Раскрывая резонансные преступления, «решальщики» встают перед серьезной дилеммой: в чем же все-таки призвание профессионального сыщика, пускай даже и на вольных хлебах? Вершить справедливость, сажать преступников в тюрьму или просто распутывать чужие интриги?
Каждый находит свой ответ.
…Директор охранного предприятия «Квадрига» Владислав Червень вышел из подъезда в 10:36. Отставание от повседневного графика на шесть минут в данном случае представлялось некритичным — и для него самого, и для киллера. Скорее наоборот — эти шесть минут оказались для Червеня своего рода дополнительным жизненным бонусом. Аккурат по две минуты на брата от трех плетущих свои нити старух-мойр. Э-эх, еще бы знать о том подарке заранее! Как говорится: и за эти шесть минут можно сделать очень много.
Чуть меньше часа назад киллер, а в переводе на великий и могучий — «душегуб», оборудовал свой наблюдательный пункт на одной из скамеек, щедро расставленных по осевой, превращенной в пешеходную дорожку, полосе. И вот теперь, завидев объект, он испустил громкий выдох — происхождения не нервического, а скорее облегченного. Предстоящая ликвидация в карьере мастера по убоям числилась далеко не первой, так что особого мандража он сейчас не испытывал. Другое дело, что непривычно щедрое по питерским меркам июньское солнышко с самого утра припекало, из-за чего облаченный в «маскарадный костюм» киллер изрядно взопрел. Особое неудобство ему доставляли насквозь промокший от пота парик и разбухшие, как губка от воды, бутафорские усы.
Владислав же, на ходу закуривая, перешел на противоположную сторону Фурштатской и направился к своему чернявенькому «ауди». Припаркованному, как обычно, с вывороченными влево колесами — чтоб в случае чего не смогли затащить на эвакуатор. Выдержав паузу, душегуб поднялся со скамейки, потянулся, расправляя онемевшие мышцы, и, соблюдая дистанцию, пристроился следом.
Брезгливо смахнув на асфальт рекламку интим-услуг, оставленную на крыше «аудюхи» неведомым спамером, Червень загрузился в раскалившийся салон, выставил комфортный климат-контроль и, будучи по жизни заядлым меломаном, взялся сканировать эфир в поисках достойной музычки.
В этот момент в оконце водительской двери вежливо постучали.
Владислав приспустил стекло и неприязненно зыркнул на изогнувшегося вопросительным знаком лохматого усача:
— Чего нужно?
— Слышь, командир! Улица Курочная — в какую сторону?
— Наверное, Кирочная? — механически поправил Червень.
И это филологическое замечание стало последним осмысленным действием в его жизни.
В руке «усача» невесть каким образом возник пистолет с длиннющим, словно бы распухшим на конце стволом, который уперся Владиславу в переносицу — аккурат в тонкую позолоченную дужку дико дорогих солнцезащитных очков
Червень даже не успел испугаться. Разве что подивиться такой вот борзой бесцеремонности уличных коробейников, назойливо впаривающих водителям всякое ширпотребное дерьмо — от рекламок блядских услуг до стилизованных под пистолеты пьезозажигалок…
Дважды глухо и отнюдь не «пьезо» кашлянул ствол.
Да еще его приглушила «Road to hell» в тревожно-сиплом исполнении Криса Ри, за несколько секунд до того пророчески выуженная из полифонического разнообразия Fm-диапазона теперь уже покойным Червенем. Как следствие — мельтешившие окрест случайные прохожие не услышали ровным счетом ничего. Да что прохожие — даже чутко реагирующие на всякого рода человеческие подставы голуби, и те не вздрогнули.
В отличие от своих киношных аватаров, киллер орудие убийства не сбросил, а по-хозяйски рачительно спрятал, одним неуловимым движением угнездив оное в кожаные петли, пришитые с внутренней стороны летней куртки. После чего — сперва неторопливо, а затем все более и более ускоряясь, зашагал в сторону «Чернышевской». Выворачивая на проспект, он мазнул взглядом зачаленную в конце пешеходной зоны лохматую, изрядно погрызенную молью-временем «шестерку» и, припомнив, что срисовал ее еще по пути сюда, подумал: «А ведь есть в этой тачиле что-то напряжное?» Однако времени на анализ «что именно?» не было категорически: ведомый внутренним навигатором, он оставил ее слева по борту и нырнул в стремнину людского потока, движущегося в направлении станции метро…
Слегка забегая вперед, расскажем, что лишь несколько дней спустя, плотно и надолго пребывая в четырех стенах одиночной камеры изолятора внутреннего содержания, киллер — к тому времени идентифицированный как Дружников Сергей Антонович, 1971 года рождения, — понял, что́ именно с той тачкой было не так: все стекла пенсионера отечественного автопрома были слишком густо тонированы. И одна только стоимость пленки серьезно превышала текущую рыночную стоимость самого «железа»…
Филёр из Александра Валерьевича Грибкова был, нежно выражаясь, никудышный. Поэтому два из трех основных правил ведения слежки — «держаться как можно ближе к объекту наблюдения» и «вести себя совершенно естественно» — игнорировались им напрочь. Ну да и то неплохо, что его неведение в части правила третьего — «не смотреть объекту в глаза» — компенсировалось профессиональным компьютерных дел мастеров заболеванием: при всем желании на такой дистанции классический очкарик толком не срисовал бы и общего выражения лица объекта. Чего уж там говорить про глаза!
Все надежды Грибкова в данную минуту возлагались на то, что через оставшиеся тридцать-сорок метров убийца зашагнет в павильон станции метро. Коли уж тот предпочел уносить ноги не на колёсах (что поначалу читалось как единственно правильное), а на своих двоих — лучшего места затеряться не придумаешь. Ну а там, в вестибюле, в районе турникетов, обязательно должны тусоваться менты. Те, которые гонят служебный план и имеют личный гешефт на проверке штампов о временной регистрации у залетных смуглокожих брюнетов. Правда, совсем не факт, что вечно сонные дети подземелья в погонах окажутся способны на оперативное реагирование с предполагаемым силовым задержанием. Ну да выбирать все равно было не из чего — сколь пристально Грибков ни всматривался, сколь ни крутил башкой на 270 градусов, иных служителей порядка окрест не наблюдалось.
«Вот уроды! — злился он. — Среди бела дня в самом центре города людей валят, а им — хоть хрен на фуражке теши! М-да… Что милиция, что полиция — те же яйца, только вид 3D!»
Всё же не зря пессимисты определяют надежду как крайнюю степень отчаяния: отделившись от толпы спешащих спуститься под землю граждан, убийца продолжил движение в сторону Кирочной. Вот тут Александр Валерьевич запаниковал, поскольку в его планы совсем не входило длительное пешее преследование профессионального, судя по легкости проделанной работы, киллера. Хорошо еще, что, будучи знакомым с повадками убийц исключительно по телесериалам, Грибков пребывал в иллюзорной уверенности, что орудие убийства преступник скинул на месте преступления и сейчас был хотя и «очень опасен», но по крайней мере не «вооружен». В противном случае филёр-самоучка не взялся бы его сопроводить даже и до метро.
Грибков перевозбудился настолько, что у него вспотели очки и, простите за такую интимную подробность, яйца. Так как со вторым в столь людной местности поделать было ничего нельзя, он секунд на пять притормозил и протер носовым платком хотя бы стекла. Но когда вновь водрузил очки на нос, киллера в поле зрения уже не было. Тут бы ему и возрадоваться: «Кто спрятался — я не виноват», — но, пока мозг лихорадочно щелкал процессором, ноги на автопилоте вывели тело на угол дома. Осторожно выглянув за который, Александр Валерьевич обнаружил потерянный было объект наблюдения мирно и законопослушно стоящим у пешеходной зебры в ожидании зелёного. В данном случае «законопослушность» объяснялась — о чудо! — стоящей на якоре буквально в парочке метров от перехода гибэдэдэшной машиной с двумя персонажами анекдотов внутри. И это был ОН! Не шанец, но — ШАНС!
Короткими приставными шажками Грибков приблизился к транспорту гайцов со стороны пассажирской дверцы и, чуть ли не целиком запихнув голову в салон (благо опущенное стекло позволяло), отчаянно зашептал-зачастил:
— Там убийца! Пять минут назад он застрелил человека! Честное слово! Я сам… своими глазами видел!..
Словно бы спинным мозгом почуяв неладное, Дружников обернулся и цепко просканировал подсобравшийся за спиной народ, задержавшись на раскоряченной фигуре мужика, эмоционально спорящего с гаишниками. Но тут как раз, заверещав, включился обратный отсчет пешеходного таймера, и душегуб вступил на первую из двенадцати порядком истертых пешеходных полосок.
Вторая. Третья. Четвертая…
— Молодой человек! — зычно ухнуло позади властное.
Вздрогнув, киллер втянул голову в плечи и невольно сбился с нарочито уверенного шага. Несмотря на то что и справа, и слева, и спереди двигалось еще с пяток граждан мужеского полу, внешне подходивших под обращение «молодой человек», он интуитивно догадался: сие недоброе горловое пение посвящается персонально ему. И как-то сразу сделалось у него на душе (да-да, у душегубов, представьте себе, тоже есть душа!) кислокапустно.
— Молодой человек! Я к вам обращаюсь!
Дружников с усилием совершил полуоборотное движение и уперся взглядом в выбравшегося из машины гибэдэдэшного сержанта.
— Да-да, именно! Можно вас на минуточку?! — Сержант заученным жестом взмахнул волшебной палочкой, указывая в какое именно место следует вернуться и прижаться к обочине. Одновременно из салона выкатился его напарник с габаритами мини-шварценеггера. Душегубу окончательно сделалось кислее кислого.
Продолжавший верещать таймер ускорил темпоритм, предупреждая о завершении времени пешеходного перехода. Засмердев выхлопами, зафыркали-заурчали готовящиеся сорваться с места в карьер моторы.
И это снова был ОН! Не шанец, но — ШАНС!
На этот раз — для душегуба.
Дождавшись, когда особо нетерпеливые водилы начнут движение, Дружников рванул в противоположную от гаишников сторону, каким-то чудом умудряясь проскальзывать сквозь мгновением позже стартовавшие остальные машины. Саундтреком к его отчаянному спурту на проезжую часть обрушилась какофония звуков, густо замешанная на реве клаксонов, визге тормозов и истерично громыхающему: «СТОЙ! СТОЯТЬ, СУКА! ЗАСТРЕЛЮ НА ХЕР!!!»
Беглецу оставалось не более полутора метров до спасительного тротуара, как вдруг боковым зрением он сфотографировал невесть откуда вырулившую и несущуюся на него тараном маршрутку.
Вот теперь стало действительно смертельно (гайцы до того в скученной обстановке стремались стрелять), Дружников попытался отпрыгнуть. Но толчковая нога неожиданно поехала (Уж не обошлось ли и тут без дурехи-Аннушки, вечно разливающей масло?), и вместо прыжка получился лишь неловкий разворот спиной. В которую и врезалась отчаянно тормозящая маршрутка.
Душегуба подбросило: удар был столь силен, что, перевернувшись несколько раз в воздухе, он успел потерять сознание еще до того, как его итогово-шумно припечатало об асфальт.
Хорошо хоть не головой. Хоть здесь повезло…
— Тебе сказали «стоять», а не «бежать»! Разницу улавливаешь, придурок?
— Успокойся! Он все равно тебя не слышит! — бросил напарнику «мини-шварценеггер». Присев на корточки, он, безо всякой деликатности, за волосы приподнял ушедшую в бессознанку голову беглеца и развернул разбитую в кровь физиономию, предъявляя на опознание белому как мел Грибкову. — Точно он? Или плюс-минус два диоптрия?
— Да… Это… это он стрелял.
— Ну, смотри. Ежели чего — отвечать вместе. Оп-па! — Гаишник всмотрелся в неподвижное тело, сунул руку под полу его куртки и осторожно, двумя пальцами, извлек ствол с обмотанной скотчем рукояткой.
Толпа зевак восхищенно и слаженно ахнула, а Александр Валерьевич, что тот хамелеон, изменил цвет мела на цвет савана.
— Виталя! — удовлетворенно хмыкнул «мини-шварценеггер». — Вызывай базу! Вот чует моё сердце, попадем мы сегодня в самые верхние строчки хит-парада!
Отчего-то не разделивший оптимизма напарника Виталя недовольно проворчал:
— Не знаю куда, но то, что «попали», — эт-точно! — и заголосил в носимую станцию: — База! База! Вызывает экипаж два-семь! Прием!
В ответ послышались зубовный скрежет, бормотание. А затем отчетливо-безразлично прозвучало:
— На приеме база! Что у вас, два-седьмой?
— База! По ходу, мы тут киллера упаковали. А вот че с ним дальше делать — не в курсах…
Спустя примерно час после по-голливудски драйвовых событий на улице Кирочной на кармане старшего оперуполномоченного криминальной полиции Гладышева завибрировал мобильный телефон.
— Внимаю тебе внимательно, Никитич.
— Жора? Прикинь, только что из дежурки позвонили: гаишники вроде как взяли стрелка.
— Какого стрелка?
— Как какого? На убой на Фурштатской от нас вроде тебя отрядили?
— Ну да. Я сейчас как раз здесь и тусуюсь. Жду своей очереди на доступ к телу. Мертвому, естественно.
— О чем и толкую! Гаишники задержали твоего киллера!
Гладышев удивленно замотал головой:
— Погодь! Не части! Ты хочешь сказать, что в нашем городке в кои-то веки сработал план «Перехват»?
— В том-то и дело, что они вроде как его личным сыском взяли. Его и свидетеля тоже.
— Гайцы?! Личным сыском?! Киллера и свидетеля?! Воистину этот мир сошел с ума!.. Где они их взяли?
— В двух кварталах от места происшествия. На перекрестке Восстания и Кирочной. Убивец при задержании под машину попал, так они его в больничку повезли. Во Вредена.[2] Так что давай: шеф приказал, чтоб ты — ноги в руки — и туда подрывался…
Гладышев убрал телефон, удилАми закусил фильтр сигареты и, все еще не веря в свалившееся на него оперское счастье, выдохнул вместе с дымом:
— О-ХРЕ-НЕТЬ! Вот что Крест Животворящий и внеплановая переаттестация с людя́ми делают!..
— Ну вот, блин, укатила. Жаль, пассажира не успел разглядеть.
Раздвинув пальцами жалюзи, Петрухин стоял у окна и смотрел на парковку «Магистрали».
Этот пятничный день выдался у решальщиков на редкость скучным и длинным.
Впрочем, как и вся неуклонно катящаяся на убыль рабочая неделя.
Впрочем, как практически весь первый летний месяц их новой, гражданской — не службы, но службишки.
— Какого пассажира? — зевнув, поинтересовался Купцов.
— Да у нас тут с утра на стояночке дюже интересный «БМВ» чалился. Е…РЕ177. Если память мне не изменяет, это вроде как госдумовские?
— Понятия не имею. Я в этих блатных номерах никогда не ориентировался.
— М-дя… Подрос Брюнет! Уже из Охотного Ряда народ принимает! А ведь каких-то лет семь назад…
Петрухин вернулся к своему столу, на котором мерцал экраном разбуженный ноутбук, с Забелинскими[3] интонациями пробурчал под нос: «Вот она, моя бумажная могила!» — и продолжил процесс наколачивания справки. Ну а Леонид, практически не меняя расслабленной позы (спина откинута, ноги на столе), кончиками пальцев дотянулся до папки с надписью «Входящие», выцепил очередную бумагу и вслух зачел:
— «Уважаемый Виктор Альбертович! Согласно нашей с Вами договоренности, спешу поставить Вас в известность о том, что в плане публичных мероприятий петербургского отделения молодежного общественного движения „Хрюши против“ на первую декаду июля заявлено проведение акции в универсаме „Виктори́я“. Искренне Ваш, Алексей». Хм… Борисыч! Ты случайно не в курсе: кто такие «хрюши» и чего они собираются в грядущей декаде прохрюкать в подведомственном нам универсаме?
— А?.. Что?.. — не отрываясь от клавиатуры, рассеянно отозвался словивший вдохновение Петрухин.
— Я спрашиваю: «хрюши» — это кто?
— Животные. С пятачками на носу.
— Спасибо за разъяснение. Ладно, при случае поинтересуюсь у Брюнета. Тем более, время терпит. А вообще: что за манера такая? Засылать письма с кривого адреса на корпоративную электронную почту, не представляясь по полной форме? Он, видишь ли, «Алексей»! Охренеть как приятно! А фамилия? Отчество? Должность? Звание? Степень искренности по десятибальной шкале?.. Невозможно работать! Вот чес-слово!
Купцов пихнул бумагу в ящик стола и наугад выудил следующий тугамент:
— «В дирекцию ЗАО „Магистраль-НВ“ от работника горячего цеха Каргопольского филиала…» — Леонид глянул на оборотку: — Хм, а фамилии автора снова нет. Тенденция, однако. «Довожу до вашего сведения, что в период с января по май 2011 года завскладом Пепеляев тайно вывез со склада и обратил в свою пользу 35 кагэ лома медесодержащего, чем нанес ущерб предприятию. Указанный лом ныне хранится в сарае подсобного хозяйства Пепеляева…» Чуешь, как отрочеством, совком родимым пахнуло?
— Угу. Понюхал инспектор Купцов каргопольскую анонимку и аж заколдобился.
— Стыдитесь, Дмитрий Борисович! Это не «анонимка», как вы изволили выразиться, а самое натуральное «агентурное сообщение».
— Сразу приобщишь к делу? Или организуешь первичную оперативную проверку с выездом?
— А Каргополь — это у нас где? — задумался Леонид.
Нехитрая географическая задачка захватила его настолько, что любопытство пересилило негу. Посему Купцов убрал нижние конечности со стола, подкатился в кресле на двадцать сантиметров вперед и погрузился во Всемирную паутину.
— Так… Каргополь… О! Нашел!.. Ой-йо! Архангельская область!.. Расстояние до Питера… Сколько?!! 700 км?! Да ну на фиг! Отказать!.. Сразу приобщаем к делу!
Купцов смял листок с «агентурным сообщением», придав ему форму комочка, и метко забросил на шкаф. После чего поинтересовался:
— А чего ты там с таким звероподобием строчишь?
— А я, друг мой, в отличие от тебя, работу работаю. — Петрухин крутанулся в кресле и натянул на лицо выражение укоризны. — Потому как: «получать деньги и не служить — стыдно». Цитата. Петр Первый Алексеевич. Царь.
— А вот моя покойная бабушка говорила: «Лучше некрасивая зарплата, чем красивая дыра». А бабушка моя была, как, впрочем, и дедушка… — Леонид не успел дорассказать за достоинства предков, поскольку на столах напарников одновременно заголосили запараллеленные телефонные аппараты.
Первым снял трубку Купцов:
— У аппарата!.. Нет, Аллочка-солнышко, это не Димасик. Это Лёньчик… Ничего страшного… Когда?.. Понял. Не применём быть. Есть… Димасик! Нас с тобой вызывает боссик Брюнетик!
Петрухин поставил точку, запустил текст на печать и с ноткой металла в голосе сказал:
— Еще раз услышу глумление в свой адрес — наябедничаю Брюнету, и он…
— …и он превратит меня в крысу?
— И он отправит тебя в Каргополь! Отыскивать цельно-стыренный медесодержащий лом!..
Генерального директора ОАО «Магистраль-Северо-Запад» Виктора Альбертовича Голубкова инспектора застали в состоянии глубочайшей то ли задумчивости, то ли озабоченности. Обычно хозяин кабинета встречал их если не с распростертыми объятиями, то хотя бы с распахнутой дверцей бара. А тут — не то что «водички» не предложил, так еще и проигнорировал с некоторых пор введенную в обиход традицию потчевать друг друга свеженькими анекдотами.
Едва дождавшись, когда внештатные решальщики рассядутся по насиженным местам, Брюнет начал лобово безо всяких прелюдий:
— Вы за убийство Червеня в курсе?
— Ежедневный мониторинг прэ́ссы входит в перечень наших функциональных обязанностей, — степенно ответствовал за двоих Купцов.
— Вот только не разочаровывай нас сообщением о том, что смерть господина Червеня стала для тебя невосполнимой утратой. На нем же пробы ставить было негде! — добавил персонально от себя Петрухин.
Виктор Альбертович нервно побарабанил толстыми пальцами по ливанского кедра столешнице и, проигнорировав замечание о суммарном количестве проб, ухнул:
— На самом деле вполне может. Стать… Только не «невосполнимой утратой», а невыносимым геморроем!
— Вы что, были знакомы? — В голосе Дмитрия прорезался интерес.
— Ну, не то чтобы близко, — нехотя ответил Брюнет. — Просто «Квадрига»… Это охранная фирма Червеня. Хрен ему между…
— Мерси за уточнение.
— Короче, с начала этого года бойцы «Квадриги» в том числе обеспечивают безопасность на одном из наших объектов в Вологодской области.
— Зашибись! А почему мы с инспектором Купцовым до сих пор не в курсе сей пикантной подробности?
— Просто… Это пока еще не вполне наш… Скажем так — спорный объект… Собственно, потому я о нем и не хотел говорить. До поры до времени.
— А теперь, значится, «пришла пора — она влюбилась»! — выразительно уточнил Петрухин. — Ну, давай, Витя, колись: что там за объект и какой геморрой мы с него можем поиметь?
Брюнет слегка смутился и тяжело выдохнул:
— Тема нарисовалась в конце прошлого года. Ее по своим каналам надыбал покойный Нокаут.
— Купчина! Лично мне уже страшно. А тебе?
Былое смущение начальника быстро сменилось раздражением:
— Да ничего там страшного нет! Всего лишь заурядный спор хозяйствующих субъектов. Прежние владельцы, из местных, вели завод к банкротству. Но возникла одна юридическая коллизия, которой мы решили воспользоваться и вмешаться.
— Я так понимаю: вмешаться путем захода с черной лестницы?
— Хм… Ну, в общем… Примерно где-то так…
Пока Виктор Альбертович живописал решальщикам особенности национальных способов разрешения юридических коллизий, бредущий коридорами полицейского Главка оперативник Гладышев столкнулся нос к носу со своим коллегой Шафаревичем. Ярко выраженная семитская внешность которого вечно служила предметом шуточек и подколочек со стороны коллег и соседей по особнячку на Захарьевской.[4] Впрочем, у Шафаревича доставало мудрости и терпения не вестись на подобного рода провокации. К слову, «провокации» — абсолютно беззлобные, ибо на самом деле в БэХа-Управлении Аркадия весьма ценили и уважали. В том числе за национально-педантичную въедливость в делах служебных. Что же касается всего остального — Шафаревич был абсолютно НАШ человек. Отнюдь не кошерную водку потребляющий.
— Георгий Михайлович! Приветствую!
— Здорово, Аркаша. — Смежники поручкались. — Как сам? Как кривая преступности?
— Кривая растет все ниже, — скаламбурил Шафаревич. — Кстати! Говорят, тебя можно поздравить? Когда планируешь проставляться?
— По поводу?
— Ну как же! По горячим следам раскрыл убийство Червеня. Матерый киллер задержан. СМИ захлебываются от восторга.
Гладышев невесело усмехнулся:
— А-а… Лично я тоже захлебываюсь. От потока словесного дерьма, которым фонтанирует этот «матерый»… Слава вашему Иегове, дело у нас забирает СКП. Вот пущай они и разгребают сей навоз мельхиоровыми ложечками.
— Что, глубоко копает убивец?
— Скорее — высоко. Походя, под протокол, промяукал «слово и дело» на депутата Госдумы, на замначальника ОРЧ и на человека за Кремлевской стеной. И отчего-то сдается мне, то не конец истории.
— Даже так? Хм… Ну при таких раскладах… согласен, подобный подарочек лучше скинуть. От греха. Знаешь, есть такая притча? — Еврейских анекдотов, баек и притч Шафаревич знал великое множество и мог цитировать их по памяти на любую тему и по любому поводу. — Короче: приходит Мойша к раввину и говорит, что хочет развестись с женой. Естественно, раввин, по долгу службы, берется его отговаривать, и они начинают долго-долго препираться. Под конец спора раввин бросает в сердцах: «Послушай, Мойша! Твоя жена такая красивая, такая приятная. Все знают ее достоинства, а ты ее хочешь бросить, ну почему?» Тогда Мойша снимает туфлю и ставит ее перед раввином: «Ребе, посмотрите на эту туфлю! Это чудесная туфля. Все хотят иметь такую туфлю, но только я один знаю, как эта сволочь жмет!»
