какой-то пары секунд, чтобы понять: «Всё, расшибли, запираться бесполезно».
В кабинете подвисла нехорошая тишина. Под занавес которой Игорь Алексеевич севшим голосом попросил:
— Коля, выйди и подожди за дверью.
— Ну зачем же за дверью? — выказал сомнение Петрухин. — У нас здесь такая компания хорошая собралась. Кружок, можно сказать, по интересам. Я ведь тоже оккультными науками увлекаюсь.
— Коля! Выйди! — повысив голос, приказал начальник СБ.
Тоскливо бросив прощальный взгляд на недополученные деньги, подчиненный покинул кабинет.
— Вас, я так понимаю, нанял Нарышкин?
— Не совсем так. Но ход мыслей правильный, — подтвердил Дмитрий. — Вы позволите присесть?
— Да-да, конечно… Чай, кофе, виски?
— Просто водички, если можно?
— Можно и просто. Ну а я, с вашего позволения, вискарика дерну?
— Завидую завистью белого мага. Лично я на работе позволить себе не могу.
— После вашего визита, так думаю, работы у меня больше не будет, — невесело заключил Игорь Алексеевич и полез в металлический сейф, перепрофилированный под мини-барчик.
— Ну, зачем же так пессимистично? — искренне посочувствовал Дмитрий, отчего-то с ходу проникшийся симпатией к совершенно незнакомому человеку. — Кстати, «кукла» и «три карты» — тоже Колина работа?
— Работа — его, — помедлив, хмуро сказал Алымов. — Но идея — моя. Так что — мне и отвечать.
Поскольку в середине недели Виктору Альбертовичу пришлось срочно вылететь в Москву, его очередная встреча с решальщиками в рамках мистического дела о «трех картах» состоялась лишь днем пятницы. Причем состоялась не в директорском кабинете, а — так уж бизнес-географически совпало — в интерьерах ресторана «Альфонс». Сие заведение, принадлежащее старому знакомцу Брюнета, Петрухин с Купцовым активно использовали в качестве места проведения приватных рабочих бесед с разными, условно говоря, «интересными» людьми. По коей причине за ними был негласно, в формате «по требованию», зарезервирован отдельный уютный вип-кабинетик. А так как кухня в «Альфонсе» была в высшей степени недурственной, а счета за выпитое-съеденное, как правило, оплачивал Брюнет, приятели пользовались любой возможностью посетить эти стены, дабы совместить приятное с полезным. Другое дело, что внезапно назначенная шефом сходка персонально для Леонида оказалась нынче совсем некстати. Потому как именно сегодня днем Яну выписывали из больницы, и Купцов, разумеется, собирался лично присутствовать при сём историческом событии.
— В общем, Игорь Алексеевич Алымов на поверку оказался отличным мужиком, — подвел черту Петрухин и почти любовно уставился на только-только поданный нежнейший стейк из мраморной говядины.
— Понятно, рука руку моет, — усмехнулся Виктор Альбертович. — Небось, из ваших? Бывший мент?
— А вот и нет. Он из армейских. Электронщик, без малого двадцать годков на РЛС под Мурма́ном отпахал. Одно слово — «командир». Потому и служба безопасности у него — будьте нате. В основном из таких же бывших. Потому и замки электронные прокусывают — на раз-два.
— Угу. Отличный мужик, — скептически подтвердил Купцов и беспокойно покосился на часы. — Интересно, а животину несчастную он как? Руками душил? Или из табельного завалил?
— Кошка была местная. В смысле, при универсаме столовалась. А накануне ее как раз трагически переехал погрузчик. Вот Алымов и решил: не пропадать же добру!
— То есть вариант с насыланием порчи посредством дохлой черной кошки в книге тоже имеется? — уточнил Леонид.
— Там вообще много чего. Имеется.
— Вы мне так и не объяснили, братцы, что за книга такая? — спросил Виктор Альбертович.
— Книженция занятная. Мне ее Алымов на память презентовал, — Петрухин достал из сумки увесистый том и переадресовал Брюнету. — На, полюбопытствуй.
Книга представляла собой нестандартных размеров фолиант — очевидный новодел, но при этом довольно искусно исполненный под старину. Название на обложке — в золоте и с «ятями» — гласило: «Белая и черная магии: привороты, ворожба и иныя чародейства».
Заинтригованный Виктор Альбертович нацепил очки и с интересом взялся перелистывать страницы, задерживаясь преимущественно на картинках. В нескольких местах он откровенно фыркнул, а в конечном итоге просто заржал в полный голос.
Отсмеявшись, зачитал вслух:
— …не переступайте выплеснутых перед вами помоев или брошенного под ноги мусора, особенно через клочья шерсти и пучки веток. Но если всё же переступили, произнесите: «Грязь ко мне не пристанет»… М-да, редкостная чушь.
— Чушь не чушь, но ведь сработало.
— Да ладно!
— Кабы мы не заставили господина чиновника в приказном порядке отправить супругу в универсам, ноги бы ее там больше не было.
— А теперь и не будет. Учитывая, что водитель Миша залечил свои зубья, — машинально вставил свой «пятак» начавший всё заметнее нервничать Купцов.
— Вы уверены?
— Стопудово, — подтвердил Дмитрий. — Я давеча переговорил с… хм… моим спецагентом: она… вернее, он уверяет, что в ближайшей перспективе у мадам Нарышкиной универсам «Всячина» на подсознательном уровне будет четко ассоциироваться с… э-э-э-э…
— С паранормальными явлениями? — подсказал Купцов и снова посмотрел на часы.
— Именно. Купчина, ты чего всё на часы пялишься? Ждешь кого? Или опаздываешь куда?
— Нет-нет. Все нормально. Хотя…
— Хотя что?
Немного помявшись, крайне щепитильный в вопросе «приоритета служебного над личным» Леонид все-таки решился озвучить за наболевшее:
— Мужики! Мне бы сейчас того… отъехать бы, а?
— Без проблем, — благосклонно отозвался на просьбу Брюнет. — А куда?
— Да так, в одно место.
— А место, я так понимаю, располагается близ Финляндского вокзала? — лукаво прищурился привычно «компетентный» Петрухин.
В ответ Купцов наградил напарника негодующим-испепеляющим.
— Хм… Судя по выразительной мимике, я угадал. Ладно, Витя, давай в самом деле отпустим инспектора? Пока он не взялся рвать и метать.
— Так я же сказал, что не возражаю. Надо, значит надо.
— Ключи отдай. От «фердинанда».
— Ну, начинается, — притворно вздохнул Петрухин. — А от квартиры, случайно, не требуется?
— Дима!
— Всё-всё — умолкаю, отдаю.
Обретший ключи Купцов торопливо распрощался и чуть ли не бегом покинул вип-кабинетик.
— Куда это он так понесся?
— Согласно моим оперативным данным, сегодня Яну Викторовну выписывают из клиники.
— Ну, слава богу! — искренне возрадовался Виктор Альбертович. — Конец моим страданиям!
— …«и разочарованиям, и сразу наступает хорошая погода»,[7] — автоматически среагировал/продолжил Петрухин.
— Чего?
— Не обращай внимания. Это не я — это мое, в коротких штанишках, подсознание… Ну, и как тебе печатное издание? Втыкает?
Брюнет еще немного полистал «странную» книгу и возвратил Дмитрию с вопросом:
— А где ее Алымов вообще раздобыл? Смотрю: выходных данных нет, издательство не указано.
Петрухин бросил на босса удивленный и одновременно уважительный взгляд:
— Витюша, а на тебе пользительно сказывается общение с двумя великими сыщиками.
— В смысле?
— Я говорю: в правильном направлении мыслишь. Книжица сия — товар штучный. Ручной работы, а потому цены немалой. Знаешь, сколько стоит? Полторы штуки баксов.
— Ох, ни хрена себе?! А главное — было бы за что? Подобного дерьма в Интернете — пруд пруди.
— Верно. Но тут ведь все дело в том, как подать. Матерьялец. Короче, история там нарисовалась следующая…
В начале третьего в просторном холле приемного покоя показалась Яна Викторовна Асеева. Сугубо внешне — вполне себе здоровая, кабы не лангета на колене да медицинская тросточка, на которую она, слегка прихрамывая, опиралась.
Первым «магистрального» юрисконсульта приметил Глеб и с визгом «Мама!» бросился навстречу. Следом подтянулись взволнованная Ольга Антоновна с букетом и Ирина Купцова без такового, но зато с предусмотрительно захваченной из дома дорожной сумкой. В которую, пока родные ахали/охали, принялась деловито укладывать многочисленные Асеевские пакеты с больничными вещами. Минут через пять, когда первые, связанные с возвращением блудной дочери в мирскую жизнь, страсти улеглись, Ольга Антоновна спохватилась и укоризненно вопросила:
— Ирочка! А как же мы теперь? А машина-то? Вы говорили, что кто-то должен был подъехать? Ведь Яночке-то, с ее ногой…
— Должна быть. Вернее — должен, — озабоченно подтвердила Купцова-младшая. — Ума не приложу, где этого Лёнечку черти носят? Сейчас наберу.
— А кто такой Лёнечка?
— Коллега. По работе, — быстро и немного смущенно ответила Асеева.
— Очень близкий коллега, — внесла поправку Ирина, прислушиваясь к гудкам. — Вне доступа… Ну, я ему сегодня вечером устрою!.. Да вы не расстраивайтесь, Яна. Наверняка их с Петрухиным в последний момент Брюнет припахал.
— А я и не думала. Расстраиваться.
— Просто у вас такой вид.
— Какой?
— А кто такой Брюнет? А Петрухин? — снова втиснулась с уточняющими вопросами Ольга Антоновна.
— Еще парочка. Коллег, — раздраженно пояснила Асеева. — Да и черт с ними. Пойдемте к метро. Как-нибудь доковыляю.
— Никакого метро! — сказала как отрезала Ирина. — Ждем еще пять контрольных минут, и я вызываю такси!.. Нет! Никаких возражений! Контора опоздала — значит, контора и оплатит!
— …Дальше — больше, — продолжал свой занимательный рассказ Петрухин. — Холодильник, кровать по фэншую переставили — это еще полбеды. Затем в ход пошли заготовки целебных трав. Как результат — вся квартира, за исключением ванны и сортира, оказалась в сушеных вениках. Потом она самолично размалевала потолок в спальне некими кабалистическими пентаграммами. Ну, и там по мелочи — хрустальные шары, куриные лапки, заговоренные ладанки. Апофеозом стало заявление, что супружеский секс отныне они будут практиковать исключительно в астрологически выверенные дни.
— А вот это уже лютое мракобесие! — заключил Брюнет.
— Вот и Алымов так же посчитал. Тем более что на все эти магические телодвижения уходила львиная доля семейного бюджета. Короче, взял он супружницу за жабры (они же — горло), та и раскололась. Не сразу, конечно, а когда воздуху перестало хватать.
— Раскололась на предмет чего? Дури собственной?
— На предмет того, что по совету подруги третий месяц посещает сеансы преподобного мага Серафима. В целях укрепления семейного очага. С той же целью ею была приобретена сия редкая книжица. От автора и по цене автора-производителя.
— Что? И эта туда же? — удивлению Виктора Альбертовича не было предела. — М-да… Вокруг этого Серафима просто какой-то клуб первых жен соорганизовался.
— Очень емкое сравнение. Серафим качественно и со знанием дела разводит первых жен. А разводя — раздевает. Первых мужей. Причем те об этом, как правило, не догадываются, поскольку одним из условий посещения сеансов является полная тайна вкладов. Дескать, иначе магия не сработает.
— Неплохо придумано, — оценил комбинацию Брюнет. — И что Алымов?
— Я ж тебе говорю — правильный мужик оказался. Наш человек, короче…
— Ай, молодца! — заливисто хохотал, утирая выступившие слезы, Брюнет. — Ну, спасибо, Борисыч! От души повеселил. А книжку эту Алымов, значится…?
— Да, изъял у супруги в момент капитальной приборки. Полистал на досуге и решил применить на практике пару-тройку магических приемчиков, дабы отвадить клептоманку Нарышкину от их магазина. Потому как ущерб от ее шоппинга универсам нес немалый, а связываться с супругой вип-чиновника — себе дороже.
— Логично.
— Более чем. Словом, «следствие закончено — забудьте». Так и можешь доложить Стасику Аркадьевичу. Вот только сперва надо подумать, как грамотно вывести из-под удара Алымова. Грех это, столь креативного российского офицера подставлять.
— Согласен, грех, — отсмеявшись, подтвердил Виктор Альбертович. И, неожиданно посерьезнев, добавил: — Хорошо, подумаем. И не только над этим.
— А над чем еще?
— Есть во всей этой идиотской истории один момент, который меня, признаться, тревожит.
— Что за момент? — недовольно напрягся Петрухин.
— В самое ближайшее время озвучу, но для начала нужно уточнить кое-какие детали. И как раз этим я, пожалуй, прямо сейчас и займусь. Так что ты тут, Борисыч, допивай-доедай в гордом одиночестве… — Виктор Альбертович поднялся из-за стола. — Да, и сегодня в конторе можешь не появляться. Я разрешаю.
— Ай, спасибо, благодетель! Я так понимаю, сей широкий жест с твоей стороны следует расценивать как награду за наше очередное талантливое раскрытие?
— Не ерничай! — посуровел Брюнет. — Будет вам — и награда, и белка со свистком. Всему свое время. А пока в качестве аванса можешь дополнительно схомячить порцию Леонида Николаевича.
— Думаешь, побрезгую? А вот ни фига подобного, — принял «вызов» Дмитрий и пододвинул к себе купцовскую тарелку с его любимыми рыбными котлетами…
Помимо долгожданной выписки Яны Викторовны, нынешним вечером случилось еще одно событие из разряда судьбоносных: Леонид впервые удостоился приглашения в гости к Асеевым.
Все вышло достаточно спонтанно, без до́лжной психологической подготовки, но тем не менее официальная часть мероприятия — сиречь, торжественный ужин, на котором присутствовали Ольга Антоновна и Глеб, в целом прошла вроде как удачно. Ну, а после ужина бабушка с внуком переместились в гостиную на просмотр очень кстати купленного Купцовым нового полнометражного мультика. Устроив таким образом вожделенный для Леонида тет-а-тет с объектом воздыхания.
В кульминационный момент непросто складывающейся промеж двоих беседы на плите засвистел, захлюпал носом чайник. Реагируя на его призывы, Яна потянулась за своей тросточкой-«помогалочкой», однако Купцов решительно пресек ее попытку подняться:
— Сидите уж, госпожа хромоножка. Позвольте мне немного похозяйничать?
— Сделайте такое одолжение, — разрешила Асеева, у которой ближе к вечеру привычно разболелась нога. Снимая боль, Яна позволила себе непривычно «злоупотребить» и, как результат, довольно быстро захмелела. — Чашки в настенном шкафчике, ложки — в столе, правый ящик.
Леонид деловито занялся организацией чайной церемонии. Вот только подвисший в воздухе, оставшийся без ответа вопрос никак не выходил у него из головы.
— И все-таки, Яна… — осторожно переспросил он, возвращаясь к недовысказанному. — Может быть, скажешь — почему?
— Экий вы настырный, инспектор.
— У меня работа такая.
— У моего мужа когда-то была точно такая работа. Ты в курсе, чем это закончилось?
— Нет, — как можно равнодушнее сказал Купцов.
— Вот только не ври мне, Лёня! Ни за что не поверю, что за всё это время ты так и не удосужился изучить мою изнаночную и подноготную. В противном же случае — грош вам цена, господа инспекторы.
— Ну, я единственно знаю, что он, вроде как, работал у Брюнета. И что его… хм… убили?
— Да. Он работал на Брюнета и занимался примерно тем же, чем отныне занимаетесь вы с Петрухиным. Вот только времена тогда были — не чета нынешним. Тогда Виктор Альбертович еще только пытался зайти на вологодский заводик, коему впоследствии суждено будет стать базовым предприятием «Магистрали». И вот в один совсем не прекрасный день Брюнет отправил Севу на стрелку с местными архаровцами. — Голос Яны звучал сейчас отрешенно, бесстрастно. — Приказал оружия не брать, так как вопрос решался якобы самый заурядный. Вот только противоположную сторону об этом в известность почему-то не поставили… Лёня, будь любезен, закрой дверь поплотнее… Спасибо. И дай мне, пожалуйста, сигарету.
— Ты же не…
— Дай. Мне. Сигарету! И зажигалку.
Купцов покорно выложил на стол затребованное. Асеева неумело, слегка закашлявшись, прикурила, после чего продолжила невеселый рассказ.
Вернее — завершила оный:
— Так я осталась без мужа, вдобавок беременная. А еще через месяц — и без работы.
— А почему без работы?
— Когда наше УСБ узнало, что муж погиб в результате «бандитской разборки», меня вычистили из органов. Конечно, они не имели законного права так поступить. Поэтому просто создали вокруг меня такую «надлежащую» атмосферу, что я уволилась сама.
— Ты служила в милиции? — потрясенно переспросил Леонид.
— Господин инспектор! — сердито прикрикнула на него Асеева. — Я ведь, кажется, просила вас…
— Но я в самом деле не знал! Честное слово!
И это было чистой правдой. После того, как на днях Петрухин вправил напарнику мозги, Леонид отказался от былого намерения собрать «информационное досье» на любимую женщину.
— Да, служила. Вольнонаемной в юридической службе при ОВО, — горько подтвердила Яна. — В течение нескольких месяцев пыталась найти хоть какую-то работу, но с грудным ребенком никто брать не хотел. Отчаявшись, наплевала на гордость и принципы и обратилась за помощью к Брюнету, который предложил мне должность юрисконсульта. Наверное, я должна быть ему за это благодарна? — риторически вопросила Асеева, изо всех сил стараясь говорить бодро. — Вот только я — НЕ БЛАГОДАРНА!.. Знаешь, порой я физически не могу переносить его присутствие. Мне кажется, он догадывается об этом, вот только вида не подает. Виктор Альбертыч у нас — о-о-очень деликатный мужчина, — последнюю фразу Асеева произнесла с плохо скрываемой злостью.
В замкнутом кухонном пространстве подвисла звенящая тишина вкупе с не находящими внешнего выхода клубами табачного дыма.
Леонид поднялся, распахнул форточку и, продолжая стоять к Асеевой спиной, негромко произнес:
— Теперь я понимаю… Почему…
— Да! Именно поэтому! — алко-нервно согласилась Яна. — При всем моем к тебе уважении, Лёня. Уважении и…
— И? — невольно напрягся Купцов.
— Хорошо, коли уж тебе так хочется польстить своему самолюбию, я докончу фразу: «Уважении и… Любви».
Среагировав на вырвавшееся откровение, хотя бы и сказанное в алкогольной запальчивости, Леонид обернулся и увидел, как напряглось, сделавшись непроницаемым, лицо любимой женщины.
— Ты не ослышался. Любви!
— Спасибо.
М-да… Более идиотскую реакцию трудно было даже вообразить.
— Вот только я не хочу входить в одну и ту же реку дважды. И не собираюсь снова строить свою жизнь с «шестеркой» Брюнета!
— А почему вот так вот сразу — и с «шестеркой»?
— А кто же ты, Лёнечка, милый? Ты и твой драгоценный Петрухин? Кто вы, как не мальчики на побегушках у богатого папика с криминальным прошлым и мутным настоящим?!
Асееву буквально трясло. Глаза ее метались как бешеные, губы дрожали, силясь высказать всё то, что накопилось, но пока ещё сдерживаясь.
Леонид сделал было шаг навстречу, намереваясь прижать (успокоить, утешить, зацеловать) Яну к себе, но…
…Но в итоге лишь смущенно отвел глаза и теперь уже сам потянулся за спасительной сигаретой. Ему решительно нечего было возразить на убийственные, ранящие в самое сердце слова.
«Нечего» — так как, по сути, всё произнесенное Яной было, хотя и горькой, но — Правдой.
Буквально за час погода резко испортилась: небо одномоментно почернело, налетел сильнейший ветер, и вопреки утренним оптимистичным заверениям синоптиков ливень пошел стеной. Издыхающий, непривычно теплый для Питера октябрь продолжал блажить и выкидывать коленца.
По этой причине, вместо запланированной прогулки в Михайловский сад, встречу с Анастасией Глинской в экстренном порядке пришлось перенести на внутреннюю территорию просторного брюнетовского «Хаммера». Вышколенные шофер и телохранитель в данный момент безропотно продолжали пережидать приватный разговор босса, находясь в непосредственной близости «за бортом». Скучковавшись под дамским зонтиком, любезно одолженным у госпожи Глинской, смотрелись они довольно комично…
— …А вообще — как живешь, Настя?
— Знаешь, Виктор, как это говорится: «Живу хуже, чем все, но лучше, чем некоторые», — печально улыбнулась старая знакомая.
— В общих чертах понятно… Ты Федора когда последний раз видела?
— Недели три назад. Улучила момент, когда его молодуха на Кипре загорала.
— И как он? Я что-то в последнее время категорически не могу до него дозвониться, — пояснил Виктор Альбертович и, вздохнув, добавил: — Да и побаиваюсь, если честно.
— Да я и сама… Знаешь, Виктор, дело ведь не в том, что Федор меня бросил ради… ради этой…
— А в чем же?
— В том, что за последние полтора года он превратился в полную развалину.
— Думаешь, кабы остался с тобой, болезнь не стала бы столь быстро прогрессировать?
— Не знаю, — грустно покачала головой Анастасия Владимировна — сухощавая, миниатюрная женщина лет пятидесяти, со следами былой красоты на неулыбчивом усталом лице. — Просто у меня такое чувство, что, когда он сошелся с Ольгой, его… словно бы сглазили.
— Что-что? Как ты сказала?
— Сглазили.
— Зная тебя столько лет, уверен, что по крайней мере это всяко не твоих рук дело, — сделал неуклюжую попытку пошутить Брюнет.
Которого в свете последних событий упоминание очередного случая «сглаза» предсказуемо напрягло.
— Нет, не моих. Напротив, я до сих пор вспоминаю только самое хорошее: и про Федора, и про наши отношения… — По щекам Глинской непроизвольно потекли тоненькие струйки слез. — Все-таки почти двадцать пять лет вместе прожили. Жаль, не дал нам бог детей. Иначе — кто знает, как оно могло…
Виктор Альбертович дружески приобнял женщину за плечи:
— Перестань, Настя. Не надо.
— Да-да. Извини…
— Скажи, а когда примерно у Федора всё это дело началось?
— Месяцев через пять после того, как она… как она вселилась в наш дом. Но поначалу все еще было не столь критично: ну аппетит пропал, ну бессонница, болячки старые повылезали… В нашем возрасте это вполне естественно.
— Это точно. Я и сам в последнее время чувствую себя отвратительно. Особенно по утрам. И особенно в районе спины и, прости за такую интимную подробность, седалища.
— Но потом — все хуже и хуже. Когда я последний раз к нему приехала, просто не узнала: худющий, кожа желтая, глаза ввалились, самостоятельно даже сидеть не в состоянии, не то что подняться. Я ему говорю: «Федор! Как же так? А что врачи? Если наши ничего не могут поделать, может, тебя куда-нибудь в Европу свозить-показать?»
— А он?
— Отмахнулся. Мол, поздно уже показывать. Дескать, все едино — не жилец, так чего напрасно суетиться?
— Может, у него по деньгам сейчас сложно? — предположил Брюнет. — Я в курсе, что после кризиса у него бизнес ощутимо просел. Правда, до меня доходили слухи, что Федор контрольный пакет продавать вознамерился чуть ли не скандинавам каким-то. Ты случайно не в курсе за это?
— Нет, про его нынешний бизнес я ничего не знаю.
— В общем, предлагал я ему ссуду. Причем, на весьма приемлемых условиях. Но Федор наотрез отказался. Гордый.
— Да. Он — гордый… А вот она…
— …а она — стерва конченая, — убежденно докончил Виктор Альбертович. — Слушай, Настя, а как ты в квартиру попала? Если Федор, как говоришь, уже не ходячий?
— Мне Лариса Васильевна открыла, домработница наша. Помнишь?
— Прекрасно помню, душевная была тетка. Погоди! Так Ольга что, не выгнала ее?
— А зачем? — печально отозвалась Глинская. — Где ты, Витя, сейчас найдешь такое золото? Да еще за такие смешные деньги. Это как в классической барской усадьбе: хозяева меняются, слуги остаются. Хотя… Что касается персонально Ларисы — она не слуга. Она — друг, преданный друг…
Когда лучшая подруга узнала, что Наталья ушла от Наровлянского, не прожив с ним и двух месяцев, то, компенсируя небогатый внутренний запас непечатных выражений, выразительно покрутила пальцем у виска. Когда же несколько дней назад выяснилось, что вдобавок Натаха еще и вернулась к своему бывшему мужику (он же — бывший опер), — почти всерьез озаботилась психическим здоровьем подруги. Ибо человек, а вернее будет сказать — женщина, находясь в уме здравом, ни за что не поменяет солидное, обеспеченное, во всех отношениях положительное «шило» на грубое, пьющее, с позором вычищенное с полицейской службы «мыло».
Впрочем, в данной ситуации «не нашлось, блин, слов» не только у подруги. Сама Наталья также оказалась не в состоянии рационально объяснить (даже хотя бы и самой себе) собственных мотивов, эмоций и устремлений. Разве что инстинктивно, на подсознательном уровне как бы окончательно и как бы бесповоротно понять, что Петрухин — единственный мужчина, с которым ей по-настоящему комфортно двигаться по жизни. Причем «двигаться» — и через радости, и через невзгоды, и через «как фишка ляжет».
Кабы Наталья и в самом деле обратилась к психологу (здесь — к психологу толковому, разумеется), тот без особого труда смог бы подковырнуть и вскрыть сей «ларчик». Ведь внешне сложные, казалось бы, вещи на деле чаще всего имеют самое простое объяснение. Вот так и здесь всё было предельно просто. А именно: с некоторых пор Наталье всего лишь… разонравилась однообразная размеренная жизнь.
Годы, проведенные с Петрухиным, отравили ее организм, превратив в своего рода «адреналиновую наркоманку». Потому что, как есть такая профессия — «опер», равно так же существует и другая — «жена опера». И те и другие, проживая день за днем, испытывают массу эмоций, стрессов, непредсказуемых и невероятных приключений. И со временем уже не могут без всего этого обходиться. Будучи не способными подзаряжаться от «спокойствия», они питаются исключительно классическим «покой нам только снится».
Да, имел место быть в жизни Натальи момент, когда она вдруг взялась целенаправленно мечтать о том, что ее идеальный мужчина станет ежедневно возвращаться домой к 19:00. Причем трезвый, с букетом и с «чего изволишь, родная?». И, как ни странно, в самом начале года эта ее мечта неожиданно материализовалась в лице Наровлянского.
Казалось бы — вот они: счастье и домашние тапочки. Однако на поверку сказка о принце на белом коне быстро обернулась «чернушным ужастиком». Нет, с позиций краткосрочного отпуска жизнь с Сережей, безусловно, была по-своему замечательной. Вот только, как выяснилось, жизнь не может быть вечным отпуском.
Буквально через месяц сосуществования на одном пространстве с Наровлянским Наталью охватила тоска лютая, причины которой она тщательно искала, но — не находила. «Как же так? — искренне недоумевала она. — Я ведь так ждала, так хотела именно этого?!»
Постепенно Наталью стали утомлять и раздражать и букеты, и возвращения к 19:00, и ежечасная готовность исполнять любой каприз. Психотипу «оперская жена» мучительно не хватало… былых банальностей. Включая такие неэкзотические, как, например, «банальный скандал». Вот только естественных причин скандалить не сыскивалось. И тогда в какой-то момент она начала срываться просто так. Однажды взяла да и шарахнула об пол чайник с кипятком. Вроде как малость полегчало. Правда, приошпаренный Наровлянский стал поглядывать на нее как-то… хм… косо.
Дальше вполне могло перерасти в «больше». Но, к счастью Наровлянского, не переросло: через две недели после «чайника» Наталья безотчетно собрала вещи и ушла. Поначалу — в никуда. А затем, когда звезды выстроились в правильном прежнем порядке, вернулась к Димке. Который, хотя и шел по жизни эдаким раздолбаем, был и оставался настоящим, надежным. Здесь уместно провести аналогии с «бородатым» анекдотом про священника и его попутчика. То бишь Наровлянский жил исключительно «правильно, но зря». А вот Петрухин — абсолютно неправильно. Но, при всем при том, вроде как… не зря небо коптил. Именно таким он и был дорог Наталье… Словом, начавший бродяжить сызмальства так бродягой и останется. Равно как: кочующему с цыганами — оседло не жить, фартовой воровке — прачкой не быть.[8]
И вообще: «полюбите нас черненькими, а беленькими нас всякий полюбит»…[9]
Расслабленные, приятно утомленные после бурного соития Петрухин и Наташа потихонечку приходили в себя, лежа в обнимку на старенькой, до каждого интонационного скрипа знакомой обоим тахте.
Мягкий, приглушенный, рассеянный свет ночника, вкупе с доносящимся из дешевенькой магнитолы хриплым голосом Марка Нопфлера, дополнительно усиливал и без того зашкаливающую, буквально разлитую по комнате Страсть.
В какой-то момент высвободившись из объятий любимого, Наталья сладко потянулась, выгнувшись как кошка и обведя взглядом комнату, в обстановке которой со времени их майского расставания практически ничего не изменилось, и с легкой иронией констатировала:
— …Я смотрю, уход в большой бизнес существенно не отразился на твоем материальном благополучии? Даже на музыкальный центр не накопил? А еще мнит себя меломаном.
— Увы мне! — показно вздохнул Петрухин. — Полковник Кудасов по-прежнему нищ, как дрищ.
К слову, наикрутейшую стереосистему «PIONEER», которую Дмитрий на эйфории приобрел на премиальные деньги, полученные от Брюнета за раскрутку истории с дерзким киллером Сашей, он, спустившись с небес на землю, продал буквально через месяц. Продал по Интернету, а следовательно, ощутимо дешевле. Продал, дабы сделать очередной транш на специально открытый банковский счет.
«Который давненько следовало пополнить», — некстати вспомнилось сейчас Петрухину.
— А что так? — игриво поинтересовалась Наталья. — Твой олигарх — жмот? Или его подчиненный — мот?
— Всего понемногу: и того, и другого, — ограничился нейтральным Дмитрий и перескочил на заведомо провокационное: — Что, успела привыкнуть к роскоши? Ну да, эта штука быстро затягивает.
— Петрухин! Я тебя сейчас укушу!
— Да за ради бога.
— Не за ради, а за… Да вот хотя бы за плечо.
С этими словами любимая женщина и в самом деле шутливо клацнула Петрухина за предплечье.
— Эй! Ты что?! Больно же!
— А вот будешь в другой раз помнить! Прежде чем всякие гадости говорить. А то сначала клялся: «Кто старое помянет, тому глаз вон». А теперь… Вот и давай сюда свой глаз…
— Помогите! Хулиганка зрения лишает… Натаха, перестань! Я… я не могу без глаза… Мне тебя будет плохо видно… А я хочу видеть тебя всю!
Дмитрий резко потянул на себя махровую простыню, склонился над разгоряченным, мгновенно отозвавшимся на прикосновение податливым женским телом и, осторожно приняв в рот отвердевший сосок, начал ласкать его.
Наталья в истоме прикрыла глаза и…
…и тут же распахнула их, скорчив недовольную гримасу. Именно так она отреагировала на неожиданно заурчавший Петрухинский мобильник.
Нехотя выпустив слегка шершавый Натахин сосок, Дмитрий перевалился на другой бок, подхватил лежащую на полу трубку и, с трудом сдерживая яростное, отозвался:
— С вами говорит телефонная служба точного времени! Московское время: ночь часов тридцать пять минут. НОЧИ!.. Узнал-узнал. Тебя и Путина я узнаю всегда… И что? Эта новость не заслуживает того, чтобы дождаться хотя бы рассвета?.. Хорошо. Ты — начальник, я — дурак. Дальше что?.. Хм… Допустим. Но я не вполне понимаю смысл… А что у тебя, Витя, с этим Глинским?.. Понял. Дружба — дело святое… Ну, хорошо. Мы покумекаем с Купчиной, что там можно будет предпринять. Только можно не прямо сейчас?.. Ай спасибо, добрый человек!..
Петрухин сбросил звонок, на всякий случай теперь уже выключил телефон и перевернулся к любимой женщине с ворчливым:
— Ох, не дают мне житья черно-белые маги!
— Это который Глинский? — уточнила Наталья. — Часом, не тот, жену которого я встретила в клинике неврозов в палате Нарышкиной?
— Он самый. А что?
— А сколько ему лет?
— Скорее всего, ровесник Брюнета, — рассеянно предположил Дмитрий. Которого в данную минуту занимали отличные от брюнетовской старой дружбы «вечные ценности».
— Надо же? Молодец какой!
— В каком смысле «молодец»?
— А в таком, что жена у него — беременная.
— Да быть такого не может! Глинский — он неизлечимо больной, да вдобавок еще и неходячий… Погоди, а ты откуда знаешь?
— Я, между прочим, врач. А вдобавок — женщина. Короче, там явно восемь-девять недель срока.
— Даже так? Хм… Интересное в таком разе получается кино…
А вот теперь в мозгу у Петрухина и в самом деле засвербило-заколотило нечто, проходящее по разряду «профессиональный интерес»:
— А скажи-ка мне, как врач и как женщина: не упоминала ли, случаем, при вашем разговоре мадам Нарышкина об обстоятельствах знакомства господина Глинского с его новой супругой?..
Секретно
Экз. един.
Шестериков В.
Ляпунов М.
Воропанов А.
СВОДКА № 12
Количество листов: 2
*** 403 ***
Н — Доброго! Нарышкин беспокоит. Есть минутка?
Г — Для вас, Станислав Аркадьевич, сыщем и поболее.
Н — Скажи, правильно ли я понял из вашего электронного письма, что, по заверениям твоих… хм… решальщиков, отныне вся эта чертовщина прекратится раз и навсегда?
Г — Вы абсолютно правильно поняли. Единственно, с посещением именно этого сетевого универсама они настоятельно рекомендуют погодить. Хотя бы с годик.
Н — Без проблем. Только я все равно не понимаю: какая тут может быть связь?
Г — А не нужно ничего понимать. Просто — погодить и всё.
Н — Загадками изволишь говорить, Виктор Альбертович.
Г — А в нашей жизни, Станислав Аркадьевич, без загадок — скуШно жить.
Н — Ну-ну. Знаешь, а я тут вознамерился в австрийскую клинику свою благоверную определить. Там, говорят, хорошо клептоманию лечат.
Г — И это правильно… В смысле, душевное здоровье — оно самое важное… Кстати, Елена Ивановна перестала посещать этого хм… мага?
Н — После твоего рассказа я ей строго-настрого запретил. Правда, сегодня вечером у нее будет еще один сеанс. Но это — самый последний. Больше — ни-ни!
Н — Станислав Аркадьевич, у нас к вам огромная просьба. Вернее не к вам, а скорее к супруге.
Г — А что такое?
Н — Не могла бы она на этом сеансе попросить Серафима без очереди принять одну нашу… хм… сотрудницу?
Н — Но зачем? Вы же мне сами во всех цветах радуги живописали, что этот маг — прохвост и шарлатан?
Г — Э-э-э-э… мне бы пока не хотелось…
Н — Что, опять загадки?
Г — Они самые.
Н — Ну, хорошо. Как ее зовут? Эту вашу сотрудницу?.. Сейчас, повиси минутку, я поищу чем записать… Диктуй.
Г — Асеева. Яна Викторовна Асеева…
Н — Есть, записал. Хорошо, я передам эту информацию Леночке. Думаю, что уже сегодня вечером она тебе сама перезвонит…
Настоящий телефонный разговор к оперативной разработке «Трубачи» прямого касательства не имеет, однако подтверждает наличие неформальных доверительных отношений между Голубковым и заместителем Главы КУГИ Нарышкиным.
Предлагается:
1. Проверить информацию о направлении супруги Нарышкина на излечение за границу. Установить австрийскую клинику, условия проживания и стоимость восстановительного курса (исп. — Шестериков).
2. Информацию о частной практике т. н. «Серафима» передать в УБЭП (исп. — Ляпунов).
В предсумеречном вечерье, в час, когда экономный «Ленэнерго» только-только нехотя зажег уличные фонари, «фердинанд» решальщиков вкатил во двор элитного новостроя в неэлитных Коломягах и припарковался в створе подъезда, в коем проживал преподобный маг Серафим. Проживал, согласно полученным оперативным данным, в гордом одиночестве, но — с время от времени приходящей полюбовницей. Последняя магическим даром не обладала, являясь всего-навсего продавщицей средней ценовой руки бутика. Что, с учетом имиджевого позиционирования мага, смотрелось малость «некомильфо».
Получив последние наставления, Яна Викторовна, по-прежнему вооруженная (здесь — в обоих смыслах) тростью, выбралась из микроавтобуса, проковыляла к подъезду и нажала кнопку вызова на домофоне.
— Кто?
— Добрый вечер. Это Асеева. Мне назначено на девятнадцать тридцать.
— Вы одна?
— Разумеется.
— Проходите…
Не секрет, что для работника сферы магических услуг визуальная образность является немаловажным инструментом в части вызывания эмоциональной реакции посетителя.
Между тем, ничего «сверхъестественного» во внешности Серафима не наблюдалось. Скорее даже наоборот. То был невысокий, плотненький (и не более), весьма заурядной внешности мужчинка лет сорока пяти, с проплешинами залысин на голове, что вступали в определенный диссонанс с густым волосяным покровом на кистях и тыльных сторонах ладоней. Цивильный строгий костюм-двойка, в котором Серафим принял Яну Викторовну, даже при самом богатом воображении на одеяние мага также не тянул.
Следуя приглашению хозяина, Асеева проследовала в кабинет, от лицезрения коего изначальное ее разочарование лишь усилилось. Здесь также не было ну совершенно ничего магического! Сама комната скорее напоминала кабинет психоаналитика, каким его обычно показывают в американских фильмах: стол, два стула, кушетка, полки с книгами, стереосистема на подоконнике. На одной из стен помещался гобелен с абсурдистским рисунком, да и тот — явно недавне-китайского происхождения.
— Вы, наверное, ожидали увидеть нечто иное? — улыбнувшись, «считал» асеевские эмоции Серафим.
— Если честно — да.
— В отличие от моих многочисленных… э-э-э… коллег, я не завлекаю клиентов дешевым антуражем, почерпнутым из голливудских ужастиков категории «В». Впрочем, если для вас это столь принципиально, готов соответствовать… Вот, извольте взглянуть.
С этим словами Серафим сдвинул в сторону гобелен, исполнявший, как выяснилось, функцию шторы, что скрывала проход в невеликое помещение «кладовочного типа». И вот в нем-то и обнаружился не поддающийся исчислению разнообразный магический скарб, бессистемно распиханный по грубо сколоченным полкам, а то и вовсе небрежными кучками сваленный на пол.
М-да… От подобного радующего ворожейный глаз ассортиментного изобилия та же преподобная мадам Александра, которая Маргарита, всяко бы изошла — сперва на слюну, а затем — на зависть черную. Один только человеческий череп чего стоил!
— Я даже могу переодеться в расшитый звездными пентаграммами халат и нахлобучить колпак, — любуясь произведенным эффектом, предложил Серафим. — Как у Мерлина в диснеевском мультике. Знаете?
— Конечно, у меня сын его просто обожает, — подтвердила Яна. — Спасибо за предложение. Но, думаю, что вполне обойдусь и без колпака.
— Прекрасно. Тогда завершим с мини-экскурсией и займемся делом. Прошу. Хотите — присаживайтесь на стул, хотите — ложитесь сюда, на кушетку. Обувь можно не снимать.
— Нет-нет, я лучше на стул.
— Как вам будет угодно… Нуте-с, какая же беда привела вас ко мне, любезная Яна Викторовна?
— А почему сразу «беда»?
— Да потому что с радостью ко мне, увы, не приходят… Впрочем, дайте-ка я попробую угадать сам…
Серафим заступил за спину к Яне, бесцеремонно наложил волосатые руки ей на голову и принялся совершать круговые поглаживающие движения, постепенно увеличивая «силу нажима».
Какое-то время он молчал, а затем принялся озвучивать оргвыводы:
— Совсем недавно — с месяц назад, может, чуть больше, — вы перенесли очень серьезную травму…
— Ну, это можно было сообразить и без магических пассов, — не удержалась от сарказма Яна, намекая на оставленную в прихожей трость.
— То была не бытовая травма… — не реагируя на ремарку клиентки, продолжил Серафим. — Не падение… Не… Да, вот теперь отчетливо вижу — это было дорожное происшествие… Вас сбила машина…
После таких слов Асеева резко посерьезнела лицом, поскольку озвученная подробность была уже достаточно существенной.
Между тем Серафим продолжает «колдовать»:
— Но это — не сама БЕДА, а лишь ее следствие. Первопричина скрывается в вашем прошлом… Пожалуйста, держите голову прямо и не шевелитесь… Я пытаюсь сканировать вашу ауру… Да, вот сейчас я со всей отчетливостью вижу… Ваш муж…
— Что муж?!!
— Сидите спокойно! Вы мне мешаете!.. Итак, ваш муж… Он… он умер… Пять, быть может, шесть лет назад… Нет, это была не болезнь… Что-то другое… Он умер… умер насильственной смертью… Его… Его убили. Ведь так?..
Близкую к полуобмороку Яну неожиданно повело в сторону, и, кабы Серафим не успел заботливо подхватить ее, все могло закончиться падением на пол.
— Что с вами? Вам плохо? Может быть, стакан воды?
— Да. Если не трудно…
— Секундочку. Посидите — я сейчас. Только не вставайте. Слышите?..
Дожидаясь возвращения Асеевой, решальщики краем глаза вели наблюдение за подъездом и продолжали обмениваться результатами оперативно-поисковых мероприятий последних двух дней. Где каждый из них отработал по сугубо индивидуальным направлениям/программам.
— Короче, выяснил я, как он это делает.
— И как же? — заинтригованно спросил Купцов.
— У этого Серафима, который в миру — Востриков Евгений Владимирович, есть друг — некий Андрей Лебедев. Они с ним в одном отделе служили. Так вот сейчас Лебедев на пенсии и руководит небольшим детективным агентством. Суть улавливаешь?
— Хочешь сказать, что, перед тем как принять в обработку очередную клиентку, маг заказывал другу подробное досье?
— Именно! — Дмитрий эмоционально шлепнул ладонью по приборной панели. — Соответственно, гонорары опосля делятся пополам.
— Да что ж это на белом свете деется-то? Куда ни плюнь — всё едино попадешь в бывшего мента?
— Издержки полицейской реформы, с ее двадцатипроцентным сокращением личного состава. Куды податься бедному крестьянину? Вот служивый люд и подается — кто в маги, кто в детективные, не побоюсь этого слово, áгенты.
— А некоторые — в «шестерки», — вполголоса добавил за наболевшее Леонид.
— Это ты о чем, дружище?
— Да так… О! А вот и Яна!.. Не понял? Чего это с ней?