Опера отхохотались.
— Другое худо, Георгий Михалыч: прокрученную дырочку для ордена, как ни крути, придется заштопать. Не обидно?
— Это как раз фигня. Наоборот, я трижды перекрестился, когда «бастрыкинские» это дело на себя переписали. Ну а мы свое завсегда балластом доберем. Опять же, не жили богато — не фиг и начинать.
— О! По этому поводу есть еще одна поучительная притча! Слушай сюда! Короче, тяжело заболел старый еврей и в какой-то момент призвал к своему смертному, как ему тогда казалось, одру всех своих детей. А таковых наплодилось без малого…
— Аркадий, дружище! — Гладышев молитвенно сложил ладони на богатырской груди. — Извини, к начальству опаздываю. Другим разом доскажешь, ладно?
— Вот за что я всегда ценю тебя, так это за деликатность. Иной бы на твоем месте просто послал. А ты — с вежливо-уважительной отмазкой.
— Это не отмазка. Просто мне сейчас, вот ей-богу, не до притч. Скорее, до причитаний.
С этими словами Гладышев дружески хлопнул коллегу по плечу и заспешил дальше по коридору.
— Всё равно с тебя обратно простава, — кинул ему вдогонку Шафаревич.
— А теперь-то за что?
— А за счастливое избавление. От непрофильного актива…
…Брюнет изустно подвел к полуфиналу леденящую кровь бизнес-историю о заходе питерских варягов на берега Шексны, и в начальственном кабинете воцарилась тишина. Решальщики переглянулись — пятничный день, хотя и продолжал оставаться длинным, вот только с этого момента явно переставал быть скучным…
— Леонид Николаевич, — вкрадчиво, не без глумления заговорил Петрухин, — а вам не кажется, что на юридическом жаргоне сие поведанное нам только что действо именуется не иначе как попыткой рейдерского захвата?
— Совершенно с вами согласен, Дмитрий Борисович, — подыграл напарнику Купцов.
Однако Виктор Альбертович шутки юмора не оценил:
— Еще раз! Разжевываю! Специально для скудоумных ментов!
— Протестую! Бывших ментов!
— Тем более! Так вот, прежним владельцам этот заводик на фиг не сдался! Ну обанкротили бы они его, землю перепродали, и дело с концом. А у меня — головное череповецкое производство рядом, в каких-то ста километрах! Да мне этот «Интеграл» — как воздух! Опять же, градообразующее предприятие! Людям стабильность нужна, а я гарантирую сохранение рабочих мест.
— М-да, Витя, ты у нас просто державник-государственник!
— Хорош изгаляться! В общем, ставлю вам задачу, господа решальщики: задействовать все имеющиеся в распоряжении ментовско-полицейские связи, аккуратно поводить жалом и выяснить: не собирается ли следствие примерить убийство Червеня на споры вокруг «Интеграла»? На первоначальном этапе мне важно понять только одно: да или нет?
— А если придем к выводу — «да»? Тогда что?
— Тогда станем готовиться к визиту непрошеных гостей. Но этим уже займется непосредственно Яна Викторовна. Кстати, прошу держать ее в курсе всех новостей по теме Червеня.
— А ху ис Яна Викторовна? — удивился Петрухин. — Что за фемина?
— Яна Викторовна Асеева. Наш юрисконсульт. Вернее — наша.
— Инспектор Купцов! Вы обратили внимание: сколько нового мы с вами узнали о НАШЕМ горячо любимом предприятии? Выясняется, что у нас есть не только секретный объектик на Вологодчине, но еще и собственный юрисконсульт.
Покрасневшие от недосыпа глаза Брюнета гневливо сузились:
— Яна Викторовна сегодня первый день как из отпуска! Поэтому! Я! Физически! Не мог представить вас раньше! И — ВСЁ! Хватит уже этих ваших подколочек! Идите, работайте.
Осознав, что начальник дошел до того эмоционально-пограничного состояния, за которым может последовать неуправляемая ядерная реакция, партнеры синхронно поднялись с мест и молча направились к выходу.
И все-таки, распахивая дверь, Петрухин не удержался:
— Вот видишь, Леонид Николаевич, никакой это не злой умысел — всего лишь недоразумение…
Тем временем впервые упомянутая при разговоре в начальственном кабинете «Магистрали», равно как во всем нашем повествовании, Яна Викторовна Асеева уверенно держала оборону на очередном судебном заседании арбитражного суда. Более того — буквально в эту самую минуту, полностью измотав противника и принудив его к позиционным боям, сейчас она намеревалась перейти в решительное контрнаступление.
То была высокая, привлекательная, молодая — немногим за тридцать — шатенка с почти идеальной фигурой. В данном случае «почти» заключалось в быть может чутка излишней полноте бедер, выдающих в обладательнице оных женщину рожавшую. Хотя, на вкус и цвет… Кому-то, может, и излишне, а кому-то, напротив — в самый раз. И вообще, как оптимистично уверяют женские интернет-форумы, «широкие бедра вкупе с высоким ростом и длинным ногами» в совокупности дают что? Правильно! Сексапильную фигуру Софи Лорен!..
Ну да бог-то с ним, с «сексом»! В смысле — после, позжее «попилим». А покамест в тесном и душном районного масштаба храме Фемиды враждующие стороны продолжали пилить безналичные миллионы и наличные производственные площади.
— У вас всё, Яна Викторовна? — с плохо скрываемой надеждой поинтересовалась пожилая судья. Последние минут сорок тягомотнейшего, без концов и краев, судебного разбирательства всеми мыслями она пребывала на даче, в окружении сданных дочерью на лето внуков. В общем, как некогда высказался один рифмоплет: «Ей в ту минуту было по фиг — тех чуйств, что вызывала в я и в ты».
— Нет, ваша честь.
— Тогда слушаем вас.
— Я прошу приобщить к материалам дела полученный нами документ. — Ухоженными перстами Асеева извлекла из лежащего перед ней портфельчика листок и через секретаря переслала в судейский президиум.
— Что это?
— Копия свидетельства о смерти мажоритарного акционера «Интеграла», экс-директора завода господина Семенова. Обратите внимание на дату! Если сопоставить ее с той, что проставлена на документах, предоставленных господином Бажановым… — Здесь Яна Викторовна метнула выразительный взгляд в сторону оппонента: — Получается, что решение о продаже своего пакета господин Семенов подписывал через три дня после своей смерти.
«Оппонент» — неприятно молодящийся господин лет сорока пяти в модном, легкой помятости синем костюме и с крупной помятости красным лицом взвился со своего места и протестующе замахал руками. Аки та мельница, на которую героически наскакивал Дон Кихот.
— Я протестую! Ваша честь, я решительно протестую! Ксерокопия не может рассматриваться как полноценное свидетельство!
— Я принимаю доводы Павла Тимофеевича, — рефлекторно кивнула выдернутая из грез о даче и внуках судья. — Яна Викторовна, оригинал документа имеется?
— Безусловно. К следующему заседанию я буду готова его предоставить.
— Хорошо. Тогда на этом сегодня и закончим. Следующее заседание состоится через две недели… э-э-э-э… шестого июля.
Немногочисленный народец, присутствовавший в зале исключительно по долгу бизнес-службы, загомонил-зашебуршил на выход. Потому как пятница — она не только для пожилой судьи отрада. Пятница — праздник общенародный. Особливо в краткосрочную летнюю пору.
Асеева сложила документы в портфельчик, мельком заглянула в зеркальце и, оставшись более-менее удовлетворенной увиденным, вышла следом за остальными. Оппонент Бажанов проводил ее недобрым взглядом, а затем перекинулся парой фраз со своим помощником — прыщавым юнцом, на самодовольной физиономии которого отчетливо проступали три класса Оксфорда. Впрочем, стоило Павлу Тимофеевичу изменить тональность в сторону недовольства и раздражения, как чопорно-оксфордское выражение тотчас сменилось угодливым церковно-приходским. Юнец часто-часто закивал головой, впитывая начальственные инструкции и присовокупив к оным врученный Бажановым невеликий пакетик, нырнул в дверь, ведущую в святая святых — комнату отдыха судей.
Сам же Павел Тимофеевич бросился догонять Асееву и настиг ее на парковке суда. Аккурат в тот момент, когда юрисконсульт «Магистрали» собиралась укрыться в своей миниатюрной канареечного цвета «шкоде».
— Яна Викторовна! Подождите! Можно вас на минуточку?
Асеева поморщилась, но, притормозив, обернулась:
— Мне кажется, мы с вами сегодня и без того перебрали лимит общения?
— Буквально пару слов! Как говорится, без протокола.
— Хорошо, слушаю.
— Не поделитесь секретом: где вы раздобыли оригинал? Мне думалось, его давно не существует в природе?
— Рукописи не горят, — усмехнулась юрисконсульт «Магистрали».
— С юридической точки зрения, этот афоризм не выдерживает критики. Да и с литературной, кстати, тоже. Вспомните хотя бы Гоголя.
— Вы хотели поговорить со мной о литературе?
— Вовсе нет. Это так, к слову пришлось. А хотел я вам, уважаемая Яна Викторовна, сказать, что даже при наличии подобного артефакта, боюсь, ваши дела отныне все равно обстоят не столь блестяще.
— Меня не интересуют ваши оценочные суждения. Это во-первых. А во-вторых — бойтесь за кого-нибудь другого. За меня — не нужно.
— Тем не менее согласитесь, что убийство господина Червеня вносит в наше с вами… э-э-э-э… опять-таки выражаясь литературным языком, «противостояние» интригующий колорит?
— А при чем здесь убийство Червеня?
— Ну как же? В свете той нелицеприятной роли, которую сыграли сотрудники охранного предприятия «Квадрига»…
— А что вы подразумеваете под словом «нелицеприятный»?
— Лично я подразумеваю насильственное воспрепятствование попыткам законного руководства завода приступить к исполнению своих обязанностей.
— Прошу прощения, Павел Тимофеевич, но «законность» того или иного состава руководства я готова обсуждать исключительно «под протокол»!
Бажанов аккуратно пригладил растрепанные ветром жидкие волосишки и как бы доверительно как бы улыбнулся:
— Ох, Яна Викторовна! Не на той… Не на той стороне баррикад хлеб насущный добываете! Решительно не понимаю: как вы вообще можете работать на Голубкова? На человека, выступившего непосредственным виновником всех тех несчастий, что обрушились на вашу семью? Это ж, извините, форменный мазохизм! Знаете, как в народе говорят: «Скажи мне, на кого ты работаешь — и я тебе скажу, кто ты».
Глаза Асеевой сощурились — не то от гнева, не то от ветра:
— А еще в народе говорят: «Ахал бы дядя, на себя глядя».
— Хм… А вы непростая штучка, Яна Викторовна!
— А вы только теперь это поняли, Павел Тимофеевич?
— Нет, не теперь. Но согласитесь, после того как все газеты отписались, что руководитель «Квадриги» застрелен киллером, рабочие завода могут усомниться в чистоте помыслов питерских благодетелей. А если вспомнить, что во времена не столь оные ваш босс носил трогательную кличку Брюнет и проходил по нескольким уголовным делам, картина складывается…
— Павел Тимофеевич! — бесконечно устало попросила Асеева.
— Да?
— Простите меня за подобную неполиткорректность, но… Идите в задницу!
Юрисконсульт «Магистрали» сердито рванула на себя водительскую дверь, нырнула в салон и поставила в споре представителей двух хозяйствующих субъектов внушительную точку-хлопо́к.
Парадоксально — но факт: в данную минуту непримиримый ее противник и антагонист Бажанов, более известный в определенных нешироких кругах как Паша Дрын, почти восхищался этой женщиной!
Впрочем, эта эмоция довольно быстро улетучилась.
Бизнес и эмоция — вещи вообще плохо сочетаемые.
Тем паче — бизнес криминальный…
— Вот такой, други мои, приключился карамболь. Со стрельбой, погонями и прочими элементами вестерна. Но самое невероятное-поразительное — это то, что после задержания стрелок не стал юлить. И практически сразу, еще на больничке, сознался, что настоящая его фамилия Дружников. И что начиная с 2008 года он числится в федеральном розыске за убийство. В общем, человек с биографией, — красноречиво подвел черту Челышев и потянулся за минералкой — промочить пересохшее горло основного докладчика.
Несколькими часами ранее решальщики, исполняя данный Брюнетом наказ, обзвонили свои ментовские источники и довольно быстро вычислили, что на убой на Фурштатской, помимо многих прочих официальных лиц, выезжал знакомый им по истории с «травлей Лисы» Жора Челышев. Вот они его и прихватили. В прямом смысле — «за жабры», ибо этим вечером Георгий в кои-то веки запланировал релакс-вылазку в область, на рыбалку. Так что в ресторан французской кухни «Альфонс», что на Загородном проспекте, тот прибыл в полной боевой амуниции. Сиречь — в болотных сапожищах и в костюме цвета хаки, чем заслужил осуждающий взгляд от метрдотеля и полный презрения — от официанта. Вслух халдеи не сказали ничего, так как заведение принадлежало давнему знакомому Брюнета — господину Шепитько.
Примерно с месяц назад решальщики намекнули Голубкову, что неплохо бы заиметь в городе тихое, но симпатичное местечко, в которое можно было бы приглашать для приватных бесед разных… условно говоря «интересных людей». Брюнет тогда понимающе кивнул: «Говно — вопрос!» — и вскоре за Петрухиным с Купцовым в «Альфонсе» был до востребования закреплен отдельный уютный кабинетик с бархатными шторами и фривольными, в жанре арт-нуво, репродукциями по стенам.
К слову, хозяин ресторана — Геннадий Юрьевич Шепитько, сколь себя помнил, всегда был неравнодушен к женщинам. Особенно к женщинам неодетым. Собственно, на этой своей страсти он и сколотил первоначальный капитал. Правда, в силу его прежней околокриминальной профессии правильнее было бы назвать заведение «Le souteneur». Однако «Альфонс», согласитесь, звучит все ж таки покрасивее и поблагороднее?..
— Дружников… Дружников… — пожевал-попробовал на язык фамилию Петрухин. — Что-то такое до боли знакомое, а?
— Дело об убийстве гендиректора «Барракуды» и его секретарши, если не ошибаюсь? — предположил Купцов.
— Оно самое.
— Как же, помню. Громкая была история.
— Угу. Громкая, — подтвердил Гладышев. — Только закончилась по-тихому.
— В каком смысле?
— А в таком, что всех четверых обвиняемых суд тогда оправдал. За недоказанностью. Самое занятное, что потом из этих четверых: двоих замочили, третий от онкологии сгорел. Ну а четвертый — Дружников — очередную «заказуху» исполнил.
— И в чем тут «занятность»?
— Да я и сам не знаю. В подборе состава присяжных, наверное.
— «Мы приземляем, суд отпускает — как это часто не совпадает», — фальшиво напел Петрухин. — М-да… И что же, этот твой «человек с биографией» прямо с ходу взялся сдавать заказчиков?
— Да мы сами в полном ауте были! Начать с того, что у Дружникова при задержании, помимо ствола горячего, паспорт на другое имя нашли. А к нему в придачу ворох визиток. Где среди прочих непростых, тисненных золотом фамилий сыскалась карточка помощника депутата, некоего Соболева.
— А депутат наш? В смысле — заксовский?
— Бери выше! Госдума! Омельчук, от ЛДПР.
— Что-то не помню я депутата с такой фамилией, — вслух задумался Купцов.
— Так их там, в Охотном, рыл пятьсот минимум! Разве всех упомнишь? — разумно предположил Дмитрий. — Ну и чего Дружников?
— Уже к вечеру, как только ему головенку малость подлечили, дал устные показания, что заказчиком убийства выступал Омельчук, а непосредственным организатором — его помощник. Тот, которого визитка. И при этом добавил, что готов дать соответствующие письменные, если…
— Если что?
— Если его семье заплатят пятьдесят тысяч долларов.
— О как?! — изумился Петрухин. — А талоны на повидло, случа́ем, оформить не попросил?
— Во-во. Я ему приблизительно то же самое предложил.
— И чего товарисч?
— Отказался. Сказал, что на сладкое аллергия.
— Юморист, однако.
— Одно непонятно: зачем этот «юморист» визитку-то с собой таскал? — подивился Купцов. — Тоже типа для прикола?
— Якобы после убийства Червеня он должен был позвонить Соболеву и отчитаться о проделанной работе.
— А у помощника депутата Госдумы что, телевизора дома нет? — съязвил Петрухин.
— Ага, им смешно! А вот лично мне совсем не до смеха было. Когда Дружников та-акими фамилиями принялся хлестать, что — мама-лёлик! Словно бы ему не директора охранной фирмы, а, минимум, Кеннеди заказали.
— Знаешь, Жора, у меня в практике был подобный случа́й. Клиент вот так же на мокрухе попался, и тоже — разговорился, не остановить. Мы, ясен пень, варежки раззявили, месяца три на отработку ухайдакали. А в итоге — хрен с подсолнечным маслом. Шутником оказался товарисч.
— А мотивация? — не догнал Купцов.
— Мотивация, брат, простая: ему по-любому было садиться. Вот только кантоваться в СИЗО много кошернее, чем на зоне.
Оперативник с сомнением покачал головой:
— Не очень-то Дружников похож на шутника. Я ж говорю: за ним еще по прошлым делам парочка недоказанных ликвидаций висит.
— Слухай, Жора, а вот этот народный герой, который киллера выследил, он что из себя представляет? Я к тому, что в наши дни такое рвение встретишь нечасто.
— Грибков-то? Ну да, мужиком оказался настоящим. Даром что с виду субтильный, соплей перешибешь. Такой, знаете, типичный компьютерный ботан. Мое руководство собирается ходатайствовать, чтобы его к грамоте представили.
— Лучше бы вы его в программу защиты свидетелей включили.
— Ну вы ж понимаете: грамоту дать куда проще, чем…
— А главное — дешевле! — согласился Петрухин. — Ладно, бог-то с ним, с Грибковым. Как говаривал Остап Ибрагимович: «Мебель генеральши Поповой меня интересует, но — меньше…» Значит, никаких вологодских заводиков, равно как упоминания «Магистрали», в семантике дружниковской речи не всплывало?
Гладышев задумался:
— Чего нет — того нет. На замначальника ОРЧ-1 полковника Руднева батон — да, крошил. За депутата Омельчука я уже рассказывал… Блин! Только вы того, не звоните про это дело! Я ж вам так, чисто по-дружески…
— Спокойно, Жора! За кого ты нас держишь?!
— В общем, по Дружникову — это всё, чем могу. За прочими подробностями отныне, слава богу, не ко мне. — Гладышев скосил глаза на часы, присвистнул: — Ой-йо! Времени десятый час, а мне еще сто кило́метров по Приозерке пилять!
— По нынешним пятничным пробкам, вполне может именно он и случиться — «пи-и-лять», — посочувствовал Петрухин. — Посему: не смеем боле! Еще раз спасибо за помощь, Жора! И — ни хвоста тебе, ни чешуи!
— Да не за что. Обращайтесь. Только чтоб не так, как в прошлый раз. Со жмуром-наркоманом.
— Ну и что вы обо всем этом думаете, инспектор Купцов?
— Я думаю… — Леонид выдержал паузу и покосился на пустой графинчик: — Думаю, что еще по сто пятьдесят не помешает.
— Мудро! Глыбко! — похвалил напарника Петрухин и, сунув голову за бархатную портьеру, зычно пробасил: — Барышня!..
Чиновник департамента международного сотрудничества Министерства спорта, туризма и молодежной политики РФ Юрий Платонович Шмаков мог бы зарабатывать неплохие деньги, снимаясь в ведомственной социальной рекламе. По крайней мере, типаж его идеально подходил под укоризненный собирательный образ
Правда, окружающие Юрия Платоновича персоны всё равно воспринимали его как классического «клерка в квадрате». То бишь и образом-подобием — шестёрка (пусть и козырная), и характером с душонкою обратно — коллежский асессор, не более. Знаете, есть такая категория людей, про них еще говорят: «Пролез в ферзи, в душе оставшись пешкой». А коли так — ну ползает этакая вошь по министерским коридорам, да и пускай её. Кстати, если у кого возникнет желание визуально представить себе эту «ошибку министерской природы», рекомендуем пересмотреть рязановский «Жестокий романс». Юрий Капитонович Карандышев в блестящем исполнении Андрея Мягкова — вот это и будет он, наш очередной, не главный, но в какой-то степени все равно герой.
Другое дело, что Карандышев, помнится, был беден аки церковная мышь. И вот здесь ужо подивились бы министерские, поведай им о том, что старательно поддерживающий имидж аскета (в пределах разумного, разумеется) Юрий Платонович Шмаков в миру являлся держателем нескольких банковских счетов в заграничных кредитных учреждениях. На коих счетах к настоящему времени скопилась сумма масштаба если и не «неприличного», но — довольно близкая к тому.
Что министерские? Да прознай о том та же секретарша Тигунова — экс-чемпионка Европы по синхронному плаванию, томная красотка Зоенька Улицкая, — будьте уверены, совсем иначе реагировала бы она на дежурные шмаковские комплименты. С очередной порцией которых в данный момент он и просочился в начальственную приемную.
Просочился, привычно прижимая обеими ручонками к впалой груди потрюханный служебный «дипломатик», приходившийся ровесником чуть ли не Московской Олимпиаде.
— Утро доброе, Зоенька! Выглядите сегодня потрясающе! Ей-богу! Вышедшая из пены Афродита, завидев вас, стыдливо прячется обратно. В пену же. Ну да там ей и самое место. Пока есть вы, Зоенька!
— Здрасте.
— Павел Андреевич у себя?
— Полчаса как. Заходите, он спрашивал про вас.
Шмаков прошуршал к обитой кожей двери, на которой медью отливала табличка «Начальник департамента международного сотрудничества Тигунов П.А.» и, октавно спустившись до полушепота, поинтересовался:
— Как настроение?
В ответ Зоенька выразительно закатила глаза. Демонстрируя, что настроение у босса паскудное.
Юрий Платонович дважды кивнул (сперва понимающе, а затем — в знак благодарности за инсайд), вежливо поскреб кожаную обивку, нежно толкнул дверь и, набравши в легкие максимальное количество воздуха, нырнул внутрь.
Кабинет Павла Андреевича Тигунова более всего походил на миниатюрный музей — эдакая лавка былых древностей и нонешних вкусностей. Одних только спортивных самых немыслимых форм и размеров кубков здесь насчитывалось едва ли не с полсотни.
Бесконечные стеллажные полки зримо гнулись под грузом подарков от столь же бесконечных делегаций и частных визитеров. Цвет обоев почти не угадывался из-за густо развешанного по стенам декоративного и вполне себе рабочего оружия, равно как от рамочек с дипломами, благодарственными письмами, грамотами и фотографиями. Тематика последних, хоть и была художественно-однообразна, должный трепет и уважение внушала. Ибо фотографии числились по разряду: «Я — и еще один (два, три, группа) ВЕЛИКИЙ человек». Ну а так называемый обязательный джентльменский набор в кабинете был представлен тремя ростовыми портретами: премьер-министра — в кимоно, патриарха — в парадном облачении, но без скандально известных часов и Виталия Леонтьевича Мутко[6] — в «зенитовском» шарфике. К слову, сам Павел Андреевич таковой шарфик-близнец периодически повязывал. Хотя и втайне болел за ЦСКА, будучи миноритарным акционером этого футбольного клуба. Через подставное, разумеется, юрлицо.
— Мне доложили, что 21 числа тебя не было на коллегии! — не мешкая, врезал Тигунов. — В итоге Гаврила отдувался в одиночку и, как говорят, имел весьма бледный вид.
— Так я же в Питере был! С инспекционной комиссией ФИФА! — взялся оправдываться Шмаков. — Согласно графику мероприятий заявочного комитета мирового первенства.
— Да хрена ли там инспектировать? Бюджеты знай себе пилятся, но ни фига знай себе не строится. Они хоть чашу-то возвели? Или всё котлован роют?
— Возвели. Частично.
— Вот-вот. В 2006-м начали и до сих пор «частично». Стройка, бля, века! Да за это время и за эти деньги можно было БАМ построить!.. Ладно, давай доклада́й по текучке.