Вышедшая из подъезда юрисконсульт «Магистрали» была мертвецки бледна и двигалась в направлении микроавтобуса, пошатываясь, словно бы в полусне.
Взволнованный Купцов остервенело рванул дверь и бросился навстречу.
— Яна! Что?! Что случилось?
— Он… Он… — В широко раскрытых, невидящих глазах проступили слезы. — Там всё по-настоящему… Он на самом деле, понимаешь?..
— Что на самом деле?
— Он — настоящий, взаправдашний маг. Он… — слезы тут же сменились рыданием в голос, — он мне все рассказал. Про меня, про Севу, про всю мою жизнь… Понимаешь?
— Само собой, — удовлетворенно подтвердил подошедший Петрухин. — Я бы удивился, кабы оно вышло как-то иначе.
— Дмитрий Борисович! Это совсем не смешно! — Здесь Асеева безутешно уткнулась в купцовское плечо. — Лёня… я… Меня… меня по-настоящему сглазили. Понимаешь?.. Господи! Что же мне делать?..
Деликатно, хотя и нетерпеливо, выждав, когда рыдания сменятся всхлипами, Дмитрий уточнил:
— Яна Викторовна! Надеюсь, вы не забыли обронить сережку?
— Что? Какую сережку?
— Всё понятно. Мы забыли… Значится так: давайте-ка вы сейчас скоренько успокоитесь и максимально соберетесь.
— Дима! Ты же видишь, в каком она состоянии! — заблажил Купцов. — Может быть…
— Не может! — сердито рыкнул Петрухин. — Вы что, забыли, зачем мы сюда приехали? Короче, Яна Викторовна. Вы меня слышите?
— Слышу.
— Вам надо будет вернуться к домофону и попросить нашего прорицателя впустить вас обратно. Поскольку «вы обронили в его квартире сережку».
— Дима, оставь ее в покое! Мы прекрасно справимся сами.
— Не справимся! После истории с Алымовым наш Серафимушка не впустит в свое жилище незнакомого мужика… Ну же, Яна Викторовна, давайте отыграйте бенефис до конца. А после, обещаю, я самолично сниму с вас всякую порчу…
На негнущихся ногах, с двух сторон поддерживаемая решальщиками Асеева покорно возвратилась к подъезду и нажала кнопку вызова.
— Кто? — донеслось в ответ недовольное.
— Серафим, извините, пожалуйста. Это — Асеева… Я… я где-то у вас в квартире сережку потеряла. Кажется…
— Какую еще сережку? Я ничего не находил!
— Золотую… С камушком синим. Такую…
— Ну хорошо. Поднимайтесь — поищем.
Дверь подъезда автоматически приоткрылась, и Петрухин, азартно хватаясь за ручку, скомандовал:
— Так, братцы! Приказ по личному составу за номером «не помню какой». Вы двое — топайте в автобус, пейте валерьянку и дожидайтесь меня. А я выдвигаюсь на встречу с очевидным и невероятным…
Утром красного дня календаря, когда все прогрессивное «россиянское» человечество готовилось приступить (а на Дальнем Востоке — давно приступило) к отмечанию Дня Народного Единства (здесь — в деле борьбы с польскими интервентами), решальщики прикатили в вымерший офис «Магистрали».
Прикатили на встречу, как нетрудно догадаться, с Брюнетом. Каковой нынешнего праздника душою не принимал, предпочитая продолжать «празднично бухать» по старинке — то бишь седьмого числа.
— Востриков служил в ОБЭПе, где специализировался на мошенничествах. В частности, вел дела по предсказателям, гадалкам, целителям и прочей нечисти. И, что естественно, за годы службы обрел весьма качественные знания по предмету. Засим, когда его сократили, решил «поработать по специальности».
— А за что сократили?
— Специально я не выяснял. Но, учитывая, что на пути из милиции в полицию экономический блок терзали, кроили и перекраивали больше всего, в своем горе Востриков был не одинок… Хотя «горе» сие относительное, поскольку зарплата среднестатистического мага всяко выше, чем у среднестатистического полисмена.
— Не «всяко», а на порядок выше! — внес поправку Леонид, вкатывая в директорский кабинет столик на колесиках, сервированный для кофейной церемонии. Так как у брюнетовской секретарши Аллочки сегодня имел место быть законный выходной, часть ее функций Купцов добровольно взвалил на себя. — Кстати, неплохо бы коньячку? В смысле — к кофе.
— Посмотри в баре, там должен был оставаться «Наполеон». Если, конечно, вы же сами его не вылакали.
— Обижаете, Виктор Альбертович. Мы без спросу никогда ничего не…
— Ладно-ладно, — нетерпеливо отмахнулся Брюнет и поворотился обратно к Петрухину. — Ну-ну, и что Востриков?
— А Востриков открыл частный магический салон на дому, зарегистрировав себя в качестве ИП: «Когда хлеба не стало — бабушка ворожить стала». Кстати, магические причиндалы, которые он давеча продемонстрировал нашей Яне Викторовне, любовно собирались им в качестве вещдоков. А по уходу на гражданку — банально стырены.
— Однако и нДравы в вашем богоугодном заведении!
— Да ладно. Как будто в вашем лучше?
— Всё это, безусловно, очень интересно, но сейчас персонально меня куда больше волнует история с Глинским. Этот Серафим-Востриков — он что, всего лишь вытягивал бабки с этой гламурной сучки Ольги?
— Вытягивать-то он вытягивал, — покачал головой Петрухин. — Так же как и с иных прочих. Но есть там один любопытный момент. Который очень уж красиво укладывается в выстраиваемый нами пазл.
— Что за момент? — насторожился Виктор Альбертович…
— Выходит, Федька всё? На ладан дышит? Только за счет наркоты и держится? — мрачно умозаключил Брюнет.
— А у этой Ольги что? Соответствующее медицинское образование? — спросил Купцов. — Я это к тому, что обычно на такой стадии больных помешают в хосписы.
— Образование у нее культурологическое. То бишь — никакое. А что касается ладана… — Петрухин криво ухмыльнулся. — Учитывая, что госпожа Глинская беременна — всем бы нам такой. Ладан.
— Чего-чего? Да не может такого быть! Бред! Федька уже полгода как — и не ходячий, и не… хм… стоячий!
— Так, может, ребенок не от мужа? — рассудил Леонид.
— Во-от! Наконец-то забрезжила хоть какая-то здравая мысль!
— Сдается мне, Виктор, что он хочет нас обидеть?
— Да кто вас, красивых, обидит — дня не проживет… И еще одно! Помните фразу Вострикова, что наркотик сей следует давать «сугубо в гомеопатических дозах»? Так вот я специально справлялся у людей сведущих, и они рассказали, что, если пичкать им человека в микродозах, процесс угасания может растянуться на год. А то и на два.
— Ты хочешь сказать, что она его… что Глинская его не лечит, а травит?
— Наркотики не лечат — всего лишь снимают болевые ощущения. Но, думается мне, глагол «травит» в данном контексте абсолютно уместен.
— Вот тварь! — взбешенно вскинулся Виктор Альбертович. — Да я ее! Да я собственными руками эту стерву…
— Реакция предсказуемая. Отчасти — правильная. Но — непродуктивная.
— А ты что предлагаешь? Встретиться с ней и сказать, что так делать нехорошо? — ощетинился Брюнет. «Внутрях» у которого сейчас все буквально клокотало.
— Если бы в квартире Глинских нашли эти самые наркотики, сыскался бы и железный предлог для предметного разговора.
— По таким косвенным данным санкцию на обыск никто не подпишет, — выказал свое сомнение Купцов. — Да еще и не факт, что она хранит их дома.
— Согласен. Не факт. Значит, для начала надо зайти к Глинским самостоятельно и самим провести первичный осмотр.
— И как ты, Димка, себе это представляешь?
— Пока не знаю.
— Зато я знаю! — громыхнул Виктор Альбертович и протянул руку за мобильником. — …Алло, Настя? Привет, это Виктор. Да… Слушай, нам нужна твоя помощь. Вернее, помощь вашей домработницы. Той, которая Лариса Васильевна… Да… Вопрос жизни и смерти Федора…
Тем же, по-прежнему праздничным, вечером решальщики, получив на этот раз подкрепление в образе и подобии самого «Хозяина Всея Магистрали», сидели в микроавтобусе, терпеливо дожидаясь сигнала-отмашки от домработницы Глинских.
— Сегодня у Ольги традиционный фитнес, — объяснил Брюнет и посмотрел на часы. — Так что минут через десять должна свалить из дома.
— Так ведь праздник же?
— А красивые тостов не соблюдают.
— Ну, насчет красоты там еще можно поспорить, — не согласился Петрухин. — На мой взгляд, малость худосочна.
— Зато титьки какие! У-у-у! — немедля парировал Виктор Альбертович.
— И от кого я слышу подобные речи? От почтенного Главы почтенного семейства Голубкини! Ужо я настучу Алине.
— Я тебе настучу! По дыне!
— А в каком фитнес-центре занимается Глинская? — вернул разговор в рабочее русло Купцов.
— Лариса Васильевна точно не знает. Где-то на Казанской.
— Значит, времени у нас — вагон и маленькая вагонетка, — резюмировал Дмитрий. — Кстати, Витя, когда будешь общаться со стариком Глинским, невзначай поинтересуйся: составлено ли у него завещание, кому отходят квартира, бизнес и прочие радости жизни.
— Уже.
— Что «уже»?
— Поинтересовался. Так сложилось, что мы с Федором пользуемся услугами одного нотариуса.
— Но ведь сообщать такие сведения постороннему лицу — это… это грубейшее нарушение всех юридических норм?!
— Леонид Николаевич! — закатил глаза Брюнет. — Я тебя умоляю!
— И что же сказано в завещании Глинского?
— Первой жене, Насте, отписана их старая квартира в Лигово. Все остальное отходит Ольге. Даже с учетом неважнецкого состояния бизнеса общая цифирь может составлять порядка четырех миллионов баксов.
— Оп-па! Вот это я понимаю! — восхищенно протянул Петрухин.
После чего достал портмоне, приоткрыл его и зашептал:
— «Здравствуй, царь медяной, серебряный и золотой. Здравствуй и живи при мне, при моем кошеле. Ключ, замок, язык. Аминь, аминь, аминь».
Коллеги по приватному сыску посмотрели на Дмитрия, мягко говоря, с удивлением.
— Борисыч, ты это чего? Перетрудился малость?
— Не, похоже, у него просто крышняк поехал, — предложил свою версию Купцов. — От озвученной тобой суммы. Нолики закатились за ролики.
— Дикие люди! Это же заговор на деньги, из книжки Серафима! Ну, и чего вы на меня вылупились? Я, может, тоже хочу. Четыре миллиона…
В следующий момент на кармане Брюнета заголосила трубка: это домработница Глинских маякнула о том, что хозяйка отчалила из квартиры.
Накачивать титьки…
По мере того как «вагон времени» потихонечку удалялся в известном направлении, а искомые наркотики («красненькие такие», по словам Серафима, «капсулки») отыскиваться категорически не желали, Петрухин, коему принадлежало авторство идеи, все больше мрачнел лицом.
В данный момент решальщики отрабатывали кухню. А именно: Купцов, в предусмотрительно надетых платяных перчатках, педантично ковырялся в коробке с лекарствами, хранившейся в настенном шкафчике, а Дмитрий, застыв в позе «руки в брюки», в бесконечный по счету раз обводил внимательным взглядом помещение. Размышляя, где бы персонально он — сугубо теоретически — взялся оборудовать невеликий тайничок? За действиями решальщиков тревожно наблюдала сидящая здесь же, в уголочке, домработница Глинских.
— …Ни намека, — констатировал Купцов, отставляя коробку. — Всё не то. В смысле — пусто. Слушай, Димк, а может, Вострикову все-таки померещилось? И напрасно мы… извини за тавтологию… «напраслину» на Ольгу возводим?
— Не уверен. Бэхи — они ребята и пытливые, и глазастые. Лариса Васильевна!
— Да-да? — с готовностью отозвалась домработница.
— Не подскажете: где еще в доме могут храниться лекарства?
— Может, в квартире имеется что-то вроде сейфа? — предложил варианты Леонид. — Несгораемого шкафчика? Тайничка?
— Сейф есть. В кабинете Федора Николаевича. Но, как вы понимаете, он давно им не пользуется.
— А ключи от сейфа только у него? Или, может?..
— Не скажу. Не знаю.
— Да какая разница? Только или не только? — раздраженно сказал Петрухин. — Главное, что их нет у нас. Или ты обладаешь навыками «медвежатника»?
Леонид молча вздохнул, аккуратно сложил «всё не то» обратно в коробку и вознамерился вернуть ее на прежнее место.
— Погодите! — наблюдая за ним, выпалила вдруг Лариса Васильевна.
— Что такое?
— Несколько недель назад я вошла на кухню и увидела, как Ольга Валерьевна то ли достает, то ли прячет какой-то пузырек. Она не знала, что я нахожусь в квартире, и, как мне показалось, была очень недовольна тем, что я… что я это заметила…
— Где она могла хранить этот пузырек?
— Я не знаю. Но когда я вошла, была распахнута створка именно этого шкафчика. Собственно потому и вспомнила.
— Так, Купчина, ну-ка брысь!
— А тебе не кажется, что «пузырек» и таблетки все-таки немного разные вещи?
— Мне кажется, что пузырек — это лучше, чем вообще ничего.
Петрухин с ногами забрался на стол и принялся рыться в шкафчике.
— Ты поаккуратнее там шуруй. Чтобы хозяйка ничего не заподозрила.
— Не учи ученого!.. О! Есть контакт!
Дмитрий спрыгнул на пол и торжественно продемонстрировал напарнику трофей.
— Нуте-с, что тут у нас?.. Никаких ярлыков, наклеек и прочих опознавательных знаков. Жидкость бесцветная. Запах… Щас заценим!
— Отставить! — неожиданно прикрикнул на приятеля Купцов.
— Ты чего орешь?
— А того! Мало ли что она могла туда накапать?
— Хм… Тоже верно. Лариса Васильевна, у вас не найдется схожей пустой тары? Мы с товарищем намереваемся позаимствовать буквально пару-тройку капель этого… хм… зелья.
— Да-да… Я сейчас принесу.
Домработница торопливо прошла в комнаты.
— Как думаешь, это очередные проделки мага Серафима?
— Судя по всему — нет. По крайней мере, за пузырек он мне ничего не говорил. Но в любом случае есть смысл отдать это дело на экспертизу нашему приятелю. Ну, чего стоишь, глазами хлопаешь? Звони Малинину и договаривайся о встрече.
— Восемь часов вечера, да еще и праздничного дня, — напомнил Купцов.
— И чего?
— Представляешь, в каком он сейчас состоянии?
— Ты не анализируй — ты звони!..
По завершении уголовно-наказуемого деяния, выразившегося в «несанкционированном вмешательстве в частную жизнь» путем проведения несанкционированного же обыска, потенциальные уголовные элементы (3 шт.) выдвинулись в направлении центра города.
Погодка к вечеру нарисовалась из разряда «займи-выпей-сиди-дома»: дождь лупил такой, что видавшие виды «дворники» старины-«фердинанда» с ним просто не справлялись — жалистливо скрипели и с каждым «ванька-встанька»-движением оставляли на стекле грязевые полосы.
Сидевший на руле Петрухин тихонечко матерился и мечтал сейчас только об одном: поскорее закончить все дела и нырнуть под одеяло к Наташке…
— …Вы сейчас куда, мужики? — покончив с записями в ежедневнике, поинтересовался Брюнет.
— В лабораторию. Повезло, у нас знакомый криминалист нынче вечером трезвым оказался. Что случается всего два раза в месяц.
— А почему два?
— Потому что, согласно служебного графика, у него с периодичностью два раза в месяц имеют место быть суточные дежурства, — объяснил Петрухин.
— Понятно.
— Так что Малинин пообещал оперативно провести анализ содержимого пузырька и утром доложиться. Если, конечно, на вызов не выдернут. И — не за спасибо, разумеется.
— Намек понял, — усмехнулся Виктор Альбертович. — Тогда меня по дороге возле «Альфонса» выгрузите… — Брюнет сунул руку во внутренний карман и чертыхнулся. — Тьфу ты! Леонид Николаич, будь любезен — одолжи свой телефончик. Мне надо домой, благоверной позвонить.
— Дожили, — не отрывая взгляда от дороги, откомментировал Петрухин. — Если уж у господина директора деньги на мобиле кончились, подчиненным ничего хорошего ждать не приходится.
— Я свою трубку Федору оставил. Прикиньте — эта стерва отобрала у него мобильник, а домашним радиотелефоном разрешает пользоваться только в строго определенные часы. То-то я до него никак дозвониться не мог.
— А чем мотивировала?
— Типа, чтобы Федька не перетруждался рабочими разговорами. И всё такое… А то, что без его контроля там последнее растащат (если уже не растащили!), это ей в голову не пришло. На какие шиши станет фитнес и белых магов оплачивать? Идиотка!
— Все-таки правильно в народе говорят: «Бабьи умы разоряют домы», — согласно кивнул Дмитрий.
— Кстати, за «растащить». — Виктор Альбертович безжалостно вырвал листок из ежедневника и переадресовал Купцову. — В ближайшие дни соберите мне все что можно вот по этому деятелю.
— «Лощилин Петр Алексеевич». А кто это?
— Партнер Глинского по бизнесу.
— А он здесь каким боком?
— Потом, позднее, расскажу. А пока — просто соберите информацию…
— Не спеши, родная. Иначе я так долго не выдержу, — хрипло попросил Петрухин и попытался высвободиться из лона подруги.
В ответ Наташа еще сильнее стиснула горячие влажные бедра.
— Ну и не выдерживай. Я… хочу… Очень-очень этого хочу.
Ее схожие с конвульсиями движения делались все резче, и Дмитрий почувствовал, что до разрядки остались какие-то секунды. Они оба уже почти добрались до порога Оргазма, как вдруг вместо такового из темноты материализовался Облом.
Заявив о себе особо мерзкими в эти секунды трелями мобильника.
— Не-ет… Не отвечай… Потом… О-о-о-о… — застонала Натаха, пытаясь удержать любимого в себе.
Но обломавшийся сам и обломавший других «любимый» все-таки «выскользнул из», а потом и вовсе «соскользнул» с обжигающего женского тела на пол. Где мазнул взглядом подсвеченные на дисплейчике цифры «01–15» и буквы «МАЛИНИН», грязно выругался и…
…и ответил на звонок:
— Осмелюсь спросить: а ничего, что сейчас второй час ночи?
— Да мне насрать, какой там час! — ворвалось в ответ рычание.
ТАКОГО Малининского тембра ему еще ни разу не доводилось слышать.
ТАКОЙ голос мог означать только одно: случилось нечто из ряда вон выходящее. Посему — сон, равно как и эрекцию, у Петрухина будто рукой сняло.
(Хм… как-то двусмысленно звучит, про руку и эрекцию? Нет?)
— Что-то случилось, Семен?
— Случилось, бля!.. Слышьте, вы, уроды моральные! Где вы ЭТО взяли?!!
— Чего взяли?
— Пузырек этот, будь он неладен?!
— А что такое?
— Такое! Предупреждать же, бля, надо!.. Вот уроды, прости господи!.. А если бы я вот прямо тут и сейчас, не отходя, так сказать, от микроскопа, кони двинул?!!
— Семен! Кончай уже крыльями хлопать и «бляхами» сыпать! Ты можешь толком объяснить — что там в пузырьке?
— Тебе как — на пальцах разжевать или формулу озвучить?
— Прямо сейчас на пальцах. А формулу потом Купцову покажешь. У него как раз знакомая училка по химии имеется.
— Да если училка узнает про эту формулу, за ней на следующую ночь НКВД приедет! В черном воронке!
— Да ты скажешь, наконец, в чем дело?! — рявкнул окончательно потерявший терпение Петрухин.
— Древнее дело об убийстве банкира Кивелиди помнишь?
— Ну, что-то такое припоминаю. Кажется, ему трубку телефонную какой-то дрянью смазали. И он, когда разговоры вел, типа, постепенно травился. Так?
— В общих чертах — так. Короче, в вашем пузырьке находится самопальное отравляющее вещество, по структуре своей близкое к яду, которым смазывали трубку Кивелиди.
— Ох, ё-ё-ё… — потрясенно выдохнул Дмитрий.
И тут же, следом, его осенило:
— Мать моя женщина! Трубка! Она сама приносила ему телефон!
— Что? Не слышу?
— Да это я так, мысли вслух.
— Ты лучше озвучь мне вслух: где вы с Купцовым раздобыли эту хрень? Которая входит в состав классического арсенала ГРУ!
— Я расскажу, Семен. Обязательно расскажу. Только не сейчас. Мне сейчас… Короче, мне надо подумать. И вообще — тут не телефонный, сам понимаешь, разговор… Только ты пока об этом никому, ладно? Очень тебя прошу!
— Ты что, за идиота меня держишь? Я что, сам себе враг?.. Ладно, всё. Завтра, вернее — уже сегодня, после дежурства я тебя сразу наберу. И не вздумай отключить трубку — из-под земли достану!..
— Что-то случилось, Митя? — озабоченно спросила «полуразобранная» Наталья, после того как Петрухин, завершив разговор, продолжил неподвижное сидение на полу.
В неглиже, но с мобильником сейчас он более всего напоминал некоего ушедшего в астрал и транс индуистского аскета.
Вот только лотоса для довершения образа не хватало.
— Нет-нет, все нормально.
— В таком разе, может быть, ты все-таки вернешься к исполнению супружеских обязанностей? Между прочим, мы закончили на самом интересном месте. Вернее, как раз таки — не закончили.
— Да-да, сейчас, — растерянно подтвердил Петрухин, поднимаясь. — Я только выкурю одну сигарету и сделаю один звоночек. Ладно?
— Ну, если тебе ЭТО интересней, то — пожалуйста, — как бы оскорбилась Наташа.
— Прости, родная! Я очень быстро.
С этими словами Дмитрий, в чем есть (то бишь — без ничего), прошел на кухню. Где и в самом деле — сперва закурил, а затем решительно набрал номер Брюнета:
— …Витя, это я… Да погоди ты! Я в курсе «сколько времени?»… Немедленно, вот прямо сейчас звони Пономаренке. Уговаривай его как хочешь. Сули что можешь. Но! Он максимально оперативно должен выбить ордер на обыск в квартире Глинских… Да… Для скорости пусть проведет это по окраске «терроризм»… Что?.. Да будет ему терроризм! Гарантирую!.. Витя, извини, конечно, за нарушение субординации, но — ты что, совсем дурак? Ты хочешь, чтобы старик Глинский протянул еще хотя бы пару месяцев?.. Вот тогда звони и не раздумывай! Всё!..
Петрухин сбросил звонок, подошел к окну и продолжил нервно курить в открытую форточку.
Хорошо еще, что света на кухне зажигать не стал.
Иначе случайный ночной прохожий, подними он глаза на Петрухинские окна, вполне мог принять «магистрального» инспектора за извращенца-эксгибициониста…
Помнится, как-то мы уже говорили, что обыск — процедура довольно утомительная. Помимо того, она еще и довольно неприятная. Потому как подавляющее большинство людей, все ж таки, душевно здоровы, а следовательно, не испытывают удовольствия от — в прямом смысле «копания» — в чужом белье.
Полковник Пономаренко, понятно, что безо всякого желания, но отозвался на просьбу Брюнета, и в течение суток все необходимые бумаги и подписи были подготовлены и собраны. Кстати, это было не так трудно, как на первый взгляд может показаться рядовому обывателю. Ибо сама процедура обыска нашими законами по сути дела практически никак не регламентирована. Основания там достаточно размыты и чаще всего «наличия достаточных данных полагать, что…» оказывается исчерпывающе достаточно.
Обыск в квартире Глинских начался ровно в десять часов утра.
Начался он на кухне и начался с недолгой, знакомой любому оперативнику процедуры:
— Ольга Валерьевна! — казенным тоном запустил от зубов отскакивающее оперативник № 1.— Перед тем как приступить к осмотру, предлагаю вам добровольно выдать вещи и предметы, оборот которых запрещен действующим российским законодательством.
— Что? — непонимающе подняла голову Глинская.
Которая все это время в полной растерянности сидела на карельской березы табурете и нервно кусала опухшие губы.
— Оружие, детская порнография, поддельные документы и тому подобное в доме имеются?
— Нет. Конечно же нет.
— Наркотики? Запрещенные к обороту химические вещества?
— Что? А-а-а… э-э-э… Нет…
В сопровождении сержанта в форме на знакомую кухню прошли решальщики — оба два.
— Товарищ капитан! Вот понятые.
— Соседи? — уточнил/сыграл оперативник.
«Сыграл» — потому что был прекрасно осведомлен о действующем статусе вошедших.
— Никак нет, соседи наотрез отказались. Вот, двух сознательных мужиков во дворе перехватил.
— Сознательные — это хорошо, — подтвердил зашагнувший следом оперативник № 2, относивший бланк постановления на ознакомление неходячему хозяину квартиры. — Ну что ж, начнем, пожалуй?
— Ага. Давайте как раз с кухни и начнем. Раз уж, как поет бард, «все мы здесь сегодня собрались», — подтвердил оперативник № 1, вопросительно посмотрел на Петрухина, и тот в ответ «пометил взглядом» интересующий шкафчик.
Дежурно и исключительно проформы ради оперативники сперва пошарились в холодильнике, заглянули во внутренности диванчика и кухонного шкафа-пенала. Когда же оперативник № 1, забравшись на стол, как это давеча делал Петрухин, потянулся к шкафчику, Глинская ощутимо напряглась, а глаза ее — и без того огромные — расширились от ужаса.
— Ольга Валерьевна, поясните нам, пожалуйста, что хранится в этом пузырьке?
— Я… я не знаю… Это… это не мое!
— Как же так? Кухня ваша, а пузырек чужой?
— Я… Это… Это, наверное, нашей домработницы… — сбивчиво заговорила Глинская. — Понимаете, у нас есть домработница… И она… она… здесь часто бывает… Понимаете?
— Понимаю. Господа понятые, вам хорошо видно? — Решальщики дружно закивали. — Так, Леша, оформляй изъятие. А по завершении осмотра сразу дуй в лабораторию.
— Само собой.
Немного оправившись от первоначального шока, Ольга решила попробовать сменить тактику:
— Послушайте! Я же вам русским языком сказала, что эта вещь — не моя! Возможно, она вообще осталась здесь от прежней… хм… жены Федора Николаевича.
— Очень может быть, — примирительно сказал оперативник № 2.— Да вы успокойтесь, не нервничайте так! Мы во всем разберемся.
— Ничего себе «успокойтесь»! Вы ведете себя так… словно я… словно бы… И вообще — я требую, чтобы сюда немедленно доставили моего адвоката!
— Даже так?!
— Именно так!
— Ну что ж, отчего не уважить. Тем более такую красивую женщину. Лёша, обеспечь даму телефончиком!
— Секундочку, — понимающе отозвался оперативник № 2.
Он вышел из кухни, а через несколько секунд возвратился с трубкой радиотелефона. Которую нес крайне осторожно, держа за антенну самыми кончиками пальцев.
— Вот, пожалуйста. — Он протянул Глинской трубку. — Звоните своему адвокату.
— …НЕ-Е-Е-Е-Е-ЕТ!..
Ольга отшатнулась от опера, словно черт от ладана, закрыла лицо ладонями и в мгновенно накатившем приливе отчаянной жалости к самой себе зарыдала.
Петрухин брезгливо поморщился.
А вот Купцову в эту секунду отчего-то сделалось невыносимо жаль этих красивых, с тонкими кистями, девичьих рук, на которые должны будут нацепить тяжелые, уродливые и отнюдь не золотые браслеты…
Тем же вечером в офис «Магистрали», как бы на огонек, заехал собственною персоною полковник Пономаренко.
Был он в форме и в отличном настроении.
С удовольствием согласился на «по чуть-чуть» и, развалившись в гостевом кресле, с таким эмоциональным задором делился последними новостями, словно бы он лично провернул всю эту многоходовку со сживанием со свету господина Глинского.
— Вы оказались правы: Глинская действительно беременна. Естественно, не от мужа.
— А от кого? — поинтересовался Брюнет.
— От своего хахеля — некоего Кирилла Марычева.
— Что за фрукт?
— Одноклассник. Типа, первая любовь. После школы они лет семь не виделись, и тут вдруг…
— Былые чуйства вспыхнули с прежней силой? — понимающе кивнул Петрухин. — Оно и понятно: любовь зла — полюбишь и козла. Особливо когда свой законный козел — стар и немощен.
— Марычев — он по образованию химик. После института год отслужил в войсках химзащиты, где и настропалился на кустарном производстве всякой ядовитой дряни.
— То бишь идея с телефонной трубкой его?
— Его. Вернее, позаимствована Марычевым с интернет-форума военных химиков. К слову, мы уже вынесли представление на закрытие этого портала.
— И все-таки, мужики, я так и не понял за наркоту? Все-таки были у Глинской эти лекарства или нет?
— Наркота была. В микроскопических дозах Глинская пичкала ею супруга на протяжении почти десяти месяцев, — подтвердил Пономаренко. — А таблетки ей поставлял бизнес-партнер мужа — некто Лощилин. Мы его уже опросили. Он клянется и божится, что доставал эти лекарства исключительно по доброте душевной, дабы облегчить страдания друга.
— Брехня, — вынес краткое авторитетное заключение Брюнет.
— То есть?
— Виктор Альбертович хочет сказать, что у Лощилина имелись свои резоны желать смерти Глинского, — «расшифровал» ремарку босса Купцов.
— Именно. Федька в течение года готовил сделку по продаже контрольного пакета скандинавам. Буквально на днях таковая состоялась. Вот только деньги осели на банковском счете, который заблаговременно открыл Лощилин.
— Ни фига себе! — выдохнул потрясенное Пономаренко. — Так это же в корне меняет дело!
— Ясень пень! — усмехнулся Петрухин и сунул в руки полковнику невеликую папку. — Вот, Никита Федорович, забирай. Нам теперь это уже не понадобится.
— Что это?
— Досье на Лощилина.
— Хм… Лихо работаете, мужики! Как говорится, «снимаю фуражку».
— Не мы одни. Глинская, надо признать, тоже лихо потрудилась. Кстати, неплохо придумано с этими таблетками. Если просто удушить во сне подушкой, могли бы возникнуть вопросы. А так — постепенное, но верное угасание. М-да… Это ж какое терпение надо иметь?
— Потому что было за ради чего. Терпеть, — мрачно сказал Брюнет. — Только непонятно: зачем ей в таком разе понадобились услуги химика? Надоело ждать?
— Элементарно, Витя! Глинская случайно залетела от этого Кирилла. Если бы Федор Николаевич узнал о ее беременности, согласись, вполне мог и осерчать? А осерчав, переписать завещание. Вот, по-видимому, они и решили — того, ускориться.
— Именно так всё и было, — важно подтвердил Никита Федорович, с видимым сожалением отставляя пустой бокал и поднимаясь. — Ну, как говорится, «спасибо этому дому — поеду к другому». Извините, мужики, но мне пора в Главк. К руководству. Докладываться о раскрытии.
— Доклад — это святое, — согласился Брюнет. — Не смеем задерживать. И — спасибо тебе…
— Брось, Виктор. Какие могут быть «спасибы» промеж старых друзей? — решительно возразил Пономаренко и позволил себе «шуткануть»: — Так что, ежели снова понадобится кого-то обыскать, обращайтесь. В любое время. Потому как дружба — понятие круглосуточное.
Уже в дверях полковник неожиданно поворотился:
— Леонид Николаевич, можно тебя на минуточку?
— Да пожалуйста, — удивленно пожал плечами Купцов и вышел из кабинета следом за Пономаренко.
— Теперь мне вроде как все ясно. Окромя одного: при чем здесь маг Серафим? На хрена Глинская его посещала? — спросил Брюнет, попутно обновляя бокалы.
— Тут всё очень просто, — пояснил Дмитрий. — Для светского общества, в которое Ольга протиснулась не столь давно, она подобным образом готовила… хм… общественное мнение. Дескать, молодая страдающая жена. Чего только не делала ради спасения мужа. Нанимала лучших врачей (здесь — исключительно на словах, так как на самом деле она не приглашала). Стояла службы в церкви. Ставила свечки во здравие. Отчаявшись, даже обратилась за помощью к магическим силам преподобного и модного Серафима. Словом, как бы положила себя на алтарь, но… бог, в отличие от дьявола, оказался глух к ее стенаниям.
— Вот с-с-стерва!.. А знаешь, она ведь мне с первого раза не понравилась. Есть в ней что-то такое от…
— От приснопамятной Лисы?
— Во-во. Именно. Хотя… Все равно — хорош-ша, чертовка!
— Да-да, я помню. Титьки — у-у-у!..
На следующий день, в ознаменование профессиональных заслуг решальщиков, а также в связи с очередной годовщиной Великого Октября Петрухин с Купцовым впервые удостоились чести посетить загородное поместье Брюнета.
Не будем здесь подробно задерживаться на описании всех этих «садов камней», запруд с карасями, фонтанов, трехэтажных роскошеств и излишеств, широкой линейки «циклов» (квадро-, гидро-) и прочая, и прочая, и прочая.
И без того понятно, что у человека ТАКОГО уровня «домик в деревне» — он тоже — на Уровне…
После часовой ознакомительной экскурсии по угодьям и интерьерам Брюнет ввел решальщиков в гостиную, в центре которой красовались богато накрытый стол и еще более богато одетая мадам Брюнетша.
Виктор Альбертович дежурно поцеловал супругу в щечку, после чего намекнул/озвучил:
— Алинушка! Мы голодны как волки!
— У меня практически все готово. Остался только гусь — еще буквально десять минут. Потерпите?
— Ну как, мужики, потерпим?
— За ради гуся? Потерпим и пятнадцать! — подтвердил Петрухин.
— Прекрасно. Мы как раз успеем закончить наши финансовые вопросы. Мужики, обождите здесь. — С этими словами Брюнет удалился в свой кабинет.
Откуда вскоре вернулся с двумя приятной толщины конвертами.
— Вот. Держите. Персональные премии. За героические усилия в деле борьбы с нечистой силой.
— О! Как это кстати! А то я, признаться, как раз сейчас нахожусь в глубокой финансовой заднице.
— Тебя послушать, так ты из нее вообще не выбираешься. Я не догоняю, Борисыч, куда ты деньги деваешь? Даже тачку, хотя бы и самую незаковыристую, до сих пор не купил? Вон, всё на казенном микроавтобусе рассекаешь. Всё на баб тратишь, что ли?
— Вот уж фиг! Если женщина отдается мужчине за деньги, значит, она — не подарок, — рассудил Петрухин, пряча деньги.
— Смешно, — сказал Виктор Альбертович. Однако вместо улыбки лицо его вдруг на секунду перекосила гримаса боли. — Ой-йо-о…
— Что? Опять спина?
— Она, проклятая.
И тут вместо Брюнета неожиданно начал смеяться Петрухин.
Да не просто смеяться — ржать в полную мощь своих прокуренных легких.
— Между прочим, грешно смеяться над больными людьми.
— Витя! А где… где у тебя… ой, не могу… щас… где у вас тут покоится супружеское ложе?
— В каком смысле?
— В прямом.
— Не понял?
— Покажи, а?! Очень надо. Чес-слово…
— Витя, ты с какой стороны обычно спишь? — поинтересовался Петрухин, стоя перед роскошным ложем. И мнится нам, что таковым не побрезговали бы даже члены императорской фамилии.
— Справа, — недоуменно показал Брюнет. — Э-э-э! Ты чего творишь?
Не обращая внимания на хозяина, Дмитрий бесцеремонно сорвал с кровати шелковое покрывало, отбросил одеяло и отогнул с правой стороны матрас, под коим…
…под коим обнаружилась россыпь желудей.
— Что это?! — обалдело вопросил Виктор Альбертович.
— Это — желуди со священного дуба, растущего на окраине затерянной в горах японской деревеньки Йошивара.
— Какой-какой деревеньки? — переспросил столь же «невтемный» Купцов.
— Йо-ши-ва-ра. Старинная легенда гласит, что эта деревня существует уже пять веков и за все это время ни в одном поколении в ней живущих не случилось ни одного развода.
— И чего?
— А виною тому — священный дуб. В магических книгах сказано, что если сорвать желуди с этого дуба, должным образом их заговорить, а после рассыпать на супружеском ложе, муж никогда не бросит своей жены. Ясно?
— Да… — рассеянно кивнул Брюнет. — Вернее… Нет. Я ни хрена не понял: а откуда они здесь-то взялись?!
— Ну, это, наверное, тебе лучше у своей Алины спросить, — предварительно выдержав театрально-качаловскую паузу, лукаво предложил Петрухин. — Это ведь она имеет членство в Клубе первых жен, а не я.
— ЧТО?!!!
Это был еще не рык, а всего лишь прелюдия к оному.
— АААААААААА-ллллллинААААААА!..
Ах, какая изумительная акустика была в загородном доме господина Голубкова! Сам-то хозяин уже давно умчался в направлении кухни, но эхо от его сольного выступления все еще продолжало колебать хрустальные подвески на люстре…
— Сдается мне, господин инспектор, что обещанного гусика нам с вами сегодня не дождаться.
— Знаете, инспектор, отчего-то у меня абсолютно схожее чувство. Кстати, знаешь, откуда я узнал про Йошивару? Из той самой серафимовской книжки. Экземплярчик которой имеется и в личной девичьей библиотеке нашей мадам Брюнетши…
За окном моросил меленький, противный и — отнюдь не снег.
В новом сезоне питерская Зима не спешила заявлять о законных правах, пока что обозначая себя исключительно в днях календаря и в давно, еще с конца прошлого месяца, расставленных по городу новогодних елях. В бесснежном промозглом антураже последние смотрелись в высшей степени нелепо и, что называется, «не радовали».
Леонид Купцов стоял у окна, пялился в унылую серую муть и разговаривал по телефону. Из предметов одежды на нем наличествовали лишь, извините за такую пикантную подробность, спортивные труселя.
— А к чему такая спешка?.. Даже так? Хм… вот не люблю я подобные конспиративные игрушечки… Что?.. А я здесь при чем? Почему я должен быть в курсе за местонахождение нашего юриста?..
Реагируя на последнюю фразу, Асеева заинтригованно приоткрыла глаза. В данный момент юрисконсульт «Магистрали» географически находилась здесь же, в комнате. А комната, равно как сама квартира, принадлежала Купцову.
В отличие от хозяина, из предметов одежды на Яне Викторовне сейчас наличествовало… категорическое «ничего». Даже такой важный аксессуар, как мобильник, — и тот находился в сумочке. Да еще и в режиме отключки. Собственно, это обстоятельство и служило причиной сиюминутного «скоромного» стояния Леонида Николаевича в позе: к возлюбленной — задом, к окошку — передом. За стояние… хм… иной природы живописать не будем. Ежу понятно, что у пылкого, относительно недавно добившегося ответной взаимности влюбленного таковое стояние обязательно имело место быть.
— …Что-что ее мама говорит?.. Дома не ночевала? Ай-ай, ужас какой… Нет, я не в курсе… Хорошо, понял тебя, Дима. Давай, жду…
— Что там опять стряслось? — расслабленно потягиваясь на измятых Купцовских простынях, поинтересовалась Яна.
— Не знаю. Но Брюнет объявил тревогу тревожную: приказано прибыть в контору в течение часа.
— А про меня Петрухин зачем спрашивал?
— Вроде как твое присутствие также обязательно. Так что тебя активно разыскивают.
— В моем контракте нет пункта, предусматривающего доклад о том, где и с кем я провожу ночь, — беззаботно отреагировала на поведанное Асеева и лишь теперь целомудренно натянула на себя одеяло.
Натянула, впрочем, до пределов подчеркнуто-выгодно-известных.
— И вообще — у меня плавающий рабочий график. Когда возвращается Ирина?
— Не раньше полудня.
— Вот к полудню и подъеду. Перетопчется ваш Брюнет. Кстати, я жду обещанный кофе.
— Оно-то так, — вздохнул Купцов. — Вот только через полчаса за мной заедет Димка.
— О, Господи! — как ужаленная Яна подорвалась с постели и стала лихорадочно собирать хаотично разбросанные верхне-нижние предметы одежды.
— Да ты чего так сгоношилась? Димка — свой человек. Он не кусается.
— Да если твой Петрухин меня здесь застанет, потом житья не даст! Изведет своими скабрезными шуточками и подколочками.
— А как же кофе? Который в постель?
— А кофе подашь в ванную!
Юрисконсульт «Магистрали» сгребла вещи в охапку и, как была, нагишом, выскочила из спальни.
Через сорок минут микроавтобус решальщиков катил в направлении головного «магистрального» офиса. Вернее будет сказать — в режиме «старт-стопа» двигался в вяло ползущей в центр пробке.
Столь дивно начинавшееся для инспектора Купцова утро показало зубья. А потому был сейчас Леонид Николаевич зело мрачен и на привычную балагурность напарника реагировал нехотя и неадекватно.
— Прямо как в старые-добрые времена. А, Купчина? Телефонный звонок, тревожный чумодан в зубы и бегом/вприпрыжку до отдела. А там: «В две шеренги ста-аановись, содержимое чумоданов к осмотру — пре-едъявить!»
— Ага.
— У тебя курвиметр в персональном наличии имелся?
— Само собой.
— Класс! А вот я столько лет прослужил, и не то что в глаза не видел, но даже до сих пор не в курсе — шо це таке?
— Прибор для измерения извилистых линий, — скупо пояснил Купцов.
— А рядовому оперу это на хрена? Я понимаю, еще кадровикам.
— А причем тут кадровики?
— Ну как же? Измерять объем мозга подчиненных: общая длина мозговых извилин умножается на площадь головы, — заржал Петрухин.
— Тьфу на тебя… Лучше скажи: Брюнет что, совсем ничего не объяснил?
— На данный момент информация практически нулевая. Единственное, мне отзвонились парни с вахты: говорят, двадцать минут назад в офис приехал полковник Пономаренко. А чуть раньше своим визитом контору облагодетельствовал традиционно постпохмельный товарищ пенсионер Комаров.
— Если и этого старого хрена из запасников вытащили, похоже, делюга затевается серьезная, — задумчиво резюмировал Купцов.
В данном случае следует пояснить, что бывшего номинально-официального руководителя службы безопасности «Магистрали», экс-полковника милиции Комарова вымарали из штатного расписания после приснопамятного косяка с потерей именного оружия и попытки использования оного в целях имиджевой дискредитации конторы.[11] Выперли, да не совсем: учитывая, что круг полезных знакомств Иван Иваныча был чрезвычайно широк и разнообразен, за заслуженным пенсионером сохранили негласный почетный статус «внештатного консультанта» — с невеликим, но при этом ежемесячным денежным вспоможением. Помнится, узнав о такой кадровой рокировке, Купцов немедленно процитировал своих любимых Стругацких: «Народ не позволит нам разбрасываться старичками, и народ будет прав!»[12]
К слову, с тех пор место руководителя «магистральной» СБ оставалось незанятым. Поскольку трон был один, а решальщиков — двое, Виктор Альбертович предложил напарникам самостоятельно определиться: кто из них более достоин поместить на таковой свое седалище? В итоге Петрухин с Купцовым продолжали трудиться во благо конторы в прежнем своем статусе, а вакантное начальственное кресло продолжало оставаться вакантным. Безо всякого, заметим, ущерба общему делу. Что лишний раз подтверждает народную мудрость: «Место, конечно, красит человека. Но человек способен красить и без места».
— …Юриста-то сыскали, ты не в курсе? — между делом, фальшиво-беззаботно спросил Леонид.
— Надеюсь, с ней все в порядке, — давя смешок, отозвался напарник. Который буквально на подъезде к купцовскому дому срисовал выруливающую из подворотни приметную, канареечного цвета, «шкоду». — В любом случае, дружище, думаю, пока еще рано впадать в отчаяние.
— А кто впадает-то?
— И это правильно. Тем паче, еще только утро. А ревность, как и болезнь, обычно обостряется ближе к ночи.
— Я не понял? Что за намеки?
— Господь с вами, инспектор! Чтоб я, да намеками? Да я всю сознательную жизнь прямолинеен, как… как линия электропередач!
— Угу. Она самая, линия. Протянутая пьяными гастарбайтерами из Молдавии…
На Обводном, в районе долгостроя Американских мостов, пробка окончательно встала. Снаружи капал декабрьский дождь, внутри капали декабрьские минуты, и теперь решальщикам сделалось окончательно ясно, что в озвученный боссом мобилизационный норматив они всяко не укладываются.
В общем — незачёт. Ну да, хочется верить — не смертельный.
По крайней мере за отсутствие курвиметра — всяко не вздрючат.
А вот за иное… Это уже напрямую зависело от серьезности нарисовавшейся «делюги».
Даже два одеяла не могли унять с час назад охватившего Джули озноба. Накрывшись с головой, девушка лежала на продавленной, провонявшей несколькими поколениями кошек тахте и безуспешно пыталась забыться сном. В ее ситуации один только сон являл собой реальную альтернативу дозе.
На последнюю у Джули не было денег, а все мало-мальски ценное, некогда водившееся в этих четырех обшарпанных стенах, давно было либо продано, либо заложено Искандеру. К тому же, в самой этой коммунальной комнате, более всего походившей на камеру-одиночку, Джули существовала на птичьих правах. Сугубо из милости подруги: такой же, как и она, законченной наркоманки.
В фанерную, на честном слове продолжавшую жалкое существование дверь неожиданно постучали. Однако сил хотя бы просто отдежуриться вопросом «кто?» не доставало. Между тем стук делался все настойчивее, грозя вырвать с мясом хлипкий замок, и в какой-то момент Джули все-таки заставила себя подняться и открыть дверь. Причем пребывающей в полуломочной прострации девушке было сейчас совершенно безразлично, «кто и с чем пожаловал». А «пожаловал», как оказалось, былой бой-френд подруги Сережа Коптев.
Незваный визитер по-свойски вошел в комнату, первым делом прикрыл за собой дверь, затем устало плюхнулся на колченогий табурет и лишь тогда подал голос:
— Хай, Джули! А где Машка?
— Третий день не появляется, — равнодушно отозвалась девушка. — Может, у Веньки зависла? А может, менты забрали… Кстати, я слышала, тебя тоже недавно винтили?
— Отпустили. Как видишь.
— Повезло, — без эмоций отреагировала Джули, возвращаясь в исходную позицию, под не спасающие от «расколбаса» одеяла. Ей и в самом деле было фиолетово до любых, окромя своих собственных, проблем.
— Можно, я у вас перекантуюсь пару дней?
— А мне-то что? Все равно комната не моя, а Машкина. С ней и станешь разбираться. Только учти: я бесплатно трахаться не буду.
— Да больно ты мне нужна. Тем более за бабки, — брезгливо скривил губы Коптев и, сняв с плеча, бросил под ноги спортивную сумку с «китайской» надписью REBOK.
Сумка тяжело стукнулась о грязный пол, и Джули насторожилась:
— А у тебя что есть?! Серенький, одолжи, а? Мне ширнуться край как нужно.
— Тебе деньги одалживать — все равно что в унитаз спускать.
— Я отдам, вот честное слово! — выпроставшись из-под одеял, умоляюще попросила девушка.
— Ага, как же. С первой получки, — усмехнулся гость.
Но тем не менее рванул «молнию» и последовательно достал из сумки: бутылку водки, увесистое зеленое пресс-папье с львиной головой вместо ручки и… («вау!» — вырвалось у Джули невольное) невеликую пачечку купюр.
Поразмышляв немного, Сергей вытянул из оной пару «пятихаток» и… («о, чудо!») протянул девушке:
— Держи, а то и в самом деле ласты склеишь. А здесь у вас и без того воняет, как в бесплатном общественном сортире.
Все еще не веря своим глазам, та жадно схватила деньги:
— Спасибо, Серенький! Я правда-правда отдам! Или… — Джули спустила с тахты босые, с коростами язвочек ноги, чуть пошатываясь подошла к спасителю и, искренне-благодарно заглядывая в глаза, предложила: — Хочешь, я тебе отсосу?
— Не хочу.
— Да ты не бойся — я чистая.
— Я сказал: отвали!
— Ну, как знаешь. А что это у тебя? Со львом?
— Антиквариат.
— Дорогой? — еще больше оживилась каких-то пять минут назад «безнадежная» Джули.
— Вот на днях сходим — и выясним.
— Хорошо, как скажешь… Серенький, я… Я сейчас отойду ненадолго, а ты тут располагайся. — Нимало не стесняясь гостя, девушка сбросила халатик, демонстрируя костлявое, покрытое «гусиной кожей» тело, и начала переодеваться. — Если хочешь, чайку попей. Там, на полке, должна была заварка остаться. А если нет — можно на кухне у соседей подрезать. Они сейчас на работе.
— Погоди, не мельтеши. Здесь у вас как, городской телефон работает?
— Ни фига ты вспомнил! Месяца четыре как отключили, если не больше. За неуплату.
— Ну да, это я глупость сморозил. Тогда… вот тебе еще «штука».
— Серенький, ты — прелесть!
— Да заткнись ты! — раздраженно прикрикнул на девушку Коптев. — На эти деньги сторгуешь у Искандера самую дешевую мобилу, ему их до фига приносят. На обратном пути купишь симку. На углах можно взять без паспорта. Только не вздумай и эти потратить на ширево!
— Хорошо-хорошо. Не волнуйся, я все сделаю, как ты сказал… Все, я убежала.
— Закрой меня, мало ли кто сунется.
Окрыленная Джули выскочила из комнаты и заперла за собой дверь.
После ее ухода Сергей снял верхнюю одежду, не без опаски, прекрасно зная о критическом состоянии спальной мебелины, прилег на тахту и, задрав надетый на голое тело пуловер, осмотрел внушительных размеров гематому в районе левой грудины. Затем протянул левую же руку к бутылке, свинтил пробку, «с горкой» отхлебнул и, откинувшись на то, что некогда называлось подушкой, неприятно задумался о будущем. Персонально для Коптева это понятие сужалось временным трех-, максимум пятидневым интервалом. Так как загадывать на большее в его нынешнем положении было просто глупо…
— Утро доброе, Аллочка. Выглядите сегодня как… э-э-э-э… как всегда. На сто баллов ЕГЭ! — приветствовал брюнетовскую секретаршу Купцов, первым заходя в приемную.
В общей сложности решальщики опоздали к прибытию на семнадцать — не мгновений, но минут.
— Здравствуйте, Леонид Николаевич. Проходите скорее, вас там заждались.
— Алла, а вы часом не в курсе — что за пожар?
Секретарша понизила голос до полушепота:
— Московцева арестовали.
— Ё-ё-ёкарный бабай! — вырвалось у «вошедшего на плечах» напарника Петрухина. — Когда?
— Вчера вечером… Только… Только я вам ничего не говорила!
— Само собой, — подтвердил Леонид, толкая дверь директорского кабинета. — Могила!
— Здравствуй, Алла.
В ответ на подчеркнутую Петрухинскую вежливость секретарша демонстративно совершила полуоборот в кресле и продолжила с повышенным остервенением колотить по клавиатуре. М-да… «Любовь прошла — паслёновые завяли». Проигнорированному бывшей пассией, равно как ошеломленному поведанным ею же Дмитрию ничего другого не оставалось, как проследовать следом за товарищем в директорское логово. В коем, помимо самого хозяина, полковника Пономаренко и пенсионера Комарова, к немалому удивлению обнаружилась и юрисконсульт.
«Однако! И когда только успела?..»
— Ба-а! А вот и наша потеряшка! Мое почтение, Яна Викторовна.
— Здравствуйте, Дмитрий Борисович.
— День добрый, Яна, — запоздало-казенно поздоровался с возлюбленной и Купцов.
С тоскою и некстати припомнив, что всего пару часов назад имел удовольствие лицезреть юрисконсульта в совершенно иных фокусах, ракурсах и… хм… позах.
— Здравствуйте, Леонид Николаевич, — соблюдая конспирацию, максимально равнодушно отозвалась Асеева.
— В части «доброго» я бы не спешил с выводами, — не скрывая раздражения, огрызнулся Брюнет. — Где вас черти носят?
— Что ж, будем к себе суровы, Витя: испытания утренними пробками мы не выдержали. Прости. Правда, мы хотели пересесть на вертолет, но погода нынче нелетная.
— Да ты никак поглумиться надо мной решил, Борисыч?
— Чур меня! И в мыслях не было.
— Тогда заткнись и присаживайся. Оба два. — Решальщики послушно расселись за гостевым столом. — Надеюсь, вы хотя бы в курсе?
— В курсе чего?
— Вот такие у меня, блин, «специалисты»! А ты говоришь… — горько посетовал Пономаренке Брюнет. — СБ поляну не сечет, юрист — пропадает хрен знает где. С выключенной трубкой.
Никита Федорович рассеянно-участливо покачал головой в знак согласия. Дескать, «да-да, прекрасно понимаю, сам со своими ровно так же мучаюсь». После чего снова возвернул шею в прежнее, неудобно-вывороченное положение.
Петрухин невольно проследил за направлением взгляда полковника и обнаружил, что тот сакцентирован на расстегнутом пиджачке Асеевой. Вернее, на видневшейся из-под него блузке, сквозь ткань которой отчетливо проступали венчики острых сосков. Учитывая, что юрисконсульт «Магистрали» ранее не имела обыкновения приходить на работу без бюстгальтера, нетрудно было предположить, что сей легкомысленный предмет одежды был столь же легкомысленно позабыт в квартире одного знакомого инспектора.
«Ай да Купчина! Ай да сукин сын! Молодца! Моя школа!» — мысленно восхитился Дмитрий.
Но вслух произнес совсем другое:
— Господа хорошие! Бестолковое СБ смиренно просит очертить для него поляну!
— Московцева Петра Николаевича задержали, — демонстрируя осведомленность, просветил решальщиков бывший непосредственный начальник Комаров. — Вчера вечером. По убийству.
— О как?! И кого же он… хм… завалил?
— Борисыч! Оставь, пожалуйста, этот свой игривый тон! Нам сейчас не до смехуечков.
— Яволь, херр оберст! — не сумел аварийно затормозить игривое Петрухин. И тогда, спасая приятеля от праведного начальственного гнева, в разговор втиснулся Леонид:
— А убийство, надо полагать, антиквара Радецкого?
«Втиснулся» и — тут же пожалел об этом.
— Его самого. А откуда ты…?
— Ну, я… Что-то такое слышал об этой истории… — взялся неуклюже выкручиваться Купцов. — Кажется, э-э-э-э… Яна Викторовна что-то такое э-э-э… Впрочем, я могу и ошибаться…
— Нет, ты не ошибаешься! Именно что «Яна Викторовна»! — окончательно рассвирепел Виктор Альбертович. — Только не «что-то такое», а не далее как позавчера уверяла вот в этом самом кабинете, что дело в отношении Московцева перспектив не имеет. Что у него алиби и прочее бла-бла… — Брюнет поворотил голову к Асеевой: — БЫЛО?!
Почуяв, что обстановка накалилась до предела, Пономаренко предпочел за благо ретироваться:
— Прошу прощения, господа, но… Как говорится: дружба дружбой, а служба…
— Совсем недавно, Никита Федорович, ты уверял нас, что «дружба — понятие круглосуточное»?
— Виктор, ну ты же понимаешь, что в данной ситуации я едва ли могу быть полезен? Дело забрал к себе Следственный Комитет. Ни я, ни мои люди здесь никаким боком не… — Далее Пономаренко взялся привычно «лить воду». — Конечно… по возможности… при условии… я постараюсь как-то…
— Ну так — иди и старайся! Чё ты тут блеешь, на ушах виснешь?!
Никита Федорович побагровел, оскорбленный и таким обращением, и самим тоном, с коим оно было произнесено.
— Я бы попросил, Виктор Альбертович! В конце концов, я старший офицер полиции, а не… а не ваш подчиненный.
— Во-от! Именно поэтому! Потому что своим подчиненным я плачу гораздо меньше, чем чужому «старшему офицеру»!
— Виктор!
— А у меня нет секретов от… членов директората! — в запальчивости круто, хотя и ненадолго, повысил присутствующих в статусе Брюнет. — Все! Ступай с богом, Никита Федорович, я тебя не задерживаю.
Вербально опущенный действующий полковник торопливо вышел из кабинета.
Хозяин коего, на секунду подумав — на кого бы из оставшихся выпустить остатки пара, — обрушился на полковника в отставке.
— Иваныч?!
— А? Что?.. Что э-э-э-э-э… я?..
— У тебя же свояк в Следственном Комитете служит?
— У меня?.. А-а-а… Да.
— Ну так давай дуй к нему! Уламывай, как хочешь, но чтоб к завтрему утру у меня на столе лежала копия постановления… Яна? Что у меня должно лежать на столе?
— Копия постановления об избрании меры пресечения «заключение под стражу». Естественно, с мотивировкой.
— Слышал?
— Ага… — угодливо закивал Комаров. — Копия об избрании. Будет сделано.
Брюнет прошел к бару, поизучал модельный ряд бутылок, остановил свой выбор на «фугасе» вискаря и переадресовал его Ивану Иванычу со словами:
— Это тебе на оперрасходы. Вернее, не тебе, а свояку. Осознал?
— Так точно…
После того как директорский кабинет оказался избавлен от полицейских руководителей старшего звена, Виктор Альбертович устало опустился в кресло и обвел недобрым взглядом оставшихся.
Невольно мазнув по непривычно-откровенным асеевским «выпуклостям», он по-мужски инстинктивно задержался на оных и выбрал в качестве очередной жертвы корпоративного юрисконсульта:
— А теперь, когда мы остались в тесном дружеском коллективе, надеюсь, Яна Викторовна нам обстоятельно поведает о том, как они с господином Московцевым весело и увлекательно нанесли визит в СКП?
— Извольте, — сухо отозвалась Асеева. — Поведаю…
— Если честно, после той беседы у меня остался неприятный осадок, — довершила свой рассказ Яна Викторовна и, устав от монолога, откинулась в кресле. От чего ее и без того «выдающиеся» соски «выдались» еще отчетливее.
Реакция на сие женское телодвижение последовала мгновенная: в глазах у двоих мужчин рефлекторно зажглись огоньки плотоядного интереса, а в глазах у мужчины третьего — тоже огоньки, но только нервического, собственнического происхождения.
— А в каком смысле «неприятный»? — первым отогнал от себя визуальный морок Петрухин. Вспомнив, что отныне его дожидается дома грудь размером поболее.
— У меня сложилось впечатление, что в отношении Московцева этот следак всё давно решил и настоящий опрос проводил сугубо формально, для галочки.
— Вот только поделиться подобными ощущениями со мной ты так и не удосужилась?
— Так у Московцева и в самом деле была картина этого… как его? Хальса? — поспешил на выручку любимой Леонид.
— Была, — кивнул Брюнет. — Петюня рассказывал, что в России всего три Ван Хальса: один в Эрмитаже, один — в частной коллекции, в Москве и еще один — у него. Он так пёрся от осознания сего факта, что я решительно не понимаю — на хрена понадобилось продавать картину?
— Так, может, он и в самом деле её того… не продавал? — предположил Купцов, вызвав предсказуемую реакцию босса:
— Хочешь сказать, — скривил губы Брюнет, — что Петька в натуре антиквара замочил?
— Ну, не то чтобы замочил. Просто мне кажется, что Московцев далеко не всё рассказал.
— Вот и выясните, чего он там не договорил. С этого момента от прочей работы я вас освобождаю. Сейчас главное — разобраться с нашим скандинавом, хрен ему между…
— А что ты подразумеваешь под глаголом «разобраться»? — уточнил Петрухин.
— Задача минимум — выяснить все детали и понять, чем для нас эта нездоровая канитель обернуться может? Потому, не надо быть семи пядей во лбу аналитиком, чтобы увязать последние скандинавские темы Петюни с нашими последними проектами. Я уже молчу за трубный кипеж в Смольном.
— Что за кипеж? — насторожилась Асеева.
— Потом, — отмахнулся неосторожно сболтнувший лишнее Брюнет. — Там пока еще все очень неопределенно… А возвращаясь к Московцеву, задача максимум: вытащить мудака из узилища. Хотя бы на подписку. Всё, работайте. А я поехал на встречу к «ново-», он же «пере-» избранному депутату Омельчуку. Осчастливившему наш городок очередным посещением.
— Ты сам напросился на визит, или?
— Или, — мрачно ответил Виктор Альбертович. — И, по правде сказать, это меня малость напрягает.
— В смысле?
— Ежели еще и Антон от нас открестится, как только что поступила крыса в чине старшего офицера, — пиши край… Э-эх, Микита-Микита, дружок круглосуточный, хрен тебе между… Рыцарь, блин, плаща и дрища…
Судя по нездоровому блеску глаз, всего за полтора часа девушка успела всё: и заполучить наркотик, и, попользовавшись оным, временно приобрести некоторую живость в членах.
Засим, вернувшись домой и застав Коптева спящим, Джули осторожно, буквально на цыпочках, прошла к лежавшей на полу коптевской сумке, потянула молнию и, пошарив во внутренностях, нащупала манящие купюры…
— Положи на место!
Джули вздрогнула и испуганно обернулась:
— Серенький! Я… я ничего такого… Я… просто хотела поднять. Сумку. Смотрю, валяется на полу. А пол грязный…
— Так возьми — и помой пол. А то, и в самом деле — срач, как в… Ладно. Телефон принесла?
— Да. И симку тоже, прямо у Искандера купила. Сказал, что она — левая и ей можно свободно пользоваться.
— Хорошо. Сдачу можешь оставить себе.
— Да какая сдача? Там почти в ноль вышло, — соврала Джули.
Коптев достал из сумки шариковую ручку и, не сумев отыскать в комнате ни единого клочка бумаги, написал семь цифр прямо на обоях:
— Это мой домашний номер. Наберешь прямо сейчас.
— Зачем?
— Если кто-то отзовется, попроси к трубке… ну, скажем… Кирилла.
— Какого еще Кирилла?
— Неважно. На том конце у тебя спросят примерно то же самое. В ответ ойкнешь, скажешь, что ошиблась, и сразу сбросишь звонок. Всё поняла?
— Сам и звони. И вообще — че ты тут раскомандовался? — набычилась осмелевшая после дозы Джули.
— Я сказал: набери этот номер! — повторил незваный гость и посмотрел на девушку ТАК, что от сиюминутной вспышки смелости не осталось и следа.
Она покорно взяла мобильник и набрала семь цифр…
— …Здрасьте, а Серге…
— Кретинка! — зашипел стоявший рядом Коптев, делая одновременно и страшные, и страдальческие глаза.
— …ой, то есть я хотела сказать — Кирилла можно?.. Ой, я, наверное, не туда попала…
— Идиотка!
Сергей выхватил у девушки трубу, пихнул в карман и нервно схватился за початую бутылку.
— Я чисто машинально, Серенький. Правда… А кто это был?
— Кто-кто? Менты!
— А почему менты?
— Твари! Какие же твари! — горько, на срыве заблажил о своем Коптев. — Правильно говорил Зосипатыч: один раз можно поверить кому угодно, хоть самому дьяволу. И только менту верить нельзя. Ни разу. Никогда.
— Так ты же сказал, что тебя отпустили.
— Заткнись!
Сергей грубо оттолкнул девушку и…
…не рассчитал свои силы: пушинка-Джули отлетела в противоположный угол комнаты, ощутимо ударилась головой о стояк батареи и в слезах сползла на пол.
Коптев отхлебнул из бутылки, выдохнул и виновато присел на корточки перед рыдающей подругой бывшей подруги:
— Извини, Джули. Я… я не нарочно, правда. Извини, слышишь?.. Просто… Просто мне сейчас очень хреново…
Простимулированный, а главное — в кои-то веки ощутивший свою практическую полезность Комаров рьяно взялся исполнять поручение.
В чем, как ни странно, преуспел: уже в районе пяти вечера Иван Иваныч отзвонился решальщикам и голосом, в коем витал легкий хмелек, сообщил, что в данный момент они со свояком находятся в кабачке на Большой Московской. Что, само по себе, на событие не тянет. Однако на кармане свояка лежала интересующая Асееву копия постановления о задержании. И вот это уже смахивало на полновесный трудовой подвиг.
Побросав все дела, решальщики поспешно оседлали «фердинанда» и выдвинулись за документом. Поскольку в попутчики к ним напросилась и Яна Викторовна, на руль был посажен Дмитрий, а давно нетайные «тайные любовники» расположились в салоне.
Литейный в этот час стоял плотно, так что Петрухин вынужденно дал кругаля, проложив маршрут через Суворовский. Где, уступая дорогу паркующемуся свадебному кортежу, приветствовал молодоженов затяжным сигналом клаксона.
— Интересно, бракосочетание в день понедельника — это к невезению, или наоборот? Что на сей счет гласят легенды и мифы?
— А легенды гласят, что дела, начатые в понедельник, трудно завершаются, — отозвался Купцов. — Следовательно, такой брак будет тянуться долго.
— Ты полагаешь? Кстати, сколько раз этой дорогой проезжал, а не обращал внимания, что Главк, оказывается, рядом с Загсом квартируется.
— А мне всегда казалось, что оперативник должен знать свою землю как свои пять пальцев, — отпустила подколочку Асеева.
— Не только знать, но и регулярно ее метить, — подтвердил Леонид. — По периметру.
— Я давно замечал, инспектор, что в обществе красивых женщин ваше и без того не выдающееся чувство юмора становится еще более плоским. Тебе, Лёня, следовало бы начать брать уроки остроумия у признанных корифеев. Таких, например, как ваш покорный. Или тот же Брюнет.
— Если у Виктора Альбертовича и есть чувство юмора, то оно весьма своеобразное, — заметила Яна. — И исключительно черное.
— Так это как раз самый сложный жанр! Взять хотя бы наши утренние посиделки: согласитесь, лихо он Пономаренку обоср… хм, пардон, уделал? Кстати, Лёня, помнишь, когда мы с ним предпоследний раз виделись? В день, когда Ольгу Глинскую задержали?
— Допустим. И чего?
— Пономаренко тогда тебя на «пошепчемся» вытащил. И шептались вы, если память мне не изменяет, минут двадцать. Чего он от тебя хотел, наш настоящий полковник?
Этот невинный вопрос отчего-то заставил Купцова «взбледнуть».
— Да так… ерунда.
— А все-таки?
— Предлагал восстановиться в органах. С повышением в должности.
— Вот уж воистину: «К плеши ум не пришьешь», — расхохотался Дмитрий. — Ну да, я надеюсь, ты его изящно послал?
Леонид поймал на себе выразительный, испытующий взгляд Яны и…
…и все равно не смог решиться.
Промолчал.
— Э-э-э! Я не понял? — встревожился Петрухин. — Алё, гараж! Купчина?! Надеюсь, ты не был настолько туп, чтобы…
К счастью Купцова, именно в этот момент в дамской сумочке затрезвонил телефон.
— Слушаю! Представьтесь, пожалуйста… А, поняла. Здравствуйте, Василий Александрович… Даже так?.. Поняла. И как скоро это можно устроить?.. А если вот прямо сейчас? Ну, скажем, минут через сорок?.. Хорошо, так и сделаем. Тогда, если вам не трудно, закажите мне пропуск… Спасибо…
— Кто это был?
— Звонил тот самый следак, Ощурков, — озабоченно ответила Яна. — С его слов, Московцев отказывается от беседы под протокол, настаивая, что сперва ему требуется консультация со мной. Надо срочно ехать в «Кресты».
— Блин! Нет, чтобы полчаса назад позвонить! — раздосадованно крякнул Петрухин. — Когда мы находились на расстоянии пошаговой доступности.
— Так или иначе, но ехать все равно надо.
— Согласен, надо. Вот только… Боюсь, пока мы будем возвращаться и давать крюка через изолятор, эти два брата-акробата наклюкаются до положения риз, и толку от них будет не много.
— Есть такое дело, — согласился Купцов. — Поэтому давай-ка где-то здесь прижмись. Мы с Яной… хм… с Яной Викторовной возьмем тачку. Попробуем убить двух зайцев одновременно.
— Бедные животные. Мне уже их жалко…
Кафешка, что ныне облюбовали родственнички, была Петрухину известна. В былые служивые годы его здесь неплохо знали и принимали, а порою даже отпускали в долг. Правда, с тех пор сменились (причем не единожды) и хозяева, и персонал, но вот атмосфера и публика остались прежними. Сиречь — непритязательными и даже, отчасти, маргинальными.
Комаров и его свояк сидели за самым дальним столиком, скрытым от сторонних глаз густой, сигаретного происхождения завесой. Стол был уставлен пивными бокалами — как пустыми, так и пока не тронутыми, а в самом центре торжественно громоздилась презентованная Брюнетом, наполовину опустошенная бутылка вискаря. При том, что на стене, прямо над головой Ивана Иваныча висела табличка, предупреждающая о недопустимости распития любого рода напитков, приобретенных вне заведения.
— Да не сочтите за третьего лишнего, а примите за прохожего! — приветствовал собутыльников Петрухин.
— Ты кто? — строго вопросил уже изрядно нагрузившийся свояк.
— А вот и Дмитрий Борисыч! — преувеличенно-радостно вскинулся Комаров. — Собственной персоной. Микола, познакомься! Это… Короче, мой подчиненный. Бывший. Тоже из нашенских. Бывший опер.
— Опер бывшим не бывает, — философически изрек Микола, протягивая лапу для приветствия.
«Лапа» была — что надо, многовмещающая. В такую — давать/не передавать.
— Мудро. Глыбко. Дмитрий.
— Николай Алексеевич.
— Ух ты! Прям как Некрасов!
— Это какой Некрасов? Из Калининского РУВД?
— Да не важно, — отмахнулся Петрухин. — Дозволите присесть?
— Конечно-конечно, — засуетился Иван Иваныч. — Милости прошу к нашему гаражу. Водочки? Или сперва пивка для марш-броска?
— Ни того ни другого. Я за рулем.
— Да ты не переживай, Диман! — успокоил тезка известного поэта. — Если нужно, мы тебя с эскортом да с мигалкой доставим.
— Спасибо, непременно воспользуюсь. На собственных похоронах, — отшутился Дмитрий и нетерпеливо поинтересовался: — Иваныч, ты сказал, что копия постановления уже у вас?
— Само собой. Микола, выдай человеку цидулю.
— Не вопрос. У нас от бывших оперов секретов нет.
Микола вручил Петрухину файловый кармашек с ксерокопией, и, пока инспектор знакомился с текстом, родственнички споро оприходовали еще по рюмочке.
— Ну как? Оно? Ты ее хотел? — смачно рыгнув, уточнил свояк.
— А? Да-да, оно. Спасибо огромное, дружище.
— А раз оно, тогда че такой мрачный сидишь?
— Да вот размышляю, как при такой скудной доказательной базе ваш коллега умудрился вынести постановление о заключении под стражу? — честно озвучил свои сомнения Дмитрий.
— Ощурков-то? Да он известный перестраховщик. Кабы не ограниченное число посадочных мест, у него бы все клиенты до суда под замком сидели. Про него даже поговорка по конторе ходит: «Попал, как к Ощуру в ощип».
— Каким бы перестраховщиком не был, все равно последнее слово остается за судьей, — рассудительно сказал Комаров, и Дмитрий посмотрел на того с плохо скрываемым удивлением:
— Иваныч! Похоже, в твоем случае алкоголь расширяет не только кровеносные сосуды, но и мозговое вещество! Молодца! — он всмотрелся в оборотку документа. — И кто же у нас здесь судья? Некая «Устьянцева В. И.». Хм… Суд этот хорошо знаю, а судью почему-то нет.
— Вичка, что ли? — уточнил свояк. — Стервозная баба, себе на уме. Правда, там всё при ней — и задница, и буфера.
— А ты что, щупал-проверял?
— Иваныч, я че, похож на самоубийцу? Вичка, она же с подполковником Архиповым спит. А у него, знаешь, какие связи по верхам?
— Понятия не имею.
Тезка поэта ткнулся грязным указательным пальцем в Петрухина:
— А ты?
— И я тоже. Не имею.
— Во-от! И лучше вам обоим этого и не знать! Крепче спать будете. Ну давай, Диман, булькнем. За Фрейда и за здоровый сон. Не-не, никаких откатов… в смысле, отказов я не принимаю. Мы тебя уважили, с копией этой?
— Еще как.
— Тогда алавердуй.
— Чего сказал?
— Я говорю: теперь и ты нас уважь.
— Да я бы с радостию, мужики, но… Кстати, еще один вопрос: Николай Алексеевич, а ты не мог бы попробовать сделать для нас ксерокопию с еще одной… хм… казенной бумажки? Разумеется, обратно не за спасибо?..
Пока Петрухин общался с хмельными родственничками, в следственном кабинете СИЗО № 1, то бишь в печально известных «Крестах», продолжалось непростое общение подозреваемого в совершении убийства и его адвоката.
Невзирая на гарантированную Законом конфиденциальность подобных бесед, вмонтированный в столешницу микрофон продолжал сейчас фиксировать каждый звук. Автоматически запустившись, едва только Асеева пересекла порог невеликого и аскетически обставленного помещения…
— …Радецкого я знаю… знал лет восемь. Мы не были приятелями — отношения строились сугубо на деловой основе.
— Поясните, пожалуйста, Петр Николаевич.
— Пояснить что?
— Какого рода дела вас связывали?
— Иногда я приносил ему какие-то безделушки на реализацию. Порой уже он просил меня продать какую-то вещь через Анечкин салон. Анечка — это моя сестра.
— Да-да, я в курсе.
— Но в последнее время мы стали общаться все реже.
— Почему?
— Георгий свел знакомство с очень серьезными чиновниками и переориентировал бизнес на обслуживание випов. Причем большею частью столичных. Сейчас, знаете ли, модно вкладываться в антиквариат, живопись, ювелирку. Искусство, увы, дорожает и априори становится объектом интереса дилетантов.
— И все-таки, Петр Николаевич, почему вы вдруг решили продать своего Ван Хальса?
— Я его не то чтобы продал…
— Как это понимать?
— О-ох… Хорошо, чего уж теперь… Чуть больше месяца назад мы встретились с Анатолием Яковлевичем на выставке Глазунова «Художник и Время» в Манеже. Спустились в буфет. Там я позволил себе слегка злоупотребить… И ненароком рассказал о своей, будь она неладна, идее фикс.
— Сделать карьеру по партийной линии?
— Можно и так сказать. Радецкий внимательно выслушал и сказал, что, дескать, нет ничего проще. И действительно — буквально на следующий день познакомил меня с господином Комоловым. Вам знакома эта фамилия?
— Безусловно.
— Мы вместе, в смысле — втроем, поужинали в «Джельсомино». И там в процессе общения Комолов озвучил мне стоимость кресла в Политсовете. Признаться, цифра меня ошеломила.
— Даже так?
— Да. Я рассчитывал максимум на половину от запрошенного. И почти уже решил отказаться. Но тут Комолов сказал, что есть вариант решить этот вопрос к взаимному удовольствию сторон. Для чего я должен презентовать своего Ван Хальса… хм… Ну, вы понимаете кому?
— Учитывая, что Комолов служит референтом у…
— Да-да. У лица, назовем так, из первой пятерки федерального партийного списка московской региональной группы.
— А почему речь зашла именно об этой картине?
— Картина нужна была для пары. В таком случае Ван Хальс в России имелся бы лишь в двух местах: в Эрмитаже и у… Знаете, как это говорят: понты дороже денег?
— Знаю. И что же, вы передали картину лично Комолову?
— Ван Хальса я отвез Радецкому. Не исключаю, что на этой теме он срубил для себя неплохие комиссионные.
— А свидетели тому есть?
— Что вы?! Вопрос слишком деликатный, чтобы посвящать в него посторонних.
— Жаль.
— Почему?
— Потому что факт передачи картины подкрепляется лишь вашими словами. А тут еще и пресловутая расписка Радецкого куда-то испарилась… Странно, что он вообще решился ее написать.
— А что в этом странного?
— Допустим, они изначально намеревались вас… кинуть. Что им мешало теперь, когда картина у них, включить дурака и заявить: знать ничего не знаем и ни о каком Ван Хальсе не ведаем?
— Дело в том, уважаемая Яна Викторовна, что мой Ван Хальс внесен во все серьезные художественные каталоги. Его нельзя легализовать вот так вот запросто, на шару. Иначе разразился бы жуткий скандал. Собственно, об этом я и предупредил Радецкого. После чего тот согласился с моими доводами и написал расписку.
— Сразу согласился?
— Нет, не сразу. Сперва он вышел из кабинета и позвонил кому-то по телефону. Скорее всего, Комолову. А может — и… самому.
— И как долго продолжался этот телефонный разговор?
— Как долго — не скажу. Но в комнате Радецкий отсутствовал минут семь-десять… Яна Викторовна! Скажите, что мне делать?! Я… я не знаю, что мне говорить следователю? Упоминать ли мне Комолова и?..
— Извините, Петр Николаевич, но мне нужно какое-то время на осмысление. Все, что вы мне сейчас поведали, безусловно, очень важно, вот только… Ах, ну почему вы сразу всего этого не рассказали?
— Я… мне… мне было очень стыдно… Что я… ну, в общем, повелся, как последний лох… А потом, после этого убийства… Я… я испугался… Яна Викторовна! Родная! Умоляю, вытащите меня отсюда! Я для вас… Я… Любые деньги… По гроб жизни… Мне… мне здесь так страшно… Один… в четырех стенах… Кажется… у меня начинает развиваться клаустрофобия…
В крохотной комнатушке, закрепленной за Управлением «Л»,[13] бесшумно крутились бобины огромных старорежимных, способных пережить даже ядерный удар магнитофонов. Фсиновский «слухач» продолжал беспристрастно фиксировать разговор арестанта с адвокатом. Уголовные дела нескончаемым потоком шли, а контора, соответственно, нескончаемо писала…
— Слушаю тебя, Дима.
— Вы там закончили? С Московцевым?
— Яна еще в изоляторе. А я тут неподалеку, в забегаловке у Финбана. Кофием по-шараповски давлюсь.
— Понятно. Все работают в поте морды, и один только инспектор Купцов привычно бьет баклуши.
— Ни фига подобного! Я это… короче, анализирую. Ситуацию.
— Слышь, мыслитель, давай-ка напряги свой мозжечок и санализируй мне что-нить за судью Устьянцеву. Случайно не знаешь за такую?
— Как-как ты сказал?
— Устьянцева Виктория Ивановна.
— А ты зачем? С какой целью интересуешься?
— Покамест вопросы здесь задаю я.
— Устьянцева — это та самая судья. Которая… Из-за которой меня вычистили из органов. «Дело Городецкого». Помнишь?
— Даже так? Охренеть! Нет, это не город с претензиями на столичность, а самая натуральная коммунальная квартира в районе одесского Привоза.
— А с чего вдруг возникла тема с Устьянцевой?
— Потом, завтра, в конторе поговорим. А ты давай дожидайся Яну и продолжай анализировать. Если она расскажет что-то интересное, звони. Только не очень поздно: я теперь по ночам того — сплю.
— Так ты с Комаровым — всё?
— Еле-еле от этих клоунов отвязался. Хотя, клоуны, надо признать, оказались небесполезными.
— Так подъезжай сюда, к нам? Прямо сейчас и поговорим, чего время терять?
— Вот уж хренушки, мой рабочий день на сегодня «алес капут». Меня ждут ужин и красивая женщина.
— Понятно. На лицо все признаки обострения хронического Петрухинского цинизма.
— И в чем ты здесь углядел цинизм?
— В отличие от тебя, этим вечером Московцева ждут баланда и, при лучших раскладах, сокамерники-туберкулезники.
— Знаешь, дружище, на то, как именно станет коротать нынешний вечерок господин Московцев, лично мне глубоко насрать. Кесарю — кесарево, а Диме — Димино.
— Угу, и домино. О чем и толкую — законченный циник!
— Да хоть «горшком» назови! Нам, татарам, — все едино: хошь в окопе, хошь за прилавком. Лишь бы по пояс…
Петрухин не соврал: после расставания с родственничками он и в самом деле поехал домой. И не просто поехал, а по дороге сделал остановочку у цветочного павильона. Оно понятно, что при таких очевидно-невероятных раскладах изумлению Натальи не было границ и пределов.
— Ой! Привет! А я… я тебя только после одиннадцати ждала.
— Так мне чего — еще чутка пойти погулять? Кстати, это тебе!
— Ой! Цветы!.. Погоди-ка… Ну-ка, дыхни!
— Ф-ффу-у-у…
— Странно… Митя, ты меня пугаешь! Цветы, время — восьми нет. Трезвый. Что-то случилось?
— Да ничего не случилось. Хотя…
— Вот! Уже теплее! Говори!
— Мы сегодня с Купцовым и Янкой ехали… ну, в общем, по одному делу… И проезжали мимо загса. Представляешь, оказывается, на Суворовском загс есть, совсем рядом с Главком.
— Ну да, Центрального района.
— А я и не знал.
— И чего? Ехали вы?..
— Вот я тогда и подумал: а почему бы нам с тобою… Почему бы, собственно, не оформить наши отношения? Закрепить, так сказать, процессуально?
Наталья какое-то время остолбенело смотрела на своего мужчину широко раскрытыми глазами. А затем в потрясении опустилась на тумбочку и зарылась лицом в цветы.
— Петрухин. Ты что, делаешь мне предложение?
— Я? В каком смысле?.. А! Да. Делаю… Э-э! Ты чего? Ты чего ревешь-то?
— Не обращай внимания. Это я так… Знаешь, а ведь я сегодня тоже. Проезжала. По делу.
— Где проезжала?
— Мимо женской консультации.
— И чего?
— Раз дощечка, два дощечка — будет лесенка. Раз полоска, два полоска… Будет…?
— Чего будет-то?
— Ты, Митя, хотя и инспектор, но все-таки большая-большая балда, — сквозь слезы улыбнулась Наталья. — Девочка будет. Или мальчик.
— ЧТО? Правда, что ли?!! Как? Чего? Когда? А это… это точно?!
— Надеюсь. Сдала анализы, завтра пойду за результатами.
— Натаха! — просиял Петрухин. — Ты… Ты — чудо!..
Незадолго до полуночи лязгнули запоры камеры-трехместки, которую Петр Николаевич делил на пару с соседом — крепеньким еще дедком, на пятом десятке совместной супружеской жизни зарубившим свою законную топориком для разделки мяса («Достала, понимаешь, своим бубнежем, грымза старая!»). Ничего не объясняя, Московцеву велено было забрать личные вещи, а также казенные матрас, подушку и одеяло.
Полусонный, перепуганный бизнесмен суетливо собрался под сочувственным взглядом дедка, после чего длинными коридорами/переходами/пролетами его отконвоировали этажом выше и завели в новое место прописки. Перешагнув порог коего, Петр Николаевич едва не лишился чувств. От витавшего в камере смрада, заменявшего собою воздух, а самое главное — от лицезрения новых соседей общим числом в восемь душ. Беглого взгляда на эти «души» было достаточно, чтобы понять: в биографии сих пассажиров если и имелись зарубленные бабушки, то счет им велся на десятки. Ибо то была классическая блатная хата — очень похожая на ту самую, из «энтэвэшного» сериала «Зона», за перепетиями сюжета которого в свое время Московцев с немалым интересом следил.
За спиной громыхнула железная дверь. Петр Николаевич вздрогнул и…
…И продолжил «стояние статуем».
Не решаясь даже просто освободить руки, поставив сумку на пол и сгрузив спальные принадлежности на единственную здесь свободную койку второго яруса.
Между тем постояльцы вовсю и откровенно разглядывали явного первохода-новичка, ухмылялись и скалили зубы. Странное дело — никто из восьми человек в этот полуночный час не спал. Правда, большинство уже лежало на шконках, однако самый по виду страшный и судя по всему самый здесь главный сидел за столом и похрустывал сушками, дожидаясь, когда закипит вода. Функции электрочайника в данном случае исполнял кипятильник с оголенным проводом вместо вилки, засунутым в разъемы на месте бывшей розетки.
— Доброй ночи! — решился наконец Московцев.
Крутившийся возле «чайника» тощий, с неприятной щербатой улыбкой и разными глазенками уголовник, покрытый наколками, как «остров невезения зеленью», среагировав на писк Петра Николаевича, прыснул и по-обезьяньи подскочил к новому квартиранту:
— В рот мне галстук! Гля, Пантелеймон, какого нам васька́[14] на подселение определили! — играя на публику, заблажил он. — Голубых кровей, не иначе!
Уголовник бесцеремонно отобрал у Московцева сумку и, вжикнув молнией, с интересом сунулся во внутренности:
— Пантелеймон! Да тут у него просто Кулундайк! Разве что повидлы нет!
— Гунька! Верни Петру Николаичу ридикюль! Живо! — с не терпящей возражений интонацией приказал любитель сушек, которого Московцев интуитивно и, как оказалось, верно принял за старшего.
— Сам Господь велел делиться, — поскучнел Гунька, возвращая сумку.
— А еще умножаться. На ноль, — донеслось откуда-то сверху глумливое.
— Извините… — робко обратился Петр Николаевич к пахану, — а разве мы… мы знакомы?
Народ в камере слаженно заржал.
— А ну, ша! — цыкнул Пантелеймон и… словно бы невидимая рука повернула невидимую ручку volume, переведя ее в крайнее левое положение. — Нет, Петр Николаевич, до сего момента мы были знакомы исключительно заочно.
— Так он чего, типа «заочник»? — не удержавшись, хихикнул кто-то сбоку.
— Я сказал: хорош галдеть!.. Вот, братва, прошу, как говорится, любить-не-жаловаться. Петр Николаевич… э-э-э-э… — Тут пахан развернул лежащую на столе газету, нацепил сильно диссонирующие с его хара́ктерным обликом очки, поискал нужное место и зачел вслух:
— Петр Николаевич Московцев. Топ-менеджер фирмы, аффи… надо же, слово-то какое? «Аффилированной»?
— Опечатка. Наверное, хотели написать «вафлированной»? — хихикнул Гунька.
— Цыц!.. аффилированной с известной компанией «Магистраль — Северо-Запад». Подозревается в убийстве известного петербургского антиквара с целью грабежа.