— Вот, Пал Андреич, — Шмаков вытянул из файлового кармашка распечатку и предъявил к начальственному обозрению, — здесь предлагаемый состав делегации на поездку в Брюссель. С Кружилиным и Понизовским согласовано.
«Пал Андреич» — крупный, породистый, спортивного (должность обязывает) телосложения, все еще интересный для своих пятидесяти пяти лет мужчина, с некоторой брезгливостью сграбастал листок, положил перед собой и подслеповато зашарил по гигантских размеров столу в поисках очков.
Уточнив по ходу дела:
— Это к презентации студенческой универсиады в Казани?
— Так точно.
— С Понизовским, говоришь, согласовал?
— Так точно.
— И чего? Хочешь сказать, он никого из своих не добавил?
— От Понизовского — позиции седьмая, девятая и двенадцатая.
Тигунов заскользил глазами по списку:
— Так… «Седьмая»… «Клейн»… Ну это понятно… «Девятая»… Хм, ну допустим… А «двенадцатая»?.. «Калашова Анна Валерьевна». Не понял? Это что за Анка-пулеметчица?
Юрий Платонович смущенно потупил взор, потому ситуация возникла крайне деликатная: с одной стороны — сдавать с потрохами новую пассию Понизовского вроде как не комильфо. Но с другой — ежели умолчать теперь, а впоследствии шеф узнает, откуда на самом деле выросли эти девичьи ноги («Ох и ноги, братцы! Кабы вы знали, какие там ноги!»), мало не покажется в первую очередь ему, Шмакову. И только потом — страстному любителю юниорок Понизовскому.
Засим Юрий Платонович подсобрался и волево исторг из себя нежелаемое, но неизбежное:
— Калашова Анна Валерьевна. Бронзовый призер прошлогоднего чемпионата России по художественной гимнастике. Очень… хм… перспективная девочка… Подает, так сказать, надежды. В большом спорте.
— Чего ты мне тут «му-му» жуешь?! «Перспективная»! Я тебя русским языком спрашиваю: ОТКУДА она взялась?!
— Вот честное слово! Я не в курсе! Правда, ходят по министерству разговоры…
— Вот! Уже теплее! Какие разговоры?
— Павел Андреевич! Мне не хотелось бы…
— Твою мать! Мне насрать, чего тебе хотелось, а чего нет! — рявкнул Тигунов. — НУ?! КАКИЕ РАЗГОВОРЫ ХОДЯТ?
— Что эта Анна Валерьевна — она… э-э-э-э… знакомая Владислава Константиновича. Новая знакомая, — сдал пароли и явки Шмаков.
«А куда деваться-то?»
— Понятно! В большом спорте надежды пока подаёт, но Владиславу Константиновичу уже вовсю даёт!
Начдеп расхохотался было, но тут же посуровел, ощутив болезненный укол ревности. Так как и сам был неравнодушен к представительницам данного вида спорта.
Ох уж эта ревность! По сути, то была единственная эмоциональная заноза в задубелой, закаленной подковерными, кабинетными и прочая сражениями толстенной тигуновской коже. Своего рода «ахиллесова пята», в которую уже неоднократно клевала жареная птица. Причем в самый последний раз — более чем болезненно…
— А персонально меня в известность поставить этому чемпиону по чемпионкам, значится, уже западло?!
В ответ на риторический вопрос Шмаков неопределенно передернул плечами. Дескать, не моего это ума дело.
— В общем, так: Калашову на хрен вычеркиваем. — Дорогущий «Паркер» Павла Андреевича безжалостно вымарал имя бронзовой призерши. На ближайшую перспективу оставив оную без брюссельской и прочей капусты. — Мала еще. Пускай годик-другой бескорыстно пососет, «художественно». Вместо нее на двенадцатую позицию оформишь… — Тигунов покопался в ящике, ссыпал на стол ворох визиток, далеко не сразу вычленил искомую и заслал Шмакову картонный прямоугольник: — …Оформишь вот этого человека. Мобильный там имеется. Так что звони прямо сегодня, выясни паспортные данные и все что нужно для оформления. Уяснил?
— Так точно.
— А Владиславу Константиновичу от моего имени передай, что в Брюссель мы летим работать, а не блядовать. А если этому пылкому влюбленному на службе недостает секса, пущай, не стесняясь, идет прямо ко мне. В любое время. Чем-чем, а сексом я его обеспечу. По самые гланды… Вот так и передай. Уяснил?
Вместе с кивком шмаковской головы в кабинете моргнул и погас свет.
— ЗО-О-Я! — громыхнуло раскатистым басом начальственное и в высшей степени злое. — ОПЯТЬ?!!!! КАКОГО ХРЕНА?!!!!
На затухании басовых нот свет включился, а в кабинет влетела едва не плачущая секретарша:
— Павел Андреевич! Ну а я-то что могу поделать?!!
— Ты в «Мосэнерго» звонила?
— Звонила. Три раза на той неделе звонила.
— И что?
— Я ведь уже вам докладывала! Отведенных на здание мощностей перестало хватать. Жара вторую неделю стоит, в каждом кабинете кондишены на полную работают. Плюс у всех компьютеры, оргтехника, электрочайники.
— И что теперь? Из-за чьих-то чайников я всякий раз буду терять важнейшие документы? — Тигунов сердито кивнул в сторону ноутбука. — Вон снова перезагружается. А у меня там, между прочим…
Павел Андреевич не договорил, вовремя сообразив, что на момент перепада напряжения в компьютере были развернуты всего лишь недоразложенный пасьянс «Паук» и папка с приватной фотосессией новой пасии.
— Я сейчас к вам компьютерщика пришлю! Он все восстановит!
— Не надо ко мне никого присылать! Я хочу, чтобы просто ничего не отключалось. Ясно?! Ну не Чубайсу же мне звонить, в самом-то деле?!.. Если, как ты говоришь, дело в кондишенах, срежьте их к чертовой матери! В конце концов, у нас министерство, а не пятизвездочный отель «все включено»! И чайники эти электрические долой! Переняли, понимаешь, голимую совковую моду: по пять раз на дню чаи хлебать! Чего бы не делать, лишь бы ни хера не делать!.. Ты меня поняла?!
— Да, — жалобно всхлипнула Зоя.
— Свободна.
Секретарша выскочила из кабинета словно ошпаренная. Из тех самых злополучных чайников.
— А ты чего лыбишься? — резко обернулся начальник к Юрию Платоновичу. Ему не понравилась кривая усмешка, спрятавшаяся, как ему показалось, в углах губ подчиненного. — По-твоему, это смешно?
— А я что? Я, Павел Андреевич, ничего! — истово открестился Шмаков.
— Двадцать первый век на дворе! Столица, мля! Госучреждение! А электричество гаснет как во времена лампочек Ильича!.. Так, ладно. На чем мы с тобой остановились?
— Оформить на двенадцатую позицию.
— Хорошо. Будем считать, что с этим всё… Хотя погоди-ка! Персональный список — это понятно. А где общая смета?! Цифири, я тебя спрашиваю, где?!
Если предыдущая ситуация была деликатной, то вот возникшая оказалась — «деликатней некуда». Направляясь к шефу, Юрий Платонович очень надеялся, что разговор «про цифири» не всплывет. Собственно, сама запрашиваемая смета у Шмакова на руках имелась. Вот только то был черновой ее вариант, в коий он еще не успел внести небольшие коррективы. С учетом персонального интереса.
— Да-да, совсем забыл, извините. — Шмаков сунул руку под стол, куда, усаживаясь, определил свой «дипломат», на ощупь выцепил нужную бумагу и переадресовал шефу. — Здесь практически полная калькуляция по поездке. Единственно — без учета представительских расходов.
Начальник по диагонали просмотрел столбики цифр, сопровождаемые пространными пояснениями и сносками, и уперся взглядом в конечное «итого». Нехорошо так уперся.
— Платоныч! А вы там, у себя, в эмпиреях-бухгалтериях, с нулями не зарапортовались? Это ж сколько на круг в килобаксах выходит?
Шмаков чего-то подобного ожидал, а потому с ходу принялся выкладывать козыри из числа домашних заготовок:
— Павел Андреевич! Но ведь мы расширили программу пребывания до четырех дней! С учетом возможного визита Премьера!
— Если Премьеру эта твоя «калькуляция» на глаза попадется, он нам с тобой такую презентацию устроит!.. Да у нас на такие бабки федерация дзюдо может три месяца безбедно существовать! А какого-нибудь триатлона — так вообще три года! Если не дольше!
— Да, но вы сами говорили: «дело государственной важности», — дав слабину, интонационно обиделся Шмаков. — Вот и Президент на последнем Общественном совете высказывался в том плане, что…
— Платоныч, не зли меня! А то я сейчас тоже… выскажусь! В общем, так: смету пересчитать! Состав делегации сократить в полтора раза минимум! Если хочешь, можешь начать с себя.
Дверь в кабинет приоткрылась, и в нее осторожно просунулись: сперва Зоины кудряшки, затем внушительный бюст, а опосля и она сама — целиком и во всей красе.
— Прошу прощения! К вам Куркаев. Попросить, чтобы обождал?
— Пусть заходит! Все, Платоныч, свободен. Иди, работай. Завтра я убываю в Ганновер, вернусь в понедельник. Сразу по возвращении — доложишь. ОК?
— Так точно, Павел Андреевич.
— Вот и ладушки.
Шмаков засуетился на выход и в суетливости своей едва не угодил под тяжеленный пресс в образе и подобии входящего в кабинет господина Куркаева. Но в последнюю секунду комодообразный референт шефа милостиво ушел от стыка плечо в плечо — в противном случае последствия для Юрия Платоновича могли оказаться весьма плачевными.
А как вы думали? Бывший чемпион мира по вольной борьбе — это вам не енот наполоскал!..
Славная спортивная биография Руслана Куркаева стартовала вскоре после распада Советского Союза. А свой непростой жизненный путь он начинал в Санкт-Петербурге, который на тот момент только-только перестал носить имя Ленина. Времена то, как многие помнят, были не былинные, но лихие. Так что нет ничего удивительного в том, что спортивная карьера Руслана развивалась параллельно с карьерой «бойца по найму» в одном из ингушских бандитских коллективов, вахтенным методом трудившихся на берегах Невы.
Надо сказать, что в девяностые Куркаеву крупно повезло. Причем дважды: во-первых, титаническими усилиями он сумел выгрызть для себя мировое чемпионское золото, а во-вторых — умудрился выжить в бесконечных гангстерских войнах. И это еще большой вопрос: что в конечном итоге далось ему труднее?
Ну да как выразительно сказал отрицательный киногерой: «То было на Пасху».[7] В смысле — давно, хотя и взаправду. С тех пор Куркаев окончательно и бесповоротно переквалифицировался в респектабельного, серьезного господина со всеми сопутствующими статусу оного признаками — защищенной диссертацией, родовым поместьем, квартетом сопливых наследников и неизменно радушным приемом в высоких кабинетах. Впрочем, ветераны организованных преступных сообществ в Санкт-Петербурге до сих пор помнили Куркаева отлично. Причем многие из выживших мафиози при упоминании этой фамилии инстинктивно потирали скулы.
Из Питера в столицу Руслана перетащил лично Тигунов. Перетащил, официально оформив экс-чемпиона на необременительную ставку референта. Об этой своей рабочей нагрузке Куркаев смутно вспоминал два раза в месяц, когда на банковскую карточку ему капали: сначала министерский аванс, а потом и министерская же зарплата. И то и другое — в принципе, копейки. Зато все остальное время Руслан негласно исполнял обязанности телохранителя Тигунова, а также «человека по особым поручениям». А точнее будет сказать — «по особого рода поручениям». И вот здесь уже фигурировали денежные знаки с гораздо большим количеством нулей.
— Ну как там в Питере? — тревожно спросил Павел Андреевич после того, как они с «референтом» остались в кабинете одни. — Ты, вообще, когда вернулся? Почему не позвонил?
— Вот только-только с самолета. И сразу к вам. Подумал, по телефону лучше не стоит.
— Тоже верно. Удалось повидаться?
— Да. Правда, пришлось из своих денег лишнюю штуку выложить. За информацию.
— Да погоди ты со своей штукой! Сперва давай о деле. Что стрелок?
— Думаю, оснований впадать в панику пока нет. По крайней мере, Дружников ведет себя правильно.
— Что в твоем понимании «правильно»?
— Включил дурака, тянет время, — объяснил Руслан. — Опять же, с визитками вы классно придумали. По ходу, менты купились на эту залепуху.
— Как купились, так и раскупились! — нервно среагировал на неуместный оптимизм подчиненного Тигунов. — Ты чё думаешь, там одни лохи сидят?.. Ититская сила! Это ж надо было вписаться в такой блудняк?! По твоей, между прочим, милости!
— Пал Андреич, но вы же сами…
— ЧТО я же? Ты мне что тут впаривал? «Стрелок реально матерый!.. Да ему это как два пальца!..» И чего в результате? Да, ДВА! Засунули ему менты эти самые пальцы аккурат в жопу.
— Но кто мог знать, что так получится? — насупился Руслан. — Если б не этот мудила-свидетель…
— Вот-вот! «Если бы не кабы, хорошо было бы!..» Что говорит адвокат?
— Обещает сделать всё невозможное. Я его конкретно простимулировал, так он теперь на седьмом небе от счастья. Сегодня вечером у них встреча, на которой Дружников получит разработанные нами инструкции.
— Ну дай-то бог. Чтоб все оно так и было, — Тигунов натужно потер виски и невольно покосился на портрет Патриарха, словно бы прося поддержки. К слову — небезосновательно. Учитывая, сколько бабла за эти годы он перетаскал по первому требованию (оно же — «зов сердца») преподобного пресс-секретаря Московской епархии. — Руслан! А про этого долбаного свидетеля удалось что-нибудь выяснить? Это точно никакая не провокация?
— Абсолютно, — уверенно кивнул Куркаев. — Совершенно левый чувак. Действительно проходил мимо, ну и… решил, блин, поиграть в Тимура и его команду. Короче, чистой воды форс-мажор.
— Да уж, форс-мажор! — оскалился Тигунов. — Из разряда «подкравшийся песец»!
Павел Андреевич перевел взгляд с живописного Патриарха на не менее живописного Премьера, горько вздохнул и потянулся к бару. Все правильно: какой же Большой Спорт — да без допинга?!..
Этим утром Петрухин заскочил в контору буквально на пару минут — лишь для того, чтобы выгрести из сейфа энное количество купюр, черным кэшем выделяемых решальщикам на оперрасходы. На закономерный вопрос Купцова: «Что за шум, а драки нет?» — Дмитрий напустил туману и витиевато высказался в том духе, что, мол де, надо «максимально швыдко одну темку прокачать».
Надо так надо. В конце концов, не сторож был Купцов собрату своему. К тому же внезапно свалившееся на голову Леонида кабинетное одиночество пришлось как нельзя кстати. А все потому, что накануне он приобрел диск с долгожданным «Duke Nukem Forever». Первый, кстати сказать, в своей потребительской жизни лицензионный, а не «пиратский». Из коего действа следовало, что благосостояние Купцова пускай и не стремительно, но росло.
Вот он, после ухода Петрухина, и оттянулся по полной, педантично преодолев за какие-то два с половиной часа четыре с непривычки тяжелейших начальных уровня. Когда же стрелка настенных часов перевалила за полдень, а на экране монитора героический «мсье Дюк», уничтожив несколько десятков коконов, сгрузился на ледовую арену и уперся в злодейку-Королеву (согласно правилам, этой стерве следовало непременно вырвать язык), в дверь кабинета решальщиков некстати постучали.
— Входите! Не заперто! — без отрыва от игрового процесса очень негостеприимно прокричал Купцов.
В следующую секунду с уточняющим «Разрешите?» в кабинет вошла…
«О, боги!»
Вошла доселе не знакомая ему женщина!
И — КАКАЯ женщина!
— Гутен таг! — оторопело прошелестел Леонид. В оторопи своей отчего-то перейдя на базовый школьный немецкий. — Вы… вы ко мне?
— Господа инспектора Петрухин и Купцов здесь обитают? Я не ошиблась?
— Э-э… Нет, не ошиблись… Собственно, Купцов — это я… А господина Петрухина я послал… э-э-э-э… на задание.
— Вы не могли бы уделить мне пару минут? Тем более что вас, кажется, все равно убили?
— В каком смысле?
Вместо ответа «и-какая-женщина» выразительно кивнула в сторону висящего на стене зеркала. Где, оказывается («Блин! Надо срочно перевесить!») отчетливо отражался кусочек купцовского монитора. Как раз сейчас там, на экране, злодейка-Королева оттаптывалась на «мсье Дюке», вытягивая из того жилы и высасывая душу. И это, пожалуй, было весьма символично, учитывая охвативший Леонида Николаевича трепет: очень уже ему гля́нулась незнакомка. С первого взгляда — гля́нулась.
— Извините, с кем имею честь? — вспомнил о вежливости Купцов, шустро свернув злополучную кровавую картинку.
— Асеева. Яна Викторовна. Юрисконсульт «Магистрали».
— Чертовски… хм… ангельски приятно. Купцов. Леонид Николаевич. Присаживайтесь. Может быть, кофе?
— Нет, спасибо, — отказалась юрисконсульт, усаживаясь напротив, в свободное петрухинское кресло, — Виктор Альбертович сказал, что поручил вам собрать сведения по убийству Червеня.
— Есть такое дело. Да. Мы сейчас довольно плотно этим занимаемся.
— Я это заметила, — уголками губ улыбнулась Асеева. — И как успехи? Удалось что-нибудь выяснить?
Купцов перебрал в мозгу несколько вариантов масок и остановился на выражении интригующей многозначительности:
— Кое-что есть. Дающее основания полагать, что к истории с «Интегралом» данное убийство, похоже, отношения не имеет.
— Звучит обнадеживающе. Поделитесь соображениями?
— Если не возражаете, чуть позже? Надо бы проверить и уточнить еще пару моментов. Э-э-э-э… Собственно, именно за этим я Дмитрия Борисыча и отправил.
— Ну хорошо. Буду с нетерпением ждать окончательных результатов вашего расследования, — произнесла Асеева таким тоном, словно бы давала понять, что на раз-два раскусила Купцова. — Да, и еще одно: я почему-то не нашла в базе ваших персональных данных. Вы уже были в кадрах?
— А разве это обязательно? У нас с Брю… с Виктором Альбертовичем изначально достигнута договоренность, что мы работаем, так сказать, неофициально.
— Я в курсе, что вас оформили по договорам подряда. Но паспорта все равно нужны. Так что в ближайшее время потрудитесь зайти ко мне. Вместе с «подчиненным».
— Будет исполнено!
Яна Викторовна поднялась, машинально разгладила узкую юбку. Вкусно подчеркивающую аппетитную округлость бедер.
— Тогда у меня все. Приятно было познакомиться.
— Как? Вы уже… Яна Викторовна!
— Да?
Купцов замялся, лихорадочно соображая, как правильнее себя повести.
И не нашел ничего умнее, нежели брякнуть:
— А ведь мне, по долгу службы, тоже давно следовало с вами… хм… побеседовать.
— Даже так?
— Видите ли, мы с инспектором Петрухиным в этом месяце проводим профилактические плановые беседы со всеми сотрудниками руководящего звена.
— Ах, как интересно! — лукаво прищурилась Асеева. — И о чем же беседы?
— Это… это чистой воды формальность. Которую совсем необязательно исполнять именно в этих стенах. Так что мы с вами можем как-нибудь вечерочком после работы сходить куда-нибудь. Выпить по чашечке кофе, ну и…
— С этого места поподробнее, пожалуйста! Ну и?
— Н-не знаю, — смутился Купцов, кляня себя за пошлейшую тактику захода на приглянувшийся объект. — Просто пообщаемся. О работе.
— Знаете, Леонид Николаевич, у меня есть одна дурная привычка: о работе я общаюсь исключительно на работе.
— Извините.
— Ничего страшного, — снова улыбнулась Асеева.
И направилась к двери.
— Яна Викторовна! — полетело ей вслед отчаянное.
— Леонид Николаевич?!
— А вы… Вы случайно не в курсе, почему на охрану вологодского объекта, который «Интеграл», выставили стороннюю охранную фирму? У нас ведь, насколько я в курсе, по штату и своих бойцов с избытком?
Юрисконсульт задумалась, ответила не сразу:
— Доподлинно мне сие неизвестно. Думаю, причина кроется в приятельских отношениях Виктора Альбертовича с депутатом Госдумы Омельчуком. Но это — сугубо мое приватное мнение.
— А какая тут связь?
— А вы на досуге поинтересуйтесь составом учредителей «Квадриги». Или поручите это дело вашему «подчиненному». Всего доброго.
Леонид проводил юрисконсультшу пожирающе-раздевающим взглядом.
И едва только дверь за ней закрылась — восхищенно выдохнул:
— Какая женщина! Вах! — Но тут же обеспокоенно добавил: — Только бы Петрухин раньше времени не пронюхал!
Получилось — почти в рифму…
После разговора с Русланом на душе у Павла Андреевича малость отлегло, а от принятого на грудь «допинга» потеплело. Вот только тревога все равно не отпускала.
Изначально сырой, основанный более на эмоциях, нежели на здравом смысле, план на поверку предсказуемо обернулся лютым «геморром» и повлек за собой худшие из всех возможных последствия. И чем всё это теперь завершится — одному чёрту известно! Чёрту и — плоть от плоти его — Следственному комитету господина Бастрыкина. Неформальные личные отношения с которым у Павла Андреевича до сей поры толком так и не сложились. Хотя он и предпринял в этом отношении все мыслимые и даже некоторое количество немыслимых шагов. Предпринял, заметим, не от хорошей жизни…
А началось с того, что от более земных и доступных, а потому — влегкую прикормленных сотрудников низовых подразделений СКП Тигунову стали поступать нехорошие сигналы. Просуммировав и проанализировав которые, вывод напрашивался один — в недрах его департамента завелась крыса, методично сливающая компру на директора. Причем утекающая информация носила характер сверхконфиденциальный: то бишь доступ к ней имели от силы человек пять-семь, редко больше. Из чего следовало, что крыса вхожа не в круг, но — кружок избранных, самых доверенных лиц Тигунова. И вот это действительно была — ПРОБЛЕМА!
Проблема, которой следовало заняться в наипервейшую очередь! Звероподобно! Не жалея денег! Не стесняясь в выборе методов и средств! Дабы — неблагодарную крысу к ногтю, а персональную карму — на внеплановую очистку! Специалисты по очистке таковой имелись. Собственно, именно их ростовые портреты и были представлены сейчас в кабинете Павла Андреевича. И что же вместо этого сотворил Тигунов? Он, человек, у которого по отношению к интригам всегда наличествовал буквально сверхъестественный нюх? Тьфу, стыдно даже сказать! Так как, вместо грамотной организации внутреннего расследования, Павел Андреевич, будучи в очередной раз ослеплен вспышкой всепомутняющей ревности, замутил-заварил совсем другую кашу. На расхлебывание коей уже потратил гигантскую сумму не денег — финансов!
А сколько придется потратить еще? И это с учетом, что стопроцентной гарантии выбраться из сей блёвани безукоризненно чистым всё равно не было. Да кабы еще стопроцентной! В сложившихся обстоятельствах расклад «фифти-фифти» — и тот смотрелся чересчур оптимистичным! Ну а самое главное — было бы из-за кого карьеру, жизнь ломать! А то — из-за Машки! Маша-Маша, три штукаря — и наша!..
Маленькая похотливая дрянь! Шлюха с большими оленьими глазами и маленькими коровьими мозгами! Да через того же Понизовского он запросто мог дюжину-другую юниорок — хошь иметь, хошь просто поиметь. Причем всех размеров, возрастов и оттенков, на любой вкус. Так ведь нет — повелся на гламурную сучку!
Тьфу!..
…Павел Андреевич Тигунов являлся типичным представителем штурмовой бригады питерского десанта, некогда высадившегося на берегах Москва-реки. Эпическо-батальному размаху коего позавидовал бы сам автор «Спасения рядового Райана» господин Спилберг.