— Братва! Закрывай форточки! А то в нашу хату уже одного живого мокрушника надуло!
— Это недоразумение, — побледнев, забормотал Петр Николаевич. — Честное слово! Это какая-то ошибка… Я… мне… Надеюсь, что очень скоро во всем разберутся.
— Само собой. Разберутся, — лукаво подтвердил Пантелеймон. — А пока загружайся, гость дорогой, наводи уют… Эй, Чукча! Уступи шконку взрослому белому человеку. — Лежащий внизу азиат нехотя поднялся и принялся скатывать свой матрас. — Поживее… Сейчас мы с тобой, Николаич, чифирнем по-домашнему. Чифир употребляешь?
— А? Что? Кефир?
Личный состав пахана Пантелеймона, включая резко пониженного в статусе Чукчу, зашелся в истерике.
— Ах да, конечно, — спохватился Московцев. — В смысле, нет. Как-то, знаете ли, не доводилось.
— А вот это напрасно. С твоей статьей только одна радость в жизни и осталась… Гунька! Метнись по кухне! Замастырь-ка нам… хм… фирменного… ты меня понял?
— Бу-сделано, — угодливо отозвался щербатый. — Фирма веников не вяжет — фирма веником метёт…
Так совпало, что этим утром Петрухин зарулил на парковку «Магистрали» практически одновременно с директорской «Тахой».
Выгрузившийся из салона Виктор Альбертович сегодня был как-то особенно мрачен. По этой причине Дмитрий решил воздержаться от традиционного, установленного промеж них, ритуала утреннего обмена свежими анекдотами.
— Здорова!
— Здоровее видали. Какие новости?
— Яна вчера встретилась в «Крестах» с Московцевым, всех подробностей пока не знаю. Копию постановления Комаров, как ни странно, раздобыл.
— Ничего странного. За те бабки, что я ему посулил, не то что копию — оригинал выкрасть можно. Купцов подъехал?
— Судя по тачке — да.
— Хорошо. Пойдем тогда сразу к вам. Побазарим…
Брюнет и Петрухин прошли в офис, поднялись на второй этаж, добрели до кабинета решальщиков. Здесь Виктор Альбертович рванул на себя дверь и…
…И обалдело выдохнул:
— Уп-пс-ссс!..
Оно и понятно. Было от чего… «обалдеть»: так как сеймоментно обнаруженные в кабинете «магистральные» инспектор и юрисконсульт страстно целовались взасос. При этом полусидевший на своем служебном столе Купцов в данный момент одной рукой прижимал Яну Викторовну за талию, а другой гладил её за… хм… попку.
Запоздало, но все-таки среагировав на начальственное «уп-пс», раскрасневшиеся влюбленные в ужасе отшатнулись друг от друга, будто застигнутые в школьном туалете за курением подростки.
— Ничего-ничего, — великодушно успокоил Петрухин. — Продолжайте, пожалуйста. Мы с Виктором Альбертычем попозже заглянем.
— Вот уж хрен! — сердито рявкнул Виктор Альбертович, входя в кабинет. — Развели, понимаешь…
— Ничего не поделаешь: всюду жизнь! — философски изрек Дмитрий.
— Ага! Она самая! — Босс опустил свой тяжелый, крокодиловой кожи портфель на ближайший стол, достал из него пачку газет и шваркнул оной об столешницу. — Вот она — «Жизнь»! — (хлоп) — Вот «Смерть»! — (хлоп) — А вот это — моя самая любимая: «Жизнь полна смертей!» — (хлоп) — ВСЕ! Все отписались!!!
Перекосившись в лице, Виктор Альбертович развернул одну из газет и зачитал:
— «Бизнес на крови! Криминальное прошлое директора „Магистрали“ идет за ним по пятам»… А?! Каково?! ПИАРчик что надо!
— А как ты вчера с депутатом-то встретился? — гася страсти, нейтрально поинтересовался Петрухин.
Вот только сей вопрос на поверку оказался не «водой», но «бензинчиком»:
— Отлично съездил! Зашибись, как съездил! Оказывается, этот мудак Московцев сперва к Антону подкатывал. За моей спиной вел сепаратные-аппаратные переговоры, сука такая.
— В смысле: как зайти в Партию с черного хода? — «расшифровал» Купцов.
— Именно! Засвербило в паху у мальчонки! Интернету начитался. Статей об общеевропейском кризисе. И озарение, вишь ли, на него снизошло: не хочу, мол, больше быть столбовым европейским бизнесменом, от слова «столб». А хочу быть боссом-единороссом.
— И чего ему ответил Омельчук?
— Чего-чего? Предсказуемо послал. Вот только мне об этом разговоре поведать не удосужился. Оне закрутились! У них, видите ли, предвыборная кампания… хрен ей между! Вот тогда наш мЕнЕджер и решил пойти другим путем. Народоволец, бля…
— И давно у тебя Петр Николаевич — того? Уверовал?
— Примерно с год как. Я-то, грешным делом, поначалу не обращал внимания. Потому — каждый по-своему с ума сходит: кто-то марки собирает, кто-то в «Единую Россию» вступает. Но когда этот обрусевший швед, вернее «ошведившийся русак», выкатился с предложением создать первичную партейную ячейку у нас, в «Магистрали», вот тут-то я и призадумался.
— Понятно. Но оргвыводов обратно не сделал? — уточнил Петрухин.
— Увы мне. Разве что за исключением обещания при повторном подобном предложении насовать Петюне членских взносов по максимуму. В известное место.
— Тем не менее баблосов на предвыборную кампанию ты им отстегнул?
— А попробовал бы я не отстегнуть? — огрызнулся Брюнет. — Меня бы тогда ТАК нагнули, что… И, кстати, не меня одного.
— Неужели все настолько хм… цинично и беспардонно? — вырвалось у Купцова удивленное.
— Э-эх, Леонид Николаич, божий ты человек, ей-богу. Вроде и взрослый, опять же в следствии служил, а порой такую пенку сдуешь — хоть стой, хоть падай.
— По крайней мере, хочется верить, что отныне у нас имеется индульгенция. Как минимум — до следующих выборов? — беззаботно скалясь, закинул вопрос Петрухин.
Не разделявший оптимизма инспектора Виктор Альбертович болезненно скривился, невольно вспомнив о «камне в ботинке».
Дело в том, что лейтмотивом их вчерашней встречи с депутатом Госдумы Омельчуком стала отнюдь не судьба загруженного в «Кресты» господина Московцева. То, безусловно, неприятность и хлопоты, но — не более. А вот поведанная Антоном Николаевичем инсайдерская информация из самых что ни есть кремлевских верхов прозвучала куда тревожнее. Ибо в случае активной реализации грозила нанести мощнейший административный удар по всему «магистральному» бизнесу. И тогда — замучаешься отбиваться.
Надо сказать, что первые тревожные звоночки прозвучали еще раньше. А именно: вскоре после завершения беспосадочного перелета госпожи Матвиенко по маршруту «Смольный — СовФед» и призыва на княжение господина Полтавченко. Звоночкам этим можно было с ходу сочинить с десяток объяснений. Вплоть до таких фантастических, как «мы таки дожили до борьбы с коррупцией». И вот вчера Антон Николаевич на пальцах разжевал Брюнету, что же на самом деле творится… не в Датском, но «блядском» королевстве. Равно, какие силы за этим стоят.
А фамилии у «сил» были — те еще. Не просто громкие, а — громоподобные, из разряда «выше только Бог». Оно и понятно, учитывая стоящие на кону финансы. Только по скромным оценкам Смольного, для приведения в порядок городской энергетической отрасли требовалось сто миллиардов рублей и десять лет. Независимые эксперты считали — и того больше. Учитывая, что срочной модернизации дожидались почти четыре тысячи километров городских тепловых сетей, а один километр оценивался в шестьдесят (!) миллионов, борьба за подобную «финансовую астрономию» грозила развернуться нешуточная.
М-да… Знай Виктор Альбертович за такие расклады пять лет назад, крепко бы подумал, прежде чем вписываться в трубный бизнес. Скорее всего, плюнул бы, да и продолжил коллекционировать универсамчики и тому подобную мелочевку. А то и вовсе свалил за кордон, и — гори оно! Но! Брюнета, как мы помним, позвал, будь он неладен, «трубный глас». И теперь обратной дороги не было. «Затянул песню — допевай, хоть тресни»…
Вот такие невеселые мысли одолевали сейчас «Хозяина Всея Магистрали».
Однако делиться оными со своими решальщиками, равно как отвечать на ироничное Петрухинское Виктор Альбертович не стал.
Ограничившись неожиданным:
— Хозяева! У вас тут выпить чего есть?
— В каком смысле?
— Я говорю, лакануть охота, аж в ноздрях звенит.
— Витя, побойся бога! Время — половина одиннадцатого, причем утра. И вообще: как ты мог такое о нас подумать? На работе не держим.
— Да ладно врать-то. Вон там, в шкафчике, у вас завсегда что-то стоит.
— Э-эх, и ничего-то от вас, господин директор, не утаишь, — вздохнул Дмитрий и направился за посудой.
— Может быть, я тогда пока пойду, поработаю? — робко подала голос все еще не оправившаяся от смущения Яна.
— Да уж, сделай такую любезность, сходи, — сердито «разрешил» Брюнет.
Асеева поспешно ретировалась.
Дождавшись ее ухода, Виктор Альбертович выразительно посмотрел на Купцова и покачал головой:
— Вы бы, блин, хоть дверь на ключ закрывали. Прежде.
— Прежде чего? — включил дурака Леонид.
— Прежде чем оральными ласками заниматься. На рабочем месте…
Одна из стен служебного кабинета Владимира Исаевича в Банном переулке Мещанского района столицы[15] была отведена под регулярно обновляющуюся экспозицию всевозможных дипломов, наград, раритетного холодного оружия и прочих подарков от благодарных попутчиков партии. Одним из ярых воплощателей «магистрального» курса оной в жизнь, собственно, и служил Владимир Исаевич — человек, которого в беседе с Яной Викторовной «арестант» Московцев конспиративно окрестил «лицом из первой пятерки».
Последнее обновление экспозиции состоялось буквально неделю назад. Посему Владимир Исаевич, поглощенный изучением утренней прессы, нет-нет, да и отрывался от занимательного чтения, бросая любовный взгляд на маринистский пейзаж, по праву ставший жемчужиной коллекции. По крайней мере, рыночная стоимость такового многократно превышала стоимость вместе взятого, прочего развешенного на стене «ретро- и не очень» барахла.
Что и говорить — угодил с подарком помощник, ох и угодил!
Ну да — сама Комоловская должность к тому обязывала. Не случайно еще в дореволюционной России существовала особая служба, чьи сотрудники занимались изучением «шмоточных» интересов и предпочтений заморских вип-персон. Дабы в нужный момент подбирать для таковых подарки: стопроцентно по душе и ко двору.
Деликатно постучавшись, в кабинет просочился помянутый угодливый помощник. То был достаточно молодой еще человек с презентабельной, на грани смазливости, наружностью. То бишь внешности располагающей, но… Но вот только имелось в лице Комолова нечто неуловимо отталкивающее. В свое время это самое «нечто» сформулировал бывший партийный лидер, охарактеризовавший нового помощника Владимира Исаевича хлестким: «Мальчик с лицом трефового валета».
— А-а-а! Здравствуй-здравствуй, Андрюша, дорогой. Заходи, присаживайся. Только-только о тебе вспоминал. Ну, как там наши делишки? Что оппозиция, по-прежнему продолжает воздух портить?
— Еще как, Владимир Исаевич. По всей стране — вся стена в крапинку.[16]
— Это ничего, мы принюхавшись. Анекдот знаешь? «Мама, ему на меня насрать! — Не переживай, доченька, покакает и вернется».
— Ах-ха-ха… Класс! Надо будет запомнить. А вы выступление Владислава Юрьевича слышали?
— Разумеется.
— Как он их отбрил, а? «Всем вопящим отвечаю: хватит вопить, надоели».[17]
— Славка — он такой, может порой эдакое загнуть… Еще какие новости? Я вот тут сижу, свежую прЭссу листаю — прям-таки ужас нечеловеческий.
— В смысле?
— Знаешь, Андрюш, почти поверил. В упыриный лик нашего Петра Николаевича поверил.
— Волшебная сила искусства, — усмехнулся Комолов. — Упырь не упырь, здесь, как говорится, суду виднее. Но то, что Московцев — не без дерьмеца мужик, лично у меня сомнений не вызывает.
— Так ведь в каждом человеке волчьей шерсти клок имеется, — рассудил Владимир Исаевич. — Интересно, а как же он сейф-то, того… подломил? Тут ведь, какие-никакие, навыки требуются?
— А зачем ломать, когда можно родным ключом открыть?
— Тогда все равно надо знать, где тот ключ сыскивать.
— А Радецкий покойный его на шее, на шнурочке таскал.
— Да ладно?
— Я сам лично видел, — утвердительно кивнул Комолов. — Вот ведь вроде хитрожопый был старик, прижимистый, что называется «из раньшего времени», а за такую элементарную вещь не подстраховался. Все свое — с собой носил.
— Все, хватит! — спохватился хозяин кабинета. — Я всех этих гадских подробностей знать не желаю… А ты, значит, Андрюша, полагаешь, что с Московцевым — там и до суда дойти может?
— Машина запущена, люди заряжены, бумаги дыроколом про́ткнуты. Это ж как ядерная реакция — далее все само собой расползается. Останавливать — себе дороже.
— Ну да, ну да. Вот только… Как ни крути, малость некрасивая история получилась, не находишь? Человек, можно сказать, пошел навстречу, а мы…
— Да бросьте вы терзаться! Если бы человек пошел нам навстречу из искренних побуждений, то еще куда ни шло. А Московцев в данном случае был движим исключительно корыстью и тщеславием. Что есть грех.
— Ты бы, Андрюша, не за чужие — за свои грехи беспокоился.
— Ой, я вас умоляю!
— Я к тому, что «густо кадишь — святых зачадишь». Ладно, скажи-ка мне лучше: ты уверен, что следствие пройдет без сучка-задоринки? У Витьки Брюнета гестапо мощное, как бы нам не облажаться по полной.
— Архипов нас пока ни разу не подводил. Опять же баба у него — районный судья. А такой убойный тандем хрен перешибешь.
Владимир Исаевич задумался, несогласно качнул головой:
— Э-э-э-э, Андрюша, не говори «геть», пока… Опять же: всё когда-нибудь случается в первый раз. Что там у нас по питерскому трубному делу вырисовывается?
— Документацию активно собирают, люди работают, — охотно взялся озвучивать Комолов. — В Следственном Комитете этой темой очень заинтересовались, так что они готовы подключиться на любом этапе.
— Что «готовы» — это хорошо. Вот пусть тогда прямо сейчас, не откладывая в долгий ящик, и подключаются. Так чтобы… э-э-э-э… — Владимир Исаевич бросил взгляд на календарь-раскладушку. — Ч-черт! С этими новогодними праздниками ничего заранее не распланируешь. В общем, пометь себе: кровь из носу нужно запустить эту карусель во второй декаде января, не позднее. Мне и так уже все телефоны оборвали. ОТТУДА!.. И учти, Андрюша, тема эта — она и в наших с тобой интересах. Прихватят Брюнета за причинное трубное место, тогда ему по-любому будет — не до Московцева, не до картины.
— Понял, Владимир Исаевич. Все сделаю, — подтвердил «мальчик с лицом трефового валета».
Он и в самом деле был не только угодливый, но и понятливый.
«Далеко пойдет, щусёнок!..»
— Отсюда резюме: супротив нашего Петра Николаевича имеют они на сегодняшний день самую малость. Да и та, при желании, отбивается на раз-два, — заключил Петрухин.
Совещание «боевой тройки» в кабинете решальщиков продолжалось.
— Лично я не торопился бы с выводами, — возразил как всегда осторожный Купцов. — Возможно, мы пока чего-то еще не знаем.
— А можно поподробнее? — попросил Брюнет. — О том, что мы УЖЕ знаем?
— Во-первых, есть показания соседей, которые видели машину Московцева во дворе. Причем все они видели момент приезда, но никто не обратил внимания на отъезд. Что удивляет.
— А факта посещения квартиры антиквара Московцев с самого начала и не отрицал, — парировал Дмитрий.
— Не отрицал, но это еще ничего не доказывает. Далее: имеются показания домработницы Радецких — западенской гастарбайтерши Олеси Ганичкиной о том, что между ее хозяином и Московцевым имел место спор на повышенных. В ходе которого тот якобы открыто угрожал антиквару.
— Опять же, со слов твоей… хм… нашей Яны Викторовны, Московцев действительно угрожал антиквару. Только не убийством, а раздуванием скандала. В том числе посредством СМИ.
— Слов нет, это ему замечательно удалось, — откомментировал Брюнет, покосившись на пачку газет. — Скандал на пять баллов!
Десять минут назад босс без закуски жвахнул полстакана коньяка и сейчас немного приоттаял.
— Наконец, весьма важная улика — мобильный телефон Московцева, найденный на месте убийства. По версии следствия, он обронил его, простите за пафос, «в пылу борьбы», — продолжил перечислять контрдоводы Леонид. — Правда, в местном отделе полиции лежит заявление, что телефон был у него похищен неизвестными злоумышленниками в результате грабежа в подъезде собственного дома. Вот только на месте оперов я бы… э-э-э-э… тоже посчитал таковой грабеж умелой мистификацией.
— По-твоему, он сам себе морду разбил? Разбежался в парадном и… хлобысь об косяк? — съязвил Петрухин.
— Дима! Мы очень долго можем спорить и выстраивать самые невероятные версии. Однако время идет. Яне Викторовне скоро нужно звонить Ощуркову и либо договариваться, что допрос под протокол состоится, как и запланировано, сегодня днем, либо придумывать правдоподобную причину переноса такового.
— А что конкретно от нас сейчас требуется? — спросил Брюнет.
— Мы должны коллегиально решить: станет ли Московцев официально озвучивать историю с подарком Ван Хальса «сами-знаете-кому», или же пока подержать этот козырь в рукаве?
Все трое «коллегиально» задумались.
При этом инспектора, занимавшие перпендикулярную позицию по данному вопросу, выразительно поглядывали на босса. Так как в любом случае решающее слово должно было остаться за ним.
Дымно-табачно заклубившись, в кабинете подвисла напряженная пауза.
Наконец, Виктор Альбертович снова покосился на пачку газет и озвучил:
— Шут с ними, делаем! С «историей»! Газеты жаждут свежих скандалов и сенсаций? Ну так они их получат. По полной! Хрен им между…
Ну да, «человек предполагает, а Бог — смеется».
Не успел Брюнет закончить свою тираду, как в кабинет решальщиков влетела Яна Викторовна и с порога выпалила:
— Мне только что позвонил следователь. Рано утром Московцев доставлен в тюремную больницу.
— ЧТО?!!
— Со слов Ощуркова, вчера вечером Петр Николаевич был переведен в общую камеру, где опрометчиво перепил с сидельцами чифиру. В результате: во сне он якобы упал с верхнего яруса, сломал два ребра и получил сотрясение мозга.
— Твою медь! — потрясенно выдохнул Петрухин.
— Толково придумано, — злобно нахмурился Брюнет.
Районный суд Адмиралтейского района Санкт-Петербурга по старинке продолжал официально именоваться Октябрьским. В комнате отдыха судейских работников до сих пор даже продолжало храниться бархатное красное знамя с вышитой золотом надписью «Коллективу Октябрьского народного суда гор. Ленинграда — Победителю социалистического соревнования». Другое дело, что отныне знамя это являлось многофункциональным и в зависимости от ситуации периодически использовалось то в качестве скатерти, то в качестве одеяла, то как фон для прикольных фотосессий.
Приехавшая на работу критично позже обычного секретарь суда Лиля Левченко с удивлением обнаружила, что Зарины Мирзоевны Дижоевой нет на месте. На столе одиноко стояла ее роскошная сумочка от Louis Vuitton, а в кресле скукожилась небрежно брошенная судейская мантия. «Когда-нибудь и у меня будет такая же», — мечтательно подумала Лиля, с благоговением погладила черное сукно и отправилась на розыски начальницы. Разумно решив начать с комнаты отдыха.
А там сейчас действительно гоняли чаи с пирожными Дижоева и ее коллега — красивая женщина, даром что судья, Виктория Ивановна Устьянцева — та самая фемида-фемина, по вине которой минувшей весной Купцов лишился должности и погон.
— Это черт знает что! Это не суд, а какая-то богадельня, — кипятилась Устьянцева. — За пятнадцать минут до начала такого сложнейшего процесса судье объявляют, что гособвинитель взяла больничный. Ага, как же! Знаю я эти дипломатические болезни в середине декабря. Пару недель на больничном отсидит, потом праздники начнутся. В итоге — полноценный месяц отдыха. А я тут отдувайся. За себя и за того… бабу. А у меня, между прочим, тоже свои планы имеются. Я, может, тоже собиралась недельку взять, чтобы на рождественские распродажи слетать.
— Так Инга заболела? То-то дня три назад я ее на лестнице встретила и действительно вялая была какая-то, рассеянная. Даже не поздоровалась со мной.
— Ай брось! Тоже мне, нашлась заступница. Жива, здорова твоя Зарецкая, ребенок у нее заболел. А что «вялая да бледная» — так это она по жизни такая, млявая. Ты, Зинка, вместо того чтобы заступаться, ищи теперь свободное окно — переносить придется процесс. Да и с присяжными, чует мое сердце, начнутся проблемы. Разбегутся на новогодние каникулы, как крысы с тонущего корабля, а в резерве у нас, если не ошибаюсь, всего одна тетка с кондитерской фабрики.
— Две, — уточнила Зарина Мирзоевна. — Вторая — с завода шампанских вин. О, явилась, не запылилась! Лилька, у тебя совесть есть?
— А что такое? — максимально невинно вопросила с порога Левченко. — Здрасьте всем.
— Здрасьте-здрасьте. Ты на часы давно смотрела?
— Недавно смотрела. Ой, надо же? Первый час?
— Именно! Где тебя носило?
— Судя по приятной толщины фирменному пакету — в «Галерее»? — догадалась Устьянцева. — Легкий шопинг перед работой?
— Ага. Ой! Это что у вас там, пирожные? Откуда?
— Пирожные — после. Сперва похвастайся: чего прикупила?
— Блузку новую взяла. На распродаже. Всего за три с полтиной, представляете?
— Вот когда наденешь — тогда и представим.
Дважды упрашивать Лилю не пришлось. Она и сама хотела, сразу по приезде в контору, еще раз примерить обновку. Повесив куртку на вешалку, Левченко прошла к шкафу, распахнула створку с зеркалом и начала переодеваться.
— Зинк! А как у тебя с делом Казимирова? Есть просвет?
— Да какое там! — вздохнула Дижоева. — Топчемся на месте четвертый месяц.
— А в чем проблема?
— Ключевой свидетель на заседания упорно не является. Работает менеджером по закупкам и постоянно мотается по командировкам в ближнее зарубежье. Словно издевается, вот честное слово!
— Знакомая тема. Хочешь, я попрошу своего Архипова, и он на него «сторожок» поставит? С запретом на выезд?
— А твой Игорь что, правда может?
— Легко! До кучи еще и рассылку в транспортную полицию сделаем. И тогда его, голубчика, прямо в аэропорту примут и к тебе на слушания доставят. Ты мне только персональные данные чиркани.
— Здравствуйте, барышни! — в комнату вошел судья Новицкий, сжимая под мышкой пухлый том дела. То был лысый, обрюзгший, краснорожий мужчинка, приходившийся почти ровесником бархатному знамени. Вот только чуть хуже сохранившийся. И это несмотря на то, что на фоне Новицкого уже давно никто не фотографировался и в постель с ним не укладывался. — Ба-а, чаевничаете? А не рановато?
— В самый раз. Присоединяйтесь, Вадим Спиридонович.
— Ну, если кофейком угостите, то, пожалуй.
— Да мы вас и чем покрепче угостить можем. Зинка, у нас, кажется, где-то коньячок оставался?
— Бутылка в тумбочке, — уточнила Лиля.
Услышав голос за спиной, судья Новицкий повернул голову и лишь теперь узрел доселе скрытую за створкой шкафа секретаршу.
Узрел и — тотчас заалел. Ибо выше пояса на теле Левченко сейчас наличествовал один только бюстгальтер.
— Извините… Я… я не заметил… — засеменив ножками, аки таракан, Новицкий засуетился на выход. — Я попозже… потом загляну.
— Вадим Спиридонович! Куда же вы? — понеслось ему вдогонку.
— Ну что вы, право? — расхохоталась Устьянцева. — Все же свои!
Однако судья Новицкий остаться среди «своих» решительно отказался и выскочил в коридор, громко хлопнув дверью.
Отсмеявшись, Устьянцева достала сигарету, закурила и уже не без легкой грустинки констатировала:
— О чем я и говорила! Какой смысл отмечать день рождения на работе, когда в наличии не имеется ни одного нормального мужика? Вон, от обычного лифчика чуть в обморок не грохнулся. А прикиньте, если бы Лилька его сняла?
— Кого? Этого мухоморыша? — оскорбилась Левченко.
— Тьфу, балда! Лифчик сняла! Уверяю, инфаркт стропроцентно гарантирован!
— Вот так и надо выводить «Новицких» из процесса. Прикиньте, девочки: адвокатша, в качестве последнего аргумента, прямо на процессе снимает с себя…
Лиля не успела докончить свой фантастический рассказ, так как в ее сумочке заголосил телефон.
— Алё, слушаю?.. Ой! Димасик?! Привет, пропащая душа! Как ты?.. Я? На работе… Да ты что? Я бы с удовольствием. А ты где? Щас, погоди… — Девушка прикрыла трубку ладошкой и буквально взмолилась: — Зарина Мирзоевна! Можно я на часик отлучусь? Один знакомый объявился. Сто лет не виделись!
— Ты издеваешься надо мной? — вспыхнула Дижоева. — Только-только черт знает во сколько явилась. А теперь снова? А кто мне текст обвинительного наколотит?
— Да я быстренько. А потом вернусь — и за полчаса всё сделаю. Обещаю! Можете хоть по секундомеру засекать.
— Зинк! — вмешалась Устьянцева. — Кончай девку гнобить! Пусть в самом деле смотается на свиданку, все равно сегодня день пустой. Лиль, а чего за знакомый-то?
— Старший опер из нашего РУВД.
— Вот видишь! Опер. Наш человек.
— Ладно, — сдалась Дижоева. — Но учти! Без обвинительного я тебя сегодня все равно не отпущу.
— Конечно-конечно… Димасик, через пять минут я буду. Да, жди…
Левченко сбросила звонок и торопливо застегнула новую блузку.
— Это я удачно сегодня прикупила! Ну как, девочки?
— Блеск! — оценила Виктория Ивановна.
— Эротичненько! — подтвердила Дижоева.
Просиявшая Лиля несколькими неуловимыми движениями подвела губы, бросила итоговый взгляд в зеркало и кинулась к вешалке:
— Ну все, я убежала.
— Лилька, стой!
— Что?
— Ценник срежь, бестолочь!..
Левченко выпорхнула из здания суда, с крыльца осмотрелась и увидела Петрухина, курящего возле загнанного на парковочку старенького микроавтобуса. Мысленно выдохнув, теперь уже неспешно, с достоинством Лиля двинулась навстречу старому знакомому, предоставляя тому шанс рассмотреть ее во всей красе.
— Здравствуй, радость моя! — Старые знакомые дружески обнялись и чутка интимнее, нежели просто дружески, расцеловались. — Ну, хорош-ша! Просто нет слов! Хорош-ша!
— Куда ты вааще пропал, Дима? Считай, с прошлой зимы не виделись. А я, между прочим, скучала.
— Ну прости, Лилёк. Засосала, понимаешь, рутина и трясина. И жизнь моя — вечная мура. Причем здесь даже не от слова «МУР».
— Это твой тарантас, что ли?
— Ага.
— На «маршрутку» похож. Подрабатываешь? В свободное от службы время?
— От службы? — недоуменно переспросил Петрухин и тут же сообразил, что, коли они не виделись с прошлой зимы, Левченко может и не быть в курсе его позорного увольнения из органов. — Типа того, подрабатываю. Именно что после службы. Да, ты часом не голодная?
— Как лев.
— Тогда уж как львица. Куда в таком разе поедем обедать? Любой каприз!
— Прям так и любой? — недоверчиво уточнила Лиля.
— Абсолютно. У нас, у водителей маршруток, денег гуси не клюют.
В качестве подтверждения Дмитрий пихнул руку во внутренний карман и продемонстрировал барышне «увесистость» своего портмоне.
— Ого! Богатенький Буратини! Тогда я хочу в «Палкинъ»!
— Не вопрос! Прошу!
Петрухин распахнул пассажирскую дверцу и, помогая Лиле забраться в салон, прихватил ее за ягодицы.
— Дима! Руки!
— Обижаешь! Два раза! С мылом мыл!..
И они покатили на Невский. В «Палкинъ».
Хорошо, что Наташка за это дело была не в курсе. А то доказывай потом, что нынешняя встреча — она не из разряда «блядки для порядку», а сугубо оперативной необходимостью вызванный рабочий момент. Хотя… девушка Лиля всеми своими параметрами безусловно соответствовала той самой «приятности», которую столь желательно совмещать с «полезностью»…
В начале седьмого вечера Асеева не без труда сыскала свободный «пятачок» на Лиговке и припарковала свою «канарейку» метрах в пятидесяти от здания Главного следственного управления ГУ МВД России по городу Санкт-Петербургу и Ленинградской области.
— Лёня! А ты уверен? — «контрольно» поинтересовалась она у пассажира. — Может, все-таки не стоит гнать лошадей и еще какое-то время подумать?
— Нет уж! — возразил Купцов. — О решенном говорить — только путать! Сейчас я иду к Пономаренке, а завтра… А завтра мы с тобой едем подавать заявление. Пометим, так сказать, землю оперативника Петрухина. Или ты имеешь что-то возразить?
— Нет, не имею. Вот только…
— Только?
— Мерзкий он, этот твой Никита Федорович. Мерзкий и противный.
— Во-первых, он не мой. А во-вторых, я же иду на службу восстанавливаться. А не персонально к нему набиваться… В «шестерки».
— А вы, инспектор, оказывается, злопамятный тип.
— Ничего и не зло. Просто у меня память от природы хорошая.
— О! Заговорил о памяти, и я тут же вспомнила, о чем давно хотела тебя спросить.
— Спрашивай. Только скоренько.
— В свое время я листала странички твоего паспорта.
— Оп-па! И когда успела?
— Тупица! Ты сам приносил мне ксерокопии ваших с Петрухиным паспортов.
— Ах да, точно. Ну и чего паспорт?
Тут Асеева слегка заколебалась, не будучи уверенной, а уместно ли вообще озвучивать эти свои, достаточно смешные подозрения?
Но все-таки решилась:
— Извини, конечно, Лёня, но ты — мужик взрослый. Однако при этом ни разу не был женат. Я просто хочу понять: что это было? Такая вот принципиальная позиция? Может, привычка к одиночеству? Или что-то другое? Прости, что я задаю тебе отдающий бестактностью вопрос, но… Мне с тобой жить, а вдруг ты… э-э-э-э…
— Вдруг я что?
— Монстром окажешься, — горько усмехнулась Яна. — Может, ты по ночам чего-нить не то отмачиваешь? Или там — аллергия у тебя на детей, на тёщ, на совместное ведение совместного хозяйства?
Купцов хотел было отшутиться по поводу последней фразы, но, подняв глаза на Асееву, осекся. Поняв, что та говорит на полном серьезе и затронутая тема для нее и в самом деле важна.
Засим Леонид крепко задумался и, взвешенно подбирая слова, ответил:
— Это очень правильно, Яна, что ты заинтересовалась моим… хм… прошлым. Потому что… Потому что в жизни у меня однажды случился схожий эпизод. Когда я этим самым «чужим прошлым» не озаботился, не удосужившись за оное разузнать.
— Даже так? Может, тогда не стоит?
— Даже. И стоит. Словом, случился у меня, лет эдак восемь-девять назад дико страстный роман. С очень красивой девушкой. С еврейкой. Я не националист, просто последнее уточнение — оно важное. И вот в какой-то момент она… хм… в общем, понесла от меня.
— Слово-то какое, — не удержалась от комментария Асеева. — Понесла. Сейчас как-то больше в ходу…
— Хорошо, пусть будет «залетела». Тем более что в данном случае это непринципиально. В общем, узнав про ребенка, я ей говорю: ну так чего, давай как-то через загс начинать это дело… хм… устаканивать? А она мне: подожди, давай для начала сядем и поговорим?.. Короче, сели. Она мне: знаешь, Лёня, все эти месяцы мне с тобой было безумно хорошо. Только жаль, что ты так мало интересовался моим прошлым. Я ей: а какое значение имеет твое прошлое? А она: имеет. Я, говорит, несколько лет назад вместе со своим бывшим попала в жуткую автокатастрофу, после которой меня буквально из кусков складывали. Там и перелом позвоночника в двух местах, и прочие нерадости жизни. Почти год пластом лежала, прежде чем начать понемногу расхаживаться. Я, говорит, к тому веду, что врачи мне строго-настрого запретили детей иметь, так как любая нагрузка на позвоночник чревата угрозой паралича. И вот это — момент за номером раз.
— Неужели был еще и два? По мне так и один — вполне себе избыточный?
— Вот-вот, примерно в таком духе я тогда, будучи в полном, прости, ахуе от услышанного, и высказался. Но она все равно озвучила, что до кучи у нее родители — евреи. Причем весьма религиозные, по коей причине будут категорически против нашего брака. От этого сообщения я просто в осадок выпал. Потому — что за, блин, средневековье? Что значит «категорически»? Получается, жить ты со мной можешь, а вот замуж — дудки?
— И что она? — осторожно спросила Асеева.
— Психанула, свернула тему, а на следующий день пошла и сделала аборт.
— Предсказуемо и понятно. Хотя и грустно. А что потом?
— После этого в наших отношениях все очень круто надломилось: мы стали встречаться реже и, грубо говоря, формально. Потому что все это уже было как-то… не то. А еще через пару месяцев она призналась, что случайно встретила своего бывшего, и столь же случайно они, сами не заметив как, оказались в одной постели.
— И какова была твоя реакция?
— А какая тут может быть реакция? Сказал: понял, не дурак, желаю удачи, счастья. И на этом всё закончилось. Почти всё. Ибо вся эта история — она меня здорово… хмм… приплющила. И ведь вроде бы объективно никто ни в чем не виноват, но все равно: таковое понимание — оно не успокаивало. Такая, знаешь, боль невероятная от всего этого осталась. От которой не отмахнуться, не перескочить… Ты… ты понимаешь меня?
— Думаю, да, — серьезно ответила Яна и нежно погладила Купцова по щеке. — Бедненький! Прости, что заставила снова все это пережить. Влезла в душу своими граблями…
— Нет-нет. Напротив, я тебе очень благодарен. Кстати, теперь во всех красках можешь представить: какого рода эмоции и ассоциации у меня возникли, когда я узнал, что тебя сбила машина.
— Да уж. Но не волнуйся: я потратила кучу денег на специальные обследования, и врачи клятвенно заверили, что с репродуктивной функцией после травмы у меня все в полном порядке. Так что, если когда-нибудь захочешь проверить…
— Уже хочу! — перебил Купцов, сгребая Яну в объятия и притягивая к себе.
— О, господи, инспектор! Ну, не здесь же!.. Лёнька, перестань! Между прочим, ты опаздываешь.
— Ах ты, черт! В самом деле. Ну, хорошо, тогда поступим так: ты меня не дожидайся, а прямо сейчас езжай домой. Скоренько укладывай там Глеба, и — сразу ко мне. Вот ключи. Отметим мое судьбоносное событие, а заодно — протестируем твои репродуктивные функции.
— А как же Ирина? Домашней полиции нравов не опасаешься?
— А Ирка сегодня очень кстати укатила на дачу к подружке. С ночевкой. Ну всё, я пошел.
Купцов нехотя выбрался из салона «шкоды», сделал было пару шагов в направлении Управы, но вдруг поворотился и весело отдал последнее распоряжение:
— И не забудь захватить свой дивный пеньюарчик! Тот самый, который зелененький…
Уж насколько непросто нынешним вечером в стенах Следственного управления протекала беседа Купцова с товарищем Пономаренко, но и она в подметки не годилась тяжкому диалогу, параллельно происходившему в неприметном кабачке «Дато-Батоно», что на улице Рубинштейна. Инициатором диалога выступил Брюнет, а его собеседником являлся ни кто иной, как Самвел — пожалуй, самый авторитетный, самый распиаренный в Питере (и не только) вор.
Нетрудно догадаться, что организация таковой встречи потребовала звероподобных усилий и задействования схожей окраски связей. А уж за «цену вопроса» — и говорить не приходится. Ведь как у адвокатов можно быть не самым лучшим, но при этом слыть самым дорогим, так и в криминальном мире — вопрос авторитета и раскрутки такое же имеет значение. И хотя эти фигуры всегда чуть более надуты, нежели являются на самом деле, тут уж ничего не поделать — так устроен современный мир. Но имелась в данном конкретном случае и другая сторона медали. И сводилась она к тому, что в питерском криминальном мире Самвел считался своего рода региональным судьей, статус которого был неизмеримо выше, нежели статус рядового смотрящего за любым рядовым городом в нашей многострадальной стране.
К слову сказать, щадя тонкую душевную организацию Леонида Николаевича Купцова, с его устарелыми принципами «юного дзержинца», про запланированную встречу с вором в законе Виктор Альбертович рассказывать решальщикам не стал.
Пока — не стал. А дальше — как фишка ляжет.
— Э-э, Витюша, стареешь, да? — с ленинским хитроватым прищуром продолжал плести словеса-кружева Самвел. — Брюхо появилось, проплешины, мешки под глазами. Опять же — охрану завел. А ведь, помнится, в одиночку на стрелку с «казанскими» ходил. Причем с бреднем, даже без волыны.
— Да, были времена, — ностальгически улыбнувшись, подтвердил Брюнет. — Зато ты, Самвел, практически не меняешься. Вон, гляжу, даже зубы до сих пор все свои?
— Э-э… какой там свои?! Фарфор! Я свои последние в Ухте оставил, еще в девяносто-забыл-каком году. Третья ходка, короче.
— А всего сколько было?
— Если последнюю не считать — семь.
— А почему последнюю не считать?
— Э-э… Кому сказать — стыдно совсем, да? Прикинь, на винтилове менты экстази подсунули? Ничего другого под рукой не нашлось. Совсем очумели, да? Надо мной вся крытка потом месяц хохотала: «Дедушка Самвел на дискотеку собрался». Самому смешно, правда.
— Что-то мне не шибко верится, чтобы над тобой кто-то рискнул в открытую хохотать.
— Ну, не хохотали. Но ведь могли так подумать, правда? Ладно, то дела прошлые, а нам с тобой о настоящем думать нужно, да? Просьбу твою, Витя, я исполню.
— Спасибо, Самвел.
— Э-э… Зачем спасибо? Или мы не родные люди? По нынешним временам нам друг за друга держаться надо. С молодыми теперешними разве кашу заваришь? Мутные они какие-то. Мутные и жадные. А главное — слову не верят. И не держат.
— Есть такое дело.
— О чем и толкую… Будет связь у твоего человека. Уже сегодня к ночи будет, да. Заодно попрошу, чтоб присмотрели за ним. Чтобы не падал больше. С верхней шконки.
— Я твой должник, Самвел. Если куда надо грев заслать — ты только скажи.
— Э-э… Забудь это раньшее слово. Сейчас говорят — «гуманитарная помощь». Но я тебя ни о чем не просил, да? Зашлешь — хорошо. Не в качестве долга. По зову сердца, да?..
Леонид втопил кнопку звонка и продолжил держать на ней палец ровно до того момента, как входная дверь распахнулась и на пороге его квартиры возникла Яна. Со странным, как машинально бросилось в глаза Купцову, выражением лица — не то напряженным, не то смущенным.
— Поздравь меня, родная! Я сделал это!
— Поздравляю. Не шуми.
— То есть?.. Так, не понял?.. А почему ты до сих пор не переоблачилась в пеньюарчик? Я страшно голоден. Особенно до секса!
— Да тише ты!
— Что значит тише?! Пусть слышат все! Инспектор Купцов любит эту женщину! Любит и хочет!
— О, Господи! — громко вздохнула Асеева. — Какой же ты тупица! Тупица и подставщик!
— Подставщик? В каком смысле?
Леонид зашагнул в прихожую, сгрузил на тумбочку цветы и шампанское и немедля, пресекая попытки увернуться, стиснул Яну в объятиях.
И тут — громом среди ясного неба — раздалось строгое и одновременно язвительное:
— А-а! Явился, не запылился! Ну, хватит тискаться! — Купцов испуганно отшатнулся от Яны и лишь теперь узрел стоящую в кухонном проеме собственной персоной младшую сестрицу. — Иди, руки мой! Жених! У меня всё на столе! Второй раз греть не буду!
С этими словами Ирина возвратилась на кухню, а ошалевший Леонид, скатившись до полушепота, спросил:
— Черт! Откуда она взялась?
— На электричку опоздала.
— Ёй-йоокарный бабай! — страдальчески закатил глаза Купцов.
— Эй, молодожены! — донеслось из кухни насмешливое. — Между прочим, я всё слышу!..
И тут уж влюбленные, не выдержав, безудержно и на грани истерики расхохотались — в унисон и в голос…
Озверелые, с бесовскими физиономиями сокамерники набрасываются на Петра Николаевича, валят его на заплеванный бетонный пол, круша зубы, вставляют в рот кухонную воронку и начинают заливать через нее раскаленный чифир.
Петр Николаевич захлебывается этой дрянью, изо рта и носа выделяется пузырящаяся пенистая жидкость, и в конце концов его обильно рвет проглоченной водой и желудочным содержимым.
Попавшие под зловонные струи сокамерники окончательно звереют: они подхватывают бессильное тело Петра Николаевича и поднимают его на уровень верхней шконки. Причем это даже не второй и не третий ярусы — это много, невообразимо выше.
Наконец нескончаемый подъем завершен.
Сокамерники удовлетворенно гогочут и… разжимают руки.
Петр Николаевич в ужасе летит вниз, а навстречу ему несется некий визжащий звук, постепенно переходящий в зубодробильный скрежет.
Петр Николаевич ударяется головой о бетонный пол и…
…И распахнув глаза, утыкается взглядом в серый с пятнами разводов потолок тюремно-больничной палаты. Секундою позже наваливается осознание, что полет его — всего лишь страшный сон. Вот только… Почему продолжается скрежет?..
Московцев приподнял голову на звук и увидел, как в палату заводят нового пациента. По облику своему — явного «ветерана», из бывалых. Снова противно щелкнули запоры, и в зарешеченную палату вернулась привычная мертвецкая тишина.
Под настороженными взглядами Московцева и второго здесь болезного — несчастного забитого существа по фамилии Радимов и с соответствующим погонялом Буланыч,[18] новенький-старенький по-хозяйски осмотрелся и, похоже, вполне удовлетворился увиденным.
Он плюхнулся на панцирную сетку и блаженно потянулся:
— Курорт! В натуре — чисто курорт. Никакой Ялты не надо. Слышь, доходяги, который тут Московцев?
— Он. Вот этот — Московцев, — поспешно сдал собрата по несчастью Буланыч.
— А… э-э-э-э… — побледнел Петр Николаевич. — А в чем, собственно?..
— А ты чё так встрепенулся, милай? Или чуешь чего за собой? Ладно, не меньжуй. У меня к тебе базар имеется.
— Какой… э-э-э… базар?
— Про мой базар мы еще успеем наговориться. Потому как я тут у вас всяко пару дней покантуюсь. А пока — звони Брюнету. Он там, бедолага, истосковался по тебе.
— Брюнету?! А… Да, но как же я?..
— Можно и «кáком». Но лучше — по мобиле. — Новый сосед порылся в сумке, достал копеечную «нокию» и швырнул ее на койко-место Московцева. — Номер помнишь? Или подсказать?
— Помню… — окончательно растерявшись, кивнул Петр Николаевич. — Но… Э-э-э… Поздно, наверное, уже?
— Звони. Время — детское. Вся столица токо-токо в разгул пошла. — Незнакомец поднялся с койки, лениво подошел к Буланычу. — Слышь, брателло! У человека щас разговор будет. Без посредников.
Демонстрируя сообразительность, Радимов понимающе закивал, после чего перевернулся на живот и накрыл голову подушкой. Для пущей верности стиснув ту еще и ладонями.
— Молодец, — похвалил незнакомец и переместился на койку Московцева. — А теперь давай, Петя Николаевич, тыкайся в кнопочки. Попросишь Брюнета, чтоб передал от тебя приветы папе, маме, бабе твоей и прочее «бла-бла». Тариф безлимитный, так что во времени можешь себя не ограничивать. Вот только… языком своим поганым мети поменьше.
— В каком смысле — «мети»?
— А в таком, что про картину, да про людей серьезных, которые ее у тебя отжали, — ни полслова. Ни сейчас Брюнету, ни потом — следаку в кабинете. Осознал?
— А откуда вы знаете? Про Ван Хальса? — вздрогнул всем телом Московцев.
— Я гляжу: дюже дерганый, нервный ты какой-то. А в этих стенах нервные — они того, долго не протягивают. Так что расслабься и не парься, — посоветовал незнакомец. — А за Ван Хренса я ничего не знаю. Оно мне надо, в ваши делишки мутные вписываться? Просто меня хороший человек попросил тебе эти слова донести — вот я и донес. А что ты с ними делать будешь — жувать или глотать? — решай сам.
— Какой хороший человек? Брюнет?
— Кхе… Да твой Брюнет — барыга! Под делового косит, а сам по-настоящему и зоны-то не топтал, всю жизнь с мусорами да с коммерцами хороводится. А я тебе за Самвела базар веду. Осознал, какого полета человек?
— Самвел? А кто это?
— Нет, Петя Николаич, ну ты в натуре — фраер ушастый! А еще пыжишься, корчишь из себя… Короче, Самвел просил передать — на допросе уйдешь в глухую несознанку. Мол, знать ничего не знаю. А главное: про картину — молчок! Никакой лишней пурги! Вкурил? А иначе…
— Что?
— Иначе — пурги у тебя на лесоповале будет предостаточно… Да не колотись ты так! Сделаешь, как велено, — скоро дома будешь. Хочешь домой-то?
— Хочу.
— Тады — звони.
Получив отмашку, окончательно сбитый с толку Московцев дрожащими пальцами по памяти набрал номер Брюнета…
— Ты что ж творишь, ежа тебе в дышло!.. Что ВИТЯ?!!! Ты, по ходу, в детстве мало умной каши ел?!.. Да лучше б тебя не с верхней шконки, а с последнего этажа «Монблана»[19] сбросили! Ей-богу, всем было бы только спокойне́е… Короче, так, слушай и впитывай: на днях мы начинаем информационную войну супротив твоего благодетеля Владимира Исаевича… ЧТО?!
— Нет, Виктор! Я не буду им ничего говорить!.. Да!.. Просто вытащите меня отсюда! Слышишь?.. Никакой картины! Не было её!.. А вот так! Всё, забыли! Я просто хочу выйти!.. Неужели ты не понимаешь? Они… они убьют меня!.. Учти, если ты… вы мне не поможете, я… Я… сдам им всё по нашим скандинавским сделкам! И по трубным госзаказам тоже!.. Нет, Виктор, я не шучу!.. И не угрожаю… Я всего лишь… Я хочу домой! В Стокгольм! В Майами! Да куда угодно — лишь бы подальше из этой гребаной Рашки!..
Так уж сложилось, что нынешнее утро в кабинете решальщиков снова началось с действа, по сути своей близкого к тому, кое накануне Брюнет окрестил «оральным сексом». В том смысле, что находившиеся в данный момент в кабинете инспектора́ — они сейчас тоже именно что ОРАЛИ друг на друга. Используя при этом выражения из «жестко-порнографического» лексикона.
Причем орали — снова не заперев двери кабинета.
— Нет, Купчина, ты чё, совсем с головой не дружишь? — с пеной у рта заходился Петрухин. — Может, то последствия длительного сексуального воздержания? А теперь, когда Асеева тебе дала, ты тоже решил? выдать?
— Ты бы, Дима, за языком следил!
— А я слежу, Лёнечка. Ух, как я слежу! Иначе я бы тебе сейчас не такое разжевал да выплюнул. У-у-у-у!
— Кончай, а? И без тебя тошно.
— Если тошно — сблевани. Я подожду, — презрительно бросил Петрухин и натурально схватился за голову. — Бли-ин! Нет, ну вы видали такого урода? Будучи по жизни мусАрком, понимая, как вся эта халабуда устроена, своими глазами наблюдая, что в ней происходит сейчас, он тем не менее собирается возвращаться!
— И не просто «собираюсь», а именно что «возвращаюсь».
— Вот я, в отличие от тебя, нормальный человек. И потому всего лишь хочу понять: ЗАЧЕМ?!
Леонид собрался с духом и постарался ответить как можно искреннее:
— Я, Дима, как ты правильно заметил, по жизни — мент. И всё про нашу мусАрню прекрасно знаю: и хорошее, и плохое. НО! Я в системе проработал достаточно долго, однако же тварью не был и как-то умудрялся, при любых раскладах, оставаться порядочным человеком.
— Во-от! Вот за это тебя и вышвырнули! За то, что ты, дурачок, честно делал свою работу! И, уверен, вышвырнут вдругорядь. Дважды в одну реку, вопреки философам, поссышь!
— Подожди, Димка, не вопи. Давай по-другому вопрос поставим?
— Поставь. Сделай такой одолжение.
— Вот скажи: все эти люди, которые продолжают отсюда уезжать в Америку, в Европу, в Израиль, — они что? Предатели, изменники родины?
— Рыба ищет, где глубже, а человек… — пожал плечами Петрухин. — А при чем здесь?
— А при том, что лично я не хочу уезжать. Моя родина — она здесь. Пусть она — такая, сякая, кривая. Но я все равно не очень добрыми глазами смотрю на тех, которые уезжают. Потому что они родину, они мать свою как бы в опасности оставляют.
— Даже так? — не без издевочки уточнил напарник.
— Даже! Потому что чем больше хороших людей переселится туда, тем выше концентрация плохих будет здесь. И вот если про полицию, как про Родину говорить, — прости за такой вот пафос, то чем больше хороших людей из нее уйдет, тем больше в ней дерьма останется. И, соответственно, наоборот.
— А ты, значит, себя хорошим назначил? По мне так — очень самонадеянное заявление.
— Тебе бы все шуточки, а я сейчас на полном серьезе говорю! Называй это как хочешь: дон-кихотством, борьбой с ветряными мельницами… Но я все равно хочу попробовать. В конце концов — имею право!
— ЧТО? Что ты хочешь попробовать? — взревел окончательно съехавший с катушек Петрухин. — А самое главное — КТО? Кто тебе даст «попробовать»? Ты же будешь не сам по себе, эдакая куцая, от слова «купцов», полиция. Ты будешь — «полиция при исполнительной власти». А что эта Власть сейчас творит, а? Телевизор смотришь? Интернет читаешь?.. Слу-ушай, Лёньк! Вот только сейчас до меня дошло: а может, ты того? Может, ты просто решил зайти в бизнес с другой стороны?
— Ты совсем мудак, или как?
— А что такого? Кстати, знаешь, как теперь силовиков в бизнесе называют?
— Не знаю. И знать не хочу.
— А зря. Помнишь, раньше говорили «крыша»? Так вот теперь их не «крышей» — «учредителями» кличут.
— И к чему ты это сейчас сказал?
— А к тому, что, может, и ты решил учредителем стать? Дабы не мелочь по карманам тырить, а по-взрослому, по-хозяйски отдуваясь, вовсюду заходить? Коли так — базару нет. Все правильно: отмантулил производственную практику в «Магистрали» и теперь с багажом бизнес-знаний возвращаешься. Молоток!
— Еще раз, самый последний, для тупых поясняю. Я возвращаюсь для того, чтобы…
— А вот тогда ты просто идиот, — не дослушав, устало констатировал Петрухин. — Такой, знаешь, розовенький идиотик.
— Да почему?
— Да потому что недолгим оно будет, твое радетельное служение! Потому что одиночка не может переиграть Систему. Ибо Система у нас нынче устроена таким квадратно-гнездовым способом, что в ее квадратах-координатах любой рефлексирующий слуга закона быстренько…
— Ого! Знатный шум, — оценил уровень децибелов зашагнувший в незакрытый кабинет Виктор Альбертович. — Надеюсь, к драке я не опоздал?
— Здорово, Витя, — мгновенно затухая, отозвался Дмитрий. — Это не шум — всего лишь… э-э-э… диспут.
— Хочется верить, что диспут посвящен моральному облику нашего заблажившего сидельца? Хрен ему между…
— Не совсем. Но то, что «облику» и «моральному», — в самую точку.
Купцов, персонально которому был посвящен сей пассаж, смиренно и молча таковой проглотил.
— Новости есть? — перешел к делу не расположенный ныне к «диспутам» Брюнет.
Ночной звонок Московцева очень сильно напряг Виктора Альбертовича.
При том что в этой жизни его уже давно мало что по-настоящему могло задеть/удивить/поразить.
— Надеюсь, будут, — обнадежил Петрухин. — Ближе к вечеру.
— И какого плана?
— Как минимум, обещали подогнать копию заключения судмедэкспертизы.
— Это может нам как-то помочь?
— Давай не будем бежать впереди «Сапсана»? Будет тугамент — будет пища. Опять же — к тому времени, возможно, поспеют биллинги трубки Московцева.
— Ладно, коли так — подождем.
— Виктор! У тебя не найдется немного времени? — подал наконец голос Купцов. — Мне нужно переговорить по личному вопросу.
— По личному? — Виктор Альбертович посмотрел на часы. — Может, через… А давай прямо сейчас? Только быстро.
— Боюсь, быстро не получится, — исторг усмешку Петрухин.
— То есть? — непонимающе вскинул брови Брюнет.
— Не-не, ничего, это я о своем. Братцы, раз уж вы все едино удаляетесь на исповедь, я, пожалуй, покину вас на пару-тройку часиков. Тоже — по личному.
— «По личному». Мог бы и соврать что-нибудь. Правдоподобно-служебное.
— Историческими фальсификациями не занимаюсь!
— Пошли, Николаич, — вздохнул босс. — С этим кадром препираться — всё одно что против ветра воздух портить. То еще бо́тало…
Понимая, что при любых общественно-транспортных вариантах безнадежно опоздает, из центра до «Пулково-2» Наталья добралась на такси.
Отсчитав водиле двухдневную зарплату старшей медицинской сестры, она прошла в зал прибытия, где традиционно было не протолкнуться, и не без труда сыскала там Петрухина.
— Уф-ф! Еле успела. Везде такие пробки.
— Ты же после дежурства, чудище? — с легкой укоризной посетовал Дмитрий. Хотя нежданному появлению любимой женщины оказался, безусловно, рад. — Лучше бы ехала домой, отсыпалась.
— Я Костика почти год не видела. И вообще — может, я за сутки дежурства успела соскучиться?
— По Костику?
— По тебе, балда! — Наталья шутливо шлепнула по лбу своего мужчину. — О, франкфуртский-то, оказывается, уже сел?
— Ага, минут пятнадцать как. Похоже, с получением багажа какая-то мутка. Ладно, все равно пойдем, поближе протиснемся.
Супруги Лущенко вышли из зоны прилета минут через десять.
В стильной кожаной куртке, с коротко остриженными волосами и в модных темных очках более всего Костя походил сейчас на крутого парня из голливудских боевиков. Внешняя перемена с Костылем «образца весны сего года» оказалась настолько разительна, что, не поддерживай того сейчас под руку Люба, Петрухин запросто мог «ошибиться в объекте».
— Люба! Костыль! Мы здесь!.. Ух ты! Поворотись-ка, сынку! Раздобрел, раздобрел на германских харчах! Сосиски, капустка, пивко. Понимаю. Даже где-то завидую.
Стиснутый в объятиях друга Лущенко молча и смущенно улыбался.
А вот его дражайшая, напротив, беспрестанно щебетала и буквально светилась от радостной гордости. Она же — горделивая радость.
— Как долетели, Любаша?
— Ой, сами не заметили как! Только сели, только покушали, только кино посмотрели — и всё. Пристегнитесь, говорят, садимся.
— Вот и добре! А что за кино?
— Про Джеймса Бонда, — ответил Костя. — Последняя серия. Если честно — лажа редкостная.
— И ты… СМОТРЕЛ? — чутка дрогнувшим голосом уточнил Дмитрий.
— А как же! — правильно интерпретировала его «дрожь» Люба.
Она осторожно сняла с мужа очки, и Петрухин увидел, что левый глаз Кости по-прежнему стеклянный. Но вот правый — хвала богам! — вполне себе «живой», мигающий.
— Это, конечно, еще не единичка, — откомментировала мадам Лущенко. — Но уже и не «минус один»!
— Ай, молодца! — выдохнул Петрухин и снова стиснул приятеля.
— Дима, осторожнее! На ближайшее время профессор Штолль рекомендовал Косте минимум физических нагрузок.
— Понял, пардон. Так, Костыль, давай-ка сюда свою сумку.
— Да она не тяжелая.
— От-ставить разговорчики! Ну чего, пошли? Маршрутное таксо к вашим услугам.
— Подождите! Костя, надень очки обратно. Профессор Штолль сказал, что тебе на улице пока лучше в очках.
Оживленно болтая, мини-процессия направилась к выходу…
— Ой, Дима! Пока не забыла! — Люба на ходу порылась в сумочке и протянула Петрухину невеликих размеров — не то образок, не то ладанку. — Вот, передашь своему начальнику. Скажешь: от всего сердца.
— Что это?
— Освященная иконка! Представляете, во Франкфурте есть православный приход.
— Надо же! — фальшиво восхитилась Наталья.
— Так я туда чуть не каждый день захаживала. Свечки ставила за Костю и во здравие начальника Диминого. Господи! Есть же еще на свете такие люди! Даром, что олигархи.
— Это ты про Брю… про Виктора Альбертовича?
— Про него! Кабы не его помощь, разве мы сами бы сподобились? Одна операция в пятнадцать тысяч евро встала. Плюс реабилитация. Плюс проживание. Считай, почти все тридцать отдали.
Смутная догадка мелькнула в мозгу Натальи.
За подтверждением таковой она вопросительно посмотрела на своего мужчину, и тот, отчего-то нахмурившись, поспешно «подтвердил».
Но в противоположную сторону:
— Хорошо, Любаша. Обязательно передам Брю… Виктору Альбертовичу.
— Кстати, нам через месяц нужно будет снова слетать — провериться. На пару дней, не больше, — продолжала щебетать Люба. — Так что ты уж, Дима, намекни там начальству при случае. Мол, сказавши «а», надо бы и про «бэ» не забыть.
— Зачем намекать? Прямым текстом скажу. Так, братва, а вот и наш старина-«фердинанд». Загружаемся. Или, может, перекурим перед стартом? А, Костыль? Первая сигаретка на родной сторонке?
— Никаких сигареток! — сердито вклинилась промеж приятелей Люба. — Профессор Штолль строго-настрого запретил. Костя, а ну давай забирайся в салон, живо. А ты, Дима, если хочешь, травись. Мы внутри обождем…
Петрухин и в самом деле закурил.
И в какой-то момент снова поймал на себе пристальный, изучающий взгляд Наташи.
— Митя!
— Аюшки?
— Ты хочешь сказать, что Брюнет вот так, за здорово живешь, оплатил лечение совершенно незнакомому оперу?
— Ты хочешь, чтобы я соврал, или?..
— Или!
— Ну, если «или», боюсь, наш семейный бюджет через месяц даст очередную ощутимую трещину, — покаялся/ответил Дмитрий.
В том числе, то был ответ на былой упрек Брюнета в части отсутствия у его ключевого сотрудника личного автотранспорта и такового же отсутствия в квартире заядлого меломана достойного «аудионосителя». Так как последние «магистральные» полгода львиную долю своей зарплаты Петрухин кидал на специально открытый банковский счет. Деньги с которого снимала Люба Лущенко, оплачивая бесконечные медицинские процедуры и прочие нужды Костыля…
— Петрухин!
— Я!
— Я говорила, что люблю тебя?
— Нет. По крайней мере сегодня — точно. Не говорила.
— Тогда говорю!
С этими словами Наталья обвила руками шею своего мужчины и прильнула к нему, страстно целуя. И поцелуй сей длился столь долго, что отщелкнутая на асфальт Петрухинская сигарета успела дотлеть до фильтра, погасив свой красный огонек-маячок…
Усталая, осунувшаяся Джули возвратилась домой.
Она отперла дверь своим ключом и, пройдя в комнату, не раздеваясь, без сил рухнула на тахту.
— Почему так долго? — сердито спросил нервно выхаживающий по грязному полу незваный постоялец. Был он бледен, взъерошен, с почти недельной щетиной и красными от недосыпа глазами.
В своем болезно-затрапезном виде эти двое сейчас стоили друг друга.
— Назад пешком шла.
— Я же тебе дал денег на жетоны?
— Воды на них купила. Пить очень хотелось.
— Ну?! Что Искандер? Взял? За сколько?
— Нисколько, — безучастно отозвалась Джули, все отчетливее ощущая признаки неуклонно приближающейся ломки.
Нахмурившись, Коптев схватил сумку девушки, беспардонно порылся и вытащил пресс-папье. Как наглядное подтверждение, что сделка в самом деле не состоялась.
— Он что, совсем дурак? Это же малахит! А сверху — бронза!
— Искандер сказал, что от тебя ничего не возьмет. И попросил вернуть ему симку.
— Че за дела? Почему?
— Потому что ищут тебя.
— Кто ищет? — напрягся Сергей.
— Искандера вчера к участковому дернули. Типа, для профилактики. Ну, он сходил, а там в коридоре твоя рожа висит. На стенде «Их разыскивают»… Так чего ты все-таки натворил?
— Ничего. А как там точно было написано? «Полиция ищет»? Или Следственный Комитет?
— Думаешь, я сразу смотреть побежала? Да и какая разница?
— Большая.
— Ты это, Серенький… симку-то отдай, от греха. Искандер сказал, что, пока не верну, ширева отпускать не станет.
— Хрен ему! Перетопчется!
— Сережа! Верни, пожалуйста!.. Я… я загнусь без укола…
— Не загнешься! Не на одном Искандере свет клином сошелся. В другом месте купим.
— На какие купим-то? А Искандер, он может и в долг…
— Будут деньги, — неуверенно обнадежил Сергей.
— Когда? Откуда?
— Завтра пойдешь в ближайший антикварный салон и сдашь эту фигню. За нее должны много дать.
— Не пойду, — слабо запротестовала Джули. Тем не менее купившись на ключевое слово «много». — Я… я боюсь. Сам сходи.
— Куда я пойду?! Сама же сказала, что ищут меня. Да и без документов все равно не примут. — Спохватившись, Коптев сменил интонацию на жалостливо-просительную. — Сходишь, Джули? А бабки поровну поделим.
— Хорошо, схожу. Если… если дотяну до завтра. Колбасит меня.
Сергей понимающе кивнул и протянул девушке бутылку, в которой еще оставалось грамм сто водки.
— Бухни. Может, отпустит немного…
После того как Петрухин развез по адресам — сначала супругов Лущенко, а затем отдежурившую сутки Наталью, он выдвинулся на очередную встречу формата «G-3» (здесь — плюс два свояка-алкоголика). Конечно, Дмитрий здорово рисковал, вторично напрягая шапочно знакомого сотрудника СКП на проявление деятельного интереса к материалам резонансного уголовного дела. Пускай даже и неосознанно, Комаровский свояк вполне мог запалиться на этой теме и подвести решальщиков если не под статью, то где-то совсем близко.
Однако риск себя оправдал, так как раздобытая простимулированным «комитетчиком» копия второго следственного документа оказалась на порядок интереснее и информативнее первой. На радостях Петрухин позволил себе поддаться на уговоры родственничков и слегка злоупотребить. По этой причине на обратную дорогу к офису «Магистрали» времени затратил существенного больше расчетного. А все потому, что ехал несвойственно-аккуратно.
По прибытию в контору Дмитрий первым делом поднялся в юридический отдел, однако Асеевой там не обнаружил. Случайно задержавшаяся на службе дольше обычного стажерка пояснила, что Яну Викторовну двадцать минут назад затребовал к себе директор.
Вот туда-то Петрухин и направился.
— Мое почтение!
— Добрый вечер, Дмитрий Борисович.
— А чего это вы здесь в столь поздний час и в гордом одиночестве? Где сам хозяин-то?
— Оне вышедши.
— Понятно. По делам или покакать?
— Дмитрий Борисыч!
— Ну, извините, юмор у меня такой. Кстати, источники на местах сообщают, что в скором времени в нашем городке планируется создание новой ячейки общества.
— Ровно такие же слухи доходили и до меня, — не мешкая парировала Асеева. И добавила с привычной ухмылочкой: — Вот только не надо изображать неумелую недоуменность. Я не далее как вчера по телефону общалась с Натальей.
— М-да… «Где черт сам не справится, туда бабу пошлет», — процитировал Петрухин народную мудрость. — Вы на какое число заявление подали?
— На девятое.
— Что? Охренеть! И мы тоже, на «кровавое».[20]
— И никуда-то от вас, инспектор Петрухин, не денешься.
— Именно! Ужо погодите: я еще в страшных снах являться буду. Новопомазанному господину следователю.
Не успела Яна Викторовна сочинить достойную ответку, как в кабинет возвратился Брюнет и с ходу проворчал:
— А господин Купцов, значится, не соизволили явиться? Странно, мне казалось, что ментам стыд глаза не ест.
— Он за биллингами поехал. К нашему человеку из УСТМ, — пояснил Петрухин.
— Ну-ну, грамотная отмазка, — с шумной отдышкой Виктор Альбертович прошел к своему директорскому креслу, упал в него и потянулся за минералкой. — Так и что мы имеем на сегодняшний вечер? Из оптимистично утром заявленного?
— По вашему, Виктор Альбертович, поручению я просмотрела документацию по сделкам со скандинавами за последние три года. Кое-какие «блохи» там, безусловно, есть. Но в целом, думаю, налоговой, коли таковая заявится, по-крупному придраться не к чему.
— Сплюнь!
— Да тут и плевать нечего, — категорично отреагировал на поведанное Дмитрий. — Нету у Московцева против нас — ни аргу́ментов, ни фактов. Просто на понт берет, дабы мы шевелились активнее. В части вызволения евойной персоны из узилища богомерзкого.
— Думаешь, на понт? — недобро прищурился Брюнет, похрустывая костяшками пальцев. — Ох, Петюня-Петюня! С огнем играешь, сучонок!.. Ладно, допустим. Кстати, что у нас в плане «вызволения»? Есть какой просвет?
— Определенно имеется.
Подтверждая заявленное, Петрухин выложил перед собой двумя часами ранее заполученный документ.
— Что это?
— Копия медицинского заключения о смерти Радецкого. Которую следак Ощурков столь тщательно оберегал от прозорливых глаз нашего юриста.
— Не может быть! — вскинулась Асеева.
— И — тем не менее.
— Можно посмотреть?
— За ради бога, — Дмитрий переадресовал листок. — С вас, Яна Викторовна, за просмотр ни копеечки не возьму. А вот с тебя, Витюша, причитается. Я свояку Комаровскому за сей эксклюзив нынче из своих платил.
— Сколько?
— Пятьсот баксов.
— Однако!
— Побойся бога, Витя! Человек рисковал своим, не убоюсь пафосного, «служебным положением».
— Разорите вы меня с этими своими «накладными расходами»! — пробурчал Брюнет, доставая, тем не менее, бумажник. — Яна! Стоит, по-твоему експертному заключению, сия бумага таких финансов?
— Безусловно, — подтвердила Асеева. — Оказывается, смерть Радецкого наступила от удара тупым тяжелым предметом. Предположительно — антикварным пресс-папье. Согласно показаниям супруги, это была единственная пропавшая из квартиры вещь. Не считая похищенных из сейфа денег. Если, конечно, они и в самом деле там были.
— И чего?
— Смерь наступила мгновенно, в районе половины одиннадцатого.
— К этому моменту Московцев уже находился в травмпункте, — подхватил и развил Асеевскую мысль Петрухин. — А самое главное: удар пришелся в правую сторону височной области. Из чего следует…
— Хочешь сказать, что удар был нанесен левшой?
— Браво, Виктор Альбертович! — не удержавшись, захлопала в ладоши Яна. — Вы делаете несомненные успехи!
— Так какого хрена?! — игнорируя похвалу в свой адрес, сердито вопросил босс. — Как они при таких нестыковках могут продолжать гнобить Петюню в камере?
— Начнем с того, что в нашем царстве-государстве возможно всё, — заметил на это Петрухин. — И даже более чем всё. Особливо с учетом некоторых пикантных нюансов.
— Что еще за нюансы?..
— В общем, с огоньком ребята работают, — подвел черту своему почти десятиминутному монологу Петрухин. В ходе которого поделился с Асеевой и Брюнетом той частью оперативной информации, что ему удалось выкачать из секретарши суда Лилечки, а также из тезки великого русского поэта. — Следственный комитетчик Архипов шьет дела, а судья Устьянцева обеспечивает их правильную реализацию. Это в случае, ежели клиент попадается несговорчивый.
— А если сговорчивый?
— Тогда прекращают, за долю немалую. Словом, в этом кооперативе имеет место быть безотходное судопроизводство.
— Да-да. Я по своим судейским каналам нечто подобное слышала про эту супружескую парочку, — подтвердила Яна.
— Ну, парочка скорее не супружеская, а альковная. Архипов — человек почтенный, семейный. А вот Виктория Ивановна — птичка певчая, птичка вольная. Что, однако, не мешает их спариванию. И спевке на почве разводилова лохов.
Брюнет задумался.
— Надо бы этой судьей заняться, дерьмеца подсобрать.
— Мы с инспектором Купцовым уже работаем в данном направлении. Тем более что у него с Викторией Ивановной личные счеты.
— Что за счеты?
— За другим разом расскажу. Кстати, завтра вечером я отправляюсь на очное знакомство с этой интересной во всех отношениях дамой. Засим прошу выписать мне достойную сумму представительских расходов.
— Начинается!
— Ты, наверное, хотел сказать «продолжается»? Но сам посуди: разве можно идти в такое заведение, как суд, без «барашка в бумажке»?
— Ладно. Коли за ради дела, то я всегда готов, — Виктор Альбертович натужно выбрался из-за стола и, бренча ключами, направился к сейфу.
— Виктор Альбертович, я вам здесь еще нужна? Время позднее, а у меня ребенок один дома.
— Да иди, иди уж… — не скрывая досады, разрешил Брюнет. — Иди. Невеста без места.
— Что такое? Не поняла?
— Да всё ты, Яна, прекрасно поняла. Иди, я сказал. Спокойной ночи.
— До свидания, мужчины…
Дождавшись, когда за юрисконсультом закроется дверь, его непосредственный работодатель смачно выругался. Причем, с использованием таких фразеологических оборотов, которых даже бывалый Петрухин доселе не слышал.
— Стоп, Витя! А можно еще раз, на «бис» повторить? На память старческую не надеясь, я себе это дело в блокнотик перепишу.
— Да пошел ты, знаешь куда?!
— Э-э-э-э! Ты чего разэтосамился?
— А того! Такого мужика, блин, с панталыку сбила! Ты ведь в курсе?
— В курсе чего? — невинно вопросил Дмитрий.
Однако словив негодование во взгляде Брюнета, поспешил сделать оговорку:
— Ну так… в общих чертах…
— Борисыч! Еще ты мне тут, до кучи, мозги не компостируй!
— Хорошо, не буду. Компостировать. Вот только…
— Что только?
— Ты, Витя, на Лёньку зла не держи. И отпусти. Только по-человечески отпусти.
— Да мне-то что? Пусть валит, если ему в ментовке медом намазано… Сколько тебе выдать на судью? Штуки хватит?
— Если зеленой, то хватит… А вот возвращаясь к предыдущему месседжу — грубо ты сейчас сказал, Витя. Грубо и категорически неправильно. Ты прекрасно знаешь, что ничем там Купцову не намазано.
— А тогда что это? — ощетинился Виктор Альбертович. — Типа перед Янкой выёживается? Типа, там я буду «золото погон», ихнее благородие? А не какой-нибудь… страж амбара Брюнетовского? Так, что ли?
— И это тоже, наверное. Но не главное.
— А что главное?
— Купцов — он по жизни мент.
— А ты? Ты, Борисыч, не мент?
— И я — мент, — с плохо скрываемой болью согласился Петрухин. — Вот только на мне, Витя, грех смертный. Я, если ты помнишь, товарища боевого подстрелил. Не хотел я этого, ну да вышло так. Так что меня из органов, как ни крути, правильно вышибли. А вот с Ленькой — там история другая, нечестная.
— Хочешь сказать, что тебя по справедливости, а его по беспределу?
— Золотые слова. Потому — отпусти! Ленька, он… хотя и шибко совестливый, да еще и романтик до кучи. Но при этом — хороший человек. Он скотом никогда не будет, в дерьмо не свалится. И ежели кого из нас прижмет, завсегда откликнется и поможет.
— Да чего ты меня агитируешь? Что я, сам не понимаю? Знаю, что Николаич это… это… — Виктор Альбертович запнулся, подбирая достойный аналог, — не какой-нибудь, не к ночи помянут, полковник Пономаренко.
— Вот-вот. Опять же — полковником наш Купчина не станет, сожрут. Так что не переживай. Скорей всего, это ненадолго. А посему… — Дмитрий скосил глаза на брюнетовский бар, — посему накапай-ка мне, Витя, вон из той желтенькой бутылки. Очень уж она у тебя замечательная.
— А гайцов не опасаешься? Как домой добираться станешь?
— А я сегодня, Витюша, домой не поеду. Здесь, в офисе, стану ночку коротать.
— Что, уже успел со своей поцапаться? Быстро вы.
— Не суди, друг мой, по себе. А лучше — оцени служебное рвение. И, желательно, в премиальном приказе.
— В каком смысле рвение? — не понял Брюнет.
— В прямом. Сейчас Купцов биллинги подвезет, и мы с ним займемся их творческой расшифровкой. И работка там, чую, предстоит стахановская.
— Ага. Я тоже про это в курсе.
— Про что?
— Стаханов начал с забоя, а кончил запоем, — хохотнул Виктор Альбертович. — Ну, раз такое дело, то и я с тобой за компанию. Малеха устаканюсь…
В ожидании возвращения Купцова инспектор с боссом приговорили примерно треть содержимого «желтенькой бутылочки».
Язык у слегка захмелевшего Брюнета развязался, и в какой-то момент он взялся мазками/штрихами озвучивать Дмитрию последние, крайне невеселые новости под грифом «совершенно секретно». Предварительно взяв с того слово: «Только Леониду Николаевичу и Янке про это — ни гу-гу!»
— Вот такой, Борисыч, вытанцовывается карамболь с канителью. Похоже, мы стоим накануне грандиозного шухера. Эдак они и в самом деле примутся всех скопом на кичу сажать.
— Не сгущаешь?
— Сгустки, безусловно, присутствуют. Но! Лучше перебздеть, чем… Но я сейчас не об этом. Меня в энтой драме иное бесит люто.
— Что именно?
— Допустим, мы знали и поставляли. Но! На минуточку! А заказывал-то кто? Это ж ни хера не наша самодеятельность! Сначала им были потребны трубы дико дорогие, потом — почти бесплатные. После — такие, опосля — эдакие. Мне-то, сам понимешь, монопенисуально — за ваши деньги, как говорится, любой каприз. А теперь, получается, мне одному паровозом иттить?
— Витя, а можно еще раз и на пальцах? А то я никак не могу уловить: в чем фишка-то?
— Объясняю: магистральные трубопроводы для газа и тепловой энергии хотя и отличаются, но незначительно. Там даже по стали и по параметрам ГОСТы одинаковые, разница только в изоляции — у «тепловых» она дороже. Это первый момент.
— Экие ты слова научился выговаривать, — усмехнулся Дмитрий. — «Параметры», «госты»… Опять же «изоляция». Хотя… за изоляцию ты и раньше был в курсе.[21]
— А ты, Борисыч, поварись с мое в эНтом бизнесе, хрен ему между, еще и не так языком раскорячишься. Ладно, движемся далее. Момент второй: труба б/у стоит дешевле новой примерно в два раза. И, наконец, момент третий — газовая труба б/у не хуже новой водопроводной. Так вот, как ты выражаешься, «фишка» заключается в сумме этих трех моментов. А именно: на протяжении последних годков восьмидесяти в питерские теплотрассы в основном кладут только бывшие в употреблении и «перелицованные» газовые трубы.
— Фига себе! Лихо! А «перелицованные» это?
— За копейки покупается отслуживший газпромовский секонд-хэнд. Затем его пескоструят…[22]
— Чего струя́т?
— Песко-стру́ят. Очищают от грязи, — объяснил Виктор Альбертович.
— А! Так бы и говорил.
— А я так и говорю. Затем их обматывают новой изоляцией, которая нужна для труб горячего водоснабжения, и продают городу. А тот их, соответственно, закапывает. Дело в общем немудреное, на кустарном уровне снять изоляцию с газовой трубы можно даже в пункте приёма металлолома. Но то — адский труд, за который мало-мальски приличная компания не возьмётся просто из-за нехватки времени. Поэтому в практику вошла такая процедура, как профессиональное снятие изоляции с газовых труб и замена её на «тепловую». Между прочим, услуга существует относительно законно. В промышленных объёмах её нынче оказывают несколько заводов. В том числе — наш «магистральный», на Вологодчине.
— Все, теперь понял. То есть укладываемые при ремонте городских теплотрасс трубы процентовались как новые, а значит, и бюджет платил за них как за новые?
— Именно.
— Прелестно! А что же Город? До сей поры был не в курсе?
— Борисыч, я тебя умоляю! Не знать об этом в Смольном не могли. Причем на самом высоком уровне. Но до недавнего времени в этом никто не видел ничего криминального. Даже наоборот — гордились серьезной экономией. А тут вдруг началось шевеление неприятное. Впрочем, совсем не «вдруг», разумеется.
— Хм… А куда девалась возникающая финансовая дельта? Откат? Или шла в черную прибыль?
— Да в том-то и дело, что последние месяцы не только «дельта», но и часть денег, которые как бы платили за трубы, они вообще не доходили до поставщиков.
— А-а?
— Бэ. Эти бабки утекали в предвыборную кампанию. Грубо говоря, на государственном уровне разрабатывались кривые схемы с объяснением: дескать — да, с одной стороны, технологические нормы слегка нарушаются, но с другой — надо бы, ребята, чтоб «ЕдРо» обязательно победило. А у каждой победы есть своя цена. И цена эта — в у. е. Врубаешься?
— Более чем. Изящное решение. Кстати, Московцев в курсе за эти темы?
— Разумеется. Думаю, он как раз под таким соусом в руководящие партийные органы и попытался сунуться.
— Тогда худо, — вздохнул Дмитрий. — Значит, все-таки имеется у Петра Николаевича какой-никакой компроматец.
— Да брось! — отмахнулся Брюнет. — Ежели станет по-настоящему ХУДО, под замес попадут все. Включая нашего Петню, хрен ему между… Он, дурачок, до сих не может того понять, что у нынешней Власти рук, они же лапы, до черта великого. И руки эти сосуществуют независимо друг от друга.
— Разжуй?
— Жую. В наши дни, когда одна рука власти мне, к примеру, говорит: «Витя, сделай, будь ласка, так-то и так-то — а мы тебе за это грамоту дадим, с формулировкой „За деятельное участие в формировании материальной базы предвыборной кампании“», — не стоит сразу срываться с места и бежать в магазин, торгующий фоторамками. Потому что, может так статься, что рука власти за другим порядковым номером тебе же на ушко ласково так шепнет: «Готовься, Витя, мы к тебе скоро с обыском придем». И вот эту ситуацию лично я характеризую одним коротким, но очень емким словом.
— Блядство?
— Мудрый ты человек, Борисыч! Давай наливай. Хочу за тебя выпить.
— Может, лучше за успех нашего безнадежного дела? — предложил встречный вариант Петрухин, обновляя стаканы.
— Может. Но это уже следующий тост… Да и — не забудь! Купцову за наши трубные заморочки — ни слова!
— Опасаешься отпускать его в Органы вооруженным багажом эксклюзивных знаний?
— Нет, как раз в этом смысле я в Леониде Николаевиче абсолютно уверен.
— А тогда что?
— Опасаюсь, что их благородие, прознав за «безнадежность» нашего дела, благородно передумает и решит остаться. Дабы благородно разделить печальную участь своих неблагородных товарищей.
— Вот что я вам скажу, господин олигарх: вы не просто мудрый, а умудреный в своей мудрости человек.
— Не понял? Переведи?..
Во двор-колодец неслышно вкатилась черная «Вольво» — служебная, но с гражданскими, неблатными номерами. Выбравшиеся из иномарки подчиненные «следственного комитетчика» Архипова — капитан Пятов и старлей Бочаров, особо не церемонясь, за шкирку вытянули из салона третьего пассажира. Возраст, внешний вид, а самое главное — взгляд которого, остекленевший и одновременно затравленный, не оставлял сомнений в том, что сей молодой человек является представителем весьма распространенной ныне профессии — наркозависимой. Подталкивая молодого человека перед собой, оперативники проследовали в подъезд, а доставивший их к адресу водитель остался дожидаться в машине.
Странная троица поднялась по лестнице на этаж и притормозила возле глухой металлической двери, густо размалеванной непристойного содержания граффити. Здесь оперативники рассредоточились, заняв позиции, недоступные сектору обстрела дверного «глазка».
— Звони! Только без глупостей! — тихо приказал Бочаров.
Молодой человек обреченно потянулся к звонку и воспроизвел условный сигнал — два длинных, короткий, длинный.
Очень нескоро, но все-таки донесся ответный настороженный голос с явным акцентом:
— Чувик? Ты?
— Я. Открывай, Искандер.
— Зачем так рано пришел? Сплю еще, да. Потом приходи.
Подобный поворот оперативниками был предусмотрен, поэтому молодой человек, не без запинки, перешел к запасному варианту «сценария захода»:
— Я… я деньги принес… Вот.
В качестве подтверждения Чувик продемонстрировал в «глазок» смятую тысячную купюру.
Щелкнули замки, и на пороге показался заспанный Искандер.
— Маладец! Заплати долг скарее и живи веселее. Правильно, да?..
Оперативники стартовали из своего укрытия практически одновременно: Бочаров ударил Искандера в грудь, и тот буквально влетел обратно — в свое, притонного типа жилище. Дабы не дать возможности хозяину подняться сразу, Пятов проскочил в прихожую и нанес несколько ощутимых ударов с ноги.
Тем временем Бочаров втолкнул в квартиру Чувика, прошел следом.
Тяжелая дверь с противным скрипом закрылась.
Неделикатно. Незаконно. Но зато — максимально эффективно…
Виктор Альбертович смотрел на разложенные перед ним на столе «портянки» биллингов и уважительно качал головой. От цифр рябило в глазах, от букв — оные глаза разбегались; красные стрелы причудливо пересекали стрелы синие, а выделенные желтым маркером телефонные соединения вступали в конфликт с такими же, но выделенными зеленым. До кучи практически все листы были густо усеяны малопонятными отметками.
Словом, работа минувшей ночью была проделана воистину титаническая. По крайней мере сугубо в визуальном плане.
— Самое обидное, Дима, что некому даже оценить наш титанический труд, — с усилием подавив зевок, заметил Купцов.
— Во-во. Вся надежда — на потомков.
— Брось, какие на фиг потомки? «Нынешнее поколение прошлое ненавидит, настоящее презирает, а о будущем не задумывается».
— Как сказал, а? Красиво! — заценил фразу Брюнет. — А теперь, братцы, столь же красиво поясните мне, что означает вся эта бухгалтерия.
— Это не я сказал — Ремарк, — внес уточняющую поправку Леонид. — А что касается бухгалтерии, то из всего обилия цифирей нас прежде всего интересуют следующие эпизоды. Первый: судя по засечкам антенн, вечером дня убийства, а именно — в 20:46 трубка Московцева вместе с ее, надо полагать, владельцем отчалила от дома Радецкого и переместилась на Пестеля.
— Где господа Московцевы и проживают, — напомнил Петрухин. — Кстати, все забываю, Витя, спросить: чем в итоге завершилась история с барышней Анютой, антикварной сабелькой и любителем Бродского?
— Не сейчас — то история длинная… Ну-ну, и чего «трубка»?
— Опять же по засечкам антенн видно, что начиная с 21:32 трубка совершает обратное движение к адресу Радецкого. Куда прибывает в 21:59. А уже в 22:13 из местного травмпункта в местный же отдел полиции поступает телефонограмма, сигнализирующая, что к ним поступил гражданин Московцев с побоями. Полученными в результате нападения в родном подъезде.
— Ни фига не понял. И что это может означать?
— А это означает, что за такой короткий срок «сладкая парочка» — Московцев и его мобила — физически не могла посетить эти два места сразу.
— То бишь телефон совершил обратное путешествие без хозяина, — пояснил Петрухин. — Похоже, его и в самом деле у Петра Николаевича отжали, а затем отвезли и подбросили в квартиру антиквара.
— Любопытно. И кто же его… того? Отвез?
— Сие нам пока неведомо. Но вот эпизод номер два: помнишь, Московцев рассказывал Яне, что Радецкий во время разговора отлучался из кабинета? Якобы сделать важный звонок по «нашему делу»?
— Что-то такое припоминаю.
— Минувшей героически-трудовой ночью мы с Купчиной заодно проанализировали траффик мобильных предсмертных переговоров антиквара и выяснили, что он действительно совершал такой звонок.
— Кому?! Кому он звонил? — напрягся Брюнет. — Ну, не тяни кота за бейцы!
— Радецкий звонил подполковнику питерского СКП Архипову. Тому самому, в паре с которым работает наша железобетонная судья Устьянцева.