Закончив в 1981 году тренерский факультет Института физической культуры имени Лесгафата, молодой специалист Тигунов получил распределение на преподавательскую работу в районную ДЮСШ и был поставлен на самую скучную детско-сопливую группу. Казалось бы: ниже, окромя как в школьные физруки, и падать некуда… Однако Павел Андреевич не упал, равно как в уныние не впал. Он и сам чемпионом ни разу не был, и новую плеяду таковых за относительно недолгую тренерскую службу не взрастил, однако по этим поводам никогда особо не переживал и не заморачивался. Его персональные интересы лежали вне биатлонных трасс и стрелковых рубежей — спорт увлекал его исключительно как бизнес. Притом что последнее слово по тем временам звучало почти как ругательное.
Примечательный факт: советский спорт, вплоть до развала Союза, формально считался любительским, однако же отдельные функционеры от спорта умудрялись решать деловые вопросы с такой капиталистической сноровкой, что в этом деле им мог позавидовать любой западный профессионал. Пройдя через суровую школу секций, сборов и соревнований, оттянув лямку в спортроте и в спортинституте, Тигунов неплохо изучил сию «кухню». Вот именно с нее — причем в буквальном смысле этого слова — он и начал делать свой первый, но отнюдь не маленький гешефт.
Уж не знаем как теперь, но в те благословенные годы спортсменам (и детям, и взрослым) в обязательном порядке полагались талоны на питание. Причем не простое, а усиленное. То бишь в рацион спортсменов входили не только заурядные «щи да каша», но и, к примеру, шоколад с икрой. Которые в эпоху «развитого дефицита» вполне могли быть причислены к товарам стратегического назначения. По этой причине у тренеров — тех, которые с головами, — таких вот талонов скапливалось великое множество. Измеряемое если не дорожными чемоданами, то, минимум, представительскими «дипломатами». Талоны эти служили своего рода валютой и имели хождение почти наравне с пресловутыми внешпосылторговскими чеками. А все потому, что при наличии своих людей в спецбуфетах и спецстоловых их влегкую можно было обменять — но не на тарелку готового блюда, а на какой-либо из входящих в его состав ингредиентов. Например, на тушку красной рыбы. Или палку колбасы. Или баночку заморских ананасов. Накопить же талоновый излишек было проще простого, ибо процесс их выдачи был четко прописан и регламентирован. Например, спортсменам и судьям, прибывшим на соревнования и сборы в установленный срок до 16 часов, талоны на питание выдавались полностью на весь день, а вот прибывшим после 16-ти — не полагались вовсе. Понятно, что никто у ворот базы с секундомером не стоял и даже не собирался. Посему, чтобы получить «продуктовую валюту» на команду, а затем отразить время массового заезда с хотя бы пятиминутным опозданием к часу «X» — для этого не требовалось даже специального высшего образования.
К слову, о валюте: то был еще один Клондайк, из которого смышленые тренеры успешно черпали золотой песок. Не секрет, что получить ее за спортивные выступления за рубежом, кроме так называемых суточных, без специального разрешения было практически невозможно. Да и за те же суточные еще следовало серьезно побороться. А всё потому, что промеж спортивных чиновников существовало негласное правило выдавать своим подопечным на руки не более трети от отпускаемой валютной суммы (примерно по 5-10 долларов на нос).[8] Остающиеся же «излишки» по возвращении в Союз сдавались «куда надо», попутно дербанясь «кем надо».
В общем, неудивительно, что на подобных околоспортивных схемах Павел Андреевич скоро сумел не только многократно улучшить материальное положение, но и обзавестись обширнейшими связями — как среди партийного чиновничества, «принимающего нужные решения», так и среди представителей зарождающегося в стране предпринимательского класса, способных «нужные решения» покупать.
В начале девяностых Тигунов очень грамотно примкнул к команде первого питерского мэра Собчака, став его внештатным советником по вопросам развития массового спорта. Должность была ни к чему не обязывающей, однако же позволила запустить мозолистые спортивные ручонки в бюджет грядущих Игр Доброй Воли-94. На организации коих очень многие серьезные люди городка сделали столь же серьезные состояния. Павел Андреевич в данном случае исключением, естественно, не стал. Тем более что к тому времени у него сложились конструктивнейшие отношения с «тамбовским» коллективом, руководящую верхушку которого составляли все те же лесгафтовские питомцы. Именно с «тамбовцами», но уже при следующем мэре, Тигунов неплохо потрудился на ниве подготовки города к Чемпионату мира по хоккею-2000. Того самого, который рядовыми болельщиками принято считать провальным, но о котором отдельные представители местных бизнес-структур до сих пор вспоминают с ностальгической теплотой. Здесь — по аналогии со стариком Фуксом, мечтательно закатывавшим глаза при воспоминании о том, как он «сидел при НЭПе».
В 2005 году, в рамках продолжающейся масштабной оккупации питерцами столичных земель, Павел Андреевич легко и непринужденно десантировался в Москву, выпрыгнув из обшарпанного кабинетика сопредседателя фонда поддержки «чего-то-там-ветерано-спортивного» и приземлившись прямехонько в роскошный особняк Минспорттуризма. Столь головокружительная карьера была абсолютно предсказуема и прогнозируема, поскольку в среде спортивных функционеров он давно проходил по разряду бойцов проверенных. Слывя человеком, на которого всегда и в любой ситуации можно положиться: будь то организация договорных матчей/схваток, будь то внеочередное получение званий кандидата/мастера, будь то лоббирование кандидатур тренеров, психологов, врачей и прочая в сборные. И если применительно к Петрухину с Купцовым термин «решальщики» носил скорее ироничный оттенок, то вот Тигунов действительно таковым являлся — Решальщиком с большой буквы «РРР-рррыы».
Не прошло и пары лет, как Павел Андреевич занял кресло директора международного департамента. А еще через годик, как выяснилось в дальнейшем на беду свою, он встретил на одной из светских вечеринок Машу Свешникову. Чтоб ей! И так — десять раз подряд! С особым цинизмом!!!
Оно, конечно, чего греха таить — по сравнению с юниорками Маша была именно что «Марья-искусница». Она же «Марья-изобретательница» и «Марья-ненасытница». Каждая ночь с которой — как в первый раз. И всякий последующий первый — не похож на предыдущий. А как сладко «пела» медовоголосая! У-у-у-у! Особенно в первые минуты пост-соитальной неги! Вот он и наслушался альковных сказочек, уши развесил. Ну как же: «Я от актера Дедушкина ушла, я от банкира Бабушкина свалила, я депутата Зайцева кинула, я спортсмена Волкова бортанула — а всё потому, что к тебе одному спешила… Павлик, лисенок мой, я ваша навеки!» Шахерезада, блин!..
И чего мы теперь, после тысячи и одного траха, имеем в сухом остатке?
А имеем мы: «шах» — упало, «хер» — пропало, что осталось на трубе?
Правильно, она — полная задница!..
Захваченный не самыми веселыми мыслями Павел Андреевич не сразу почувствовал, что с какого-то момента в кабинете, оказывается, был не один: в приоткрытых дверях, тихонько переминаясь с ноги на ногу, стоял Шмаков. Деликатно ожидая, когда на него, наконец, обратят начальственное внимание.
— Твою медь, Платоныч! — вздрогнув, выругался Тигунов. — Ну ты меня и напугал! Какого хрена ты тут?
— Прошу прощения!
— Чего тебе?
— Извините, я… Я у вас «дипломат» забыл.
Начдеп немного пришел в себя и уставился на зама с нескрываемым презрением:
— Шмаков, тебе сколько лет?
— Сорок три.
— Всего-то? А ведь уже давно пора таблетки от склероза принимать. Это который раз на моей памяти ты свой чумодан теряешь? Четвертый? Или пятый?
— Не помню.
— Вот я и говорю — склерозник! — констатировал Тигунов и, окончательно успокоившись, сменил интонацию на отечески-нравоучительную: — Спортом тебе надо заняться, Платоныч. В качалку походить, в бассейн. В таком министерстве работаешь, а выглядишь как… Вон возьми хоть того же блядуна Понизовского: мужику сорок семь, а он до сих пор штангу в 75 кг жмет! А! Каково?!
— Да-да, согласен.
— Что «да-да»? Он — жмёт, а ты — жмёшься! Вот и получается, как в той сказке. Было у начальника три зама: двое — сильных, а один — слабак.
— Я понимаю, Павел Андреевич, — виновато подтвердил Шмаков. — Вот честное слово, я и сам…
— Ни хрена ты не понимаешь! Короче, так: чтобы завтра пошел и куда-нибудь записался. Хоть на фитнес, хоть на плавание. В понедельник вернусь — вместе с калькуляцией покажешь абонемент. Ясно?
— Так точно.
— А теперь забирай свой по́ртфель и вали. Мне, в отличие от тебя, работать нужно. Золото для страны добывать! Честь флага отстаивать! Хотя… отстоишь его, как же, с такими-то подчиненными.
Юрий Платонович поспешно нырнул под стол, подхватил свой «дипломатик» и, смешно пятясь, бочком-рачком выкатился из кабинета.
Как ни странно, но незапланированное, второе за утро, явление Шмакова подействовало на настроение Павла Андреевича почти психотерапевтически. И вовсе не потому, что унижение других частенько помогает восстановлению самооценки. (Впрочем, и это тоже.) Тигунов неожиданно поймал себя на мысли, что, невзирая на обилие свалившихся на его рано поседевшую голову проблем, они, проблемы, все-таки были сугубо мужского, брутального, свойства. А таковые могли возникнуть исключительно у настоящего бойца, у крепко стоящего на ногах, уверенного в себе человека, не правда ли?
Павел Андреевич был старше Шмакова на двенадцать лет, но при этом ощущал себя в энное количество раз сильнее — и телом, и духом.
Да и то сказать: слизняк и недотепа Шмаков был способен разве лишь на то, чтобы плыть куском дерьма по течению невесть куда несущей его речки. А вот персонально перед ним, перед Тигуновым, вопрос альтернативного выбора — «по» или «против» течения — не стоял никогда. Ибо, сколь себя помнил, он плыл исключительно в одном направлении. А именно: Туда, Куда Ему Было Нужно! И как бы это ни парадоксально прозвучало, но убийство Червеня абсолютно укладывалось в русло такого вот его жизненного кредо. Это только в самые первые дни, узнав о коварной измене, Тигунов дал слабину и распсиховался, ощутив себя маленьким, жалким, обманутым стареющим мужчиной. Однако очень быстро он взял себя в руки и понял, что для того, чтобы его прежний мир окончательно не посыпался, он просто обязан — нет, конечно, не вернуть Марию. Но — наказать! За те часы, в которые ему было нестерпимо больно, она была обязана получить равноценную ответку. Чтобы ей тоже стало… нестерпимо. Так что, как ни крути, но ответственность за смерть Червеня в равной степени лежит и на ее округлых мягких плечах. А как иначе?
Да, наверное, в итоге всё получилось излишне жестоко. Особенно с учетом того обстоятельства, что убийство как метод ведения дел Павел Андреевич не признавал и доселе не практиковал. Напротив, он искренне любил жизнь. Равно как любил власть, любил деньги, любил баб. Во всех их проявлениях. В свою очередь и они — все вместе и по отдельности — до сих пор неизменно отвечали ему взаимностью. И дай-то бог, чтобы так оно складывалось и впредь. Хотя бы в обозримом, годков эдак на пяток вперед, будущем.
Ну а там можно и на покой.
Аккурат в ныне возводимые на солнечном мальтийском побережье покои…
Пока начальник департамента мысленно тешил самолюбие, вытесняя «материальный» негатив последних дней «виртуальным» позитивом, его заместитель по АХЧ[9] спустился этажами ниже и юркнул в нору своего кабинетика.
Здесь он первым делом заперся изнутри. После чего крайне осторожно, словно бы в «дипломате» хранилось хрупкое стекло, водрузил кейс на стол и щелкнул замочками.
О как! Совсем не стекло, а нечто гораздо более интересное хранил Юрий Платонович в своем раритетном портфельчике! А именно — самое натуральное шпионское приспособление: с помощью куска клейкой ленты во внутреннем кармане «дипломата» был закреплен микрокассетный диктофон со встроенным устройством реагирования на голос (VOX) и подсоединенным к нему наружным, работающим от батарейки, микрофоном. Для обеспечения чистоты записи голосов и разговоров по шву стенки «дипломата», рядом с местом закрепления микрофона, было прорезано крохотное, почти невидимое отверстие. Словом, модель кустарная, бесхитростная, но — вполне себе рабочая и эффективная.
Сгорая от нетерпения, Шмаков аккуратно отсоединил диктофон, немного промотал пленку назад, нажал «стоп» и пустил запись:
— …Руслан! А про этого долбаного свидетеля удалось что-нибудь выяснить? Это точно никакая не провокация?
— Абсолютно. Совершенно левый чувак. Действительно проходил мимо, ну и… решил, блин, поиграть в Тимура и его команду. Короче, чистой воды форс-мажор.
— Да уж, форс-мажор! Из разряда «подкравшийся песец»!..
Шмаков жадно впитывал диалог, чутко вслушиваясь не только в содержание разговора, но и в интонационные оттенки речи говоривших. По мере прослушивания с лицом Юрия Платоновича происходила удивительнейшая метаморфоза: его привычная мордочка зашуганного серого мышонка, непропорционально растягиваясь, итогово видоизменялась в подобие оскала хищного животного. Как минимум — мышонка саблезубого.
Ох! Доведись сейчас, в эту самую минуту, лицезреть Шмакова кому-нибудь из его коллег! Мнится нам, одним лишь изумлением дело тут вряд ли ограничилось.
Потому как страшен был в пестуемой ненависти своей Шмаков! Ух и страшен!..
— …Э-эх! Хорошо пошла, зараза!.. Сколько в ней оборотов?.. Сорок пять? Вещь!.. Да, Пал Андреич! Я тут, пока из Питера летел, знаете чего подумал? Может, нам этого свидетеля — ТОГО?
— Ты что, сдурел?
— А что такого? Нет человека — нет проблемы. Адрес достать — как два пальца. А все остальное, как говорится, дело бабок и огнестрельной техники.
— Заткнись, придурок! И чтобы я больше подобного креатива от тебя не слышал! Хватит, настрелялись уже!
— Как скажете.
— Уже сказал! И думать забудь!
— Всё! Забыл!
— Хорошо. Теперь вот что, Руслан, слушай меня внимательно. Это надо будет сделать максимально быстро, красиво и без лишнего шума… Прямо сейчас поедешь в банк.
— К Лизке?
— Да, к ней. Скажешь, что нам надо срочно обналичить пол-лимона.
— Лизка может не согласиться. Она в прошлый раз уже намекала, что…
— А если станет артачиться, примем меры. Она знает какие. Так что пусть сначала хорошенько подумает — какого рода хлопоты хлопотнее.
— Так и передать?
— Так и передай… Саму тему надо будет провернуть не позднее вечера субботы. Уяснил?
— Да.
— Деньги отвезешь Бруно. Он уже на низком старте. Как исполнишь, разрешаю взять неделю отпуска. Ты, кажется, на Мальдивы собирался?
— Ага.
— Вот как раз и съездишь, развеешься. Но — сперва надо закончить наше общее дело! А потом, аккурат к твоему возвращению, бог даст, как раз и контракт с итальянцами подоспеет. В котором, между прочим, учтена и твоя доля.
— Спасибо, Пал Андреевич.
— Что мне с твоего «спасибо»? Ты мне лучше тему с Дружниковым разрули, вот это и будет твое — одно большое спасибо.
— Я постараюсь.
— Да уж, постарайся. Умудрился намусорить — сумей и убрать за собой…
Шмаков остановил запись и, будучи не в силах унять охватившего его нервного возбуждения, принялся расхаживать по кабинетику, размышляя. Злорадная неприятная улыбка продолжала не сходить с сияющего лица. Наконец, домыслив некое решение, он подошел к телефону, набрал номер:
— Девушка, добрый день! Хочу заказать билет до Питера… Один. На эту пятницу… Да, первое число… Любой рейс, начиная с восьми вечера, бизнес-класс… Да, устраивает вполне. Погодите, я возьму ручку, запишу…
По возвращении в «Магистраль» взору Петрухина предстала картина поистине неожиданная и удивительная: оставленный с утра за компьютерной игрушкой-стрелялкой Купцов активнейшим образом работал (!) работу. О чем красноречиво свидетельствовали хаотично разбросанные окрест распечатки из баз данных, листки с рукописными схемами-каракулями, а самое главное — сосредоточенное, погруженное во Всемирную паутину лицо напарника.
— Бог в помощь! Я смотрю: дела идут, контора пишет?
Захваченный процессом Леонид лишь отмахнулся: дескать, погоди, не мешай.
Петрухин пожал плечами, взялся было менять уличные кроссовки на служебные тапочки, но вдруг застыл в стойке легаво-охотничьей и профессионально принюхался:
— А чегой-то у нас тут парфюмом дамским пахнет?
После такого вопроса Купцов опасливо вынырнул-таки из рабочего процесса и влёт исторгнул удобоваримую легенду:
— Да это так… Из кадров заходила одна… Тетка… Старая и страшная.
— М-да. Чем старее тетка, тем дороже ее духи, — философично изрек Петрухин.
— С чего вдруг такие умозаключения?
— Жизненный опыт, помноженный на здравый смысл: дешевый парфюм не полностью отбивает запах обветшалости. Да, кстати, а на кой ляд мы, такие молодые и красивые, понадобились старой и страшной?
— Просила занести паспорта. Для оформления трудовых договоров.
— М-дя… Уже и в олигархических структурах расцвел махровый бюрократизЬм. — Петрухин прошел к своему столу, с размахом плюхнулся в кресло и с наслаждением вытянул ноги. — Уф-фф… Укатали сивку лестничные пролеты.
— Так где тебя черти столько времени носили? — закономерно поспешил поинтересоваться Купцов, оттесняя скользкую тему происхождения аромата в кабинете.
— Ездил в адрес, на Фурштатскую. В тот самый, из которого Червень отправился в свой последний путь.
— На фига?
— Положа руку на грудину — и сам не знаю, — вполне искренне признался Петрухин. — Видимо, в моей ныне бизнесменской заднице до сих пор тлеют пионерские, они же — оперские, костры.
— Переведи?
— Перевожу: меня малость цапануло упоминание Жоры Челышева о том, что по пачпорту убиенный был прописан на Гражданке, а постоянно проживал в Парголово. Однако в день убийства Червень выходил из дома, стоимость квартиры в коем составляет примерно семь-восемь зеленых лимонов. Спрашивается: что он там делал? И каким образом о его нахождении именно в этом адресе проведал киллер?
— И как? Узнал?
— Обижаешь! Правда, для этого пришлось обойти с два десятка квартир и сочинить с десяток легенд. Потому язык сейчас еле ворочается.
— Ну соверши над ним самое последнее усилие! Хотя бы резюме озвучь?
— А резюме такое: в то утро — как написал бы классик «в то роковое утро» — Червень выходил из квартиры некоей Марии Свешниковой. С которой открыто сожительствовал последние несколько месяцев.
На физиономии Купцова отчетливо проступило разочарование:
— И стоило за-ради такого знания обувку стаптывать? «В то роковое утро он вышел от бабы». Фи! Какая проза!
— Э-э, не скажи! — несогласно замотал головой Петрухин. — Баба бабе рознь! По описаниям соседей, Мария — эдакая полусветская львица, обожающая бриллианты и дорогие иномарки.
— Надо же, какие наблюдательные соседи пошли!
— А в чем ирония?
— Требуется немалый талант, дабы столь глубоко постигнуть внутренний мир стороннего человека. К примеру, лично я за своих соседей по подъезду не знаю практически ничего. Допускаю разве, что они тоже благосклонно относятся к брюликам и дорогим тачкам.
— Приведенный пример лишний раз доказывает, что из тебя сыскарь — как из дерьма гвоздь.
— Я попросил бы!
— Что, правда глаз колет?
— Какая «правда»?
— А такая, что уж своих соседей ты обязан знать — не только в глаза, но и в душу! — снисходительно прояснил Петрухин.
— В смысле: в бога-душу-мать?
— Грубо. Ну да чего иного ждать от следака-неудачника?.. Возвращаясь к нашим баранам: соседи Свешниковой оказались людьми образованными. Регулярно почитывающими «желтую» прессу: газету «Жизнь» и прочие вкусности… Кстати, надо будет попросить Аллочку, чтобы выписала нам пару-тройку бульварных изданий. Ибо не «Коммерсантом» единым жив расейский обыватель.
— Попроси-попроси. Кому-кому, а тебе Аллочка, безусловно, даст, — отыгрываясь по очкам, съязвил Купцов.
— Отставить намеки!
— Да уж какие тут намеки? Фактически открытый текст.
— Вот и закрой его. Фактически. А если завидно — сиди и завидуй молча… Так на чем я остановился?
— На полусветской львице Марии.
— Да. Так вот, Свешникова, оказывается, принадлежит к… э-э-э-э… паноптикуму героинь колонок светской хроники. Навроде Ксюши и Тины.
— Ты, наверное, хотел сказать «к пантеону»?
— Не умничай! Вот только за Ксюшу и Тину знает вся страна, а за эту лишь избранные ее члены. Хм… однако каламбурчик получился, не находишь?
— На мой вкус — пошловатый.
— Ну да ты у нас известный моральный затор.
— Кто-кто?
— Человек, который, услышав слово «пиписька», немедля покрывается багрянцем.
— Исчерпывающая терминология. Филолухи нервно курят.
— То-то я и гляжу, что ты вторую подряд смолишь… Короче, исходя из такового знания о «Маше, да не нашей», естественным образом возникает вопрос, — тут Петрухин перешел на узнаваемый армянский акцент Фрунзика Мкртчяна, — «если женщина каждый день артиста видит, академика видит, космонавта видит, Иштояна видит…»[10]
— Хочешь сказать, что директор заурядного охранного предприятия для Маши вроде как не пара? — «перевел» Купцов.
— Именно! О, догадливый мой! В общем, до Червеня у Свешниковой имелся солидный папик в лице некоего московского чиновника. Который, собственно, и заделал барышне: и эту квартиру, и навороченный «порш», и ребенка мужеского полу.
— Ну на бином Ньютона по-любому не тянет. Папик наверняка был старый, душный и потный. В отличие от мачоподобного, спортивного телосложения покойного. Как уверял товарищ Бендер: «Девушки любят молодых, длинноногих и политически грамотных».
— Возможно, в данном случае ты прав, — нехотя согласился Петрухин.
— Кстати, а как фамилия чиновника?
— Пока не знаю. Но это нетрудно установить, отследив историю покупки «порша» через гибэдэдэшную базу. Впрочем, наверняка можно и проще — через ту же бульварную прессу… Другое дело, что к истории с нашим заводом эта любовная драма едва ли имеет отношение. А задачу раскрыть убийство Червеня нам с тобой не ставили. Потому сие знание остается разве что заархивировать в отдельную папочку. Сообразно с тезисом: «Ничто на земле не проходит бесследно».
Купцов задумался.
— Не удивлюсь, если выяснится, что фамилия папика — Омельчук. Между прочим, похоже, это его депутатские номера ты на днях срисовал на нашей парковочке.
— Обоснуй.
— Вот, смотри, — Леонид поднял с пола одну из распечаток. — По данным «СПАРК-Интерфакс», Червень в «Квадриге» был всего лишь наемным топ-менеджером и имел скромные пять долей в уставном капитале. Основным же учредителем охранного предприятия (шестьдесят долей!) значится Ионов Б. Г.
— Ионов? Это который из «Зенита»?
— Футболиста «Зенита» зовут Алексей. А этот — Борис.
— Хм… Ну тем хуже для Бориса.
— Как сказать. Если верить Яндексу, который всё про всех знает, Ионов Б. Г. приходится Омельчуку племянником.
— О как?
— Еще горячее, чем просто «О»! Именно господин депутат, как удалось мне выяснить в ходе… э-э-э-э… оперативно-розыскных мероприятий, сосватал Брюнету «Квадригу» для охраны вологодского объекта.
— Ни фига себе! — вскинулся Петрухин. — Погодь, дружище, это точно? Или предположительно?
— Скажем так: предположительно-точно.
— Ай да Витя! Ай да сукин сын!.. Хм… И что мы в таком разе имеем с гуся? А, Купчина?
— Что Брюнет трет какие-то вопросы с депутатом Омельчуком. Фамилия которого давеча всплывала при нашем разговоре с Жорой Гладышевым.
— При этом терки, похоже, связаны с лоббированием интересов «Магистрали» в споре вокруг вологодского заводика, — с ходу врубившись, подхватил и развил тему Дмитрий. — И если допустить, что депутат взялся решить эту проблему, почему бы не допустить и второе — за услугу он попросил Витюшу обеспечить хлебушком принадлежащую ему де-факто «Квадригу». Есть логика — нет?
— Вроде как есть.
— Я тоже так думаю. Далее: проходит какое-то время, и директора этого ОП валят на Фурштатской. А через пару дней нас с тобой вызывает Брюнет и просит немного «поводить жалом». Якобы «на всякий пожарный»? — Глаза у Петрухина загорелись, он резко подорвался с места. — А ну пошли!
— Куда?
— ТУДА! Я ему, блин, щас устрою — профилактическое мероприятие!..
— Вот честное бизнесменское! И в мыслях не было! — эмоционально жестикулируя, оправдывался припертый к стенке аргу́ментами решальщиков застигнутый врасплох Виктор Альбертович.
В данный момент сами господа инспектора, вольно́ развалившись на диване, олицетворяли собой двойку суровых присяжных. А Брюнет, пребывая как бы в шкуре обвиняемого, нервно расхаживал по кабинету:
— Я абсолютно уверен, что Омельчук в этой истории — не при делах! Вы поймите! Мы с Жекой… хм… мы с Евгением Богдановичем — зёмы! Знаем друг друга чуть ли не со стерильно-роддомовского младенчества!
— Ясен пень, не при делах, — саркастически подтвердил Петрухин. — Вот только отчего-то киллер на первом же допросе слил его фамилию. В числе предполагаемых заказчиков убийства.
— Еще и визиточкой козырнул. Евоного помощника, — съябедничал Купцов.
— Ну вы, блин, даете! Визитка! Так они для того и существуют! Чтобы их кому ни попадя раздавать и где ни попадя оставлять! Тем более — визитка депутатского помощника! Смешно, ей-богу… А что касается Омельчука… Уверяю вас: их отношения с Червенем… хрен ему между… были исключительно рабочими. Они и виделись-то раз в квартал, если не реже. А так все вопросы решались через племянника. И вообще: «Квадрига» — не тот бизнес, который приносит Омельчуку основные доходы. Так, братишкам-сестришкам на молочишко, не более.
Дмитрий уперся взглядом в Брюнета. И заговорил медленно, с нажимом:
— Тем не менее получается, что, когда ты ставил нам с Купчиной задачу «поводить жалом», тебе уже было известно, что Омельчука дёргали в прокуратуру в связи с убийством Червеня. И именно этот факт, а не предполагаемые «интегральные» хлопоты стал истинной причиной твоего интереса к этому делу. Так?
— В общем, да, — не сразу сознался Голубков.
— Поздравляю вас, гражданин соврамши. Да, кстати, а как насчет Маши Свешниковой?
— А что Маша? — несказанно удивился Брюнет, никак не ожидавший захода с такой стороны.
— Она ведь до недавнего времени ходила в содержанках Омельчука?
— В своем отрочестве Маша перебывала в содержанках у половины деловой Москвы! И у одной трети делового Питера! — пренебрежительно фыркнул Виктор Альбертович. — Так вот Жека… Евгений Богданович — он во второй половине!
— А чего так? Неужто мальчиков больше любит? — невинно поинтересовался Петрухин.
— Да потому что он терпеть не может гламурных шалав! — рявкнул Голубков.
— Но тем не менее ребеночка он ей заделал.
— Да откуда у вас такие сведения?!
— Мы своих источников не сдаем!
— Говно у вас, а не источники! Мой вам совет: поинтересуйтесь при случае фамилией дитяти Свешниковой. Не удивлюсь, что таковой окажется Тигунов. Как минимум, отчество будет Павловна. Или Палыч.
— Ху ис Тигунов?
— Павел Андреевич Тигунов. Шеф международного департамента в Минспорттуризме. Очень серьезный человек. Некогда имел, а может — имеет до сих пор, серьезные подвязки с «тамбовскими»… Правда, бабник. Ну да все мы… хм… не без греха… По слухам, именно этот старый конь пропахал Свешникову. И, как вы выражаетесь, «заделал» ей ребеночка.
— Хорошо, Витя, мы поинтересуемся. Обещаю.
— Вот и добре. Только не перестарайтесь. Потому как «многие знания — многия печали», — слегка подуспокоился Брюнет.
Он перестал, наконец, расхаживать по кабинету и бухнулся в начальственное кресло:
— Да, а пока один из вас станет «интересоваться», ко второму у меня будет серьезное поручение.
— У-у-у! Начинается!
Стоически проигнорировав петрухинское «у-у-у», Голубков продолжил:
— В пятницу нужно сопроводить нашего юрисконсульта на Вологодчину. На историческую, так сказать, родину «Интеграла».
— Час от часу не легче! Слыхал, Купчина? Оказывается, все ранее поведанное было не более чем прелюдией! Просто наш с тобой босс издали заходит.
— Борисыч!
— Я!
— Ты не борзей, а? Все ж таки пока я в этих стенах банкую, а не…
— Понял. Ты начальник, а мы — так. Приношу свои извинения. Был неправ. Вспылил. И все такое… Но я обратно не догнал: ты же только что сознался, что «Интеграл» при сложившихся раскладах вроде как не при делах.
— А это совершенно иная история, к убийству Червеня касательства не имеющая. Просто Яна Викторовна должна получить там один важный документ. И мне очень не хочется отправлять ее туда одну, без охраны.
— А то у тебя в подчинении без нас быков недостает? — Дмитрий интонационно дал понять, что вообще-то они с напарником нанимались в «Магистраль» отнюдь не в качестве телохранителей.
— Быко́в у меня целое стадо! Вот только тема планируется дюже деликатная. Исходя из чего мне потребен пускай и не бык, но бычок. Главное — чтоб с мозгами.
— Хм… какой-то сомнительный у тебя комплимент получился. Не находишь?
— Ну извиняйте, чем богаты.
— То есть поездочка получается с захватом выходных?
— А в бизнесе выходных нет. Привыкайте, господа решальщики! Словом, определитесь промеж собой до вечера — кто поедет, надо заказать билеты.
— А зачем билеты? Тут на машине часов шесть-семь езды, вряд ли больше? — удивился такой постановке вопроса Купцов.
— С машиной по дороге всякие казусы могут приключиться.
— Типа засада в кустах? С гранатометом? — с ухмылочкой предположил Петрухин.
— Как вариант, — подтвердил безо всяких ухмылочек Брюнет.
— Не понял? Это шутка? Или на самом деле все настолько серьезно?
— Не знаю, мужики. Ей-богу, пока до конца еще сам толком не выяснил, — тщательно подбирая слова, признался Голубков. — А коли так, лучше до поры «перебздеть». В любом случае самолетом — оно и быстрее, и спокойнее.
— Это как посмотреть, — усомнился, мягко говоря, недолюбливавший полеты Леонид. Да что там — панически их боявшийся!
— После! После досмотрим… И все, мужики, хорош! Подробности, инструкции, маршруты, рабочие легенды — с этим позжее решим! Вы мне тут уже полчаса мозг грызете. За некое отцовство некоего бастарда. А у меня в приемной, между прочим, большая шишка из Минтранса томится.
— Ну супротив «шишки» нам с инспектором не устоять, — примирительно сказал Петрухин, подымаясь. — И все-таки, Витя, давай на будущее договоримся: когда нам ставится какая-то задача, мы должны получать максимум информации. Вне зависимости от того, считаешь ты ее имеющей отношение к делу или же нет. Равно как, по возможности, постарайся не использовать нас втемную. В своих, столь же темных, делишках.
— БОРИСЫЧ!!!
— Всё-всё, уходим…
Инспектора вернулись в свою служебную конуру и выразительно уставились друг на друга. Оба — с тайной надеждой. Потому как не хотевший тащиться во тьмутаракань Петрухин надеялся деликатно сбагрить командировочку другу. А друг, в свою очередь, очень хотел в таковую вписаться. Но «вписаться» так, чтобы не вспугнуть напарника подозрительной поспешностью своего согласия.
— Вообще-то у меня на эту субботу намечалось планов громадье, — осторожно закинул удочку Дмитрий.
— В принципе, я тоже не рассчитывал на прогулку к дому, где резной палисад, — как можно незаинтересованнее парировал Леонид.
— Оно, конечно, сперва хотелось бы взглянуть на эту Яну Викторовну. Если, сугубо эстетически, там всё при ней, еще куда ни шло.
Купцов псевдо-трагически закатил глаза:
— Друг мой, спешу тебя разочаровать: я намедни встретил в кулуарах эту юристконсультшу. Так вот, в сравнении с ней старая и страшная тетка из кадров — Жанна Фриске.
— Эвона как? Тады вдвойне обыдно. Ну и… Чего делать станем?
— Ты — старшо́й, тебе и карты в зубы.
— Карты, говоришь?.. А что? Это мысль! Предлагаю жребий.
Леонид равнодушно пожал плечами:
— Довериться слепому случаю?.. Впрочем, лично я не возражаю. Правда, картишек у меня нет, но вот монетка где-то завалялась, — Купцов перевернул вверх дном стаканчик с карандашами, и из него, помимо разного происхождения мелкого мусора, действительно выкатилась монетка. — Значит, так: если «орел» — еду я, «решка» — ты.
— А чего это вдруг я — и сразу решка?.. А, ладно, фигачь!
Напарник подкинул монетку, словил на ладонь, перевернул:
— Тьфу, блин!.. Повезло вам, товарищ Петрухин.
— Не переживай, Купчина. Будет и на твоей улице праздник, — не скрывающий довольства Дмитрий снисходительно потрепал напарника по плечу. — В конце концов, не бывает некрасивых женщин, а бывает…
— Ловлю на слове! С тебя пузырь вискаря!
— Заматерел, командор! Раньше и водочкой за милую душу обходился.
— Стыдитесь, инспектор! Не могу же я ударить в грязь перед руководителем нашей юридической службы!..
Солнце над Невой висело в дымке. С самого утра парило нещадно и было очевидно, что дело вроде как наконец-то идет к грозе. По крайней мере, очумевшим от жары последних дней горожанам оптимистично думалось, что, когда гроза все-таки придет и обрушится на город плотными потоками воды с раскатами грома, вот тогда и станет легче. Вот-де: пахнёт озоновой свежестью, и станет легче… Но грозы нужно было еще дождаться. А пока — солнце, похожее на огромную плешивую голову, продолжало «дымиться», заставляя тела прохожих, проезжающих и проплывающих, покрываться липким потом…
Бесцельно бредущий по Петроградской набережной компьютерщик Саша Грибков был покрыт таковым ажно в два слоя: первый — свойства природного, а второй — сугубо «нервенного». А все потому, что буквально несколько минут назад ему на мобильник сперва позвонил старший оперуполномоченный Гладышев. И хоть и в полушутливом, но одновременно в приказном порядке велел явиться завтра к 14:00 в ДК полиции, что на улице Полтавской. Для «участия в церемонии чествования гражданина Грибкова, проявившего гражданское мужество в деле задержания опасного преступника». «Страна должна знать своих героев!» — резюмировал свой звонок-монолог Гладышев, при этом противоположное мнение самого «героя» по данному вопросу его ничуть не заинтересовало.
А едва отключился мент, трубка затрезвонила вновь, высветив на дисплее еще более неприятную комбинацию цифр: московский абонент огорошил Грибкова сообщением о внезапном визите на берега Невы. Безо всяких, в отличие от опера, шуточек, но также в приказном порядке распорядившись приготовить необходимые аппаратуру и соответствующее программное обеспечение. «Нам с тобой, сынок, снова предстоит серьезная творческая работа! Посему в пятницу снимешь номер в „Амбассадоре“, ближе к вечеру заселишься, настроишь машинку… Словом, всё по старой схеме», — «обрадовал» Грибкова москвич и, традиционно не размениваясь на вербальные подробности, скинул звонок.
Случится ли сегодня в Питере вожделенная гроза или снова стороной пройдет — это еще бабка надвое сказала.
Но вот персонально над головой Грибкова тучи вовсю сгущались. И он в которой раз горько пожалел о том, что некогда позволил дать слабину и вписался в сей, по-настоящему смертельно-опасный, как выяснилось, блудняк.
Вот уж воистину: кому велено мурлыкать — не чирикайте. А уж коли велено программировать — так сиди и жми на кнопки.
И не суйся в стрёмные игры больших дяденек…
Предстоящая поездка должна была обернуться двумя днями, вряд ли больше. Тем не менее этим вечером Купцов уже час кряду собирал дорожную сумку, придирчиво перебирая вещи из своего скромного гардероба. Всё не мог решить — какой стиль одежды избрать, дабы не ударить в грязь своим и без того, по его мнению, не выдающимся лицом перед очаровательным личиком Яны Викторовны. Удобный походный вариант (джинсы, свитер, мокасины) оказался ощутимо потрепан, а местами и заштопан и смотрелся уж слишком «туристически». В свою очередь вариант деловой, при подходе к зеркалу, навевал известные ассоциации с домашним животным и седлом. И вообще — отдавал какой-то бизнес-казенщиной.
Купцов рылся в шкафу, мысленно браня себя за то, что столь поздно задумался о важнейшей, как теперь выяснялось, составляющей командировки. Той, которая на пару с дамой. Самое обидное, что ведь и деньги с недавних пор завелись. Казалось бы, чего проще — потратить один вечерок на магазины и впрок запастись достойными, из тех, которые «пыль в глаза», представительскими шмотками? Ан нет! Все недосуг было: шмотка — не водка, завсегда обождать может…
— И не забудь теплые вещи! — приказным порядком громыхнула заглянувшая в комнату сестрица. — На север едешь.
— Во-первых, не на север, а на восток. А во-вторых — там точно такая погода, как у нас. Я в Интернете специально справлялся.
— Такая, да не такая! По ночам — холодно.
— А я по ночам шариться и не собираюсь.
— Ага! Знаю я тебя! — тоном сварливой супруги парировала Ирина. — И вообще: почему в командировку едешь ты, а не твой Петрухин? Он человек несемейный. Вот пускай бы…
— Да я вроде тоже. Не шибко обремененный, — пожал плечами Купцов.
Он оставил изучение внутренностей шкафа, поняв всю бесперспективность занятия, и переключился на упаковку предметов личной гигиены.
А вот как раз здесь было чем по-настоящему гордиться: по дороге с работы Леонид специально заехал в «Рив Гош», где приобрел дорогущую туалетную воду («Европейский запах года!» — клятвенно заверила продавщица) и новый дезодорант.
— Здрасте! Несемейный он, видите ли! — заблажила Ирина. — А я?! Бросаешь родную сестру в самый ответственный период! Когда у нее поступление на носу!
— О! Кстати, Ирка, ты документы подала?
— Вспомнил! Наконец-то!
Купцов малость смутился, так как в данном случае претензия была абсолютно обоснованной:
— Да я всегда помнил. Просто в последние дни… замотался…
— Замотался он! — фыркнула сестрица. — Подала!
— И куда?
— Тебе как? Все пять вузов перечислить?
— А почему пять? Как это?
— О, господи! Купцов-старший!
— Я!
— Ну нельзя же быть таким беспросветносерым?!
— А что? Я что-то не то спросил?
Ирина хотела было окончательно взорваться в праведном своем негодовании, но в последний момент просто отмахнулась:
— Всё. Проехали… Но свитер возьми обязательно. Кстати, с кем ты едешь?
— Да так… С одним человеком. С работы.
— Что за человек?
— Просто с работы. Я его и сам толком еще не знаю, — в последней своей фразе почти не соврал Леонид.
— Но надеюсь, хотя бы к вечеру воскресенья вернетесь?
— Не знаю. Как сложится. А что?
— Анна Сергеевна должна зайти.
— Хм… На фига?
— Фотографии обещала принести. С нашей майской поездки в Выборг. Ну и… вообще. Что, человек просто так в гости не может зайти?
— Может-может, успокойся. Человек может. А вот я, Ириш, боюсь, могу не поспеть. Там очень много работы и… А, ч-черт!!!
В без того тяжеленный пакет Купцов сунул до кучи электробритву, и — полиэтилен не выдержал, лопнул по шву днища.
Глухо стукнула об пол тяжелая, обманным путем полученная бутылка вискаря.
— Ага! Так вот что вы, товарищ бывший следователь, называете сложной работой? Всё с вами понятно!
Ирина горделиво вскинула свой с очаровательной ямкой подбородочек и вышла из комнаты.
— М-да… Никогда еще Штирлиц не был так близок к провалу, — присев на корточки, задумчиво произнес Леонид.
Ибо по случайности сестрица не разглядела, что, помимо бутылки, из разорванного пакета выпала еще и пачка презервативов.
Прикупленных Купцовым так, на всякий пожарно-счастливый случай…
Провожать Яну во двор вышло всё её наносемейство — Глеб, мама и старенькая, а потому регулярно впадающая в инфантилизм длинношерстная такса Алиса. Она же Люся, она же — в зависимости от ситуации — «2 кг счастья» или «зараза такая».
Уж не знаем, так же ли тщательно, как давеча Леонид, продумывала Асеева свой командировочный наряд, но сегодня она изменила привычному деловому стилю, облачившись в темные низкой посадки джинсы с поясом много ниже пупка и в легкомысленную с коротким рукавом футболку. С легкомысленной же надписью на груди — на вполне себе достойной, заметим, груди! — «I am not acquainted!».[11]
Такой вот молодежный стиль вкупе с новой укладкой (или просто с креативной взлохмаченностью?) преобразил Яну Викторовну настолько, что, наблюдая ее стоящей сейчас рядом с пятилетним сыном, человек сторонний вполне мог принять эту парочку за малолетнего брата и его старшую сестру. Эдакие Аленушка и братец Иванушка…
— Яночка! Когда долетите, сразу мне позвони!
— Мам, ты мне это уже пятый раз за утро говоришь! Конечно, позвоню.
— И шестой раз скажу! И десятый! — упрямо не успокаивалась Ольга Антоновна. — Вон, с этими самолетами каждый месяц что-нибудь да случается. Ох! Тьфу-тьфу-тьфу… Неужели нельзя было поездом поехать?
— Мамулечка! Все будет хорошо!.. Глеб! Слушайся бабушку! И не вздумай, пока меня нет, клянчить очередной «лего»! Ясно?
— Ага. А ты новый магнитик на холодильник привезешь?
— Ой, не знаю, Глебыч. Мы в самом Череповце только в аэропорту и будем. А городишко, в который дальше поедем, он совсем маленький. Боюсь, там с магнитами напряженка.
— Тогда просто чего-нибудь привези. Все равно чего. Ладно?
— Ну конечно! — Асеева притянула к себе сына и ласково потрепала его за вихры.
— И для Алиски новый ошейник!
— Что? Еще один? У нас их уже складывать некуда!
— Найдем куда складывать, — тоном делового мужичка уверенно пообещал сын.
— Вот-вот. И приберись, кстати, у себя в комнате. Чтобы было куда складывать. Договорились?
Глеб смешно наморщил лоб, снова продемонстрировав «мужицкую жилку». Потому как любому мужику понятно, что обещание «прибраться» — на порядок сложнее, нежели «не клянчить новый „лего“». Особенно когда купленное матерью на прошлой неделе поселение викингов еще до конца не отстроено.
— Ой! Ма, за тобой дядя Коля приехал! Я его первым увидел! Смотри, вон там!
— Вижу-вижу. Алиску держи, чтоб под колеса не бросилась. С нее, старушки, станется.
Через несколько секунд к подъезду подкатила служебная «фронтера».
Николай Иваныч Луканин, который после приснопамятных событий с убийством Нокаута был оставлен в автопарке «Магистрали» исключительно стараниями решальщиков,[12] выбрался из машины, по-взрослому, за руку, поздоровался с Глебом, церемонно кивнул в сторону женщин и перехватил у Асеевой чемодан.
Сцена прощания вступила в финальную фазу. Глеб повис на шее Яны, обняв так, словно бы мать уезжала не на два дня, а на две недели. Ольга Антоновна продолжала повторять мантру-скороговорку про ненадежность современного отечественного авиапрома.
Даже такса Алиса — и та перешла с поскуливания на отрывистый, хрипатый лай. Словно предупреждая пророчески: «Не надо бы тебе туда ехать, кормилица! Одумайся, пока не поздно!»
— Яна Викторовна! Нам бы… того… Потому как — пробки. Полгорода стоит, — деликатно напомнил о себе Луканин.
— Да-да, Николай Иваныч. Едем.
Тем временем сидевший в припаркованной метрах в пятидесяти от подъезда Асеевых черной «бээмвухе» и пристально наблюдавший за происходящим во дворе Гордей достал из кармана мобильник:
— Пал Тимофеич!.. Это я… Асеева вышла из дома с чемоданом и сумкой. Попрощалась со своими. Похоже, собирается уезжать куда-то далеко… Да… Понял, хорошо…
«Фронтера» тронулась с места. Глеб наперегонки с Алиской проводили ее до самого выезда со двора, после чего побрели обратно, к бабушке.
Причем старушку-таксу пришлось снова взять на руки — чтобы та, с дури да сослепу, случайно не попала под колеса выруливавшей навстречу мальчику и собаке черной иномарке…
— Ну давай, дружище! Как говорится, выпьем за то, чтобы число взлетов оказалось равным количеству посадок.
— Тьфу на тебя! Вечно не в кассу шлёпнет, — проворчал Купцов, прикладываясь к рюмке.
Его дорожная, готовая к путешествию сумка стояла под вешалкой и на багаж командировочного габаритами своими не тянула, выдавая в хозяине типичного аскета. Более того, в последний момент, уже здесь, в конторе, Леонид вытащил из нее ноутбук, рассудив, что пару дней вполне может обойтись и без Интернета. «Да и есть ли вообще wi-fi в этой заднице мира?»
Инспектора дожидались приезда Луканина, который, забирая юрисконсультшу из Озерков, на обратном пути должен был подхватить Купцова и доставить обоих командированных в аэропорт. Коротая время, приятели дегустировали некогда презентованный Брюнетом — то ли с барского стола, то ли с барского плеча — дорогущий коньяк. При этом работающий виночерпием Петрухин наливал себе с горочкой, а вот Купцову — чисто гомеопатически.
— Так, тебе самую последнюю — и хорош. Да, и на вот, — Дмитрий услужливо сунул в карман напарнику пачку жевательной резинки. — Сожрешь сразу несколько. Дабы чудовище лишний раз не раздражать.
— Кого не раздражать?
— Яну Викторовну твою, кого ж еще?
— Аа-а! Спасибо.
— И — не дрейфь, дружище! В конце концов, там наверняка должны водиться местные отзывчивые селянки. Падкие на гостей из культурной столицы.
— Те, которые «отзывчивые», давно в эту самую культурную столицу перебрались. На заработки.
— Может, и так, — покладисто согласился Петрухин. — Тогда извини, но больше ничего не остается, как залудить в вечеру вискаря и брать штурмом старую и страшную юрисконсультшу. Только ей много не наливай: практика показывает, что пьяное женское чудовище способно на грубое изнасилование.
— Было бы неплохо, — машинально отозвался Купцов.
— Чего «неплохо»?
— А? Да нет, это я так, о своем.
— Ну-ну. Короче, ты там не тушуйся. И помни: командировка без секса, это все равно что…
— Блин! Ты заколебал меня уже! Со своим сексом!!! — непроизвольно взорвалось многонедельнонеудовлетворенное купцовское либидо.
— Спокойнее, инспектор! Держите себя в руках! Между прочим, мы с вами еще не в том возрасте, чтобы уподобляться Исааку Абрамычу.
— Кому?!
— Как? Ты не в курсе? Анекдот такой есть. Мне его Шафаревич, опер из Бэ-Ха-Управления, рассказывал: «„Исаак Абрамович, таки как вы относитесь к сексу?“— „Если честно, не очень“. — „А шо такое?“ — „Во-первых, меня укачивает. А во-вторых, после меня надо перетрахивать“».
Не успел Петрухин заржать над своим же анекдотом, как в кабинете затрезвонил телефон.