— О как!
— От-так!
— И, наконец, эпизод третий, — беспристрастно продолжил Купцов. — В 22:22, в то время, когда Московцев уже находился в травмпункте и без трубки, на его мобильный номер звонил покойный Радецкий. Или еще не совсем покойный.
— Бр-р! Обратно не понял? Что-то вы меня совсем запутали. Давайте-ка сначала…
В этот момент у Виктора Альбертовича затренькала мобила собственная.
Он вознамерился скинуть звонок, но, мазнув взглядом высветившийся номер, передумал:
— Слушаю… Привет. Веришь — нет, Анюта, мы буквально только-только тебя вспоминали… С кем? Да с Дмитрием Борисовичем и Леонидом Николаевичем… Хорошо, передам. У тебя что-то срочное, или мы можем позжее… Что?.. А ты уверена?.. Погоди, я сейчас дам трубку Дмитрию Борисовичу…
Брюнет жестом подозвал Петрухина и зашептал:
— Это Анька Московцева. Только что к ней в салон какая-то деваха принесла пресс-папье. Анька уверяет, что оно из набора, который в свое время Петюня уступил Радецкому.
— Неужто то самое? Малахитовое, с бронзовой ручкой в виде львиной головы? — возбужденно среагировал на поведанное Дмитрий, перехватывая мобилу: — Анна Николаевна! Это Петрухин. Здрасьте… Да, я понял. Вы должны под любым предлогом задержать эту девицу у себя… Предложите ей чай, кофе… Скажите, что на пресс-папье есть покупатель, готовый заплатить хорошие деньги… Да что угодно. Главное, не выпускайте ее до нашего звонка… Мы будем… э-э-э… постараемся быть минут через пятнадцать-двадцать… Да… — Петрухин возвратил телефон владельцу и отрывисто скомандовал:
— Купчина! По коням!
Решальщики подорвались на выход.
— Держите меня в курсе! — понеслось им вдогонку.
Основательно избитый Искандер корчился на полу и уже не стонал, а просто поскуливал фальцетом. Забившийся в дальний угол комнаты Чувик со страхом наблюдал за взявшими короткую паузу на перекур оперативниками…
— Ну чего, Искандер, продолжим? — беспардонно загасив хабарик о красного дерева столешницу, предложил Пятов. — Итак: седьмого числа взятый на гоп-стопе телефон с сим-картой сотового оператора «Мегафон» был отдан тебе неким Лушниковым в обмен на две дозы герыча. Так?
— Да-а-а, — прохрипело тело на полу.
— Прекрасно. Кто пользовался этой симкой?
— Я-а-а… Сам пользовался, да-а…
— Допустим. Идем далее: с твоих слов в настоящий момент симки у тебя нет. Однако два дня назад она неожиданно подала голос в районе улицы Гороховой. Отсюда вопрос: как она туда попала?
— Только не врать! — предупредил Бочаров и брезгливо пнул Искандера носком вычищенного до блеска ботинка.
— Я… я… ее отдал. На время, да.
— Замечательно. Кому и зачем?
— Джули. Приходила за дозой. Попросила дешевый телефон. С симкой. Ну я… Я ей и продал. За восемьсот рублей.
— Телефон она покупала для себя?
— Нет. Для Коптева. Это… это бывший Машкин… трахал ее, короче.
— Вот. Это другой разговор, — удовлетворенно констатировал Пятов. — А Джули живет на Гороховой?
— Да. Она… она сейчас у Машки в комнате живет. И Коптев там, у них. Вроде бы… Я… я точно не знаю.
— Адрес Машки?
— Я только номер дома знаю. 51. А квартиру не помню, честное слово, да. Третий этаж.
— Фамилия Машки?
— Губанова.
Пятов поворотился к напарнику:
— Гена! Спустись к машине, там, в бардачке, планшетник лежит. Надо срочно по базе ЦАБ пробить Губанову Марию, проживающую по Гороховой, 51.
— Не вопрос. Щас сделаю, — кивнул Бочаров.
Позевывая и ежеминутно мотая головой, силясь отогнать обволакивающую дрему, Купцов гнал «Фердинанда» по запруженным центровым улицам, а сидящий рядом Петрухин в это время следил за обстановкой в режиме он-лайн. То бишь общался по телефону с Анной Московцевой — барышней склада романтического, от «тутошних» реалий далекой. Однако волею случая и в силу географического местонахождения своего убыточного салонного бизнеса невольно ставшей катализатором событий — как дня нынешнего, в частности, так и всей оперативной комбинации в целом.
— Да-да, мы почти на месте… Сколько заплатили?.. А квитанцию она?.. Ради бога, Анна Николаевна, аккуратнее с этим пресс-папье! Буквально кончиками пальцев, а лучше вообще не прикасаться… Что? Выходит?.. — смешно вытягивая шею, Дмитрий тревожно всмотрелся вперед. — Да-да, вижу. Всё, извините, мы вам позднее перезвоним… Купчина! Вон она, наша девка!
— Это которая синие джинсы, черный верх?
— Ага. Давай-ка десантируй меня где-нибудь здесь. Только без резких телодвижений.
Купцов перестроился в правый ряд и прижался к тротуару…
Через минуту Петрухин профессионально «сел на хвост» ничего не заподозрившей Джули, которая возвращалась домой в близком к эйфории состоянии.
Еще бы! Ведь в данный момент в кармане продуваемого всеми ветрами, не-по-погодного плащика лежала гигантская, по ее нарко-меркам, денежная сумма.
— Уф-ф! Продала! Целых двадцать две тысячи! — восторженно поведала Джули, выкладывая на стол купюры.
— Не врешь? Там клеймо девятнадцатого века стоит. По-любому должны были больше дать?
— Вот квитанция. А если дороже, сам бы шел и торговался, — обиделась девушка. — Я и так чуть со страху не умерла.
— Ладно, извини. Без проблем прошло?
— Вааще! Там тетка, которая хозяйка, сразу за эту фиговину ухватилась и побежала звонить.
— Куда звонить? — насторожился Сергей.
— Коллекционеру какому-то. Он, типа, всякие старые канцтовары собирает. Потому и деньги сразу выложила. Иначе надо было на комиссию выставлять и ждать, когда купят.
— Значит, и в самом деле дороже стоит… А, хрен с ними! Пусть подавятся.
В дверь комнаты постучались, и Коптев испуганно-вопросительно посмотрел на девушку.
— Соседка, наверное? — предположила Джули. — Точно! Сегодня моя очередь мусорное ведро выносить. — Она беззаботно открыла дверь и…
…И с удивлением обнаружила за оной двух незнакомых мужчин.
— Ой!
Бесцеремонно оттирая девушку плечом, Петрухин прошел в комнату, а Купцов, контролируя выход, остался маячить в дверях.
— Добрый всем денечек. Извините, что помешали делить честно заработанные деньги.
Догадавшись, по чью душу явились эти двое, Коптев отшатнулся к окну и затравленно глянул вниз.
— Теоретически — возможно, — раскусил суть его телодвижения Дмитрий. — Однако не советую, все-таки третий этаж. Шею, может, и не свернешь, но конечности переломаешь однозначно.
— Вы… вы из Следственного Комитета?
— Ого! Какие мы слова знаем. Слыхал, Стёпа?
— Слышу, хм… Вася, — подтвердил Купцов.
— Нет, мы не из Комитета. А вы что, ждали?
— Алё, дяденьки! — подала голос пришедшая в себя Джули. — А вы вообще кто?
— Мы? А мы с коллегой инспектора.
— Какие еще инспектора?
— Из службы по охране труда.
— Бизнес-труда, — уточнил Петрухин. — А вы, барышня, я так полагаю, Горбунова Юлия Андреевна? Так?
— И что из того? — ощетинилась «барышня».
— Юленька, потрудитесь объяснить, откуда у вас пресс-папье? Которое вы только что сдали в антикварную лавку, выручив целых двадцать две тысячи денежных знаков? Надо полагать, вот этих самых?
К адресу по улице Гороховой, 51, подрулила знакомая черная «вольво».
Из которой десантировались двое, не менее знакомых, оперативника.
— Может, нам Егорыча с собой взять? — предложил Бочаров. — Для массовости. Я к тому, что Коптев — парень дерзкий. Кабы снова не отчебучил чего?
— Может, до кучи и СОБР подтянуть? — насмешливо парировал Пятов. — Во-первых, еще не факт, что Сережа действительно там. А во-вторых, чтобы он, как ты выражаешься, «не отчебучил», заходить будем по сценарию Искандера: сначала целим в «башню», а уже после — спрашиваем. Ферштейн?
— Как скажете. Вы — начальник, а я — так…
— Как это мило со стороны бабушки — оставить внучке столь замечательное наследство.
— Да уж, повезло, — согласился с напарником Петрухин. — А вот мне от бабушки Нюши достались… ослиные уши. Уф-ф, братцы, душно тут у вас. Молодой человек, не угостите? Воды глоточком? — Дмитрий кивнул на пластиковую бутылку с водой.
Коптев молча взял бутылку и протянул незнакомцу.
— Левша, — озвучил вслух Дмитрий.
Он же — «Вася».
— Я тоже обратил внимание, — кивнул Леонид.
Он же — «Степа».
— А что? У нас и это наказуемо?
— По-разному бывает, — пожал плечами Петрухин. Пить из бутылки он, разумеется, не стал — побрезговал. — Ну что, братцы-кролики, собирайтесь.
— Это куда еще?
Ответить Дмитрий не успел: незапертая дверь неожиданно распахнулась, и в комнату вломились двое новых персонажей. Завидев коих, Коптев в ужасе кинулся к батарее и схватил за горлышко стоявшую там пустую водочную бутылку. И сам жест, и самое выражение лица Сергея красноречиво свидетельствовали, что вошедших он знает. И знает… с не самой хорошей стороны.
Изначально запланированный «сценарий Искандера» пришлось отменить — в присутствии сторонних свидетелей Пятов решил обойтись без необязательного рукоприкладства.
Тем более что бежать Коптеву все равно было некуда.
— Здравствуй, Сереженька! Мы тебя, понимаешь, по всему Питеру ищем. А ты — вот оно, оказывается, где? С ляльками героиновыми время проводишь. Нехорошо.
— Бутылочку на место поставь, — нервно приказал Бочаров, доставая из подмышечной кобуры «ПМ». — Ну! Кому сказано? Или тебе коленную чашечку прострелить, спринтер хренов?
Коптев нехотя бросил бутылку на пол.
— Ни фига себе! Я поначалу решил, что травматика, — «изумленно» произнес Петрухин, уставившись на оружие в руке оперативника. — Ан нет, по ходу, боевой.
— А вы кто такие будете? — спросил Пятов.
— А действительно, Степа, кто мы с тобой такие? — вопросом на вопрос ответил Дмитрий, одновременно показывая глазами: дескать, ближний — твой.
— Мы-то? Гости. Лялькины.
— Слышьте, гости! — нахмурился, учуяв интонационно-глумливое, Пятов. — Валите-ка отсюда, пока мы добрые. А не то…
— А не то — ЧТО?
— Вы че, мужики, типа дерзкие, да? — Бочаров перенацелил ствол на Петрухина. — Ну-ка, документы на стол! Оба!
— А, может, для начала вы свои предъявите?
— Мы вам щас предъявим. Так предъявим, что потом неделю кровью ссаться будете.
— Серьезный аргу́мент, — недобро блеснул глазами Петрухин и сунул руку во внутренний карман куртки. — А документы, граждане, в порядке.[24]
Он вытащил из кармана паспорт, но не сгрузил на стол, а протянул Бочарову.
Оперативник вынужденно совершил «загребательное» движение конечностью, и тогда Дмитрий, шагнув вперед, ударил левой рукой снаружи, а правой — изнутри, аккурат по запястью вооруженной кисти.
Не ожидавший подобного развития Бочаров выронил оружие и в следующую секунду пропустил мощнейший апперкот в голову, рухнув на пол практически одновременно с Пятовым. Коего, пусть и не по-джентльменски — со спины — зато точечно и эффектно вырубил Леонид.
Петрухин сноровисто достал наручники, изначально предназначавшиеся Сереже, и сцепил браслетами кисти ушедших в астрал персонажей, превратив их в своего рода «сиамских близнецов».
— Киноклассику нужно знать! Щ-щщ-щенята!
Дмитрий подобрал с пола пистолет, вытащил из него обойму, которую сунул себе в карман, а само оружие тщательно обтер занавеской и положил на подоконник.
— А товарищи-то — из СКП, — присвистнул Купцов, обнаружив на кармане Пятова служебное удостоверение.
— Что-то подобное я и предполагал, — мрачно сказал Петрухин и также обшмонал Бочарова на предмет «ксивы». — Потому как для «бандитос вульгарис» — шибко борзые… А вообще — сами виноваты: представились бы по форме, мы бы лапы — вверх — и не пичукали… Ну чего, Сереж, — обратился он к остолбеневшему Коптеву, — по ходу, эти двое — твои знакомые?
— Да, — сглотнув ком, глухо подтвердил парень.
— С такими друзьями и врагов не надо. Короче, так, Сережа: пока господа офицеры не очухались, лично нам со Степаном нужно делать ноги. Решай: или ты едешь с нами, или… остаешься с этими?
— А можно он просто уйдет? — робко попросила Джули, за время потасовки переместившаяся за спину Сергея. — Сам по себе. Ни с кем.
— Нельзя, Юля. Отпустить убийцу мы не имеем права.
— Убийцу? — Девушка в испуге отшатнулась и широко распахнутыми глазами уставилась на постояльца. — Сережа, что они такое говорят?
Коптев молчал. Сейчас ему было не до объяснений с наркоманкой — он лихорадочно обдумывал предложение незнакомцев. То самое, из разряда «всё клин».
Тем временем Дмитрий в развернутом виде выложил «изъятые» удостоверения на стол и с разных ракурсов сфотографировал на мобильник. Затем достал шариковую ручку и принялся подрисовывать к «казенным» фотографиям в форме бороды, усы, рога и прочие безобразия.
— На фига? — поморщился Леонид.
— Может, у меня стрЕсс? Должен я его как-то снять? Сделал гадость — сердцу радость. Опять же парням хлопоты. Ксивы менять… Так что, Сережа? — покончив с «художествами», спросил Дмитрий. — Каков будет твой положительный ответ?
— Я… я с вами…
— Правильный выбор!
— Вася!
— Что, Степа?
— Во дворе черная «вольва» с водилой внутри, — доложил выглянувший в окно Купцов. — Когда мы заходили — ее не было.
— Что логично. Не пешком же они собирались Сережу уводить?.. Хм… Еще перед одним сотрудником рожи свои светить не хотелось бы. Юленька! Нет ли здесь какого другого выхода?
— На чердачной двери второй месяц замок сорван, — в прострации отозвалась Джули. — Можно через чердак в другой подъезд перебраться.
— Прекрасная мысль. Сделайте одолжение — проводите нас, — попросил Петрухин и зачем-то поднял с пола отброшенную Сергеем пустую водочную бутылку.
В наши дни все реже встречаются на улицах люди, идущие друг с другом «в руке рука». А если и попадаются, то, как правило, это либо старики, либо дети, либо… педерасты. Аккурат на последнюю категорию сейчас более всего походили выкатившиеся из подъезда, «окольцованные» Петрухиным оперативники СКП.
Завидев их, нелепо семенящих к служебной машине, водитель Егорыч едва не подавился бутербродом с колбасой. Каковым в данный момент, пользуясь возможностью, наскоро перекусывал.
— Аа… Э-э… А…
— Хуй на! — взбешенно «объяснил» Пятов. — Где?! Куда они делись? На чем уехали?!
— Кто — они?
— Коптев. А с ним два мужика.
— Вроде проходили здесь какие-то ханыги, — напряг память обалдевший Егорыч, продолжая таращиться на скованные конечности оперов. — Минут пять-семь назад. Водяру прямо из горла́ по очереди хлестали. Вон туда, в проходную арку, ушли.
— Идиота кусок! Тебе что велено было? Выход контролировать, а не колбасу жрать!
— Так они не из этого подъезда вышли, — попытался оправдаться Егорыч, но получил в ответ порцию вычурнейшего мата.
— Может, мы того… Через дежурного инфу разошлем? — предложил Бочаров.
— Какую инфу?
— Совершено нападение на сотрудников. Похищены патроны.
— У-у-у-у… — бешено взвыл на сей креатив Пятов. — Два куска двух идиотов! У тебя ножовка или что-то в этом роде есть? — обратился он к водиле.
— Надо поискать. Может, в багажнике что-то такое…
— Ну так ищи! А ты что стоишь, лупалы выкатив? Давай звони!
— Дежурному? — уточнил Бочаров, доставая мобилу.
Поскольку правая старлея была свободной, осуществить таковое движение ему сейчас было сподручнее, нежели временно «леворукому» Пятову.
— Какому, на фиг, дежурному? Подполковнику Архипову звони!..
— Вася!
— Я? — отозвался из салона Дмитрий, несший караульную службу по охране военнопленного.
По причине нецелевого использования единственных, имевшихся в арсенале решальщиков наручников, Сережу Коптева пришлось
— А что у нас с маршрутом? А то я почему-то не нахожу в бардачке путевого листа.
Вопрос был существенный: еще пару часов назад напарники и помыслить не могли о том, что вскоре им удастся задержать убийцу антиквара Радецкого. Так что вменяемого плана дальнейших действий выработать не успели, и куда теперь транспортировать Коптева — было абсолютно непонятно.
Петрухин посмотрел в окошко, ориентируясь на местности.
— Переезжай, Степа, Обводный и дуй прямиком к «Ленте». Там, на парковке, сделаем санитарную остановку.
— Понял. Делаю…
Через несколько минут микроавтобус зачалился на огромной парковке гипермаркета, затерявшись среди сотен разномастных автомобилей, доставивших своих владельцев на продуктовый шопинг. Купцов перебрался с водительского сидения в салон и присоединился к «снятию первичных показаний».
— В общем, так, Сережа, — зачал непростой разговор Петрухин. — Зовут меня, разумеется, не Вася.
— Я догадался.
— Ай, молодца! Зачет по смекалке в яслях сдавал? А зовут меня Дмитрий Борисович. А это — Леонид Николаевич. «Любить» нас не прошу, но «жаловать» — будь любезен.
— Вы из бандитов? Или из полиции? — хмуро поинтересовался Коптев. — Хотя… Теперь уже неважно.
— Согласен, разница между озвученными категориями невеликая. Но вообще мы — из компании «Магистраль». Один из сотрудников которой, по твоей милости, ныне содержится в «Крестах» и подозревается в убийстве господина Радецкого. Хотя мы почти уверены, что антиквара замочил именно ты. Так?
— Я его не убивал, — простонал молодой человек и, словив на себе разочарованно-недоверчивые взгляды, поправился: — Я хотел сказать, что это… это была самозащита. Вы… вы мне верите? Радецкий мне из травматики чуть грудину не вскрыл. Можете сами проверить, если не верите. У меня там такой синячина!
— Обязательно проверим, — максимально сочувственно среагировал Купцов на весьма нелепое оправдание душегубства. — А как ты вообще очутился в адресе антиквара?
— Мне эти двое приказали.
— «Эти» — это какие?
— Которых вы на хате у Джули уработали.
— ЧТО?! — обалдело вытаращился на парня Петрухин. — Бочаров и Пятов приказали тебе?.. Зачем? Что они тебе приказали?
— Прийти на квартиру к Радецкому. Пару раз сунуть ему в дыню. Открыть сейф. Забрать деньги. Уйти… Кто мог знать, что старикашка такой прыткий окажется? Еще и с «Осой» на кармане?
— Что значит «открыть сейф»? У тебя что, рабочая профессия — «медвежатник»?
— Они мне сказали, где Радецкий ключ прячет.
— Мать моя женщина! — Потрясению Петрухина не было предела. — Всё, стоп! Дым в трубу, дрова в исходное. Для первого раза достаточно. И это бы переварить. А еще лучше — перекурить. Обождите, парни, я сейчас…
Дмитрий выбрался из салона, нервно закурил и набрал мобильный номер Виктора Альбертовича:
— Витя! Мы сейчас в районе «Варшавского экспресса». С нами — убийца… э-э-э-э… короче, ты понял… Да погоди ты! Все подробности всяко не по телефону. Тем более что там такие подробности — у-у-у! Лучше скажи, куда нам теперь? Не в контору же его везти!.. Нет, к тебе на дачу — рисково: по дороге куча постов «гаишных». Да… Как-как ты сказал? А что, как вариант — вполне себе… Только ты его сам предупреди, вот прямо сейчас. А мы пока малым ходом туда выдвинемся… А сам к какому времени сможешь подтянуться?.. Отлично… Да понял-понял, без тебя не начнем… обещаю…
Стихийно родившееся в мозгу «Хозяина Всея Магистрали» предложение организовать временное пристанище на территории ресторана «Альфонс» оказалось в высшей степени разумным.
Во-первых, с Обводного канала до Загородного проспекта решальщики с «грузом» добрались всего за десять минут.
Во-вторых, взявший на себя все организационные хлопоты хозяин заведения, он же — давний Брюнетовский знакомец Геннадий Юрьевич Шепитько, мало того, что подыскал в своих подвалах достойное узилище для Сережи Коптева, так еще и выделил напарникам личный кабинет. Где те смогли позволить себе почти два с половиной часа объятий Морфея. И в данном случае — плевать, что на одном диване и валетом.
И, наконец, в-третьих: к визиту Виктора Альбертовича и, соответственно, к бесцеремонной побудке решальщиков Шепитько накрыл для свалившихся на его рестораторскую голову гостей весьма кстатишний обеденный стол.
Так что очередная, на сей раз обстоятельная и под запись беседа с Коптевым проистекала в отдельном вип-кабинетике за плотно задернутыми шторами. В атмосфере почти домашней — под водочку и домашний же борщик. Дабы удержать пленника от проявления ненужных эксцессов, за шторами «на цепи» сидел персональный волкодав Брюнета — шкафоподобный телохранитель Влад.
— На чем они тебя взяли, Сережа?
— Наркота, — глухо отозвался Коптев. Кстати сказать, от щедрот заведения полноценный комплексный обед, включая рюмочку, был предоставлен и ему. — Нет, сам-то я не колюсь. Хачики знакомые, с Сенного рынка, попросили пакет электричкой в Красное Село отвезти. Их там как облупленных знают, потому шмонают постоянно. А к русским редко цепляются… Я две ездки сделал — без проблем. За каждую по две штуки получил. И хотел ведь притормозить! Ладно, думаю, еще разочек смотаюсь — и все… И спалился, на третий.
— А иначе и быть не могло, — подтвердил Петрухин.
— Как это?
— Тебя же опера СКП как бы личным сыском, как бы случайно взяли? А оно им надо, об непрофильные активы руки марать? Там же сплошь высокого помета птицы служат.
— Вы хотите сказать?..
— Я хочу сказать, что сдали тебя рыночные знакомые. Похоже, понадобился Бочарову с Пятовым такой вот лошарик, навроде тебя. Вот они и подсуетились. С поездками этими в Красное Село.
— Вот суки!
— Возражений не вызывает, — снова подтвердил Дмитрий. — Ранее судимый?
— По 111-й. Четыре года дали. Два с половиной отсидел.
— Кому навалял? — поинтересовался Брюнет, демонстрируя неплохое знание статей уголовного кодекса.
— Да так, по пьяни. Всего месяц как освободился — и вот опять. Знаете, как неохота было обратно?
— Догадываемся. Сколько в итоге ты у них чалился?
— Восемь дней. А потом меня выдернул на допрос этот, который толстый…
— Пятов?
— Да. Он мне и предложил: сделаешь, что скажем, — отпустим. Еще и денег немного приплатим.
— И ты поверил? — искренне удивился Шепитько — человек с бурным околокриминальным прошлым и завидным бизнес-настояшим.
Коптев понурился:
— Я ж говорю — всю неделю как в тумане. Стоило только представить, что обратно и лет на пять — всё… Всё что угодно, только бы не… Короче, я согласился. Спрашиваю: когда? Он говорит: завтра. Сразу после этого разговора меня перевели в одиночную.
— Что разумно, — согласился Дмитрий. — Итак, на следующий день они доставили тебя к адресу Радецкого? На той самой черной «вольве», да?
— На ней. Только сначала мы поехали не к дому Радецкого, а на Пестеля.
— Ку-уда?
— В центр. На улицу Пестеля. Мы же с самого начала туда и собирались.
— Что значит туда? С какого начала?
— Ну этот, который Пятов, он ведь меня сперва на что подписывал? Зайти в парадную на Пестеля, дождаться возвращения домой мужика и отоварить его на лестничной площадке по загривку. Трубой.
— О, боги! — страдальчески закатил глаза Петрухин. — Какого мужика?
— Понятия не имею, — передернул плечами Сережа. — Они должны были мне позвонить. В тот момент, когда тот к дому подходить будет.
— Адрес? Номер дома?!
— Я не знаю.
— Хотя бы что там было поблизости? Магазин, собор, может, кафешка какая?
Сергей задумался:
— Магазин?.. Да, был. Что-то с рок-музыкой связанное.
— Пестеля, 13. «CLASSIC ROCK»! — эмоционально шарахнул кулаком по столу заядлый меломан Петрухин. — Брат и сестра Московцевы живут в 15-м.
— Час от часу не легче! — слаженно выдохнули Брюнет и Купцов.
Потому как интрига закручивалась все чудесатей и чудесатей.
— Так, Сережа, и что дальше? Приехали вы на Пестеля?
— Сидим в машине. С Бочаровым и Пятовым. Ждем.
— А водитель?
— Бочаров в тот вечер сам на руле был. Короче, ждем. Тут подъезжает синий «пятисотый» «мерс» и паркуется буквально «морда в морду». Пятов засуетился, пристегнул меня «браслетом» к дверной ручке, и они оба в этот «мерс» перебрались.
— Номер, случаем, не запомнил?
— Нет. Оно мне надо?
— Тоже верно. Дальше?
— Чего-то они там с этим подъехавшим мужиком терли, а потом вылезают из «мерса» и расходятся: Бочаров куда-то во дворы пошел, а Пятов обратно в «вольву» залез. Говорит: извини, мол, но план слегка меняется. Сделаешь примерно то же самое, но в другом адресе и с некоторыми дополнениями. Рассказал про антиквара. Я ему: ни фига себе, то же самое?! Одно дело — хулиганка, с легкими телесными, а совсем другое — грабеж.
— А он что?
— А он: типа, тебя, урода, не спрашивают. Сделаешь все, что будет велено, иначе мы к твоей наркоте еще пару вагончиков говна прицепим. Уедешь в тундру лет на десять. И таким это он тоном произнес, что я понял — не врет, с них станется. Тут я и заткнулся. Решил, что угодно сделаю — лишь бы отпустили. А потом — ноги в руки — и хрен они меня сыщут… В общем, снова сидим в тачке, ждем.
— Возвращения Бочарова? — уточнил Дмитрий.
— Ага.
— Как долго?
— Не знаю. Минут пятнадцать. Может, двадцать. А потом вернулся Бочаров. Весь такой… э-э-э-э…
— Какой?
— Возбужденный. Потный. Пятов его спрашивает: получилось? А тот: да, все пучком. И мы поехали в адрес антиквара. Причем, «мерс» за нами пристроился. Ну, а дальше… я вам уже рассказывал.
— Ты рассказывал нам двоим и не под запись, — напомнил Петрухин. — Так что не скромничай. Тем более, за такую историю не грех и дважды послушать. Да, кстати, а с чего твои друзья решили, что Радецкий вот так вот запросто откроет дверь незнакомцу.
— Они мне не друзья, — пробурчал Коптев.
— Хорошо, пусть будут подельники.
— Мне сказали, что я должен представиться нотариусом. И что меня прислал Петр Николаевич. Якобы тогда он точно откроет…
Натянув платяные перчатки, Сергей начинает перегружать деньги в сумку. Денег, на его персональный взгляд, «до фига». В основном валюта, но есть и тысячные купюры. Некоторое их количество, невзирая на заранее оговоренное, Коптев прячет под пуловером.
И тут — посередь столь увлекательного занятия — за спиной грохочет:
— Ах ты, подонок!
Следом, уже безо всяких фигуральных выражений, именно что грохочет выстрел из травматики. Пуля, срикошетив от распахнутой железной дверцы сейфа, отскакивает куда-то под потолок.
М-да, пожалел дедушку. Вот оно, во всей своей красе классическое: «Не делай добра, не получишь и зла». А впрочем — сам виноват: не подстраховался, не обшмонал, и вот тебе результат. Оказалось, что совсем неспроста Радецкий встретил его, держа руку в кармане.
Коптев инстинктивно втягивает голову в плечи, разворачивается вполоборота и ощущает сильнейший тычок в левую грудину, чуть пониже сердца — второй выстрел Радецкого оказался точнее.
«Вот сука! Так ведь и убить можно?» — проносится в мозгу.
Скривившись от боли, Сергей делает несколько шагов назад, увеличивая дистанцию эффективного применения травматики, и упирается спиной в выступающую каминную полку. Все, далее «увеличивать» некуда.
Окончательно съехавший с катушек антиквар стреляет в третий раз. Но явно спешит с выстрелом, и пуля зарывается в напольное ковровое покрытие в нескольких сантиметрах от коптевских ботинок.
«Нет, с этим ворошиловским стрелком надо что-то делать! Ей-богу, уроет на фиг, защищая свои баблосы! А если, не дай бог, в глаз попадет?»
Почему-то именно беспокойство за персональное зрение окончательно переполняет чашу терпения Сергея. Следя за Радецким, он наугад шарит на каминной полке, и первым, что подворачивается ему под руку, оказывается тяжелое пресс-папье…
После четвертого выстрела («ой, бля-а-а-а! больно-то как!») Коптев швыряет в стрелка каменный предмет. Рассчитывая не на меткое попадание, а на то, что Радецкий от неожиданности потеряет концентрацию и тем самым позволит сблизиться и выбить из руки оружие.
Вот только пресс-папье попадает старику аккурат в висок…
Буквально секунду спустя все то же подсознание услужливо подсказывает, что посуленный операми «пятерик за наркоту» удвоился. И это — еще при самых оптимистичных прогнозах…
…Заново переживающий события трагического вечера Коптев запнулся, закрыл ладонями лицо и тихо, мучительно застонал. В «спасенных» ценой человеческой жизни глазах выступили слезы.
Сидящие за столом мужчины понимающе молчали. В судьбах каждого из них, за исключением разве что Купцова, имела место быть схожая по драматизму военно-морская история. А персонально у Виктора Альбертовича — и не одна такая.
— На вот, Сережа. Махани! — после очень долгой паузы сочувственно предложил Петрухин.
Не глядя, Коптев принял стакан водки.
Залпом, не поперхнувшись, выпил.
— Ну, как ты?
— Спасибо.
— Было б за что. Продолжим?
Сергей молча кивнул, и Купцов снова втопил кнопку диктофона, доселе стоявшего на «деликатной» паузе…
…Пять минут спустя Коптев выходит из подъезда Радецкого, унося в сумке около двадцати пяти тысяч долларов и антикварно-оригинальное орудие убийства.
Здесь его нетерпеливо дожидается сидящий на скамеечке Бочаров. Он молча показывает глазами: дескать, иди туда, и Сергей покорно плетется в указанном направлении. Старлей, нервно озираясь, выдвигается следом…
Машины отстаиваются в соседнем дворе. Причем мужик из присоседившегося к ним «мерса» в данный момент находится в салоне «вольвы». Похоже, он и есть самый главный в этой троице. По крайней мере, именно он, безо всяких представлений и прелюдий напряженно вопрошает у забравшегося на заднее сидение Коптева:
— Как прошло?
Бледный, как минутами ранее виденная смерть, Сергей неопределенно пожимает плечами.
— Бабки! Бабки взял? — оскаливается алчно Пятов.
По-прежнему молча, Коптев достает из сумки деньги, уложенные в полиэтиленовый пакет.
Протягивает капитану.
— Здесь всё? Ничего не скрысил? Лучше сразу скажи! Все равно обшмонаем… Бля! Мужики, да тут на глазок — штук двадцать зелени. Если не больше.
— Да помолчи ты! — приказывает старший.
Он пристально всматривается в Сергея и, похоже, начинает о чем-то догадываться.
— Эй, паренек! Надеюсь, ты его там не слишком сильно пригасил? — Здесь Коптева начинает откровенно колотить, и незнакомец испуганно переспрашивает: — Э-э-э-э… слышь ты, уродец моральный! А ты его, часом, не того?
— Не знаю… Я не… Кажется…
— ЧТО?.. ЧТО ТЕБЕ КАЖЕТСЯ?!! ТЫ?!! ПЕРХОТЬ ТЫ ЛАГЕРНАЯ! ЧТО ТЕБЕ КАЖЕТСЯ?!! ТЕБЕ ЧТО ВЕЛЕНО БЫЛО?
— Он… он стрелял в меня… вот… видите? — Сергей намеревается задрать пуловер, дабы продемонстрировать полученные увечья. Но вовремя вспоминает, что пихнул под него «скрысенные» деньги.
— Твою дивизию! — скрипит зубами старший и отрывисто бросает Пятову. — Вылезай, приехали, бля!
Двое выбираются из машины, отходят в сторону и начинают эмоционально разбираться на «полуповышенных». О чем они говорят, Сергею, оставшемуся под приглядом Бочарова, не слышно. Да и это ему, пребывающему в состоянии глубочайшего шока, сейчас абсолютно безразлично.
Разговор продолжается минут пять-семь. После чего незнакомец громко хлопает дверцей своего «мерса» и уезжает. Пятов возвращается к машине и коротко бросает напарнику:
— Дай мне трубу!.. Да не свою, мудила! ТУ!
Бочаров протягивает капитану мобильник, и тот удаляется в направлении дома Радецкого…
— …Ага. Вот, значится, как трубочка Московцева на квартире очутилась.
— Ты что же хочешь сказать, Борисыч, что нашего Петюню «комитетчики» в подъезде отоварили? — поперхнулся удивлением Брюнет. — И они же, окончательно охренев в атаке, ее на место убийства подкинули?
— А ты до сих этого не понял, Витя? Неспроста ведь старший лейтенант Бочаров отлучался в адрес на Пестеля, откуда вернулся, по словам нашего Сережи, возбужденным и потным?
— Соглашусь с Димкой. Похоже, так оно и было, — хмуро кивнул Купцов. — Сначала они намеревались просто проучить Петра Николаевича при помощи Сережи и трубы. Но затем что-то в их планах резко поменялось, и тогда неприятную, но относительно несложную часть работы взял на себя Бочаров. А Сергея приберегли для более рискованного и более грязного дела.
— Парни! Я ни хрена не понял, — втиснулся в разговор господин ресторатор. — Если менты…
— Они не менты, — внес поправку Петрухин. — Они «следственные комитетчики».
— Да мне однохрентственно! Если они собрались подломить хату аниквара… что само по себе — полный пушнец… то на хрена перед этим было еще и Петюню урабатывать?
— А здесь, Геннадий Юрьевич, все предельно просто: имитация грабежа требовалась, чтобы забрать у Московцева трубку. Дабы антиквар не смог позвонить Петру Николаевичу и справиться за полномочия лже-нотариуса. Заодно и расписочку уничтожили. В качестве финальной, мелкой шкурочкой шлифовки.
— Судя по всему, изначальный план заключался в том, что очухавшийся после нападения Радецкий вызовет полицию и даст показания, что его ограбил человек, направленный к нему Московцевым, — озвучил предположение Купцов. — И в таком разе Петр Николаевич проходил бы в роли заказчика.
— А ничего, что самого Петюню как раз «незадолго до» отоварили в собственном подъезде? — «не сдавался» ресторатор.
— Ничего, — снова перехватил эстафету спора Петрухин. — Этот момент, при желании, отбивается на раз-два.
— И каким образом?
— Роковое стечение обстоятельств. Нападения наркотов на мирных граждан, увы, дело — и заурядное, и повседневное. Это раз. Равно как Петр Николаевич столь эффектным способом мог заблаговременно разработать и обеспечить себе алиби. Это два.
— Ни хрена себе алиби! Самому себе башку проломить? — усомнился Шепитько. — Неужто прокатило бы?
— Запросто. Подумаешь, башка? На войне «самострелы» конечности дырявили.
— Так то на войне. Там речь о жизни шла.
— А здесь — о деньгах. И немаленьких. Еще неизвестно — что по нынешнему обменному курсу дороже?
— Не знаю, как на «раз-два», но при «грамотном» ведении следствия и своевременной зачистке ненужных следов тема вполне могла прокатить, — вынес авторитетное суждение Купцов. — Другое дело, что, когда выяснилось, что стараниями Сергея антиквар испустил дух, «комитетчикам» пришлось снова корректировать сценарий. А именно — подбросив трубку на место убийство, убрать затем непосредственного исполнителя… Да-да, Сережа, в этой части я с Виктором Альбертовичем полностью солидарен… После чего примерить Петра Николаевича уже на другую роль — роль непосредственного убийцы.
— Тут как раз и башка его разбитая пригодилась, — развил мысль напарника Петрухин. — Встретились два партнера, повздорили, подрались, ну и… А что? Вполне себе банальная история. Ладно, что-то мы не в ту сторону отвлеклись. Сережа!
— Что? — отозвался молодой человек и тут же устыдился своего дрожащего голоса.
— Продолжай, будь ласка. Нам всем дико интересно услышать за финал этой драмы…
…Воспользовавшись паузой, Бочаров не отказывает себе в удовольствии скрупулезно пересчитать выручку. В какой-то момент, промежду прочим, он небрежно комментирует:
— Да, братан! А вот теперь ты — точно попал. По полной!
Закончив подсчеты, старший лейтенант удовлетворенно прячет деньги и с переднего сидения оборачивается к Сергею:
— Точно больше ничего у антиквара не подмахнул? — Он бросает пытливый взгляд на сумку. — А ну-ка, дай сюда!
И тут у Сергея окончательно сносит крышу.
Он издает звериный рык и с остервенением бьет Бочарова сумкой в лицо. А поскольку в той сейчас находится малахитовое пресс-папье, удар получается весьма болезненным.
Бочаров взвизгивает, хватается за в кровь разбитый нос, и тогда Коптев толкает дверцу, выкатывается из салона и сигает в ближайшую кустарниковую растительность…
Размазывая по лицу кровавую юшку, старлей запоздало бросается в погоню. Учитывая комплекцию последнего, а равно как давно поглотившую город ночь, шансов у оперативника практически нет…
— А знаешь, паря, — покачал головой Брюнет, — за месяц, что ты в обшей сложности пробыл на воле, то был твой единственный умный поступок. Как говорится: бег не красен, но здоров.[25]
— Думаешь, кабы остался в машине — они бы его кончили? — усомнился Шепитько.
— К гадалке не ходи.
Коптев испуганно вытаращился на Виктора Альбертовича, и в ответ на его немой вопрос тот отозвался почти дружелюбно, безо всякого намека на сарказм:
— Такова се ля ви. К слову, доведись мне… тьфу-тьфу-тьфу… оказаться на месте твоих… хм… золотопогонных друзей, боюсь, я бы выбрал точно такое решение.
— Серёж, а вот тот мужик, который третий и он же главный, ты его точно раньше никогда не видел? — на всякий случай переспросил Петрухин.
— Нет.
— Описать его можешь?
Коптев задумался, прикрыл глаза:
— Лет сорока пяти. Высокий, крепкий такой. С сединой. Усы, тоже седые. Одет очень прилично, в смысле: видно, что дорого. Что еще?.. Ах да, его Пятов один раз «товарищем подполковником» называл. А тот на него так зыркнул, что даже мне не по себе сделалось. А уж Пятов, по ходу, просто в штаны наложил.
— Архипов? — вопросительно глянул на напарника Леонид.
— Очень может быть. Качни-ка его, на предмет возможного пребывания фотооблика в сети.
Купцов достал из сумки «нэтбук», разбудил и погрузился в пучину Интернета.
— Кстати, рожи этих двоих орлов я запротоколировал, — вспомнил Петрухин. — Витя, я правильно понимаю, что у тебя установлен мобильный телемост с Петром Николаевичем?
— Правильно понимаешь.
— Я тебе на трубку фотку с ксивы Бочарова перекачаю. А ты перед следующим сеансом связи с нашим сидельцем отправь ему это дело ММС-сообщениями. На опознание. Чем черт не шутит?
Виктор Альбертович поскучнел лицом:
— Отправить-то я отправлю, вот только за результат не гарантирую. С учетом нынешнего безумия нашего Петюни…
— …хрен ему между ног, — докончил за шефа Петрухин.
Тем временем Купцов сунул в руки Сергею «нэтбук» с открытой вэб-страничкой. На коей красовалась фотография человека в форме подполковника с мужественным, хотя и малость напыщенным в своей «мужественности» лицом:
— Этот был с вами в машине?
Молодой человек прикусил губу и чуть слышно подтвердил:
— Он.
— Приплыли тапочки к обрыву! — эмоционально хлопнул себя по ляжкам Брюнет. — Уже цельные подполканы не брезгуют на гоп-стопы с убийством подписываться. Куды катится этот мир?
— Она самая. Кали-юга.[26] — вздохнул Леонид.
— Чего сказал?
— Если придерживаться традиционалистского убеждения, наш мир развивается от золотого века, минуя серебряный и медный, к железному. Так вот сейчас у нас, по индийской терминологии, на дворе стоит кали-юга — самое темное и гнетущее время.
— А потом?
— А потом — всё.
— Типа, вааще?
— Ну да. Наступит конец света от невыносимости дальнейшей жизни. Как давно прописано в мудрых книгах, в конце кали-юги очень сильно разовьется прогресс, но при этом вся жизнь человека разрушится — от семьи и до его духовной крепости.
Петрухин посмотрел на часы и отставил тарелку:
— Так, народ! С вами, конечно, безумно интересно — «кали-юги» там и прочие делюги, но лично мне пора выдвигаться на пьянку судейского корпуса. Надо еще цветы по дороге купить.
— Борисыч! Когда все закончится — сразу отзвонись! — приказал Брюнет.
— Слушаюсь, ваш бродь! Вот только боюсь, это случится очень не рано. Доводилось мне несколько раз бывать на подобных мероприятиях — Бал Сатаны отдыхает. Всё, всем пока. Лёньк?
— Ась?
— Выйди на минуточку, пошепчемся на полсигаретки…
— Что Свириденко? Не подвел? Смастерил?
— Чего ж не смастерить за такие-то бабки? — фыркнул Купцов. — Денис даже специально недельный больняк взял. Сославшись на обострение хронического заболевания.
— Геморроя?
— Нет, простатита.
— Эвона как. Даже не знаю, что хужее.
— Вот, держи, — Леонид достал из внутреннего кармана невеликий пакетик и протянул напарнику. — Здесь в двух вариантах: модель «зажигалка» и модель «упаковка презервативов».
Петрухин поочередно осмотрел кустарные поделки шпионских устройств:
— Зажигалка — самое то, копеечная. Такая запросто может в сумочке заваляться, ни в жисть не вспомнишь, где таковую подмахнул. А вот «презики»… — Дмитрий лукаво усмехнулся. — Сие вещь сугубо индивидуальная. Тут можно и не угадать, ибо у каждого свои предпочтения: кто-то любит с «пупырышками», а кто-то с «усиками». Кому «Дюрексы», кому — «Рефлексы».