— Вас слушают! — официально отозвался Дмитрий и тут же сменил тон на игривый, рассчитывая на легкую зависть напарника. — Ах, это ты, заюшка!.. Что?.. Угу. А уж как я-то соскучился… А вот сегодня вечерком и встретимся… Что ты говоришь?.. Уже подъехали?.. Да, здесь… Сейчас выходит… Ну все, целую… Господин инспектор, таксо подано! Луканин с мадам на парковочке.
— Ну тогда пошел я, что ли?
— Давай хоть сумку до машины донесу, — благородно предложил Петрухин.
— Не надо, не провожай. А то еще расплачусь.
— Наше дело предложить — ваше дело отказаться. Всё, счастливо… Да, и это… — Дмитрий неожиданно посерьезнел: — Ленька!
— Ау?
— Я так и не понял, что там Брюнет намекал насчет гранатомета и засады. Его ведь не поймешь — то ли хохмит, то ли и в самом деле знает больше, чем говорит. Но все равно — поаккуратнее там. И лишний раз на рожон не лезь. Лады?
— Да вы никак тревожитесь за меня, инспектор? — прищурился Купцов.
И Петрухин в ответ поспешил разбавить искреннюю озабоченность напускным цинизмом:
— На самом деле я в первую очередь за себя тревожусь. Попадешь там, по извечной дурости своей, в какой-нить блудняк. А разруливать да дерьмо разгребать кого следом пошлют? Вот то-то…
Купцов вышел из кабинета, а Дмитрий переместился к окну, привычным жестом раздвинул жалюзи и выцепил взглядом «фронтеру», коей в данный момент Коля-Ваня старательно протирал лобовое стекло. Рядом стояла незнакомая Петрухину ладная шатенка (всё при ней!) и курила длинную дамскую сигарету.
— Не понял? А где бабуля? Странно… Хм, а это что за мамзель? Почему не знаю?.. А ведь хороша! Ей-богу, хороша!
Через минуту на парковке показался Купцов, и Коля-Ваня, торопливо выдвинувшись навстречу, угодливо перехватил у него сумку. Всё правильно: после истории с убийством Нокаута Луканин был инспекторам по гроб жизни должен.
Освободившись от багажа, Купцов за руку поздоровался с шатенкой и вполне по-свойски заговорил о чем-то. Вскоре та расхохоталась, а вот наблюдавший за ними Петрухин, напротив, нахмурился. Смутная догадка мелькнула в его мозгу.
Дальше — больше: дождавшись, когда барышня докурит, Купцов, как бы невзначай, приобнял ее в районе ягодиц и, сопроводив до машины, галантно распахнул дверцу. Шатенка забралась в салон, а Купцов неожиданно обернулся и метнул горделивый взгляд в сторону окон кабинета решальщиков. Словно бы заранее просчитав, что напарник обязательно станет наблюдать за процессом погрузки в машину.
Мало того! Видимо желая добить окончательно, Леонид еще и показал невидимому приятелю язык и лишь после этого скрылся в салоне. Втиснувшись не на переднюю, как обычно, а на заднюю парту — аккурат к даме…
— Ах ты ж скотина! — поперхнулся возмущением Петрухин. — Значит, говоришь, «чудовище»? «Старая и страшная»?!
Он бросился к столу Купцова, высыпал из стаканчика карандаши, схватил давешнюю «судьбоносную» монетку и взревел уже гневливо. Ибо та проходила по разряду сувенирной продукции и имела «орла» как на стороне аверса, так и на реверсе.
— Так я, значится, «решка»?!! У-у-у! Развел, зззаразза! Как фраера дешевого, разз-звел!..
От Питера до Череповца всего-то час лету. Однако, не будь сейчас рядом Яны Викторовны, и эти шестьдесят минут обернулись бы для Купцова испытанием, по совокупности негативных эмоциональных ощущений схожим разве что с визитом к стоматологу. А всё потому, что в этом жестоком и беспощадном мире Леонид по-настоящему боялся всего двух вещей — самолетов и бормашин.
Ну да, сидючи не то что локоть в локоть, а буквально грудь в грудь с красивой женщиной — в крохотном Jet-200 понятие «бизнес-класса», как известно, весьма относительное, — поневоле забудешь обо всех своих фобиях…
— Яна Викторовна, я правильно понял, что наша задача сводится единственно к встрече со вдовой и получению от нее подлинника свидетельства о смерти мужа?
— Вы правильно поняли.
— А в чем тогда пафос? Нет-нет, вы не подумайте ничего такого… напротив, мне чертовски приятно сопровождать… столь очаровательную женщину. — Здесь Асеева невольно усмехнулась. — Просто Брю… хм… Виктор Альбертович нагнал вокруг нашей поездки немного жути.
— Думаю, это следствие его… скажем так, бурной молодости.
— А, так вы в курсе бэк-историй господина Голубкова?
— Я в курсе! — сказала как отрезала Яна Викторовна. И Купцов рефлекторно осекся, увидев как секундно исказилось болью ее лицо.
А осекшись, безотчетно загрузил в мозг информацию, что тема прошлого Брюнета персонально для юрисконсульта «Магистрали» по каким-то причинам крайне неприятна. Загрузил на автопилоте, сугубо по профессиональной привычке.
— …Что касается «жути», — продолжила Асеева, — в данном случае она может заключаться только в одном — наши оппоненты были бы счастливы, если б подлинник так и не сыскался.
— А смысл? Ну, допустим, они его перехватят, разорвут на мелкие кусочки и съедят. Ведь всегда можно обратиться в соответствующие инстанции, выписать дубликат и восстановить?
— Не все так просто. Дело в том, что бывший директор завода Семенов скоропостижно скончался на отдыхе в Лондоне. А у нас с британцами не подписана конвенция о правовом сотрудничестве. Так что выдавать дубликат свидетельства англичане вряд ли станут. Вернее — замучаешься выпрашивать.
— Надо же, я и не знал. Да, а чегой-то он вдруг? Того? На отдыхе и… скоропостижно?
— Мутная история, — покачала головой Асеева. — Вдова уверена, что смерть была насильственной. Собственно, потому она и не спешит возвращаться в Россию. Мне составило немалого труда ее разыскать и убедить прилететь в родной городок буквально на пару дней.
— Сугубо в целях расширения кругозора: какие аргументы вы для нее сыскали? — заинтересовался Леонид. — Если не секрет, конечно?
— Для вас — не секрет: взамен на подлинник мы помогаем Семеновой оперативно продать их частный дом и перевести вырученные деньги на ее счет. Присовокупив бонус от «Магистрали» в виде десяти тысяч фунтов стерлингов.
— Однако! Неужели объект в ебеня… хм… пардон… в тьмутаракани стоит таких звероподобных усилий?
Яна Викторовна неопределенно пожала плечами:
— Целесообразность приобретения того или иного актива — не моя компетенция. Я отвечаю исключительно за юридическую сторону вопроса.
— Понятно. И как у нас на данный момент с «юридической стороной»? Отожмет в итоге «Магистраль» заводик? Как вы считаете?
— Если бы вы, Леонид Николаевич, задали подобный вопрос каких-то лет пять назад, то, с учетом имеющихся на руках козырей, я бы не задумываясь сказала: да, по документам в суде отбиваем железно.
— А теперь?
— А теперь: по документам — отбиваем железно. Но дальше — на усмотрение судьи.
— О как? Нет, я, конечно, и раньше знал, что в нашем судейском корпусе имеют место быть всякие… — Здесь Купцов запнулся о кольнувшее, резко всплывшее из памяти воспоминание о своем бесславном выдворении из органов, инспирированном с подачи судьи Устьянцевой. — Но чтобы всё плохо настолько?!
— Боюсь, вы даже представить себе не можете «насколько»! — вздохнула Асеева. — Знаете, несколько месяцев назад у меня случился приватный разговор с одной судьей. Мы с ней давно знакомы, а потому можем изредка позволить себе обсуждение тем… э-э-э-э… повышенной деликатности. Так вот, я спросила у нее: «А скажи-ка, подруга, сколько у вас в районном суде судей, с которыми можно решать вопрос, а сколько тех, с кем нельзя?» Спросила не «протокола ради». Просто сама для себя хотела понять примерное процентное соотношение коррумпированности.
— И что подруга?
— Сперва долго злилась, а потом ответила: «Ты что, дура совсем? Зачем нашему председателю те, с кем он не в состоянии решить вопросы? Если вдруг сыщется в наших сплоченных рядах кто-то, с кем явно нельзя, от него или нее постараются избавиться». В общем, по ее словам, разница заключается разве что в характере.
— В характере чего?
— Ну есть более отмороженные судьи, есть менее. Есть более авантюрные и есть менее. Дескать, «если лично я что-то такое увижу, то очень постараюсь соскочить — больничный взять или еще что-то такое предпринять. Но при этом все равно буду видеть и знать, как это будет делать в соседнем зале мой коллега, и понимать природу этого».
— Охренеть! — потрясенно среагировал на поведанное Купцов. — То есть по сути ваша знакомая дала понять, что теоретически и с ней вопрос решить можно?
— В общем, да. Она дорожит своим местом, так что бучу всяко не поднимет, не пойдет кричать «свободу Юрию Деточкину». И как раз в этом, на мой взгляд, сегодня и заключается главная проблема нашего судейского корпуса.
— В том, что так называемые «хорошие» не спешат проявлять свою хорошесть по отношению к тем, кто «страшно плохой»?
Юрисконсульт «Магистрали» чуть ли не впервые посмотрела на инспектора с уважением:
— Именно. А вы неплохо схватываете суть.
— Вы мне льстите, — смутился Леонид. — А вообще, как некогда сказал один мудрый человек: «Судей надо менять так же часто, как и пеленки. И по тем же причинам».
— Смешно сказал мудрый человек.
— Яна Викторовна, а вот эта ваша знакомая, она часом не из Адмиралтейского суда?
— Нет. А что?
— Да так. Ничего.
На самом деле последний вопрос он задал далеко не праздно, поскольку ненавистная ему судья Устьянцева до настоящего времени продолжала вершить правосудие в Адмиралтейском районе. Коий, бывшему следаку Купцову некогда был, перефразируя классика, «знакомым до слез, до прожилок, до женских молочных желез».
Вроде еще не успели толком и взлететь, а в салоне уже зажглась надпись «Пристегнуть ремни». Среагировав на оную, Леонид с излишней поспешностью засупонился.
— А как долго от Череповца добираться до нашего городка? Тьфу, никак не могу запомнить название!
— На машине часа полтора. Нас в аэропорту должны встретить ребята из «Квадриги» и доставить прямо в гостиницу. Вот только морально готовьтесь к сервису в «ползвезды».
— Но душ, надеюсь, там есть?
— Душ есть. Но горячая вода бывает далеко не всегда.
— О как? Условия, приближенные к спартанским? Забавно. Но с учетом дороги получается, что мы успеваем встретиться с мадам Семеновой еще сегодня.
— Можете немного расслабиться, Леонид Николаевич! Этим вечером мы с вами работать не будем — я договорилась с Семеновой на завтра, на десять утра. И если все пойдет нормально, мы сможем вернуться в Питер вечерним рейсом. На крайний случай — в воскресенье днем.
— Я предпочел бы второй вариант.
— А вот лично мне совсем не климатит проводить в этой, с позволения сказать, гостинице две ночи кряду.
— А вот лично мне очень не хочется успевать на одно воскресное мероприятие, — вслух задумался о своем Леонид.
— Что за мероприятие?
— Типа смотрины, часть вторая.
— Смотрины? А не рановато-ли?
— В каком смысле?
— Ну вы же сами говорили, что ваша сестра буквально только-только школу закончила?
Купцов покраснел аки девица-девственница:
— Хм… Эта песня — она… в общем, она мне посвящается. Видите ли, у моей Ирки есть очень странный пунктик: с некоторых пор она активнейшим образом пытается устроить мою личную жизнь. Исходя из чего с завидной регулярностью приводит в наш дом самых разных «перспективных», на ее взгляд, невест.
— Как? Вы хотите сказать, что до сих пор не женаты? — недоверчиво спросила Асеева. — И что, никогда не были?
— Не женат. И не был, — почему-то виновато подтвердил Леонид. — Странно, что вы так удивились. Потому как — вот!
Он продемонстрировал юрисконсультше неокольцованную правую руку, и выразительные глаза Яны Викторовны в ответ насмешливо блеснули:
— Ну мало ли как могут выглядеть руки мужчины, отправляющегося в отпуск или в командировку?
— Между прочим, в тот день, когда мы с вами впервые увиделись у нас в кабинете, я обратно был без кольца.
— Между прочим, — парировала Асеева, — в тот день я заходила к вам с рабочими вопросами. А вовсе не за тем, чтобы всматриваться: есть у вас кольцо на пальце или нет.
— Ну да, ну да…
Скрывая досаду, Купцов изобразил необычайный интерес к простирающимся под крылом самолета пейзажам и отвернулся к окошечку иллюминатора. Придя к неутешительному выводу о том, что, раз уж в момент первого знакомства женщину ничуть не заинтересовал твой семейный статус, значит, ты ей и в самом деле нисколечко не приглянулся.
Однако посмотрим, что вечер грядущий нам готовит. Учитывая, что сама Асеева вроде как недвусмысленно намекнула за «немного расслабиться»…
Человек, как известно, предполагает. А вот его босс — располагает.
По окончании рабочего дня, а по совместительству и рабочей недели Петрухину не удалось покинуть офис в сопровождении Аллочки. Как это было с утра промеж них конфиденциально оговорено.
Буквально в последний момент Брюнет притормозил секретаршу, объявив о нежданном визите в контору важных персон. Так что Аллочке пришлось продолжить отбывать номер в приемной в качестве специалиста по печатно-множительным работам и чайно-кофейным церемониям — буде таковые гостями востребованы. В результате у Петрухина неожиданно высвободилась пара часиков совершеннейшего ничегонеделания, которые он решил посвятить пешей прогулке по историческим окрестностям. Давненько он вот так вот — бесцельно, в одиночку и не на колесах — оказывался предоставленным сам себе. Грех было не воспользоваться.
Догуляв по набережной от офиса «Магистрали» до Финбана,[13] Дмитрий непроизвольно уткнулся взглядом в сигаретный самолетный росчерк, застывший в небе над Литейным мостом, и ассоциативно вспомнил, что оставил в кабинете сигареты. Пришлось на ходу менять маршрут и сворачивать к пафосному зданию вокзала. Подножие которого было густо, словно морская скала ракушечником, облеплено киосками-ларечками — «Кент», четверочку, будьте любезны, — сунул голову в окошечко «Роспечати» Петрухин и равнодушно мазнул глазами по выкладке свежей прессы. Секунду спустя равнодушие сменилось живейшим интересом, наткнувшись на первую полосу еженедельника «МК в Питере» с броским слоганом: «Не испугался вооруженного киллера! ГУВД награждает героя!»
— Шестьдесят рублей.
— И еще вот эту газеточку.
— «Макаку»? — уточнила киоскерша.
— Простите, что?
— Я говорю: вам «эмка»?
— А, да.
— Семьдесят пять.
Петрухин отсчитал деньги, забрал товары и возвратился на площадь Ленина.
Здесь он присел на свободную лавочку с видом на уникальный, единственный в мире памятник человеку на автомобиле и с любопытством развернул газету.
Заинтересовавшая статья оказалась невеликой и более походила на информационную заметку. Так что Дмитрий проглотил ее менее чем за минуту и ничего нового для себя не открыл. Правда, в качестве иллюстрации здесь помещалась фотография героя, но в свете последних новомодных веяний лицо было тщательно упрятано за черным прямоугольником. Который, впрочем, не смог полностью скрыть наличие у Грибкова (в газетном тексте «гражданина Г.») очков. Словом, ничего примечательного в тексте не оказалось, за исключением… фамилии автора заметки. Узрев в подвале статейки подпись «Вадим Столяров», Дмитрий ухмыльнулся и задумчиво вскрыл сигаретную пачку.
Воспоминания такого далекого и в то же время совсем недавнего прошлого обволокли его вместе с табачным дымом…
В кабинет Андриянова Дмитрий вошел спустя примерно час после объяснения со столичным гостем. За это время он успел тяпнуть двести граммов в прикормленнной разливухе, а потом посидел на обледенелой скамейке в сквере. Где, дрожа от холода, героически догнался бутылкой пива. В общем, потихоньку отошел, успокоился, после чего вернулся обратно в управу.
Петр Григорьевич посмотрел на Петрухина шальными глазами.
— Сядь, — приказал он с плохо скрываемым гневом, и Дмитрий покорно опустился на стул.
Андриянов снял очки, с досадой бросил их на бумаги:
— Ты что себе позволяешь?
— Да в общем-то ничего особенного.
— Ни хера себе! Ничего особенного? Мудашев сейчас сидит в кабинете у Вселдыча. Знаешь что сейчас там?
— Догадываюсь, — пожал плечами Петрухин.
— Догадываюсь… да хер ты догадываешься! Вселдыч валидол сосет.
— Может, ему лучше задницу у Мудашева полизать?
— Молчать! — закричал начальник и хватил кулаком по столу. Очки подпрыгнули.
Сильно он врезал, и это его немножко отрезвило:
— Ведь вылетишь к черту со службы, Борисыч. Ты что? А?.. Ну… ты чего это, Дима?
— Надоело, Петр Григорич. Надоело, понимаешь? Выслушивать нравоучения от мудашевских надоело. Все, не могу я больше. НЕ МОГУ!
Перед глазами Петрухина встало лицо Любы — Костылевой жены. И улица Некрасова в снежной пелене… «Ну что, Костя, пошоркаем?»
— Всем надоело, — тяжко вздохнул Андриянов.
Он, вообще-то, был нормальным мужиком и толковым опером. Своих, как мог, перед начальством завсегда прикрывал.
— Всем надоело, Дима. Думаешь, мне это нравится?
— Нет, я так не думаю.
— Ну вот… а я их, между прочим, не посылаю, терплю.
— А я не хочу больше, Петр Григорьич.
— Не дури. — Андриянов втянул носом воздух, неодобрительно хмыкнул и повторил: — Не дури, Димка. Иди — проспись, а завтра с утра — чтоб как штык! Будем этого… Мудашева коньяком поить и извиняться.
— Я извиняться не буду.
— Будешь! Как миленький! И я с тобой, за компанию! А теперь всё! Домой — и на боковую. Завтра можешь явиться попозже. Часикам, скажем, к одиннадцати. Но — чтоб обязательно явиться! И запомни: на время служебной проверки ты должен вести себя тише воды, ниже травы. Осознал?
— Осознал, — после долгой паузы прошептал резко сникнувший Петрухин.
— И вот еще что, друг мой ситный. Давай-ка кончай рефлексировать!
— Что?
— Что слышал! Я говорю: хорош мучиться! Ну что ты себя изводишь?
— Да я, Петр Григорич… — начал было Дмитрий, но Андриянов его перебил:
— Заруби на носу! Ты — не виноват! Это все работа наша сволочная. Никто ни от чего не застрахован! Ведь могло случиться и наоборот.
— Что наоборот?
— А то, что на месте Костыля запросто мог оказаться ты, а он — на твоем. Так?
— Так, — покорно кивнул Петрухин.
— Вот и ладушки. Ты сейчас куда? На метро? Подожди меня на улице — вместе пойдем. Я только на минутку в бюро пропусков заскочу.
Они вышли из кабинета и двинули по коридору. На лестнице стояли и разговаривали Батя и Мудашев. На проходящих мимо Андриянова с Петрухиным эти двое посмотрели так, словно бы… в общем, не очень дружественно. Посмотрели и ничего не сказали.
В холле Петр Григорьевич свернул к бюро пропусков, а Дмитрий толкнул входную дверь и окунулся в мерзкую слякотную мартовскую погоду. Спустился по обледенелым, давно не чищенным, ступенькам, подумав машинально: «Хм… Что-то административно задержанные совсем кайло и страх потеряли!»
Прикурить на ветру удалось не сразу, так что Петрухин упустил момент, не заметив, откуда вдруг перед его глазами возник порядком закоченевший молодой парень. В стильном, не по погоде коротком пальтишке:
— Дмитрий Борисович?
— Допустим.
— Добрый вечер! Меня зовут Вадим Столяров. Я криминальный корреспондент газеты «МК в Питере». Вот моя визитка. — Парень протянул картонный прямоугольничек и с легкой капризцей в голосе поведал: — Я вас уже почти два часа дожидаюсь.
— А разве я назначал вам свидание? — неприязненно спросил Дмитрий и, не вглядываясь, пихнул визитку в задний карман.
— Нет… Но… Дмитрий Борисович, вы не могли бы дать небольшой комментарий об обстоятельствах задержания рецидивиста, в ходе которого получил ранение ваш напарник Константин Лущенко?
— Не мог бы.
— Поймите, мы хотим объективно во всем разобраться. И поверьте, в этой истории я целиком и полностью на вашей стороне.
— В какой истории?
Столяров смущенно улыбнулся:
— Знаете, как говорят: раз в году палка стреляет. Или: знать бы, где упадешь, — соломки бы подстелил.
— Слышь, криминальный! Чего тебе надо?
— Скажите, Дмитрий Борисович, я правильно понимаю, что в момент задержания пистолет у вас был снят с предохранителя и при ударе о землю произошел непроизвольный выстрел?
— А ты? — подозрительно ровным голосом спросил Петрухин.
— Что я?
— Знаешь, где подстелить?
— Простите?!
— Тоже не знаешь, — равнодушно констатировал Дмитрий и, резко выбросив кулак, ударил журналиста в скулу. Не слишком сильно. Однако и этого оказалось достаточно, чтобы Столяров, подскользнувшись на мартовском ледке, не удержал равновесия и грохнулся на асфальт.
— Очумел?! Борисыч, ты че творишь?!! — рискованно перепрыгивая ступеньки, летел к ним навстречу Андриянов. — Твою мать! Да что ж такое! На минуту одного оставить нельзя! — Петр Григорьевич отпихнул Дмитрия в сторону и участливо склонился над журналистом. — Ради бога, извините нас! Дмитрий Борисович, он… он сейчас немного не в себе… У него… он… словом, перенес небольшой стресс… С вами все в порядке?
— Угу… — очумело закивал головой Столяров, тревожно ощупывая скулу. — В порядке… Кажется…
Андриянов помог ему подняться и заботливо отряхнул журналистское пальто:
— Еще раз — извините нас!
Петр Григорьевич схватил Петрухина за рукав куртки и поспешно потащил «в ночь», от греха подальше.
К чести журналиста Столярова, тот не стал раздувать эту некрасивую историю, не взялся «качать права» и вопить о «нападении на свободную прессу». Лишь через пару дней Дмитрий, случайно сунув руку в карман, нащупал в нем злополучную визитку и позвонил журналисту, выдавив из себя сбивчивые извинения, которые были благосклонно и, как показалось, не без доли сочувствия приняты. Потом — слово за слово…
В общем, жур оказался на удивление адекватным парнем. Так что под занавес общения Петрухин даже поведал ему эксклюзивные подробности задержания «новокузнецких» бандитов, после которых журналист оттаял окончательно.
Вот только вопросов о Костыле более не задавал…
Ушедший в воспоминания Петрухин прозевал момент, когда сигарета истлела почти до фильтра. Прихватило-обожгло пальцы, и он, рефлекторно вздрогнув, снова очутился сидящим на скамеечке на площади Ленина. Лицом к лицу с чугунным вождем. Вождь смотрел на него с суровой укоризной, а вытянутой правой рукой указывая через реку, аккурат в сторону улицы Фурштатской. Словно бы намекал: «Очнитесь, товарищ! Работу работать нужно, а не блядовать! Отечество в опасности!»
Внимая укору Ильича, Дмитрий достал мобильный, порылся в электронной записной книжке и вызвал абонента «Столяров Вадим». С коим проговорил в общей сложности минут десять, периодически делая пометки на полях газеты.
Закончив разговор с журналистом, Петрухин набрал Аллочку:
— Привет! Ну как там ваши визитеры?.. Уходят?.. Слу-ушай, тут такое дело… Боюсь, мы сегодня не сможем увидеться. Тут одна очень важная темка нарисовалась… Да ничего я не впариваю! Вот честное благородное!.. Я помню, что я обещал. Сама знаешь: с нашим атаманом не приходится тужить… Да… А завтра во второй половине дня я тебя наберу. Наверное. Хорошо?.. Ну пока, целую… Куда целую?.. Хм… Да во все места. Включая труднодоступные…
Петрухин сбросил звонок, аккуратно сложил и убрал газету и направился в сторону Литейного моста.
Всё! Неожиданно высвободившаяся «пара часиков совершеннейшего ничегонеделания» столь же неожиданно и закончилась. И это было… замечательно. Так как на самом деле Дмитрию дико не хотелось проводить нынешний, с перспективой перетекания в постельную ночь вечер с Аллочкой.
Нескольких приватных визитов секретарши босса в холостяцкое жилище Петрухина оказалось вполне достаточно, чтобы окончательно убедиться — мать-природа редко умудряется создавать одновременно умных и красивых людей. Особенно женщин. Тем паче, буде им предоставлена подобная альтернатива, все равно 99 % барышень выберут второе.
Так вот Аллочка была глупа, причем беспросветно. И то была та самая пресловутая объективная реальность, явившаяся Дмитрию в ощущениях. Потому как: секс сексом, но как быть с «а поговорить?». А вот как раз и говорить с Аллочкой было не о чем. Да и, положа руку на сердце, не шибко хотелось. К глубочайшему сожалению, секретарша босса принадлежала к самому распространенному типу женщин — к тем, с которыми хорошо спать, но тоскливо просыпаться. К слову, почему-то именно такие бабы Петрухину, в основном, и попадались. Чуть ли не единственным исключением стала разве что Наталья, но так потому они и прожили вместе… сколько? Пять? Да практически шесть лет!
«Э-эх, Натаха-Натаха!» — Дмитрий тяжко вздохнул и помотал головой, отгоняя морок воспоминаний и вкупе с ними нестерпимое желание набрать заветный номер. Чтобы услышать до боли и дрожи родной голос.
«Э-эх, Натаха!»
Что же касается нынешнего утра… На самом деле, назначая свидание Аллочке, он всего лишь хотел повыпендриваться перед Купцовым. Пустить, так сказать, пыльцу в глаза. Вот только, как выяснилось, с виду недотепа оказался и сам парень не промах.
М-да… И ведь не то обидно, что Лёнька юрисконсультшу «Магистрали» закадрил. А то — что обвел, скотина такая, вокруг пальца! Развел как лоха последнего! И кого? Лепшего, понимаешь, кореша!
Ну да ничего! В голове у Петрухина уже сложился план весьма изящной — не мести, но мстишки. Главное теперь было дождаться возвращения Купцова из вологодских лесов…
Единственная в городке гостиница, в которую поселили питерских гостей, располагалась на центровой площади. Имени, естественно, Ленина. Сам «хотель» игриво именовался «Звездочкой», и в части уровня сервиса название было предельно честным. Правда, горячая вода в кранах все-таки наличествовала. Ну а что до всего остального — никто и не обещал, что будет легко…
В начале девятого Леонид натянул на свой не шибко атлетический торс свежую футболку, обильно обрызгался «европейским запахом года» и тщательно уложил-разгладил влажные волосы. Фена в номере, понятное дело, не водилось.
Порывшись в сумке, он достал бутылку «Белой лошади», завернул ее в газету и, немного поразмышляв, пихнул-таки в задний карман джинсов пачку презервативов. Закончив экипировку, Купцов мысленно перекрестился, вышел из номера и запер дверь на ключ, невольно отметив, что местные замки запросто выбиваются даже не с ноги, а простым ударом кулаком. Сделав всего пару шагов (городок маленький — всё близко и под рукой), он очутился перед дверью номера Асеевой. Где, слегка помявшись, шумно выдохнул и… постучал.
Почти сразу щелкнул замок, дверь открылась, и на пороге возникла Яна Викторовна — в клетчатой фланелевой мужской рубашке до колен, надетой явно на голое тело, и свитым из полотенца «гнездом» на мокрой голове.
Возникла и — уставилась на Купцова насмешливо-вопросительно.
— Э-э-э-э… добрый вечер! — не сразу среагировал на немой вопрос потенциальный кавалер.
— Добрый-добрый.
— Знаете, Яна Викторовна, а ведь это очень безответственно с вашей стороны.
— «Безответственно» что?
— Я имею в виду: открывать дверь, не интересуясь кто за ней стоит.
Асеева улыбнулась:
— Я слышала, Леонид Николаевич, как вы запирали свой номер, а потом топтались у моей двери и тяжко вздыхали. Здесь вообще превосходная слышимость.
— Да?.. Хм… А я, знаете ли, вдруг подумал, что нам с вами следует как-то скрепить наши… э-э-э-э… партнерские отношения. А тут совершенно случайно в сумке обнаружилось… вот… — Он смущенно кивнул на горлышко выглядывающей из газеты бутылки.
— Мне думается, у нас будет еще немало возможностей «скрепить». Но лично я предпочитаю сперва добиться нужного результата, а уже потом — всё остальное… Кстати, впервые слышу, чтобы бутылки заводились «совершенно случайно». — Асеева лукаво сощурилась. — А ну как то враги в багаж подбросили?
— Я, наверное, не вполне корректно выразился… просто…
— Извините, Леонид Николаевич, но вот честное слово — я сегодня жутко подустала. А завтра у нас с вами очень непростой день. Так что лично я — спать. Чего и вам советую.
— Спасибо, — потерянно кивнул Купцов. — За совет.
— Не за что. Спокойной ночи.
— Спокойной.
Всё, занавес! Дверь плавно затворилась, и дивное изображение пропало, сменившись статичной «пустой» картинкой.
«Антракт, негодяи!..»
Купцов сердито свинтил пробку и прямо здесь, в гостиничном коридоре, приняв позу горниста, влил в себя внушительный глоток обжигающего заморского пойла.
— Леонид Николаевич! — отчетливо прозвучало из-за закрытой двери. — Не забывайте закусывать!
Купцов от неожиданности поперхнулся, лишь в последний момент удержав в горле рванувшую было на выход жидкость.
— А я ведь вас предупреждала! Здесь — феноменальная акустика!..
Это была тяжелая бессонная ночь. Формально проходившая по разряду белых, хотя и с наступательно берущим своё сумеречьем.
Тяжелая ночь. Но, безусловно, стоившая потраченных на нее киловатт-свечей. Так же как стоила свечей и сама затеянная Юрием Платоновичем Шмаковым большая, многоходовая партия-игра. Которая неуклонно, что то сумеречье, приближалась к своей развязке.
Прилетевший в родной город накануне вечером Шмаков прямо из «Пулково» отправился в центр, в отель «Амбассадор». И там почти пять часов кряду провел в муках творчества в тандеме с компьютерных дел мастером Грибковым. Который, признаться, давно и окончательно заколебал его своим нытьем и нравственными терзаниями… Ну да плевать на них — на компьютерщика и его рефлексии. Если сегодня дело выгорит, у Грибкова высвободится достаточное количество времени, чтобы полежать и подумать о своих жизненных перспективах. А покамест главным было то, что склеенный из кусочков Результат (он же, если угодно — Мистификация) на порядок превзошел более чем осторожные шмаковские ожидания.
После нелепого идиотского случая с перебоями энергии в здании министерства, когда Юрий Платонович так и не сумел восстановить перекачиваемую на ноутбук запись ключевого «разговора по существу» между Тигуновым и его абреком Куркаевым, он, признаться, опустил руки и почти отказался от дальнейшей реализации своей виртуозной затеи. Понимая, что второй такой шанс судьба ему вряд ли подгонит. Однако боги (или все-таки черти?) оказались снисходительно-милосердны. И вот теперь, убаюкиваемый плавным покачиванием таксомотора, Шмаков, вполне довольный собой, катил из «Амбассадора» в свое царскосельское коттеджное гнездышко. О существовании коего на балансе недвижимости Юрия Платоновича в этом мире знали всего несколько человек.
Катил, чтобы немного передохнуть, привести себя в божеский вид, после чего — снова ринуться в бой. Потому что, как некогда пророчески поведал Блок, «покой нам» всё еще «только снится».
Отгородившись массивными наушниками от внешнего мира в целом и от настроенного на волну «Радио Шансон» таксиста в частности, Юрий Платонович ностальгически разглядывал мелькающие за стеклом урбанистические пейзажи Купчина и нон-стопом гонял итоговую сведённую запись.
С каждым прослушиванием она нравилась ему больше и больше…
— …Руслан! А про этого долбаного свидетеля удалось что-нибудь выяснить? Это точно никакая не провокация?
— Абсолютно. Совершенно левый чувак. Действительно проходил мимо, ну и… решил, блин, поиграть в Тимура и его команду. Короче, чистой воды форс-мажор.
— Да уж, форс-мажор! Из разряда «подкравшийся песец»!..
— Пал Андреич! Я тут, пока из Питера летел, знаете чего подумал? Может, нам этого свидетеля — ТОГО? Нет человека — нет проблемы. Адрес достать — как два пальца. А все остальное, как говорится, дело бабок и огнестрельной техники.
— Хорошо. Вот что, Руслан, слушай меня внимательно. Это надо будет сделать максимально быстро, красиво и без лишнего шума. Саму тему надо провернуть не позднее вечера субботы. Уяснил?
— Да.
— Деньги отвезешь Бруно. Он уже на низком старте. После того как исполнишь, разрешаю взять неделю отпуска. Ты ведь, кажется, на Мальдивы собирался?
— Ага.
— Вот как раз и съездишь, развеешься. Но сперва надо закончить наше общее дело.
— Хорошо, Пал Андреевич. Я постараюсь.
— Да уж постарайся. Умудрился намусорить — сумей и убрать за собой…
Пыльный солнечный свет робко пробивался в гостиничный номер сквозь в нескольких местах прожженную сигаретой, тоскующую по прачечной штору. Сшитую из столь плотной материи, что весьма ощутимый с утра норд-норд-вест не мог поколебать ее абсолютной статики.
За окном азартно переругивались пернатые. Их визгливый полифонический гундёж, доносившийся через распахнутую форточку, умиротворяюще действовал на человека, привыкшего засыпать и просыпаться исключительно под фоновое скрежетание шмыгающего под окнами общественного и частного транспорта.
Хорошо спалось Купцову в провинциальной глуши. Ох и хорошо!
Впрочем, практика показывает, что после беззакусочного употребления «в одну харю» сорокаградусной жидкости общим количеством в три граненых стакана, мертвецки забудется даже и богатырь, страдающий хроническим расстройством сна.
Ну да любому умиротворению все равно когда-то приходит конец. Опять же, «не всяку кручину заспать можно». А кручинился Купцов, как нетрудно догадаться, по причине случившегося накануне «Ватерлоо», в коем он оказался разбит на голову, не успев даже вступить в само сражение.
Потому и накушался он неприлично на ночь глядя.
Потому-то всю ночь ему и снилась Яна Викторовна в разных, не самых пристойных ситуациях и позах.
Потому-то он и не сразу сообразил, что настойчивое «Леонид Николаевич! Алё!» является не логичным продолжением сна, а раздается вполне себе наяву. Сопровождаясь монотонным постукиванием кулачка в дверь купцовского номера.
— …Леонид Николаевич! Алё!.. Вы там как? Живы?.. Па-адъем!
Купцов, наконец, выпутался из объятий Морфея (вернее — супруги его Марфуши), с усилием приподнял набрякшие веки и удивленно уставился в недвижимую тряпку на окне.
«Кто я? Где я? Какого я?..»
— Инспектор Купцов! Вы меня слышите? Подъем! Солнце уже высоко!
Запоздавшее с побудкой купцовское сознание нехотя шелохнуло мозг, и Леонид в панике подкинулся на одноместной койке.
Жалобно взвизгнула панцирная сетка.
— Яна Викторовна?! — хрипло пробасил, а на деле выдал подобие бельканто Купцов и замотал головой в поисках места ночевки джинсов. — Это вы? Извините я… я был в душе. И не слышал, как вы стучали!.. Одну минутку! Я сейчас.
Он метнулся в угол комнаты, попутно бросив взгляд в зеркало, и… буквально похолодел от увиденного. Потому как рожа там отражалась помятости в высшей степени омерзительной.
— Мы ждем вас в столовой, — раздался в ответ привычно-насмешливый темборок Асеевой. — Через площадь, строго напротив главного входа. Вам заказать что-нибудь?
— Да. Если можно — минералки и кофе.
— Поняла. На мой вкус.
Теперь к насмешливости добавилось еще и легко угадываемое презрение. Или это страдающий Купцов просто принял нежелаемое за действительное?
Зацокали, удаляясь, по коридору звонкие асеевские каблучки. Даже на таком почтительном расстоянии болезненно отдаваясь молоточками-эхом в похмельной голове.
Ну, здравствуй, Утро! Хочешь финик?![14]
Минут через пятнадцать более-менее пришедший в себя после спринтерского отмокания в душе Купцов выполз из гостиницы и аккуратно, стараясь не делать резких движений, поплелся в направлении «строго перед собой». Ориентиром служила припаркованная возле столовки тускло-серая, пожившая «мазда» с надписью по борту «Охранное предприятие „Квадрига“». На этой тачке Купцова с Яной вчера торжественно, хотя и без фанфар, встретили в аэропорту Череповца и переместили к месту временного проживания.
Столовая располагалась на первом этаже мрачноватой расцветки кирпичного двухэтажного домишки, принадлежащего к числу немногих чудом сохранившихся в городке исторических достопримечательностей. По крайней мере на входе, аккурат под аляповатой вывеской «ИП РАГИМОВА. Столовая „Уют“. Еж. с 8-00 до 19–00», красовалась косенькая табличка «Образец здания складского назначения второй половины XIX века, стиль „классицизм“. Охраняется государством».
Возле дома хаотично, словно на пляже, в землю были воткнуты несколько линялых фирменных зонтиков местной пивной компании «Скобарь», пластиковые столы под которыми предназначались для любителей трапезничать на открытом воздухе. Положа руку на сердце, сейчас Купцов с куда большим удовольствием разместился бы под одним из зонтов, рискнув поправить здоровье «скобарем». Тем более что воздух в столовской зале, куда он через минуту вошел, оказался сперт, прогоркл и насквозь прокурен…
По причине утра субботы народу внутри практически не было. Помимо предающихся чревоугодию Асеевой и Володи, в данный момент здесь лакали пивко два местных алкаша да в самом дальнем углу, у окошка, сидел с баночкой псевдоджина стриженный под «полуноль», неприятного вида качок в застиранном спортивном костюме. Такой вот этнографо-культурологический привет из девяностых.
— А вот и Леонид Николаевич!
Накануне зажигавшая в легкомысленной маечке Яна Викторовна сегодня облачилась в брючный костюм, вернувшись к строгому деловому стилю. Невзирая на наличие отсутствия в отеле «Звездочка» привычных бытовых удобств, выглядела она необычайно свежо и благоуханно. В общем, «ажно завидки берут!».
— Здрасте, — хмуро кивнул даме Купцов, усаживаясь, однако, поближе к охраннику. Потому как — амбре.
— Доброе утро. Хотя… Судя по выражению лица, могло быть и подобрее? — не удержалась от шпильки юрисконсультша.
— Нормальное. Привет, Володя.
Леонид обменялся вялым рукопожатием с белобрысым, крепким пареньком в униформе охранного предприятия «Квадрига» и много живее потянулся к бутылке с минералкой. Наблюдавшая за ним Асеева улыбнулась и двинула в его сторону тарелку с желтым квадратом омлета в обрамлении россыпи баночного горошка и двух виньеточно выгнувшихся в процессе варки сосисок.
— Вы бы сперва поели, пока все окончательно не остыло.
— Спасибо, — стараясь не дышать в дамскую сторону, буркнул Купцов и принялся нехотя ковыряться в тарелке.
— Так какой у нас на сегодня будет распорядок дня? — спросил Володя, деловито вынимая из нагрудного кармана форменной куртки маленький блокнотик и огрызок карандаша. Блестящая металлическая пуговица, на которую застегивался карман, сейчас критично болталась на ниточке, грозя оторваться. Так что издалека казалось, будто на груди у него висит миниатюрная медалька. А лежавшая рядом форменная кепка, наподобие «афганки», дополнительно усиливала и без того «героицкий» вид сотрудника «Квадриги».
— А вот как раз это я сейчас и выясню, — Асеева достала из портфельчика мобильник. — Прошу прощения, господа! — Она поднялась, отошла в сторонку и начала негромко общаться по телефону.
Улучив момент, Володя возбужденно заговорил:
— Леонид Николаевич! Тут такое дело! Наши парни этой ночью возле дома Семеновой срисовали «тарасовских». Чего-то они там… короче, нехорошо крутились.
— А «тарасовские», они чьих будут? — осторожно уточнил Купцов, подозревая, что в памяти после вчерашнего могут зиять пустоты.
— Это такая приблатненная команда из Череповца. Они на прежнее заводское руководство работают.
Хвала богам! Пускай и запоздало, но Леонид припомнил вчерашний разговор с местным старшиной «Квадриги» — угрюмым человеком-горой Епифанцевым. В ходе которого, собственно, сам Купцов и порекомендовал Сергею Ильичу выставить к выставленному на продажу дому супруги покойного директора круглосуточный пост охраны. Пущего спокойствия ради.
— Значит, говоришь, «тарасовские»?
— Ага. У нас с ними уже была пара серьезных стычек. До огнестрела, правда, не доходило, но ножи-кастеты свистели… Видите вон того бычка, — охранник кивнул в сторону парня, продолжавшего расслабленно тянуть «ягуара» из баночки. — Есть у меня подозрение, что он как раз из них.
— Так подозрения или все-таки основания?
— Не знаю. Раньше я его не видел. Вот только странно всё это.
— Что именно?
— Он зашел практически следом за нами. И вот уже минут двадцать цедит баночку бабского пойла объемом в 0,33. При его-то габаритах!
— Хм… Да вы, батенька, прям натуральный Ераст Фандорин! — усмехнулся Купцов и опрометчиво мотнул головой.
В затылок тотчас впились миллионы невидимых иголок.
— Что? Фигово? — сочувственно отреагировал на болезненную мимику питерского гостя Володя. И рассудил авторитетно: — Это у вас с непривычки. От нашего «Скобаря» у всех приезжих поначалу башка болит. Там ведь почти девять оборотов.
— А разве я… — удивился Купцов, но тут же досадливо прикусил язык. Потому как: «А ведь точно! Было, было под Полтавой!» Как раз с Епифанцевым по прибытии на место они и приговорили по паре кружек — за знакомство и за стратегию.
Теперь понятно, почему голова с утра как… как царь-колокол.
— Хм… Слухай, Вов! При таких раскладах не можешь на время, пока мы здесь, ствол для меня раздобыть? А то… вроде как направили юриста охранять, а я все равно что голый. Вон, — Леонид покрутил в руках вилку, — разве что имущество столовское стырить?
Володя, поколебавшись, виновато развел руками:
— Простите, Леонид Николаевич, свое служебное дать не могу. В два счета погонят… А вы к начальству обратитесь, к Сергею Ильичу.
— Так Епифанцев твой сразу после нашего разговора вроде как с мужиками на охоту укатил?
— Блин, точно! Чего-то я того, затупил… А вы шокером умеете пользоваться?
— А чего там уметь? Штыком — коли, длинным — коли!
— Вот его могу одолжить. У меня как раз есть с собой. Кстати, очень неплохая модель. Высокочастотный.
— Ну на безрыбье и задница соловей! Давай хоть шокер!
Володя сунул руку за пазуху, и Купцов предупредительно зашептал:
— Перед Яной игрушку не засвети! Не стоит барышню лишний раз пугать.
Охранник понимающе кивнул, сделав вид, что завязывает шнурок, наклонился и под столом передал Леониду шокер. Тот его столь же воровато принял, сунул под брючный ремень за спиной, прикрыв свитером, и пробормотал с заметным раздражением:
— М-дя, как цинично сказал бы в подобной ситуации Димон Пучков, он же который Гоблин: «А ведь, будь у него на руках короткоствол, все могло сложиться несколько иначе».
— Вы чего, знакомы с Гоблином? — уважительно выгнул бровь Володя.
— Было дело. Правда, давно, еще по прежней работе. А что?
— Клевый чувак! Я всегда стараюсь фильмы именно в его переводе смотреть. Правда, в этой дыре их хрен достанешь… А вы из нового, «Рок-н-рольщика» видели? Нет? Да вы че?!! Там, короче, полный улет!..
Пока охранник Володя в подробностях пересказывал Купцову незатейливый сюжет последнего фильма Гая Ричи, примерно в километре от «Уюта», в штаб-квартире здешнего шерифа, знакомый нам Павел Тимофеевич Бажанов приватно общался с оставленным на хозяйстве заместителем начальника отдела майором Митрохиным. И хотя эти двое давно и неплохо знали друг друга, разговор промеж них всё никак не склеивался.
Майор тянул время за стрелки и флегматично отбрехивался. А вот Павел Тимофеевич, напротив, нервничал и всё поглядывал на наручные часы. Стоимость которых, между прочим, превышала совокупный месячный бюджет данного конкретного полицейского околотка.
— Борис Петрович, я ведь не требую от вас чего-то запредельного! Всего лишь — четкого соблюдения законности и порядка! Правопорядка! На стражу которого, заметьте, вы сюда и поставлены.
— Вот только давай без этих твоих словоблудий! — поморщился Митрохин.
Это был тучный, приземистый дядька с угрюмым взглядом маленьких мутных глаз и крутым лбом. Пересидевший в должности вечного зама «и Крым, и Рим», и с несколько десятков милицейских реформ. По кисло-вытянутому выражению физиономии майора было видно, что нынешний визит Бажанова ему неприятен. Однако в силу исторически сложившейся в городке системы сложно выстроенных взаимоотношений между полицией и «тарасовскими», равно как между старым и новым руководством «Интеграла», Борис Петрович сейчас был вынужден, как минимум, любезно выслушать посетителя.
— Хорошо, обойдемся. Но! Неужели вам самому не надоели эти питерские уроды? В конце концов, чей это город?
— Паша, кончай меня лечить! Чего ты хочешь?
— Мне нужно, чтобы ваши бойцы оперативно среагировали на вызов и столь же оперативно повязали питерских интриганов. Вместе с их «квадриганами».
— И на каком основании? — хмуро уточнил Борис Петрович.
— Не беспокойтесь, основания будут. Главное, вовремя оказаться на месте! А там — приземлить всех, доставить в отдел и продержать… э-э-э-э… ну, допустим, до завтрашнего утра. Всех делов-то! Было бы о чем говорить?!
«Кабы было „не о чем говорить“, ты бы с этой темкой не ко мне, а к шефу выкатился», — мрачно подумал Митрохин.
Меряющий шагами невеликий ментовский кабинет Бажанов в очередной раз дошагал до окна и бросил косой взгляд на улицу.
А там, во дворе, возле полицейской «буханки» стояли трое парней из его свиты, в коих Володя из «Квадриги» опять-таки опознал бы «тарасовских» ребят. Парни лузгали семечки на пару с лопоухим сержантом из дежурки и дружно, в голос, гоготали. Такое вот имело место быть трогательное единение простого народа и переаттестованных, а следовательно, лучших из лучших сотрудников народной же полиции.
— А вызов, я так понимаю, будет по зеленой ракете? — шутканул майор.
— Смешно, — качнул головой Павел Тимофеевич, отходя от окна. — Вызов будет сделан по мобильному телефону. Персонально от вас требуется всего лишь устное распоряжение, чтобы начиная часиков с полудня полицейский патруль, а лучше несколько, тусовался в районе Слободки. Вызов поступит именно оттуда.
— «Несколько»! Может, тебе вообще весь личный состав туда стянуть? Все пятнадцать с половиной землекопов?
— Нет. Весь не нужно. Пары экипажей будет вполне достаточно.
— И на том спасибо.
— Ну так как? Договорились? — уточнил Бажанов и расплылся в панибратской улыбке. — Да не хмурьтесь вы так, Борис Петрович! В конце концов, что и кто вам эти питерцы? Мы-то с вами хотя бы земляки. Можно сказать, почти родные люди.
— Во-во. Нашему забору двоюродный плетень.
— У вас сегодня слишком мрачное настроение, господин майор, — умозаключил Бажанов. Он дернул молнию барсетки, вытащил из нее приятной глазу толщины пачку купюр, перетянутых резинкой, и небрежно скинул на замначальственный стол. — Надеюсь, сия скромная сумма пускай и немного, но все-таки его подымет.