— Ничего, все равно пускай будет выбор. «Жуки» внутри стандартные, после активации запускаются на голос. У каждого ресурс примерно на тридцать часов работы.
— Отлично. — Петрухин рассовал «микрофоны» по карманам. — Ощущаю себя фактически Джеймсом Бондом. Ну всё, я поехал. А ты тут пока Сережу под запись покрути — туда-сюда, на предмет нестыковок и провалов в памяти.
— Димк!
— Аюшки?
— Ты там поаккуратнее с Устьянцевой. По ходу дела, они с Архиповым — два сапога пара. В части мерзотности.
— За мерзотность не скажу, но вот с оперативным мышлением у подполковника — всё по пять. За столь короткий срок дважды в течение вечера изобрести новое и столь же изящное решение — это, согласись, респект и уважуха, а? Кабы Сережа от них не сбежал, уверен, все бы у них получилось по пять.
— Этого твоего «респекта» надо хватать за причинное место и тащить его прямиком в УСБ, — мрачно отозвался Купцов.
— Экий ты, дружище, затейник.
— А еще я все равно не могу понять мотивации этих упырей. Неужели вся суть сугубо в банальном грабеже?
— Почему нет? Помнишь, Московцев рассказывал нашей Яне, что старик Радецкий срубил на теме Ван Хальса неплохие комиссионные? А ведь до кучи он наверняка хранил дома и некий капиталец в наличных, для оперативных покупок. Так почему бы непосредственно погруженным в тему парнягам из СКП не совместить тему с «воспитанием» Петра Николаевича — а я уверен, что изначально его собирались отоварить именно в качестве предостережения/назидания, дабы не вякал на кого не положено, — с темой «экспроприации ценностей»? Как тебе такая версийка? Это, знаешь, как в игровых автоматах: самое главное — успеть вовремя «слиться».
— Не знаю, не знаю. Слишком много тут нюансов, нам неведомых. И вообще — как-то слишком сложно.
— Так ведь и господин Архипов парень непростой!
— Вот решительно не понимаю я твоего восхищения этим упырем!
— И напрасно! — Дмитрий прищурился и добавил как бы невинно: — Напрасно, дружище. Между прочим, совсем скоро тебе с такими вот упырями в одном строю плечом к плечу стоять…
Отмечать день рождения Лилечки Левченко начали ровно в 18:00.
И начали столь ударными темпами, что к половине восьмого немногочисленный приглашенный в комнату судейского отдыха народец успел основательно загрузиться.
За исключением «варяга» Петрухина, представленного собравшимся в качестве старого доброго друга именинницы, здесь были все свои. Как-то:
— судьи: Устьянцева, Дижоева, Вадим Спиридонович, Валентин Арнольдович;
— дама из бухгалтерии;
— дама из канцелярии;
— дама «Петрухин-так-и-не-понял-откуда».
Таким образом, сугубо математически на одного присутствующего мужика сейчас приходилось по две бабы. А учитывая возрастные несостоятельность и стеснительность Вадима Спиридоновича — нагрузка на мужские плечи возрастала кратно. А как вы хотели? Баба в подпитии — это вам не фунт изюму. Не зря ведь в народе говорят: «Пьяная женщина — легкая добыча, но тяжелая ноша».
— Вадим Спиридонович! Ну что вы сидите такой букой? — капризно вопросила Дижоева, подсаживаясь к ветерану судейского движения. — Расскажите-ка нам что-нибудь интересное!
— Из своей практики? — смущенно уточнил тот и снова покосился на часы. Прикидывая, как бы так, понезаметнее, ускользнуть из сего вертепа.
— Можно из своей. Но чтоб обязательно смешное.
— Зарина Мирзоевна, голубушка! Ну откуда в нашем ратном деле смешному-то взяться? У нас, скорей, наоборот — сплошь трагедии и драмы.
— Не желаю трагедий! — прислушавшись к их разговору, категорично тряхнула головой Устьянцева. — Тогда лучше анекдот. Судейский.
— Да я их никогда не умел запоминать. Вот честное слово!
— Девочки, давайте я расскажу! — попытался перехватить инициативу Валентин Арнольдович.
Последние минут сорок он весьма болезненно наблюдал за бенефисом Петрухина, который легко и непринужденно с ходу очаровал всю женскую аудиторию. Словом, повел себя в «чужом монастыре» совершенно по-свойски и абсолютно, по приватному мнению судьи, по-свински.
— Ой, да знаем мы ваши анекдоты! — отмахнулась от старожила Устьянцева. — Сплошь пошлятина. Пусть лучше Дмитрий Борисович расскажет.
— Запросто. Кстати, для вас просто — Дима.
— Нет-нет, так не пойдет! Пока брудершафта не пили, никакого «просто Дима»! — мгновенно отозвалась Устьянцева и схватилась за бутылку. — А вы, Дмитрий Борисович, пока рассказывайте, рассказывайте.
Петрухин задумался буквально на секунду и выдал. На злобу дня:
— Трое подсудимых сидят в камере. Их по очереди уводят на суд. Первый возвращается: Пять лет! Второй возвращается: Десять лет! Возвращается третий: Вышка! Наверное, вас охранять буду?
Весь народ, за исключением насупившегося Валентина Арнольдовича, зашелся в припадке истерического хохота.
— Ну, за знакомство!
— За близкое знакомство, — принял вызов Дмитрий. — Лилечка, и еще раз с днем рождения.
— Не-е-е-ет, — Устьянцева властно схватила его запястье, мастеря «брудершафтное кольцо». — Это будет следующий тост.
Двое звонко чокнулись, подначиваемые зрителями, медленно и томно выпили.
— У-фф. Просто — Дима!
— Просто — Вика!
Далее последовал крепкий и весьма затяжной поцелуй. Достаточно сказать, что, пока таковой длился, окончательно разозлившийся Валентин Арнольдович успел добрести до водки, набухать себе на треть, выпить и зажевать огрызком чужого бутерброда.
— ВАУ! — провизжала «дама из бухгалтерии» после того, как Петрухин и Устьянцева отлепились друг от друга.
— Йес! — столь же визгливо подтвердила «дама из канцелярии».
А именинница громко захлопала в ладоши и скреативила:
— Народ! У меня идея! А давайте играть в фанты?
— Не помню, какая точно статья в УПК, — отозвалась на это предложение Зарина Мирзоевна, — но там сказано, что желание именинницы — закон…
Незаметно и плавно обед в «Альфонсе» перетек в ужин. А когда подчистую был уничтожен и он, Брюнет допил остатки «шабли», шумно выдохнул, барственно сложил руки на животе и на правах босса резюмировал:
— Ша, братва. Лично у меня уже башка распухла от этих историй. Что из разряда «ужас нечеловеческий». Предлагаю взять тайм-аут, дабы прослушанное поварить, а откушанное — переварить. Возражения? Возражений нет… А посему так: Сережа, какое-то время ты поживешь здесь, в подсобке у Гены, и под его же доглядом. Только не пытайся сбежать.
— У меня не сбежит, — авторитетно заявил Шепитько. — Да и куда ему бежать? Без документов, без денег, в розыске. Но учтите — на халяву я его кормить не собираюсь. Поработает на кухне.
— Трудотерапия? Это правильно.
— А что потом? — понуро спросил Коптев.
— А потом — напишешь явку с повинной и сдашься. Но не комитетским, а полиции.
— Да какая разница? Все равно они меня найдут и в камере придушат. Лучше уж сразу…
— Не придушат. Надеюсь, Леонид Николаич лично за этим проследит?
В ответ Купцов неопределенно кивнул.
— Я вам не верю. Я теперь никому не верю.
— А тебя, Сережа, никто и не заставляет. Верить. Все, Николаич, поехали…
Виктор Альбертович и Леонид покинули ресторан и направились к директорской «Тахе», внутри которой уже буквально вешался от скуки персональный брюнетовский водила.
— Ты сейчас куда, Николаич?
— Покамест домой. А там все будет зависеть от Димкиных достижений.
— К себе домой, или?.. К Асеевой?
— Виктор! Вот только ты еще не начинай! — болезненно отреагировал на подтекстовую усмешку Купцов. — Достаточно мне подколочек Петрухина.
— Ладно-ладно, молчу. Давай забирайся, мы тебя подбросим.
Вусмерть уставший за эти сутки Леонид от столь щедрого предложения отказываться не стал.
«Таха» катила в направлении Старо-Петергофского проспекта.
В жарко натопленном уютном кожаном салоне, да после сытного обедо-ужина Купцова тотчас сморило. Вот только покемарить не удалось. Потому как Виктора Альбертовича некстати пробило на «словесный понос». Да еще и «философической» окраски.
— Ну как? После сегодняшних событий не передумал? Обратно в краснознаменную возвращаться?
— Нет.
— Категорически?
— Категоричней не бывает, — подтвердил Леонид, хотя это и было неправдой.
Подробности криминальных художеств действующих сотрудников СКП и в самом деле шокировали Купцова, невольно заставив взглянуть на объективную «службную» реальность под другим, нехорошим, углом.
— Значится, отныне намерен личным примером «являть», жить на одну зарплату и — «никогда никому ничего»? — хмыкнул Брюнет.
— Именно. Являть. На одну. И никогда никому ничего.
— А вот если однажды я… Нет, даже не я, а вот, скажем, Петрухин заявится к тебе в следственный, не комитет, но кабинет и скажет: дружище, тут такое дело, надо бы одного человечка покрутить. И чего? Пошлешь его?
— Ну, допустим, персонально Димку… нет, не пошлю, — не сразу признался Купцов.
Виктор Альбертович, похоже, ожидал подобного ответа:
— Во-от! — довольно отозвался он. — А вот с этого, братец ты мой, все и начинается! Вишь как: ты еще погоны не нацепил, а уже готов помогать… прихвостню Брюнета.
— Виктор! Хорош паясничать, а?
— А разве я паясничаю? Я к чему веду-то?
— И к чему же?
— Вот, допустим, ты у нас честный — ты только одному бандитскому прихвостню будешь помогать. А другой, тот, который похуже, — он двоим. А следующий — троим. А всё это, заметь, твои боевые товарищи! Которые с тобой в одном кабинете сидеть будут. И что, не войдешь в их положение?
— Не знаю, — с тоской ответил Купцов.
Интонационно уловив оную тоску, Виктор Альбертович решил не «добивать» инспектора и уже вполне миролюбиво сказал:
— Ладно, забьем для ясности. Кстати, подписал я сегодня заявления об уходе — и твое, и Янкино. Но учтите! Две недели, согласно трудового законодательства, вы у меня отработаете. И ни минутой меньше. Ясно?
— Ага.
— На свадьбу-то хоть покличете? Или западло с криминалитетом связываться?
— Виктор!..
К началу девятого ряды гуляющих на дне рождения Лилечки слегка поредели. Улучив момент, сбежал с праздненства Вадим Спиридонович, вытянувший фант с предписанием
Так что до финальной точки в увлекательной игре в фанты из числа по-настоящему благодарных зрителей добрался один лишь Петрухин. А «точка» планировала стать по-настоящему ударной, поскольку имениннице предстояло исполнить фант
— Ну, Лилька, давай! Зажги! — азартно подначивала «дама из канцелярии». — Утри нос нам, старым клюшкам!
— Легко! — с вызовом откликнулась Левченко. К этому моменту ее уже заметно штормило. — Только… Только надо же какой-то шест?
— Такой подойдет? — предложила Виктория Ивановна, вытаскивая из-за шкафа намотанное на древко раритетное знамя победителя соцсоревнования.
— Вау! Класс! Димасик! Поможешь мне?
— Раздеться?
— Раздеться я пока еще сама в состоянии, — пьяно расхохоталась Лиля. — Шест подержишь?
— С превеликим удовольствием!
Петрухин вышел на середину комнаты и на вытянутой руке выставил импровизированный шест. Устьянцева поколдовала с магнитолой, сыскала достойный диск, врубила гениальный медляк от гениального Леонарда Коэна и…
…и понеслась душа в рай…
Лиля танцевала вполне профессионально. Стройная, длинноногая, с четко выраженными талией и грудью, каковые сейчас умопомрачительно подчеркивало облегающее тело короткое черное платье, она прекрасно знала себе цену. Будучи в курсе за ту нехитрую истину, что женщина, которая не подчеркивает своих преимуществ, обычно проигрывает. А сегодня Лиля вознамерилась обязательно победить и заполучить в качестве приза… Петрухина. Нет, оно конечно: в личной коллекции Левченко к тому времени мужчин было немало. Но вот «мужчин настоящих» — раз-два и обчелся.
К слову, Дмитрий, даром что недавно возвернулся в прежний семейный статус, в эти минуты отчетливо испытывал определенного рода возбуждение в… хмм… чреслах. Ничего не поделаешь, как некогда высказался пьяный попик в «Неуловимых»: «Все мы немощны, ибо человеце суть».
Танцуя, в какой-то момент Лиля приблизилась к Петрухину, эротично облизав губы, прошептала: «Поможешь?» — и, грациозно развернувшись, прогнулась станом. Молния на платье в самом деле была расположена в таком месте, что и в трезвом состоянии расстегнуть непросто. Что уж там говорить за состояние подпития?
Инспектор сглотнул подступивший к горлу пересохший ком и буквально кончиками пальцев «помог». Секундами спустя черное платье упало на пол, и взору восхищенных зрителей предстало загорелое налитое девичье тело в узких прозрачно-черных трусиках и под стать им бюстгальтере.
— Браво! — воскликнула Виктория Ивановна.
Которая, оказывается, уже давно снимала сие шоу-действо на камеру своего мобильника.
Раззадоренная Лилия, завораживающе двигаясь в такт не менее завораживающей музыки, медленно протянула руки за спину и расстегнула застежку лифчика. Белые по контрасту с остальной загорелой кожей груди ее вырвались на свободу, округлились и уставились темными глазищами сосков аккурат на Петрухина.
«О мама миа!» В смысле: «Наташа, родная! Прости, если можешь!» — нервно среагировали на сие движение все те же Петрухинские… чресла.
И вот здесь Левченко допустила непростительную оплошность: для пущего, по-видимому, куражу она подхватила со столика ближайший недопитый бокал с шампанским, залпом опустошила и…
…и согнулась в три погибели — закашлявшись и с превеликим трудом сдерживая рвотные позывы.
А виной тому — продолжавший посапывать на диванчике Валентин Арнольдович. Который на финальной стадии своего опьянения пил водку уже не рюмками, но фужерами.
Встревоженные представительницы вспомогательных судейских служб участливо бросились к имениннице. Поддерживая с двух сторон, осторожно, дабы «по дороге не расплескать», они повели ее из комнаты отдыха в комнату дамскую.
Следом, охая, засеменила Зарина Мирзоевна.
— Накиньте на Лильку что-нибудь! — с легкой насмешкой бросила вослед Устьянцева. — А то дежурного кондрашка хватит!
Дижоева вернулась, подхватила с пола Лилькино платье и снова исчезла.
Шалависто покачивая бедрами, Виктория Ивановна подошла к магнитоле, вырубила не допевшего Леонарда Коэна, и в комнате установилась непривычная тишина.
— Ух! На самом интересном месте! — непроизвольно вырвалось у Петрухина.
— Ты и в самом деле так полагаешь?
— Разумеется.
— Уверяю тебя, Дима, что ЭТО место у Лильки не самое интересное. Есть «места» и получше.
— Безоговорочно верю, — скосив глаза в судейское декольте, подтвердил Дмитрий. — Выпьешь?
— Ой, я уже и так пьяная в корягу. Ну, разве что чуть-чуть шампусика?
Петрухин споро разлил по фужерам шампанское.
— Ну, за любовь?
— Типа того.
Они выпили. На сей раз — без брудершафта.
— А ты, значит, Лилькин хахель?
— Да нет — просто знакомый.
— Ладно врать-то? Думаешь, я не заметила, как она на тебя смотрела, когда оголялась?
— И как же?
— Она тебя хотела.
— Разве? Просто она немного того, перебрала.
— Разумеется. А то, что у пьяной женщины на уме, у пьяного мужчины никогда не получится.
— Не факт, — оскорбился за мужской род «пьяный мужчина». — В любом случае, Лилька для меня слишком юна. Я, знаешь ли, предпочитаю… более опытных женщин… Таких как…
— Как?
— Как ты — например. Кстати, Вика, что ты делаешь этой ночью?
— Еще не знаю. Покамест — жду звонка от своего хахеля.
— Жаль.
— Мне тоже. Потому как мой в последнее время…
Устьянцева не успела дорассказать, что там нынче не так с подполковником Архиповым, поскольку где-то приглушенно зазвучал голосок мобильного телефона.
Оба невольно сосредоточились на поисках источника шума, и оказалось, что таковой настойчиво требует к себе внимания Виктории Ивановны.
Судья достала из сумочки мобильник, посмотрела на номер и с плохо скрываемой досадой откомментировала:
— Черт! Легок на помине!
— Хахель?
— Он самый. Дима, обожди минутку, я сейчас. Только сильно не напивайся, ладно?
Устьянцева подхватила со столика сигареты и вышла в коридор, плотно прикрыв за собой дверь. Выждав для верности несколько секунд, Петрухин подбежал к оной, осторожно приоткрыл на самую малую щелочку и настороженно вслушался…
— …Ты же мне говорил, что всё в ажуре?.. Я, как дура, поверила, санкционировала арест. А теперь мне вы намекаете, что Московцева якобы надо отпустить… Я вам что — девочка-целочка? Стажерка с юрфака?.. Я не кричу, просто у меня голос такой… Да чтоб вы там все провалились! У меня, между прочим, сейчас тоже могут быть свои дела… Да, именно ночью… Ладно, хрен с тобой. В каком ресторане?.. Да знаю, знаю… Хорошо, сейчас подъеду. Только постарайся сыскать достаточное количество аргументов, чтобы по приезду я не послала тебя. По фактам…
Устьянцева сбросила первый звонок, тут же набрала новый номер.
— Алло! Это «Такси-плюс»?.. Мне нужна машинка. Прямо сейчас… Хорошо, пусть будет в течение пятнадцати минут… Поедем?.. К ресторану «Фиолетт», площадь Ломоносова… Я в центре, районный суд на…
Отпрянув от двери, Дмитрий бросился к судейской сумочке. Убедившись, что Валентин Арнольдович продолжает — не на лаврах, но почивать, — он активировал жучка-зажигалку и пихнул в самые сумочные недра.
Затем, озираясь на дверь, спешно набрал номер Купцова и зашептал:
— Купчина! Ресторан «Фиолетт» на Ломоносова знаешь?.. Примерно через полчаса Устьянцева встречается там с Архиповым. По НАШЕМУ делу. Срочно звони Свириденке. И не дай бог, если у вас снова сбойнет техника! Всё, отбой связи…
Дмитрий скинул звонок, подхватил фужер и, упав на стул, принялся старательно косить под невинно-несильно выпивающего.
Ни морозца, ни снежка к новогодним каникулам в Питер так и не завезли.
Более того, когда все прогрессивное католическое человечество отмечало Рождество, в городе на Неве вместо канонической Вифлеемской звезды взошла… вода: Питер переживал очередное наводнение. Причем такого размаха, что гидротехникам пришлось спешно закрыть судопропускные и водопропускные сооружения дамбы. Из-за чего более двадцати судов не смогли ни зайти, ни выйти из городского порта, а паром «Принцесса Мария», с тысячей пассажиров на борту, вынужден был в штормовую погоду болтаться в заливе.
После двухнедельной отсидки этим утром Петр Николаевич Московцев покинул мрачные стены не менее мрачного здания, что на улице Хохрякова[29] и первым делом улицезрел на воле зеленую травку. Равно как «осязнул» — кому-то, может, и противный, а вот персонально ему — уж такой желанный, ибо «вольный», моросящий дождь.
Делом вторым он выцепил взглядом слоноподобный
А там, помимо Комолова, в данный момент находились еще двое — вусмерть перепуганный, клеркообразный и мышеподобный мужичонка, в очочках на носу и с портфельчиком на коленях, и грузный седовласый породистый армянин с сильным пытливым уверенным взглядом, от которого буквально разило опасностью.
— Добрый день, — поздоровался голосово сразу со всеми, а вот зрительно ни с кем конкретно Московцев.
Вот только обратного приветствия не удосужился. Вместо оного Комолов с ходу взял быка за рога:
— Как видите, Петр Николаич, мы свое слово держим. Вы — живы, относительно здоровы и — на свободе. Новый год будете встречать, как и положено — в тесном семейном кругу.
— Я… э-э-э… я на подписке, — зачем-то уточнил Московцев.
— Ну, а что такое подписка? Так, пустая формальность. Всего лишь напоминание о том, что в нашей жизни не стоит полностью расслабляться.
— Да-да. Я понимаю. Конечно.
— Я нарочно пригласил сюда уважаемого Самвела, подумав, что вы наверняка захотите лично его поблагодарить?
— А? Что?.. Ах, да-да, конечно, — рассеянно забормотал Московцев, никак не ожидая, что по выходу из застенков его прибудет встречать персона ТАКОГО ранга. — Спасибо вам огромное, Самвел… хм-мм… извините, не знаю вашего отчества?
— Э-э, для друзей нет отчеств, да?
— Да-да, конечно. Спасибо. Если бы не вы… если бы не…
Здесь у Петра Николаевича задрожали губы, в уголках глаз непроизвольно выступили слезы. Сейчас он был бесконечно жалок и неприятен.
И неприятен, в первую очередь, Самвелу.
— Э-э-э-э, перестань, да? Мушчины не плачут, мушчины огорчаются.
— Да-да… конечно… Спасибо…
— Э-ээ… что спасибо? Как говорят в Армении: «Спасиба в горах не греет — дохи из него не сошьешь».
— Мудро говорят в Армении, — оценил присказку Комолов. — Петр Николаевич, надеюсь, вы помните, о чем мы с вами на днях по телефону договаривались?
— Разумеется. Я готов всё подписать. Назовите адрес, куда я и когда должен подъехать.
— Не нада никуда ехать. Всё своё с собой возим, да? — расплылся в фальшивой фарфоровой улыбке Самвел и хлопнул по плечу «мышеподобного».
Тот от неожиданности вздрогнул всем телом, а затем щелкнул замочками портфеля и достал из него некие бумаги и бланки с печатями. Которые взялся поочередно переадресовывать Московцеву, сопровождая краткими комментариями:
— Это дарственная на картину. Поставьте свою подпись, пожалуйста, вот здесь.
Петр Николаевич заозирался в поисках ручки, и Комолов любезно протянул ему свой золотой «паркер».
— Прекрасно. Еще здесь и… вот здесь. Хорошо… Идем дальше: это — ваше обязательство оплатить сумму налога на дарение, исходя из рыночной стоимости… Замечательно. И, наконец, последний документ.
— А это что?
— Обязательство в течение месяца перевести на наш счет пятьдесят тысяч долларов США, — разъяснил за нотариуса Комолов.
— За что? Перевести? — ниже плинтуса севшим голосом спросил обалдевший от подобного натиска Московцев.
— Петр Николаевич, любезный! Для того чтобы вытащить вас из этих стен, нам пришлось сунуть на лапу самым разным людям. А ведь мы — отнюдь не «Эмнисти интернэшнл». Нам нужно как-то компенсировать свои расходы.
Осознавая, что это еще не полное разорение, но уже очень близко к тому, Московцев обреченно поставил закорючку, и нотариус упрятал бумаги обратно в портфельчик.
— Маладец! Джигит! Так и надо расставаться с деньгами. Без сожалений. Деньги — дело наживное, да? Всё. Свабоден. Гуляй. Наслаждайся жизнью. С наступающим.
— Спасибо. И вас также…
Пребывая в состоянии прострации, Петр Николаевич толкнул дверцу, уже занес было ногу над тротуаром, но тут, вспомнив важное, оборотился к Комолову:
— Да, но… А что же я теперь скажу Брюнету? Виктор, он… Он же меня теперь…
— А ничего не говорите. Зачем? В отличие от нас, Виктор Альбертович и пальцем не пошевелил, чтобы вас вытащить. Так что, сугубо на мой взгляд, вы ему ничего не должны.
— Да, но…
— Ты — мужик или баба? — уже не скрывая своего раздражения, вкупе с презрением, вклинился Самвел. — Что ты заладил — «но, да но»?! Иди — и никого не бойся! Это была твоя картина, да? Ты ее — падарил. И твоя жизнь, да? Мы тебе ее падарили. Нармальный обмен, да? Всё, уходи! Не разочаровывай меня, да…
Когда город окончательно поглотили декабрьские сумерки, ресторан «Альфонс» нанес ответный удар, запустив неоновую иллюминацию. В рассеянном ее свете, под моросящим предновогодним дождичком в состоянии легкого нервного возбуждения сейчас курили господа «магистральные» инспектора.
В какой-то момент неподалеку от них остановилась директорская «Таха», заприметив которую, из дверей ресторана выскочил угодливый халдей — он шустро открыл замок, снял цепь и почтительно запустил вип-клиентский транспорт на почетное парковочное место. А таковых, да в таковую пору и погоду на Загородном проспекте, как известно, — «днем с огнем».
Виктор Альбертович выбрался из салона, дотопал по лужам до решальщиков и мрачно поприветствовал:
— Здорова.
— Наше почтение. Погодки-то нынче стоят, а?
— Католическое рождество, хрен ему между…
— Как написал сегодня «Вконтакте» один мой знакомый поэт: «Католики уже опохмеляются, / а я промок по самые по яйца», — хохотнул Петрухин.
Брюнет изобразил на мрачной физиономии подобие улыбки, после чего хмуро поинтересовался:
— Ну что, они подъехали?
— Я бы даже сказал — примчались. Сейчас там под присмотром Вадьки сидят. Записи слушают.
— Записи — это хорошо, — без энтузиазма отреагировал Виктор Альбертович. — А Вадька — это который твой знакомый журналист?
— Ага, Столяров. Вить, а ты чего такой? Будто пыльным мешком стебанутый?
— Московцева выпустили на подписку.
— Оп-па!
— Когда? — потрясенно спросил Купцов.
— Сегодня утром.
— Ни фига себе! А почему мы об этом ни ухом ни рылом?
— Потому что я — старый осел.
— Весомая причина.
— Похоже, и в самом деле старею, парни, — тяжко вздохнул Брюнет. — Переиграл меня Самвел. Если честно: даже представить не мог, что у этого волчары ТАКИЕ связи по ТАКИМ верхам.
— И чего же он ТАКОГО сотворил?
— Вынудил Петюню оформить дарственную на Ван Хальса для Исаича. Попутно они еще и бабла с него срубили. А пару часов назад Московцев заявился ко мне и официально написал заявление об уходе.
— Вот так вот просто и буднично?
— Нет, конечно, сунул я ему в рожу пару раз. А толку-то? Даже удовольствия не получил… В общем, пока мы с вами суетились, сочиняли оперативные комбинации и готовили, как ты выражаешься, Борисыч, доказательную базу, эти ребята спокойно довели до конца свою партию и получили все, что хотели… Короче, настроение сейчас — будто удобрения в душу свалили…
— Ни фига подобного! — решительно возразил Петрухин и отщелкнул в ночь окурок. — Партия не доиграна! У нас есть еще минимум парочка джокеров. А ну-ка, братцы, пошли!..
В любимом «едальном» кабинетике решальщиков сидели Виктория Ивановна Устьянцева и подполковник Игорь Михайлович Архипов. На бравого гусара-любовника последний явно не тянул: был он высоченный с накаченными, но какими-то покатыми плечами и короткой шеей, отчего создавалось впечатление, что голова плавно переходит в туловище. Дорогой костюм с модным серебристым отливом, казалось, вот-вот треснет по швам от одного неосторожного движения. Сними с него этот костюм, и в темной подворотне не сразу и разберешь: кто перед тобой — мент или бандит. Единственное, что роднило Игоря Михайловича с представителями славного русского воинства, были усы и еле заметный шрам над левой бровью.
Напротив полюбовников, они же — подельники, сидел криминальный корреспондент газеты «МК в Питере» Вадим Столяров и внимательно наблюдал за реакцией оппонентов на звуки, доносящиеся из запущенного им диктофона. А реакция покамест прочитывалась следующей: судья явно была напряжена до предельного предела, а вот потягивающий водочный коктейль «следственный комитетчик», напротив, казался внешне предельно спокойным…
— …Ты уже достал меня со своими мутными делишками! Ты хоть понимаешь, что по Московцеву не было ни-че-го?! Что я закрыла его по беспределу?! И теперь, если он выйдет на свободу, а потом и вовсе соскочит, то запросто может подать иск!
— Вичка! По-моему, ты сгущаешь краски.
— Ничуть. Значешь, о чем эта история?
— И о чем же?
— Это история об интуиции, которая у взрослого человека должна заменять информацию. Я уже молчу за этих двух уродцев.
— Прости, но ты сейчас кого имеешь в виду?
— Ты прекрасно знаешь кого! Твоих любимчиков — Пятова и Бочарова. Даже представить себе не могу, где ты вообще сыскал подобных дегенератов?
— А мне, Викуша, на службе интеллектуалы не нужны. Ибо они представляют серьезную опасность для руководителей среднего полицейского звена.
— То есть дебилы лучше?
— Представь себе — да. Среднее звено должно гонять личный состав от забора до заката. А как этих прохвостов гонять, если ты интеллектуал? Они же, кроме как через «ёбтыть», ничего не слышат. Если я возьму к себе такого вот — ласкового да ранимого, с томиком Гумилева под мышкой, — тогда сам должен становиться цепным псом. А я не желаю — у меня теперь малость другой имидж. Я теперь сам кошу (или косю? как правильно?) под начитанного под торшером.
— Вот тогда сам и подчищай дерьмо за своими псами. И как можно быстрее. Пока вонь по этажам не расползлась.
— Викуша, я решительно не понимаю: ну чего ты так переполошилась? У нас что, первый такой клиент? Вспомни хотя бы дело Ипатьева? Там мужик вааще не при делах был, даже из другого города. И ничего — прокатило.
— Это тебе только кажется, что прокатило. А на меня с тех пор председатель суда откровенно косится… А история с Московцевым может стать той последней каплей, после которой начнется служебное расследование. И вот тогда из нашего с тобой шкафа могут посыпаться такие скелеты…
Бесшумно разъехались в стороны тяжелые шторы, и в кабинетик ввалилась «магистральная» тройка.
— Не помешаем? — участливо спросил Петрухин. — В принципе, сей радиоспектакль вы вполне можете дослушать и дома. Так что, Вадим, будь ласка, поставь на паузу.
Заинтригованный корреспондент послушно щелкнул кнопкой диктофона.
— Вы откуда, такие красивые, нарисовались? — недобро воззрился на вошедших Архипов.
Теперь он уже не казался «внешне спокойным».
— Да это вы нарисовались, а мы тут были,[30] — рефлекторно отцитировался Дмитрий. Вослед он хотел запустить более непристойную цитату, однако Брюнет попридержал его за рукав и, сделав шажок вперед, максимально церемонно представился:
— Добрый всем вечерок. Меня зовут Виктор Альбертович Голубков. Разрешите представить моих спутников: это…
— Мы знаем, КТО это! — огрызнулась за двоих Устьянцева.
Сказать, что сейчас Виктория Ивановна была удивлена, — значит не сказать ничего. Потому как более странного сочетания, нежели Лилькин «хахель» на пару с экс-следаком, ее, Устьянцевой, стараниями выдавленным из органов, да еще и вкупе с местечковым олигархом, смоделировать/сфантазировать было сложно. Словом, внезапно нарисовавшаяся троица воистину представляла собой ту жгучую смесь, что посильнее «коктейля Молотова» будет. А уж за «Фауста» Гете — базар и рядом не стоял.
— Даже так? — удивился «Хозяин Всея Магистрали». — Ну, коли представлять не требуется, с вашего позволения мы присядем?
— Попробуйте, — коротко бросил Архипов.
«Магистральщики» расселись на свободные места, и на какое-то время в кабинетике подвисла тишина: все выжидательно молчали и настороженно переглядывались.
— И как вам запись? — небрежно стартовал Петрухин.
— А чего вы, собственно, хотите? — не желая ходить вокруг да около, перешел к делу «следственный комитетчик». — Ваш Московцев отпущен на подписку. Думаю, что обвинение с него вскоре будет снято.
— Отрадно слышать.
— Тогда какие еще проблемы? Может быть, деньги? Сколько?
— Вот так вот, с ходу, заместо «здрасьте» начинаются прямые оскорбления, — разочарованно качнул головой Брюнет. — Я что, произвожу впечатление бедного человека?
— Если не деньги — тогда что? — хрипло спросила Устьянцева.
И тогда наступил долгожданный момент подачи «холодных блюд», они же — месть, от Купцова:
— Виктория Ивановна! Помните нашу с вами последнюю встречу? Мы еще тогда предсказали друг другу большие неприятности. Так вот мои — они давно состоялись. Теперь — очередь за вашими.
— Что вы этим хотите сказать, Леонид Николаевич?
— Я хочу сказать, что завтра мы сгрузим эти аудиофайлы в Сеть, и убежден, что сетевые хомячки тотчас растиражируют их в гигантских масштабах. А еще через день в газете «МК в Питере» выйдет прелюбопытнейший материал. Собственно говоря, он давно готов. Осталось только… Вадим, напомни, что там осталось?
— Взять генеральное интервью у фигурантов, — охотно озвучил Столяров.
— Вот-вот, у фигурантов. Сиречь, у главных злодеев.
— Вы не посмеете, — презрительно скривила губы судья. — Вы не станете публиковать эти записи.
— Вадим, ты как? Посмеешь?
— Разумеется! Это же настоящая бомба. А в свете последних заявлений Президента подобная публикация может стать толчком к началу очередной кампании по чистке судейских рядов.
— Вот-вот. Давно пора заняться этими авгиевыми конюшнями, — подтвердил за наболевшее Брюнет.
— Предупреждаю! — нахмурился Архипов. — При подобных раскладах у вас будут очень серьезные проблемы. В частности, я добьюсь того, что у вас, Виктор Альбертович, просто не останется бизнеса. И это — еще в лучшем случае.
— «Быть бы ненастью, да дождь помешал», — загадочно отреагировал на озвученную угрозу Брюнет.
— А лично вас, Дима, — ядовито подхватила страшилку подельника Устьянцева, — попрут из органов. Причем с «волчьим билетом».
— О как? — как бы изумился Петрухин. — Это за что?
— За недостойное звания офицера полиции аморальное поведение в стенах госучреждения!
Здесь Виктория Ивановна торжествующе достала свой айпад, порылась в настроечках и запустила «хоум-видео» со стриптизом Левченко. Вокруг да около красного знамени.
Все присутствующие, за исключением самого актера второго плана, с неподдельным интересом уставились на экран.
— Думаю, для создания общего впечатления достаточно? — минуту спустя поинтересовалась судья у окружающих, останавливая картинку.
— Но, голуба моя! — как бы разочарованно начал Дмитрий. — Скорее, здесь вопросы к вашему судейскому корпусу. Который запустил на пьянку в святая святых постороннего гражданского человека с улицы. Я ведь полгода как уволен из органов.
Эмоциональное потрясение от им поведанного оказалось столь велико, что ухоженное, тщательно отштукатуренное судейское личико мгновенно покрылось красными пятнами гневно-нервического происхождения.
— ЧТО? Что ты сказал?
— А разве вы не в курсе? Ай-ай, как же так? Но здесь, Вика, ты сама виновата. Если бы ты позволила Виктору Альбертовичу с самого начала представить нас по всей форме, как положено, то узнала бы, что мы с Леонидом Николаевичем давно являемся штатными представителями его… хмм… замечательной организации. Да, и еще одно: сразу предупреждаю, на случай, если вдруг захочешь шантажировать меня этой записью перед женой. Так вот, намедни я ей во всем покаялся, и она — простила. Не сразу, разумеется. Пришлось мусорное ведро вынести и за хлебушком сходить, чтобы грешок отработать. Тем не менее отныне по всем супружеским статьям я реабилитирован и прощен.
— Подонок! Сволочь! — теряя остатки самообладания, взвизгнула Устьянцева и, подхватив сумочку, стремительно подорвалась с места. — Игорь! Пошли отсюда!
— Постойте, Виктория Ивановна! — встрепенулся журналист «макаки».[31] — А как же?! Я ведь должен взять у вас генеральное интервью.
— Пошел в жопу, писака!
Разгневанная судья рванула штору, выскочила в общий зал и зацокала набойками/подковками на выход.
Подполковник Архипов допил свой коктейль, тщательно промакнул губы салфеткой, выбрался из-за стола и достал увесистое портмоне. Отслюнявив две пятисотенных бумажки за выпитое, он зафиксировал их под днищем стакана и, в упор глядя на Брюнета, зловеще произнес:
— Я думаю, Виктор Альбертович, что теперь мы с вами обязательно встретимся и обстоятельно потолкуем. Только — в несколько иной обстановке. А до того времени очень вас прошу: сто раз подумайте, прежде чем совершать поступки характера необратимого. Ибо ваше «ау» — оно, по-любому, останется неуслышанным. Но зато «откликнется» так, что мало не покажется никому из здесь сидящих. В первую очередь, помимо вас лично, это касается господина Петрухина.
— Вы хотите сказать, Игорь Михайлович, что я тоже буду говорить с вами в другой обстановке? — невинно уточнил Дмитрий.
— Именно.
— Тогда, как вариант, предлагаю официальную очную ставку с Сережей Коптевым.
— КАК? Как вы сказали?
— Я сказал именно ТАК, как вы услышали.
— Где он?
— Вам gps-координаты назвать, или?..
— Учтите, если вам и в самом деле известно, где сейчас находится разыскиваемый преступник, я гарантирую вам статью за укрывательство! И добьюсь реального срока. — Подполковник прищурился в сторону Петрухина и, круто изменившись в лице, нервно рыкнул, словно бы сплюнул: — Ты у меня, сука, сядешь! Понял?
— Ну, положим, это еще бабушка напополам сказала, — недобро усмехнулся Дмитрий, принимая вызов. — Помнится, не столь давно один судейский работник тоже был застукан за укрывательство беглого парня из федерального розыска. Но в итоге судья как ни в чем не бывало продолжила свою нелегкую трудовую деятельность, а вот «застукавшего» ее следака выперли из органов. Это я, Игорь Михайлович, сейчас как бы в части неких исторических параллелей озвучиваю.
Глаза Архипова налились кровью.
Он рефлекторно пихнул руку под пиджак, куда-то в область левой подмышки, и, среагировав на угадываемое телодвижение, Купцов предостерегающе произнес:
— Надеюсь, господин подполковник, вы не собираетесь всех нас прямо здесь перестрелять? При таком количестве свидетелей и камер наблюдения это был бы крайне неразумный, с вашей стороны, поступок.
Игорь Михайлович буквально взревел от ярости и, более не произнеся ни слова, покинул ресторанный вип-кабинетик.
— Вау! — восторженно воскликнул Столяров, пряча диктофон. — О, как я это отпишу! У-у-у-у! Я уже заранее предвижу читательскую реакцию. Это будет сенсация. «Золотое перо». Да что там — премия имени Артема Боровика!
— Ты сначала напиши и издай. Премия… — мрачно осадил журналюгу Брюнет.
В отличие от «акулы пера» по итогам состоявшейся встречи оптимизма у Виктора Альбертовича не прибавилось. Скорее — наоборот.
— Не беспокойтесь, сделаю в лучшем виде. Все, я полетел в редакцию.
— Счастливо поработать, Вадька. Звони — как там оно будет складываться.
— Само собой…
После того как окрыленный криминальный корреспондент улетел навстречу журналистской славе, Брюнет какое-то время молчал, размышляя о чем-то своем, а затем обратился к решальщикам с вопросом:
— А знаете, братцы, чего я сейчас хочу больше всего на свете?
— Конечно, знаем, — подтвердил Петрухин. — Того же, чего, к примеру, и я: нажраться.
— Бли-ин! И ничего от вас не утаишь, — хмыкнул Виктор Альбертович и высунул голову из-за шторки в общую залу. — Эй, человек! Мы умираем от жажды!..
Жажду утоляли со знанием дела — много и долго.
В начале первого ночи за вусмерть пьяным Голубковым примчалась разъяренная супруга. На пару с телохранителем Владом и при гомеопатической поддержке «магистральных» инспекторов, которые уже сами плохо стояли на ногах, мадам Брюнетша погрузила олигархическое тело в «Таху» и повезла его домой. Осиротевшие решальщики же вернулись в прокуренный вип-кабинет и героически принялись сливать/добивать остатки из плотно расставленных по столу графинчиков.
Кто-то из мудрых некогда высказался в том духе, что «кто спорит с пьяным, тот воюет с отсутствующим». Учитывая, что Петрухин с Купцовым были изрядно нарезавшись, их продолжившийся тет-а-тетный философский ночной спор можно смело назвать «войной теней». Где «тень Петрухина» привычно рвалась в наступательный сабельный бой по всему фронту, а «тень Купцова», в ответку, огрызалась фланговыми пулеметными очередями и норовила «зайти с тылу».
— Лёнечка, солнце мое, ты кого решил пожалеть? Эту шелупонь со столичной фамилией? Вон, поехали завтра в рабочий квартал, в любую школу. Выйдет оттуда училка с драными коленками в штопаных колготках — давай лучше ее жалеть станем, а?
— Да при чем здесь это? Просто я считаю, что добрее к людям надо быть, Дима. Ко ВСЕМ людям.
— Так то — к людЯм, а этот… тьфу. И вообще — если кого во всей этой истории по-настоящему жалко, так это Лильку. Схарчит ее сучка судейская. Здесь — к гадалке Александре не ходи.
— Согласен, неудобно с девочкой получилось.
— «Неудобно» — это когда у бабы выпросишь, а у тебя не стоит. А Лилька — не боись, не пропадет. В конце концов, устрою ей протекцию у Брюнета, на место Аллочки. Всяко лучше быть секретаршей олигарха, нежели районного суда.
— Не понял? А Аллу куда?
— По оперативным данным из секретных гинекологических источников, наша «Мисс Магистраль» в скором времени собирается в декрет.
— Надеюсь, не от тебя?
— Типун вам, инспектор! От менеджера отдела сбыта Лобкова.
— От этого хорька? — искренне подивился Купцов.
— Угу. Он ее того. Типа, утешил в трудную минуту. Чему лично я несказанно рад.
— Чудны дела твои, господи. И все-таки, Дима, возвращаясь к Московцеву, ты — не прав. Скажем так, не совсем прав.
— И в чем же?
— Согласись, все-таки мужика сперва развели с особым цинизмом, а затем обули по полной. В камеру сунули, избили, на бабки и картину выставили. Полный ведь беспредел?
— А знаешь, мил человек, что жалостью своей ты меня сейчас, как гражданина, оскорбляешь! Я, может, не желаю жить с парламентом, в коем лучшую шконку в правящей партии продают за картину. Тем более — нерусского автора. Ладно бы еще какой-нить Петров-Водкин, на красном коне.
— Ты сейчас порешь откровенную чушь! Попробуй, поставь себя на место Московцева. Ты хоть понимаешь, что человек фактически лишился всего?
— Этот твой, с позволения сказать, «человек» всего за месячишко приобрел ум, жизненный опыт и нехилые приключения. Приобрел оптом — по цене одной картины.
— Я всегда говорил, что ты, Дима, законченный циник!
— Ах, это я циник? — закашлялся возмущением Петрухин. — То есть это я сначала был консультантом по скандинавским странам и со скандинавской же зарплатой, а потом взалкал стать отечественным «партайгеноссом»? Возомнила, понимаешь, себя рядовая гнида богоизбранной вошью!
— А скандинавские страны-то здесь при чем?
— А при том! НЕ НАДО! Не надо жить в моей стране по заморским законам! Вот пущай он возвращается в Швецию, покупает там за две акварели место в ихнем Риксдаге и сидит себе, тварь такая, в Нобелевском комитете… М-да, Лёня, от кого-кого — от тебя не ожидал. Я бы понял, если бы ты Петюню нашего пожалел, когда бы он руки лишился или ноги. Жена, скажем, умерла, дети похищены. Тьфу-тьфу-тьфу, конечно. А тут — Ван Хальса у него отжали. Подумаешь, велика трагедь! Обратно — ТЬФУ.
— А зачем же в таком разе ты вообще ему помогал?
— Я помогал странного парня из узилища вытащить. Куда он, заметь, попал по собственной жадности и глупости. К тому же мне за это заплатили. Плюс — мы судье твоей, походя, бяку сделали. Вот чему я помогал… Или ты хочешь, чтоб я еще и живопи́сь ему обратно вернул? А вот это — извини! Не надо! Не надо путать божий дар с омлетом. Так что все, хорош: концерт окончен — скрипки в печку.
— Ни хрена подобного! Концерт только начинается. Теперь мы просто обязаны довести этот судейско-комитетский тандем до уголовного дела.
— Лично я никому ничего и ни в какое место не обязан.
— Вот такой, значит, оборот?
— Именно.
— Хорошо, неволить не стану.
— Ай, спасибо, благодетель.
— Я сам займусь этим делом.
— Займись-займись. А мы с Витей понаблюдаем, как это у тебя получится.
— Выходит, сомневаешься?
— Скорее, как адмирал Ушаков, жалею, что при сей виктории не буду участвовать хотя бы мичманом.
— Понятно. Не просто сомневаешься, но еще и глумишься?
— Лёня, друг мой сердешный! Неужели ты не понимаешь, что подполковник Архипов, при всем своем упыризме, абсолютно прав: наше «ау», даже случись таковое, никем не будет услышанным.
— ДА ПОЧЕМУ?
— Да потому что «нет у нас методов против Кости Сапрыкина»,[32] — невесело усмехнувшись, процитировал Петрухин.
— По-моему, Дима, ты просто не представляешь себе возможностей современного Интернета. Вот увидишь: к завтрашнему вечеру выложенный на «ютьюбе» аудиофайл разговора Архипова с Устьянцевой получит не менее тысячи перепостов. И это только начало.
— Вот только никакого аудиофайла там не появится. По крайней мере в обозримом будущем.
— Не понял? — пьяному изумлению Купцова не сыскалось трезового предела. — Что значит «не появится»?
— То и значит. В свете последних событий и нездоровых подвижек в рамках «трубного дела» Витя покамест отказался от этой затеи.
— Каких событий? Что за «трубное дело»? Когда отказался?
— Пару часов назад, когда ты до сортира отлучался, — вот когда. Что же до всего остального — не парься, Леня. Ты в «Магистрали» практически дембель, посему то уже сугубо НАШИ с Брюнетом заморочки.
— Если последней фразой ты хотел меня оскорбить, считай, тебе удалось. Погоди… А статья? Мы ведь обещали Столярову, что перед выходом статьи интернет-аудитория будет разогрета публикацией эмоциональных переговоров судьи и комитетчика!
— А статьи тоже не будет, — печально отозвался Дмитрий. — Пока ты отлучался в сортир вторично, отзвонился Вадька и сказал, что главный редактор в категорической форме отказал в публикации.
— Час от часу не легче! Но ведь Столяров абсолютно прав — это действительно бомба!
— А в этом никто не сомневается. Просто у головной московской редакции «МК» продолжается судебная тяжба с людьми из СКП. Типа, за честь и достоинство. Я не очень понял, «честь» какой из сторон, но дело там благоухает миллионным иском. Вот господин Гусев и принял решение: не подбрасывать в сей костер дровишек. Кабы хужее не стало.
— Вот суки! Четвертая, блин, власть! А как до дела…
— Запомни, Купчина: в этой стране существует только одна Власть! Первая. Она же — последняя.
— Хорошо. Допустим… — Леонид не собирался сдаваться. — Но у нас еще остаются показания Коптева. Равно как сам Сережа, собственною уголовною персоной.
На последний аргумент напарника Петрухин отреагировал довольно странно: сперва вполголоса выругался, затем нервно вскрыл уже четвертую за сутки пачку сигарет, закурил, тяжко вздохнул, раскидал по рюмкам оставшиеся водочные капли и лишь после этих манипуляций отозвался:
— Опять же, сугубо по причине твоего дембельства, Леня. Не хотели мы тебе пока говорить.
— ЧТО? — напрягся всем телом Купцов.
— Выпьем?
— ЧТО? — упрямо переспросил Леонид, внутренне готовясь к худшему.
— Сережа Коптев три дня назад кухОнным ножом вены себе вскрыл. «Альфонсовские» поварята не доглядели. Как он после очередной трудовой вахты ножичек подмахнул.
— ТВОЮ МАТЬ!
— Во-во. Лучше не скажешь. К слову, лично я осуждать не берусь. По ходу, в его ситуации то был единственный разумный выход. Хотя…
— Тогда почему подполковник Архипов за это до сих пор не в курсе?
— А каким образом он мог быть в курсе?
— Ну, Шепитько должен был вызвать ментов, «скорую», все дела… Надо же было как-то оформлять… э-э-э-э… смерть?
— Лёня, я тебя умоляю! Вот нужны Геше подобного рода заморочки с госучреждениями скорбного типа?
— Ты хочешь сказать?
— Не хочу, а прямым текстом говорю: вывезли ночью Сережино тело в багажнике в область, во Всеволожский район. И в лесу под сосной закопали. Креста, разумеется, водружать не стали.
— Дима! Ты… Вы… Ты сам себя-то сейчас слышишь?
— Разумеется.
— Да вы что, совсем охренели, в натуре? Вы чего творите-то, а?! — взорвался Купцов. — На календарь настенный давно смотрели? Сейчас, если ты помнишь, на дворе не девяносто первый, а две тысячи одиннадцатый! Да и тот заканчивается!
— А как, скажи на милость, нам следовало поступить? В разрезе две тысячи одиннадцатого? — бесконечно устало вопросил Петрухин. — Как бы Шепитько объяснил товарищам в погонах о появлении хладного, пускай и суицидального происхождения, но тем не менее трупа беглого каторжника в подсобном помещении собственного заведения? Ты голову-то, Леня, включи! Это же самому себе статья/приговор! Я уже молчу про сопутствующие наши, включая твои, без пяти минут товарищ следователь, хлопоты бубновые… И еще, напоминаю, так, на минуточку, что Саша Коптев, при прочих своих вредных привычках, был убийцей. Так что, даже буде такая возможность, на церемонию отпевания в церкви я бы не пошел. Думается, и ты тоже. Разве что исключительно помянуть. Ну да это нетрудно прямо сейчас устроить.
С этим словами Дмитрий поднялся из-за стола, чуть пошатываясь выдвинулся из-за штор и, копируя Брюнетовскую интонацию, исторг призывное:
— Эй, человек! Водку в студию! И я назову все слово целиком!..
Вот только вместо порядком измученного нынешним обслуживанием вип-персон официанта на сей зов материализовался сам хозяин заведения. Оценив состояние решальщиков, Геннадий Юрьевич опередил Петрухина и первым назвал «все слово целиком». И слово это, как нетрудно догадаться, было непечатным.
В общем, Шепитько решительно отказал гостям в продолжении банкета и распорядился срочно заказать для них таксомоторную развозку.
Более того, Геннадий Юрьевич проследил за тем, чтобы по прибытию мотора гости были засунуты в оный, и самолично продиктовал водиле адреса доставки. Заранее щедро расплатившись и строго-настрого предупредив, дабы тот гнал в адреса, не реагируя на, буде таковые озвучены, приказания клиентов из разряда: «Шеф, у киосочка притормози!»
За всю обратную дорогу решальщики не произнесли ни слова.
Молчали. Каждый за своё.
Петрухин, уже сгрузивший историю с Московцевым в архивный отдел своего мозга, сейчас размышлял о возможных перспективах «трубного дела» и о том, чем персонально для него реализация таковых перспектив может обернуться.
Проблема была действительно серьезной, а главное — совсем некстатишной. Хотя… разве бывают проблемы кстати? Он-то, Дмитрий, вовсю размечтался, что в следующем месяце выплатит последний транш за лечение Костыля и начнет наконец мантулить на себя, на семью. Надо бы и мебель в квартире поменять, и тачки купить — себе и Натахе. Опять же, в связи с рождением ребенка денег потребуется — у-у-у-у! Но если «Магистраль» начнут трясти по-настоящему, Брюнет, при всех своих связях и возможностях, может и не устоять.
И что тогда? Куды в таком разе податься бедному крестьянину Петрухину? Охранником на шлагбаум? Бр-рр… «Только не это, только не это, только не это, шеф!»[33] К слову сказать, именно по этой причине Дмитрий сразу и с легкостью согласился с Виктором Альбертовичем, что тему с загрузкой скандальных аудиофайлов в Сеть следует попридержать.
Во-первых, не стоит в нынешней непростой ситуации дразнить жирных гусей. А во-вторых, наличие в «магистральных» загашниках подобного рода компромата вынудит враждующие стороны сохранять некое подобие статуса-кво. Безусловно, имейся у них по-прежнему в наличии такая ударная фигура, как Сережа Коптев, можно было попробовать агрессивно додавить эту шахматную партию — сдвоить ладьи, добавить ферзя. Но сейчас Коптев гнил, будучи зарытым под соснами в окрестностях Васкелово. А вместе с ним оказались погребенными и былые надежды довести партию до конца.
А вот у Купцова, напротив, не выходила из головы финальная сцена разборки со следственно-судейским тандемом. Все эти дни Леонид был решительно настроен докрутить эту историю, эффектно завершив ее предъявлением обвинения и Устьянцевой, и Архипову. В своем прежнем «магистральном» статусе таковое осуществить было нереально, однако теперь…
Купцов пестовал надежду, что, восстановившись в органах, он первым делом «размотает дело» оборотней из СКП и тем самым докажет Петрухину, что тот — не прав. Что, даже являясь частью Системы, с ней можно и нужно сражаться, вычищая скверну и улучшая карму. Сражаться и — побеждать.
Однако несколько часов назад Купцовские мечты накрылись… хм… одним местом. Которое, применительно к иным ситуациям, безусловно «интересно», но — только не в данном конкретном случае.
И от осознания факта своего поражения, а следовательно, как ни крути, Димкиной правоты, было сейчас Купцову — и муторно, и тошно…
— Приехали к первому адресу. Кто выгружается?
— Чей туфля? — Петрухин прижался лицом к стеклу, всмотрелся в ночь. — О! Моё!.. Купчина, выйдем на последнюю сигаретку?
— Д-давай.
— Шеф! Буквально пару минут?
— Не велено, — буркнул со своего места таксист.
— Это кем же?
— Человеком, который за вас расплатился.
— Дожили, блин! Ну, и где здесь пропасть для свободного человека? Не ссы, шеф, минуты твоего творческого простоя будут дополнительно оплачены…
Решальщики выбрались на улицу, с наслаждением подставили физиономии бодрящему, а потому мало-мальски отрезвляющему невскому норду, с наслаждением закурили. «По последней».
— Ну всё, Ленька. Извини, ежели чего не так.
— Да ладно, старый, всё путём.
— Купчина?
— Я?
— Но согласись: все-таки нефигово мы с тобой эти полгода отпахали? Не знаю, как ты, но я себя за это время даже где-то зауважал. Как профессионала. Особливо после истории с Лисой и «Фениксом». Ну, и нынешней, разумеется.
— Согласен с тобой, Дима. По всем, кроме одного, пунктам.
— Это какого?
— За нынешнюю, как ты говоришь, «историю» уважать себя лично я не могу.
— Потому что ты смотришь на это дело не философически.
— Очень может быть, но тем не менее. На душе сейчас — словно кошки поскреблись.
— Это, наверное, те самые, которые сперва в мою душу насрали? — предположил Петрухин. — Когда теперь увидимся-то?
— Послезавтра, вернее уже завтра мы с Яной и Глебом вылетаем в Прагу. Обратно возвращаемся шестого числа. А вы?
— А мы завтра, вернее уже сегодня вечером едем в деревню. К Котьке Зеленкову, на Новгородчину. Неделя без телека, без Интернета, без Брюнета — райская, короче, жизнь. Куды там «баунти»? Опять же Натахе, в ее нынешнем положении, пользительно.
— Получается, теперь только девятого числа и свидимся?
— Получается, что так. Ты смокинг-то уже купил?
— Да пошел ты!
— Иду-иду.
Петрухин расплылся в довольной улыбке, хлопнул приятеля по плечу и, более ничего не сказав, нестойким шагом двинул к подъезду.
Попутно скосил глаза на окна — свет в кухне горел.
И это означало, что его возвращения ждали.
Ждали практически и без малого двое.
Значит — жизнь и ее пляски продолжаются.
А значит — это еще не конец Истории.
И не конец, хочется верить, Любви.
Ну, а все остальное, бог даст, по ходу пьесу подкорректируем.
Это был последний день затяжных новогодних каникул.
Больная голова Страны, с трудом оторвав от подушки опухшую стасорокатрехмиллионноликую физиономию, очухивалась, задавалась вопросами «кто я? где я?», требовала холодного пива и рвотно-позывно реагировала на остатки оливье. По столь уважительной причине в сей утренний час на петербургских улицах было непривычно пусто. Даже на такой «центровой», как Суворовский проспект.
Впрочем, на одном, отдельно взятом «пятачке» оного проспекта, а именно — у входа в здание районного Загса, сейчас наблюдалось действо, отдаленно напоминающее «флэш-моб». По правую руку от главного подъезда кучковалась группа товарищей в парадной полицейской форме, а по руку левую — схожая по количеству душ группа, только в ватничках и в не-по-погодных шапках-ушанках. Беглого взгляда на неодухотворенные лица «левых» было достаточно, чтобы распознать в лицах носителях людей с бурным тюремным прошлым и непростым настоящим.
В данный момент и те и другие товарищи много курили и взаимно косились — одни «антиподы» на других.
— Короче, едет автобус с народом внутри. Один пассажир начинает втолковывать другому. Мол, знаешь, почему менты всегда ходят парами? Это потому, что один из них умеет читать, а другой писать.
«Ватниковая» группа слаженно заржала. Ее представитель, он же рассказчик, выдержал паузу и громко продолжил. Явно играя сейчас на публику в обе стороны:
— Но это еще не конец истории. Как назло, в том автобусе ехали как раз два мента. Ну, и, типа, возбухли за честь мундира. Подходят они к этим пассажирам и просят предъявить документы. Те суют паспорта ближнему менту. Он берет их ксивы, открывает и говорит другому: «Так, Коля, записывай…»
«Ватниковая» группа буквально зашлась в истерике.
— А вот еще! — призвал народ к тишине рассказчик и «включил звук» на максимум. — Один братан спрашивает другого: чё, типа, грустный такой? Тот отвечает: да вот, лопатник подрезали, суки. Первый ему: в ментовку ходил? Второй: Ага. Вроде не они…
От группки полицейских в белом отделился один, судя по всему, наиболее нервный представитель и вразвалочку подошел к знатоку анекдотов.
— Слышь, ты, смешливый? Может, ты проблем захотел? Так можем устроить. Без проблем.
— А вы, ваше полицейское благородие, мне не тыкай! Сначала представьтесь по форме, как положено. А уже потом, ежели есть какие вопросы, обоснуй, — оскалился золотом пасти рассказчик.
— Откуда вы тут вообще, такие расписные, нарисовались?
— Господин полицейский! Хотите совет? — по-еврейски, вопросом на вопрос ответил «расписной». — Бесплатно.
— Засунь его себе знаешь куда? Бесплатно.
— Грубо. Банально. Предсказуемо. Но тем не менее совет дам: не следует, господин полицейский, подчеркивать свою молодость повышенной нервозностью. А то со стороны — смешно выглядит.
— Так. Ты меня уже достал. Документы!
— А вы, извините, из каких будете? Которые пишут или которые читают?..
Более чем вероятно, что из этой взаимно-неприязненной искры могло разгореться нешуточное пламя конфликта, однако в следующую секунду из парадных дверей «Храма торжества и скорби» выглянул явно старший беловоротничковой команды и командно же рыкнул:
— Та-ак! Сколько можно курить?!! Всё, гасим бычки и пошли-пошли! Сейчас начинается!
Полицейские быстренько побросали цигарки и загрузились в парадное госучреждения. Некоторое время спустя их примеру последовала группа «бывалых товарищей».
Торжественная церемония регистрации брака раба божьего Петрухина с рабой божьей Натальей неуклонно приближалась к своему апогею — сирень, обмену обручальными кольцами и контрольному поцелую в уста.
В невеликий зальчик сейчас набилось человек сорок гостей — по сегодняшним пост-похмельно-отходным меркам — мега-много. Причем посередь родных и близких персон пытливый читатель, мужественно добравшийся до финала нашего многотомного повествования, без труда смог бы распознать и таких знаковых для судеб брачующихся персонажей, как:
— Костя Лущенко (в солнцезащитных очках и с супругою Любою);
— Ирина Купцова (вовсю и «по-родственному» опекающая непривычно серьезного Глеба Асеева);
— старший оперуполномоченный по ОВД 6-го отдела УОТМ Денис Иванович Свириденко (в статусе «две недели до пенсии»);
— госпожа Гусева (она же — «мадам Александра», она же — «мадам Маргарита» на пару с официально зачислившим ее в штат своего ИЧП «белым магом» Серафимом);
— эксперт-криминалист Малинин (прямиком после суток дежурства, а посему со знакомым выцветшим чемоданчиком в руках);
— Федор Николаевич (возрожденный к жизни своей новой, она же некогда забытая старая, женой и с оной же);
— Котька Зеленков (окончательно переквалифицировавшийся в сельского жителя);
— Анна Николаевна Московцева (без невесть куда запропастившегося еще накануне родного брата, но зато… с «любителем Бродского», господином Русаковым под ручку);
— старший оперуполномоченный криминальной полиции Георгий Михайлович Гладышев (буквально под занавес года вступивший в должность начальника отдела);
— миссис Клювдия (в паре с боями отстоявшим свое место под «солнцем Смольного» Станиславом Аркадьевичем);
— Лиля Левченко (с завтрашнего дня выходящая на стажировку к заметно «раздавшейся» Аллочке, которая также здесь присутствовала);
— Иван Иваныч Комаров (уже заметно вдатый, разумеется).
Одним словом — знакомые всё лица.
Плюс — только-только тихонечко прошмыгнувшие в зал и выстроившиеся в линию «парадные полицейские» с улицы.
— А теперь попрошу свидетелей! — низким грудным голосом приказала рулящая церемонией тетка, и свидетели — в новенькой с иголочки форме майора Купцов и облаченная в белый брючный костюм Яна, обтекая молодоженов, проследовали к низенькому столику и запечатлели свои подписи в протоколах семейных мудрецов.
— А теперь в знак супружеской верности прошу молодых обменяться кольцами. Пусть эти кольца напоминают вам о том, что ваша любовь — как эти кольца — отныне не будет иметь ни начала, ни конца!
Дмитрий и Наталья взялись послушно окольцовываться.
Сидящий на козырных местах в первом ряду Брюнет обернулся на сто восемьдесят градусов и выразительным взглядом дал отмашку старшему полицейской группы: мол, секундная готовность. Тот понимающе кивнул в ответ и что-то зашептал: сначала своим подопечным, а затем — местному лабуху с «клавишами», отвечающему за немудреный музыкальный караоке-фон.
— Уважаемые Дмитрий и Наталья! Объявляю вас мужем и женой. В знак долгой и счастливой жизни прошу скрепить ваш союз поцелуем… Прекрасно! А теперь, уважаемые родные и друзья — поздравьте молодых!..
Согласно много лет назад утвержденного и всеми инстанциями завизированного сценария проведения государственного свадебного шоу, в этот момент лабух должен был втопить по клавишам и изобразить мелодию Фрэнсиса Лея из «Истории любви».
Однако вместо «мертвой» электронной музыки своды зальчика непредсказуемо и неожиданно сотряс «живой», акапельный звук: это хоровая, как оказалось, группа полицейских слаженно грянула песню.
И песня то была…
Предсказуемо вздрогнув, брачующиеся предсказуемо поворотили головы на источник странного звука и…
…и жених сиюмоментно загнулся в припадке гомерического хохота. Успев при этом выставить в направлении Виктора Альбертовича большой палец — дескать, «Хоботов, я оценила!»
В ответ Брюнет расплылся в самодовольной улыбке. А вот рулящая церемонией тетка в близком к шоковому состоянии беспомощно зашарила по столу, нащупывая казенный старорежимный графин с водой. За без малого два десятка лет, отданных служению Гименею, такой из ряда вон случАй в ее производственной практике нарисовался впервые.
Омраченная финальным глумежом поточная церемония регистрации брака завершилась, и новоиспеченная семейная пара в сопровождении многочисленных гостей покинула залу через боковой, менее парадный выход.
Распорядительница бала с явным облегчением выдохнула, прикрыла за последним уходящим двери, вернулась обратно к «станку» и… с удивлением обнаружила, что сидевший в первом ряду солидный мужчина в дорогом костюме так и остался на своем месте.
— Мужчина! Уходите скорей! У меня сейчас следующая пара заходит!
— Ничего-ничего, — снисходительно отозвался Брюнет. — Я тут посижу. Ноги, знаете ли, свои, не казенные. Чего зазря… туды-сюды?
— Мужчина! Да вы что! Вы где находитесь? Немедленно покиньте…
Последние слова тетки потонули в клавишных аккордах «Марша Мендельсона».
Пока центральная дверь медленно и торжественно распахивалась, ведущая церемонии лихорадочно поправила прическу, схватила в руки папку с делом очередных потерпевших, подняла глаза и…
…и едва не лишилась дара речи.
Ибо в зал зашагнули: во-первых, предыдущий квартет брачующихся (с той лишь разницей, что пары свидетели/новобрачные поменялись местами/статусами), а во-вторых — абсолютно тот же состав гостей. За исключением — хоть тут повезло! — полицейского хора.
Лабух, как мог, отыграл «Мендельсона», и в зале установилась тишина.
Снова прибегнув к услугам графина с водой, регистраторша браков с немалым трудом взяла себя в руки и уже не столь грудным, периодически срывающимся на фальцетные нотки голосом затянула «старую песню о главном»:
— Хм… М-да… Э… э-э-э… Уважаемые Леонид Николаевич и Яна Викторовна! В этот знаменательный день позвольте мне от лица Администрации Центрального района города Санкт-Петербурга сердечно поздравить вас…
— Войдите! — хрипло отозвался Владимир Исаевич и нервно побарабанил пальцами по столешнице.
В ответ на не самым любезным тоном озвученное приглашение в кабинет вошел Петр Николаевич Московцев. Практически сразу взгляд посетителя уперся на висящий на стене морской пейзаж, отчего в глазах его, и без того безумных, блеснули дополнительные нездоровые искорки.
— Здравствуй, Петр Николаевич! Проходи. Только учти: у меня для тебя пять минут, не больше. Я и так за ради тебя сюда ажно из Сергиева Посада приперся.
— Ну, пять так пять. И за эти пять минут. Можно. Сделать. До фига и больше.
— Что-что?
— Я говорю, «Карнавальную ночь» сейчас по всем каналам крутят. Куда не переключишь — все сплошь товарищ Огурцов. Кстати, чисто фактурно он мне немножечко вас напоминает. Да, пожалуй, и не только фактурно.
Владимир Исаевич нахмурился:
— Ты хотел сообщить мне что-то важное о Брюнете. Слушаю тебя внимательно.
— Я? Хотел? — рассеянно переспросил Московцев. — Ах да, действительно. Хотел… Я хотел сообщить, что Брюнет — он настоящий, правильный мужик. А я — полное дерьмо. А ты, твой дружок Самвел и твой поскребыш Комолов — конченые мрази и ублюдки.
— ЧТО? Что ты сейчас сказал?
— Ровно то, что ТЫ сейчас услышал!
— А ну! А ну пошел вон отсюда! — негодующе взвизгнул Владимир Исаевич. — УБИРАЙСЯ, Я СКАЗАЛ!
Механически переставляя ноги, Московцев, словно зомби, и в самом деле двинулся в направлении двери. Но, как оказалось, лишь затем, чтобы повернуть торчащий в замочной скважине ключ.
— Ты что — с ума сошел? Что ты себе позволяешь!!!
Не реагируя на вопли хозяина кабинета, Петр Николаевич закрыл дверь и сунул ключ в карман. После чего подошел к стене подарков и достижений народного хозяйства, снял с крюка сувенирную шашку-новодел и очень медленно, почти зловеще вытянул ее из ножен.
Владимир Исаевич в испуге пододвинул к себе телефонный аппарат, нервно крутанул диск:
— Алло! Это пост охраны? У меня в кабинете сумасшедший! Срочно поднимайтесь сюда! Он… Он хочет меня убить!..
Умелым, а потому практически неуловимым движением Московцев перерубил спираль телефонного шнура, и Владимир Исаевич остался без связи, но с трубкой в руках.
— Я! Пришел! К тебе! С приветом! Рассказать, что ты — дерьмо! Понял?!
Петр Николаевич рубанул по столу и «развалил до пояса» аккуратно сложенную здесь стопочку партийной документации.
— Кор-ррр-рупционер! Ффф-функционер-ррр! (ж-жжух) Бугор в яме! (ж-жжух) Что, в рабочее время служим Гоге, Магоге и Самвелу?! Так?! (ж-жжух) А в свободное — предметы искусств собираем?! (ж-жжух) Ван Хальса захотел, понтярщик партейный?!
В дверь кабинета бешено заколотили.
— А вот хрен тебе, а не Ван Хальса!
С этим словами Петр Николаевич подбежал к стене и принялся рубить-кромсать живописное полотно стоимостью в восемьдесят тысяч евро.
— И тебе — хрен! (ж-жжух) И твоему дружку, законнику из кавказских предгорий — тоже хрен! (ж-жжух). И твоему Комолову — обратно хрен! (ж-жжух).
С грохотом упала на ковры выбитая дверь, и в кабинет ворвались двое полицейских с поста охраны:
— Стоять! Не двигаться! Брось шашку! Руки в гору! Будем стрелять! Быстро!
— Долой чиновничий произвол! — не обращая на ментов ни малейшего внимания, безумно вопил Московцев, продолжая свой геростратов труд. — Парламент — место для дискуссий! (ж-жжух) Демократия — это власть народа! (ж-жжух) Банду Ельцина и Путина — под суд!..
Всё, от маринистского пейзажа Ван Хальса остались лишь рожки да ножки да щепки. Петр Николаевич удовлетворенно осмотрел дело рук своих, брезгливо отбросил шашку, церемонно скрестил руки на груди и, поворотившись к обалдевшим полицейским, гордо произнес:
— Я кончил, господа!..
И вот тогда…
…тогда Московцева принялись избивать.
Сильно. Жестоко.
С наслаждением и яростью.
Со знанием дела.
Долго…
Яна Викторовна и Купцов слились в страстном и столь затяжном поцелуе, что распорядительница бала, стремясь поскорее завершить нынешнее безобразие, не дожидаясь, пока эти двое отлепятся друг от друга, комкая сценарий, забормотала скороговоркой:
— А теперь, уважаемые родные и друзья, настал ваш черед поздравить молодых!
И в следующую секунду снова грянул хор. На сей раз представленный группой приблатненных товарищей в ватниковой униформе и при нахлобученных на стриженые головы шапках-ушанках а-ля «почтальон Печкин».
Не желая принимать участия в этом бардаке, регистраторша браков первой выскочила из зала, предоставляя возможность «придурошным», по ее мнению, гостям самостоятельно и бесконтрольно довести церемонию до конца.
Свадебный банкет, разумеется, накрыли в «Альфонсе». Иных вариантов Геша Шепитько просто не простил бы, набрякнув люто. Таким образом, решальщики впервые получили возможность погулять в общей зале ресторации, а не в своем традиционном вип-кабинетике. Беспрепятственный вход куда Леониду Николаевичу отныне был заказан. В смысле — нет, всегда рады, конечно. Но! Теперь уже исключительно за наличный расчет. Дабы и того не заподозрили в коррупционном, путем местнического столования, подкупе. Да и самому хозяину реноме не ронять. Ибо кормить «мента» на халяву — как ни крути — западло. Если тот не представитель «крыши», разумеется.
После нескольких первых сумбурных тостов Виктор Альбертович громко и некультурно постучал вилкой по фужеру. Подождав, пока гуляющий народ угомонится, и добившись установления полной тишины, он поднялся со своего места и торжественно провозгласил:
— Я хочу поднять этот бокал за то, чтобы в назначенный день и час, но не позднее чем через девять месяцев… Хотя… — здесь Брюнет покосился на Наталью и сделал оговорку, — …хотя можно и раньше, меня пригласили на крестины двух, еще лучше — трех-четырех малышей. И настоятельно прошу у лиц, за сей нацпроект ответственных, чтобы это были представители мужеского полу.
— Вот еще! — рассмеялась Яна. — Лично у меня уже есть один такой представитель. А теперь я хочу девочку.
— И мы с Димкой тоже! Девочку! — поддержала новую подругу Наталья.
— Отказать! Девочки нехай будут в следующем… хм… замесе. А сейчас нашему государству до зарезу нужны парни. Нужны настоящие мужики. Такие вот, как эти два орла! В этой стране развелось слишком много дилетантов и непрофессионалов. Ей остро требуется реш… умельцы! Так выпьем же за них! За умельцев! Настоящих и будущих!
С громкими криками «ура» гости принялись чокаться и выпивать.
А в следующую секунду, временно заглушая даже здешнее массово-хоровое улюлюканье, где-то за окнами по Загородному проспекту пронеслась полицейская машина с вопящей сиреной.
— Интересно: а вот увидеть машину с мигалкой во время свадьбы — это к счастью, или как? — поинтересовалась Ирина Купцова. — Есть такая примета?
— Безусловно, есть такая примета, — серьезно подтвердил Брюнет.
— И что она говорит?
— Увидеть со стороны полицейскую машину с мигалкой — это к счастью.
— А почему?
— А потому что, — лукаво прищурился Виктор Альбертович, — раз мы видим ее со стороны, значит в ней, хвала Богам, по счастью пока везут не нас…
— Хорошо-хорошо, Натах! Я после работы заеду и все куплю, ага… Как там Анютка? Взвешивались сегодня?.. Сколько?.. Ай, молодца! Я считаю, что грядущий пятикилограммовый юбилей надо будет достойно отметить… Само собой. Позовем. И Купцовых, и Костыля. Тем более что уже хрен знает сколько времени не… Всё, Наташ, извини! У меня тут местный голосит…
Петрухин сбросил звонок на мобильном и поднял трубку служебного:
— Внимаю!
— Дмитрий Борисович, срочно зайдите к шефу.
— А почему таким официальным тоном, Лилит?
— Потому что Виктор Альбертович сейчас очень не в духе, — перейдя на полушепот, доверительно поведала Лиля Левченко.
— Даже так? Хм… может быть, в таком разе скажешь, что меня нет?
— Дмитрий Борисович!
— Аюшки?
— Бегом!
— Слушаюсь и повинуюсь. Спешу и надрываюсь…
Дмитрий положил трубку и направился в логово Брюнета.
Виктор Альбертович и в самом деле пребывал в крайне дурном настроении и расположении. Ежели измерять по разработанной американцами цветовой шкале — «оранжевый», то бишь наиболее близкий к зашкаливающему уровень опасности.
Едва Петрухин появился в кабинете, Брюнет подхватил со стола «лентяйку» и еще на несколько делений добавил громкости вещающей со стены плазменной панели.
Судя по картинке, там сейчас шел новостийный выпуск местных «Вестей».
— Привет! Что стряслось?
— Сейчас сам увидишь. В начале выпуска был анонс сюжета.
— Надеюсь, Финляндия объявила нам войну, и мы тут же сдались на милость победителя?
— К сожалению — нет. Хотя про «войну» ты почти угадал, — хмуро отозвался Виктор Альбертович. — Водки хочешь?
— Кто ж не хочет водки во второй половине дня пятницы?
— Возьми в баре. И мне заодно накапай… Стоп! Погоди! Начинается!..
— …В Петербурге продолжает стремительно раскручиваться так называемое «трубное дело», — взволнованным голосом принялась вещать Ольга Ростова.[36] — Как стало известно нашим корреспондентам, накануне городская прокуратура срочно затребовала в Управлении экономической безопасности ГУ МВД материалы в отношении компаний «Руструбпром», «Петроком», «Мост-сервис», «СМУ-53» и «Магистраль — Северо-Запад». Как прокомментировали нам в самом надзорном органе, в ближайшее время прокуратура намерена обратиться в Следственный Комитет города с ходатайством о возбуждении уголовных дел по статьям 159 УК РФ и 238 УК РФ (мошенничество и производство, хранение, перевозка либо сбыт товаров и продукции, выполнение работ или оказание услуг, не отвечающих требованиям безопасности).
Далее на экране возникло традиционно-скорбное лицо губернатора. Своей скупой и печальной мимикой напоминающее выражение физиономии кота Леопольда, которого в очередной раз и с особым цинизмом развели два мыша.
— На многих участках, которые сравнительно недавно проходили плановый ремонт, трубы находятся в плохом состоянии. Я поручил более детально разобраться с этой ситуацией, и в результате было установлено, что трубы, которые были положены в ходе ремонта, не соответствуют необходимым требованиям, — грустно поведал губернатор.
Следом, ему на смену, возникла хорошенькая корреспондентша Вика Райская в строительной каске, стендапящая на фоне абстрактного котлована с абстрактно-развороченными трубами:
— Напомним нашим телезрителям, что по версии следствия, фактически в теплотрассы северной столицы были смонтированы бракованные и бывшие в употреблении грубы. ГКУ «Управление заказчика» приняло работы и перечислило подрядной организации ООО «Петроком» денежные средства в полном объеме. В свою очередь эти деньги были обналичены и, по версии МВД, присвоены участниками преступной группы…
— Мы продолжаем выпуск новостей, — вернулась студия в лице Ольги Ростовой и дежурно изобразила дежурное умиление. — В петербургском зоопарке очередное пополнение: в семействе выхухолей родился очаровательный малыш. Которого в буквальном смысле выхухоли… извините… выхолили сотрудники зоопарка…
— …А вот теперь, Борисыч, можно и водочки ебануть.
Петрухин понимающе метнулся к бару и накапал «на треть по два стакана».
Выпили. Без тоста, не чокаясь, без закуски.
— Ну, а вот теперь, по ходу, всё. Алес капут.
— Думаешь?
— Уверен. «Подъем!» — сказал котенок, когда его понесли топить.
— Ты Омельчуку звонил?
— Само собой. Только он, сука такая, на мои звонки больше не отвечает.
— Давно?
— Пару недель как. Положил, короче, голову за пазуху мандатный наш. От слова «манда».
— Херово.
— Я бы сказал — показательно и исчерпывающе. Ну чего, продублируем?
— Не вопрос, — подтвердил Дмитрий.
Однако разлить не успел, поскольку у него на кармане заголосил мобильный.
— Слушаю?.. О! Здорова! А ты чего с какого-то кривого номера звонишь?.. Понял. Молчу — внимаю…
«Внимал» Петрухин минуты три-четыре.
После чего сухо отозвался:
— Спасибо тебе, старый… Ага… Давай. Янке привет…
Дмитрий сбросил звонок и, уткнувшись в настороженно-вопросительный взгляд Брюнета, отрывисто прокомментировал:
— Звонил Купцов. Сказал, что у нас есть часа два, не более. Постановление на обыск в «Магистрали» и на твое задержание завизированы. Персонально к нам приедет не местечковая, а специально высвистанная московская следственная бригада.
— Что и требовалось доказать: хушь долго музыка играла, но фраер все одно не станцевал… М-да… Кстати, Николаевичу персонально от меня, при случае, низкий поклон.
— Витя! — взволнованно затараторил Петрухин. — Два часа — это, если разобраться, ни фига не мало! Засим предлагаю: прямо сейчас ныряй в тачку и дуй в направлении границы. Пока они зайдут, пока я им мозги пополощу, то се, бараньи яйца… Короче, если они еще не поставили на тебя «сторожка», ты вполне можешь нырнуть в Финку. Ну, а там — уже будет всяко проще. Далее…
— Стоп, Борисыч! Не части! Это все красиво, но это все не то.
— Витя! Иных вариантов просто нет! Неужели ты не понимаешь, что москвичи схарчат тебя и не подавятся?
— Остынь, Дима! — осадил Петрухина босс. — Меньше эмоций — больше мозгов. — Значит, так: запускаем мероприятие «Заходите к нам на огонек». То бишь зачищаем компы, жжем бумаги и наводим общий товарный лоск. Сейчас у нас… — Виктор Альбертович покосился на часы, — четырнадцать пятьдесят шесть. Ровно в шестнадцать нуль-нуль жду тебя обратно здесь.
— Нах?
— Воспользуемся оставшимся до захода временем для проведения ускоренного курса молодого бойца.
— Ты чего городишь, Витя? Какого бойца?
— На время моего изоляционного отсутствия, Борисыч, этой машиной будешь рулить ты. Соответствующий приказ о назначении тебя ВРИО я сейчас задиктую Лиле.
— Ты совсем умом тронулся? Я ж ни хера в бизнесе не шарю!
— Ничего. Не боги горшки обсирают. А если, порой, они все-таки какают, то — исключительно бабочками.
— Витя! Но я…
— Борисыч! Мы теряем драгоценные секунды! Все! Метнулись по кухне!..
И офигевший Петрухин отправился «жечь бумаги».
А Виктор Альбертович прошел в приемную, где задиктовал Лиле Левченко новый, он же последний свой директорский приказ.
А через два с половиной часа в офис «Магистрали» зашли.
Тем самым подарив «молодому бойцу» дополнительные полчаса полезного знания.
Зашли с шумом, с помпой, СОБРом и телевидением.
И провели в оном офисе часа четыре. Поставив персонал раком, а интерьеры — вверх дном.
После чего убрались восвояси, уводя с собой окольцованного Виктора Альбертовича Голубкова и увозя пуды бесполезной макулатуры. Ибо «полезная» к тому времени была благополучно «сожжена»…
Так Дмитрий Борисович Петрухин остался на «магистральном» хозяйстве.
Впрочем, это уже совсем другая история.
За которую услышать не менее интересно, но…
Как-нибудь другим разом…
Разновидность карточной игры, изобретенной арестантами каторжных тюрем Сахалина и Сибири еще во второй половине XIX века.
Об обстоятельствах получения юрисконсультом «Магистрали» травм — см. книгу третью «Решальщики. Движуха».
Здесь следует пояснить, что к моменту описываемых событий в Санкт-Петербурге успел смениться губернатор: на место ушедшей в Совет Федерации Валентины Матвиенко был назначен «варяг» из столицы — Георгий Сергеевич Полтавченко.
Подробности этой истории — см. книгу первую «Решальщики. Перезагрузка».
Структурное подразделение Комитета по Управлению городским имуществом.
Цит. из м/ф «Винни-Пух идет в гости».
Здесь — цит. из м/ф «Винни-Пух и день забот».
Здесь — намек на цитату из известной блатной песни:
Слова знаменитого русского актера Михаила Семеновича Щепкина (1788–1863), ставшие крылатыми благодаря Н. В. Гоголю, который использовал их в своей поэме «Мертвые души».
Эти персонажи уже появлялись на страницах нашего многотомного повествования: Московцев — активно, Анатолий Яковлевич — мимолетно-эпизодически. См. книгу вторую «Решальщики. Раскрутка».
Подробнее об этих событиях см. книгу третью «Решальщики. Движуха».
Цит. из повести братьев Стругацких «Сказка о тройке».
Здесь — Управление оперативно-технического отдела и поисковых мероприятий «Л» (УОТПМ «Л»), структурно входящее в Федеральную Службу Исполнения Наказаний.
В блатном жаргоне слово «васёк» имеет несколько значений. В данном конкретном случае — «простодушный человек, которого можно легко обмануть».
По адресу Банный пер., 3, располагается Центральный исполнительный комитет ВПП «Единая Россия».
Здесь — цитата от первого замглавы Администрации Президента, одного из создателей партии власти Владислава Суркова. Комментируя митинги протеста против фальсификации декабрьских парламентских выборов, 6 декабря 2011 года, он заявил: «Нарушения, конечно, имеются, и отнюдь не в „промышленных“ масштабах. Вопят так, будто это повальное явление. Это говорит о правовом нигилизме или неграмотности. Наша политическая система прозрачна и адекватна. Так что всем вопящим (о нарушениях) отвечаю: хватит вопить, надоели».
В данном случае ассоциативная цепочка следующая: Радимов, бывший футболист питерского «Зенита», приходится мужем известной петербургской певице Татьяне Булановой.
Здесь — скандально-известный питерский 23-этажный жилищный комплекс.
Здесь — в смысле «9-е января» как День Кровавого Воскресенья.
Здесь Петрухин намекает на режимы изоляции (строгий, обычный).
Здесь — очищают от грязи.
Поскольку день четверга в жизни наших героев и антигероев оказался чрезвычайно богатым на события, в данной конкретной главе, по образу и подобию мобильных операторов, мы временно переходим на «поминутную тарификацию».
Киноцитата из т/ф «Место встречи изменить нельзя».
Здесь — в значении: убегать от врага, конечно, стыдно, но жизнь — дороже.
Здесь — четвёртая из четырёх юг (эпох) в индуистском временном цикле. Характеризуется падением нравственности, поскольку добро в мире уменьшается до одной четверти от первоначального, наиболее светлого и счастливого, состояния.
Строчка из песни Леонарда Коэна. Прибл. перевод: «танцуй со мной, пока не кончится любовь».
Прибл. перевод:
По адресу ул. Хохрякова, 1, располагается Федеральное казенное лечебно-профилактическое учреждение «Областная больница имени доктора Ф. П. Гааза Управления Федеральной службы исполнения наказаний по г. Санкт-Петербургу и Ленинградской области».
В данном случае речь идет о киноцитате из к/ф «Бумер».
Здесь — бытующее в журналистской среде шутливое название газеты «МК».
Цит. из т/ф «Место встречи изменить нельзя».
Здесь — цит. из м/ф «Приключения капитана Врунгеля».
Строчки из песни Леонарда Коэна. Прибл. перевод:
Некогда популярная песня М. Минкова на стихи А. Горохова.
Здесь — ведущая новостийной телепрограммы «Вести — Санкт-Петербург».