Митрохин обреченно потянулся за лежащими здесь же, на столешнице, сигаретами и отточенным движением локтя как бы между прочим смахнул пачку в приоткрытый ящик стола.
Вот оно, мастерство! То самое, которое не пропьешь!
Инда, иначе и быть не могло. Потому как обратно они: «и Крым, и Рим», и с несколько десятков милицейских реформ…
— Ну вот, я обо всем договорилась, — возвратилась к столику довольная Асеева. — Прямо сейчас выезжаем, забираем Марью Ивановну и выдвигаемся с ней в агентство недвижимости, оттуда — в банк, а затем возвращаем ее домой. Учитывая, что все бумаги оформлены, думаю, на вечерний самолет вполне успеваем. Так что после — в гостиницу, хватаем сумки и — в Череповец.
— Прекрасный план, — согласился Купцов. — Но, с вашего позволения, я внесу в него некоторые коррективы.
— Какого рода?
— В агентство и банк вы поедете без меня.
— Что, Леонид Николаевич, головка «бо-бо»? — В голосе Асеевой одновременно прозвучали и лукавство, и разочарование.
Но Леонид стоически проигнорировал и первое, и второе:
— Володя! Вручаю тебе Яну Викторовну под персональную ответственность!
— Слушаюсь! — шутливо козырнул охранник.
— Идем далее: в агентстве постарайтесь вскользь упомянуть, что в Питер мы возвращаемся завтра дневным рейсом. У нас ведь забронированы билеты и на завтра?
— Да. Но я не понимаю…
— Потом, все вопросы потом, — бесцеремонно отмахнулся от юрисконсультши Купцов. — Володя, рядом с банком есть заправка?
— В двух кварталах, на углу Либкнехта и Цветочной.
— Отлично. Сопроводив женщин в банк, отъедешь туда заправиться. Скоординируешь меня по телефону, и я буду ждать тебя там, предварительно захватив вещи из гостиницы. ВСЕ вещи! До нашего с тобой возвращения женщины, — Леонид красноречиво посмотрел на Асееву, — помещения банка не покидают! Все ясно?
— Понял! Сделаем! — посерьезнел Володя, адекватно среагировав на купцовскую тревожность. А вот юрисконсульт «Магистрали» таковую не уловила.
Потому попыталась взбрыкнуть:
— И все-таки, Леонид Николаевич! Может быть, вы нам объясните? В чем…
— Яна Викторовна! Давайте каждый будет заниматься своим делом! Договорились? Тем более что в силу данных мне Виктором Альбертовичем полномочий старшим в этой поездке назначен я. Не так ли?
— Вы, вы, товарищ инспектор. И старший, и страшный. Успокойтесь.
— А я и не волнуюсь. Пока. Хм… Ключ от вашего номера будьте любезны! — Асеева одарила Купцова сердитым взглядом, однако ключ все же отдала. — Спасибо. А теперь — разбежались. Телефоны не выключать. И — созвон после каждого отработанного этапа…
Володя и Яна Викторовна послушно и почти синхронно поднялись из-за стола и направились к выходу. Купцов же намеренно продолжил ковыряться в омлете, искоса наблюдая за реакцией на их удаление «качка с джином».
Реакция оказалась предсказуемо-правильной. В том смысле, что качок растерянно захлопал глазами и излишне суетно принялся куда-то звонить и что-то сбивчиво объяснять. Что ж, все верно, все так и должно быть: объект наблюдения, ненадолго воссоединившись, снова разделился на две самостоятельные группки. И теперь представитель «тарасовских» явно нуждался в инструкциях на предмет дальнейших действий.
Выждав еще пару минут, Купцов отставил почти нетронутую тарелку, потому как кусок в горло не лез, и, прихватив бутылку с водой, покинул помещение столовой.
Ни разу по пути не обернувшись, он вернулся в однозвездную «Звездочку», поднялся к себе в номер и уже здесь, аккуратно отодвинув уголок шторы, принялся изучать обстановку. А она, обстановка, оказалась не шибко хороша: качок, всё с той же, по-видимому, банкой сменил диспозицию и переместился под «скобарные» зонтики. Причем место выбрал достаточно грамотно, расположившись так, чтобы максимально контролировать подходы к гостинице. Равно как — отходы и отъезды.
— Интересно девки пляшут… — недовольно пробормотал Леонид, отходя от окна. — Ну, Брюнет, ну, скотина! Не мог загодя предупредить, что здесь, оказывается, такие сицилийские страсти бушуют… «Тарасовские», блин, супротив «купцовских»…
Затухающее эхо донесло полуденный «бабах» Петропавловской пушки. Следом за ним, являя образец педантичности, в створе улицы Фурштатской показалась спортивная фигура оперативника Гладышева.
Фигура держала курс на сидящего на скамейке Дмитрия Петрухина и, по мере приближения оной, всё отчетливей прорисовывалось выражение её, фигуры, лица.
И, в отличие от добродушно-расслабленной петрухинской физиономии, выражение это было крайне недовольным.
— Ты дни календаря, случаем, не попутал? Сегодня, если вдруг запамятовал, между прочим, суббота!
— А как же «если где-то человек попал в беду — мы поможем» и прочая бла-бла? — привычно фальшиво напел обладатель твёрдой «тройки» по музыке Петрухин. — Да ты присаживайся, Жора! Как говорится: в ногах и на начальственных коврах правды нет.
Гладышев послушно опустился на скамейку. На ту самую, где утром двадцать первого июня Дружников протирал штаны, поджидая жертву.
— Ну? И кто у нас на этот раз? Попал?
— Попал у нас киллер, — Петрухин поцокал языком. — Ох и хорошо попал!
— Ты поэтому назначил мне романтическое свидание возле дома покойного?
— В общем, да.
— Знаешь, Дима, символизм как жанр меня не слишком привлекает.
— Чего сказал?
— Я говорю, что не вполне понимаю, каким образом мы ему теперь можем помочь?
— А помогать мы собираемся не взывающему ко мщению призраку Червеня, а вполне себе живому ключевому свидетелю Грибкову.
С этими словами Дмитрий протянул оперативнику давешнюю «макаку». Со статьей о подвиге героя.
— Ну да. Был я на этом мероприятии. А в чем событие?
— А событие в том, что я общался с автором материала. Как выяснилось, мы с ним… хм… немного знакомы.
— И чего?
— А того, что, поскольку заказанный под статейку газетный объем был невелик, в нее не вошла одна вкусная подробность.
— Что за подробность?
— Журналист кулуарно поинтересовался: что привело нашего героя на место, в котором вскоре разыгралась кровавая драма? В ответ герой сумбурно поведал, что в этот час поджидал неподалеку свою женщину. Которая якобы вот-вот должна была выйти из дома.
— Я в курсе. По-моему — ненаказуемо?
— Адресочек дамы сердца вы, естественно, не записали и визитов к ней не наносили, так? — невозмутимо поинтересовался Дмитрий.
— На фига? Ты, вообще, к чему клонишь?
— А еще, — Петрухин ткнул пальцем в статью. Точнее, в иллюстрирующую ее картинку, — у Грибкова очки. И отнюдь не солнцезащитные. Теперь понимаешь?
— Нет, — честно признался Гладышев.
— М-да, товарищ Жора, налицо все признаки синдрома выходного дня. Давай-ка, дружище, переводи мозг из субботнего режима в будничный!.. Вспомни, ты же сам нам с Лёнькой рассказывал, что вы изъяли видео со всех камер наблюдения, выходящих на кусок Фурштатской. По всему маршруту от подъезда до тачки Червеня. Так?
— Допустим.
— А тут и допускать нечего! Загримированный киллер Дружников красуется на записях ажно трех камер. Однако никаких «грибковых», я так понимаю, камеры окрест почему-то не выхватили? А коли так: где, скажи на милость, тусил наш влюбленный слепошарый герой?
Оперативник задумался:
— Знаешь, а ведь мне это как-то и в голову не пришло… Погоди! Но, может, он ждал свою бабу в подъезде на лестничной площадке? В машине, наконец?
— У Грибкова есть машина? Проверяли?
— Нет. В смысле — не выясняли.
— Обратно прокол. Но все равно: если бы свидетель сидел в машине поблизости, тогда камеры должны были зафиксировать, как он из нее выбирается, запирает салон и падает на хвост киллеру. Логично?
— Более-менее.
— И на том спасибо. А вот если Грибков все-таки находился в машине, но чуть дальше, равно как если он отирался у окна на лестничной площадке, что мы получаем с гуся?
— Что?
— А получаем мы, что хрен бы твой очкарик чего углядел! — торжественно предъявил козырного туза Петрухин.
Туза этого он выпестывал с вечера прошлого дня. Когда, влекомый оперским чутьем, подорвался сперва сюда, на место былого преступления, а затем поехал на встречу с журналистом Соболевым.
— Ты пойми, Жора! Само событие заняло пару-тройку секунд, вряд ли больше: киллер подошел к тачке Червеня, наклонился, выстрелил, выпрямился, ушел. Даже при стопроцентном зрении на расстоянии это смотрелось как… Как «огоньком не угостите?». Теперь врубаешься?
— Хочешь сказать, Грибков врет? — ошеломленно спросил Гладышев.
— Наконец-то дошло! Именно! Либо врет, либо действительно видел, но… хм… как-то иначе.
— «Иначе» в твоей интерпретации это как?
— А я почём знаю? — чуть подсдулся Дмитрий. В его логическом выстраивании картины произошедшего момент «явления Грибкова» продолжал оставаться самым слабым звеном. — Например, вооружившись оптикой. Или еще как-нибудь. В любом случае, согласись, при таких раскладах — немного другая история вырисовывается?
— Согласен, — в глазах оперативника запоздало зажглись огонечки профессионального азарта. — Раз пошла такая пьянка, надо выдергивать Грибкова на повторный допрос. И колоть!
— Вам бы всё колоть, — проворчал Петрухин. — Сначала своими руками героя из него слепили почти всесоюзного масштаба. Вон даже часы казенные подарили. А теперь этими самыми часами готовы ему же, да по сусалам. И хорошо еще коли так. А не куда пониже да поглубже. Так сказать, ректально. А что? Прецеденты случались.
— Борисыч, кончай глумиться! Думаешь, то была моя инициатива?
— Знаю, что не твоя. Иначе я бы другие эпитеты подобрал… Но тут ты прав — переговорить с Грибковым — по новой, да пожестче — безусловно, следует. Вот только перед этим неплохо бы провернуть одно дельце. Собственно, за этим я тебя и высвистал.
Гладышев посмотрел на Дмитрия дружелюбным, но настороженным взглядом:
— Что за дельце?
— Предлагаю для чистоты эксперимента повторить весь путь отхода Дружникова. Вплоть до перекрестка, на котором его взяли доблестные гайцы.
— А смысл?
— Вот ты, Жора, веришь в мистику? И в прочий подобный оккультизЬм?
— Не особо.
— И я не верю. Ну не с неба же свалился прямиком на Фурштатскую Грибков! Где-то, в какой-то точке, в то утро он должен был объявиться, засечь преступление и потянуть киллера. Так?
— Допустим.
— Хм… Опять ты свое «допустим»!.. Я к чему клоню: микрорайончик здесь — сплошь офисно-магазинный. А значит — все взрослые, все с камерами слежения. Времени прошло не слишком много, и теоретически записи от 21 числа у кого-то могут сохраниться.
— Да понял я, понял, к чему ты клонишь. Я ведь только с виду произвожу впечатление идиота.
— Самокритичное отношение к себе — это хорошо, это правильно. Итак: предлагаю в поисках видеофиксации следов свидетеля расширить, как выразился бы телеведущий Дроздов, ареал его возможного обитания.
— А тебе не приходила в голову такая простая мысля, что эта работа — она на пару дней и для цельной бригады?
— Фигня! Глаза на стрёме боятся, а ноги — делают! Опять же, нас интересует строго конкретный временной интервал хронометражом не более двенадцати минут… Не скажу за производительность бригады, но с подобной работенкой я справился бы часика за два.
— Так уж и за два? — усомнился Гладышев.
— Я бы с тобой, Жора, забился на спор. И показал — как это делается в Одессе и ее городах-побратимах: Кишиневе, Стамбуле и Хайфе. Вот только с некоторых пор лишен полномочий в лице полицейской ксивы.
— За Хайфу небось только сейчас придумал?
— Ничего подобного. Это парадоксальное знание засело в мою голову еще три года назад, когда мы в Одессу за одним мазуриком катались.
— Поймали?
— Спрашиваешь! Его в первый же день коллеги-хохлы приняли, а нам тогда командировочные с горочкой, на целых три дня выписаны были. Так что мы потом еще двое суток с местными операми плотно гудели. Э-эх! Лепота! — Петрухин мечтательно зажмурился, предавшись воспоминаниям. — Там, помнится, оперок один был, Геша Скарга, — сверхколоритный товарищ. Такой, знаешь, очен-но нашенский типаж, из разряда «он любил выпить, но не любил, когда что-то плохо лежит». Ух мы с ним и выдали! Цимеса с фрейлехсом!.. М-да… Ладно, что-то меня в «ту-степ» повело… Так чего: мы делаем или где?
На лице оперативника обозначилась напряженная борьба профессиональных терзаний с внутрислужебными сомнениями:
— Ты, Дима, складно звонишь. И идея твоя, поверь, мне глубоко симпатишна. Вот только… Тема с убийством Червеня — это уже как бы не наша подследственность.
— И? Ну-ну, давай, не ссы, резюмируй!
— Может, проще поступим? — осторожно предложил Гладышев. — Сольем эту тему ребятам из СКП? У них и возможностей для реализации всяко больше.
— Да ребятам из следственного эта тема — ехала-болела! На хрена им заморачиваться, если киллер и без того на кармане?
— Хм… наверное, ты прав.
— Нет, дружище, если я в чем и прав, так это в том, что сия заблуда не нужна лично мне! — набычился Петрухин. Отчетливо давая понять, что страшно разочарован проявлением такой вот бесхребетности собеседника. — Мне за это денег не платят! В отличие от… не будем показывать пальцами. Короче, Жора: если с твоей стороны имеет место быть окончательное «нет», тогда — извиняй, что сдернул, и разбегаемся. В конце концов, у меня сегодня тоже законный выходной.
Гладышев взял качаловскую, на четыре нервных затяжки, паузу и наконец решился:
— А, черт с тобой! Делаем!
— Хорошенькое дельце! Вот она, пресловутая полицейская неблагодарность, она же — несправедливость! О которой нынче так много пишут отечественные средства массовой информации.
— Ты о чем?
— Одних за сомнительную помощь следствию часами одаривают. А других за отчетливую, не побоюсь этого слова, гражданскую позицию — чертями чертя́т почем зря.
— Не стенай. Даю слово, что, если с твоей авантюрой у нас хоть что-то выгорит, будет тебе благодарность.
— Надеюсь, объемом не ниже 0,7-ми?
— Там поглядим. Все, пошли, прошвырнемся по офисам. Возьму такой грех на душу. Тем более что — одним больше, одним меньше…
— Угу. Уходя, он поступил благородно: на себя взял грех, а ее оставил всего лишь с ребенком, — хмыкнул Петрухин, поднимаясь.
И они отправились «швыряться» по офисам.
В коем занятии весьма преуспели…
Второй раз по ходу нашего повествования нетерпеливо забегая вперед, поведаем, что на искомую запись они наткнулись ровно через полтора, без нескольких копеечек-минут, часа. Так что, кабы предлагавший пари Дмитрий и в самом деле взялся за эту работу в одиночку, таковой спор он, похоже, выиграл.
Впрочем, не суть принципиально: с какой крейсерской скоростью был достигнут результат — три посещенных офиса в час или, допустим, три с половиной? В данном случае много любопытнее другое: в процессе своих поисков сыскари посетили в том числе расположенный на углу двух «Ч» (Чайковского и Чернышевского) легендарный питерский кафетерий «Колобок». Который окучили достаточно быстро и ушли несолоно хлебавши — как в прямом, так и в переносном смысле.
Но вот если бы они задержались там на пару чашек кофе, да устроились бы в непосредственной близости от двух мирно беседующих разновозрастных мужиков, да по-оперски чуткими слуховыми рецепторами выдернули бы из семантики мужицкой речи несколько раз отчетливо прозвучавшую фамилию Грибков — кто знает, возможно, дальнейшие события покатились совершенно под иную горку.
Ну да, как некогда высказался классик: «Если бы Иван Грозный вместо Казани взял Лиссабон, в Португалии сейчас люди жили несколько иначе».
— Еще раз повторяю: в мясо калечить не нужно. Немножечко попинали, и — всё. Клиент хилый, как бы ненароком не загнулся.
— Сделаем. Ва-аще без проблем! — под завязку набитым беляшом ртом подтвердил Гиря.
— Сегодня он вернется домой после девяти вечера. Исходя из чего…
— А если раньше?
— Я сказал ПОСЛЕ девяти!
— Ну хорошо, — поспешил завернуть сомнения обратно Гиря. — Девять так девять. Нормальное время.
— Заберете у него только мобилу! Все остальное — деньги, часы, что там еще? — должно остаться при нем. Ясно?
— Ясно, — нехотя подтвердил Гиря.
— Только очень тебя прошу, поаккуратнее! Рожу свою перед ним не светани.
— Да Пинцет с этим задохликом и сам одним мизинцем справится.
— Что за погоняло такое идиотское?
— Так ведь Геша — он полтора года на медицинском учился.
— А почему недоучился?
— Отчислили. За неуспеваемость. И за торчки.
— Хм… Ну и кадры ты себе подбираешь.
— А чё? Нормальный такой, прикольный чувак.
— Смотри, как бы он в самый неподходящий момент тебя того… не приколол. В противном случае… — Шмаков вздохнул. — Ладно, я тебе не мама, не мне тебя учить.
Учить Гирю и в самом деле не стоило. Хотя бы потому, что поздно. Да и не в коня корм. К своим двадцати восьми годам Гиря был человеком с богатой криминальной биографией, имел за сутулыми плечами две условных судимости, с десяток административных взысканий и бесчисленное количество приводов.
— Да вы не переживайте! Все будет пучком! — уверенно сказал Гиря и смачно рыгнул, утрамбовывая в желудке остатки беляша. — Мы ж не идиоты!
— Очень тебя прошу: докажи последний тезис не словом, но делом.
— Чего?
— Я говорю: как сделаете, сразу отзвонись. Если все пройдет нормально, скажешь… Ну что ты должен будешь сказать?
Гиря изобразил на необремененном интеллектом челе лихорадочную работу мысли:
— Я должен буду сказать: «Извините, я по ходу не туда попал».
— Молодец, хороший мальчик. — Шмаков повертел головой по сторонам и кликнул официантку: — Девушка, счет будьте любезны!
— А можно мне еще пиво?
— Девушка, еще пиво и общий счет, — внес поправку Юрий Платонович и ответил на подавший голос мобильник: — Да, Юля… Нет, на вторую половину не вернусь, к сожалению. У меня меньше чем через два часа поезд… Да, «Сапсаном»… Нет-нет, всё было замечательно, спасибо. А итоговые материалы конференции перешлите с курьером… Да… Конечно: и расскажу, и доложу. Приятно было познакомиться… Да… Есть интересная молодежь, любопытные проекты, так что будем стараться поддерживать… Да… Всего доброго…
В мероприятие с пафосным названием Третья Всероссийская молодежная научно-практическая конференция «Тенденции и перспективы развития массового спорта в современных экономических условиях России» Шмаков вписался исключительно для того, чтобы обставить нынешнее появление на невских берегах казенно-официальной оказией.
Не то чтобы он всерьез опасался возможных подозрений в свой адрес. Просто Юрий Платонович всегда руководствовался нехитрым правилом: «Если есть возможность безболезненно и недорого дополнительно прикрыть любимую задницу — прикрой, хуже не будет». Однако целиком отсматривать скучнейшее по форме и содержанию зрелище он изначально не собирался, а потому тихонечко свалил из Таврического дворца во время очередной паузы на кофе-брейк.
К слову, у Шмакова и в самом деле имелся на руках билет на четырехчасовой московский поезд. Но перед отъездом ему обязательно следовало повидаться с Гирей. Именно по этой причине он и назначил ему встречу в «Колобке», до которого от Таврического всего десять минут неспешной ходьбы. К тому же заведение сие славилось демократичностью, а потому всегда под завязку набито публикой. Что само по себе нелишне. Обратно — ну не в ресторан же «Стейк Хауз», что на Кирочной, вести этого ушлёпка! А то, что совсем рядом с «Колобком» словил свою пулю господин Червень, так это — не более чем простое стечение обстоятельств. Так же как и оперативника Жору Гладышева, «символизм как жанр» Юрия Платоновича Шмакова ничуть не привлекал…
Переговорив по телефону с Володей, Купцов подхватил давно собранную сумку и совершил «контрольный выгляд» в окно: качок с джином продолжал терпеливо сидеть под зонтиком в режиме сигнализатора выхода. Леонид чертыхнулся, последний раз обвел взглядом невеликий номер и безо всяко сожаления покинул оный. Цинично оставив на столе, на видном месте, так и не пригодившуюся пачечку «кондомов».
В полутемном коридоре не было ни души. Так что Купцов без помех открыл номер Яны Викторовны, просочился внутрь и тихонечко закрылся изнутри.
Комнатка Асеевой являла собой точную копию купцовского номера. Тем не менее в ней все равно ощущалось некое подобие уюта. Осязая который, Леонид подумал, что умение, а главное подсознательное желание создавать таковой, пускай бы и всего на одну ночь, у женщин в крови. Тут он некстати припомнил себя утреннего — небритого, с перегаром — и ему сделалось тоскливо. Если случившимся накануне лихим кавалерийским наскоком он сам себе подписал смертный приговор, то вот нынешним появлением в столовке — в непотребном виде, да еще и с бесцеремонным выпячиванием псевдостаршинства, — до кучи намылил веревку. Теперь оставалось разве что сковырнуть табурет, и всё — о попытках заинтересовать Яну Викторовну своей заурядною персоною можно было и не мечтать.
Купцов повздыхал-помаялся. Однако время поджимало, и, отбросив в сторону самоедство, он приступил к весьма деликатной миссии — сбору вещей Асеевой, с последующим их распределением между сумкой и чемоданом.
За годы своей милицейско-следацкой службы Леонид участвовал в десятках обысков, однако, вынужденно вороша и перебирая чужие вещи, никогда так не смущался, как теперь. Своего апогея смущение достигло в тот момент, когда Леонид снимал с батареи, а после упаковывал в пакеты нижнее, еще влажное белье юрисконсультши. Правда, несмотря на «апогей», он все равно не смог не отметить, что белье — весьма недешевое. И что, судя по размеру невесомого хлопкового бюстгальтера, Яна Викторовна является обладательницей скорее третьего, а не второго номера груди. Как это он, сугубо визуально, предположил в момент их первой встречи.
Последним отправившимся в чемодан предметом стала лежащая на прикроватной тумбочке книга, коей оказалось «Одиночество в Сети» Вишневского. В качестве закладки в книге использовалась цветная фотография мальчонки лет пяти-шести, в гусарском костюмчике и гигантских размеров, комично смотрящемся на детской головенке кивере. «Неужели сын? Так она что, замужем? Но ведь кольца нет!» — промелькнуло в купцовском мозгу лихорадочно-ревнивое.
Покончив с неприятной логистикой, Леонид рванул створку окна, выходившего, в отличие от его номера, не на центральную площадь, а в основательно запущенный яблоневый садик. Он внимательно посмотрел вниз, прикидывая: где помягче будет? Слава богу, что их поселили на втором этаже. В противном случае потребовалось бы искать какое-то иное решение «ухода по-английски», так как сигать с третьего и выше этажей Купцов едва ли решился бы.
Первыми на спуск отправились вещи. Затем Леонид взобрался на подоконник, мысленно помолясь, схватился за него руками и осторожно спустил вниз ноги. Теперь расстояние от кончиков пяток до земли составляло порядка четырех метров.
Он обреченно досчитал до трех с половиной и…
…и разжал пальцы…
— ОЙ-ЙО-О!..
Благодаря профессиональной хватке Яны Викторовны, все риелторские, банковские и прочие бумажные формальности, запланированные на сегодняшний день, удалось завершить со значительным опережением графика.
Так что уже в начале третьего служебная «мазда» «Квадриги» нарезала петли по кривым улочкам Слободки, держа курс на маячившие вдали красно-кирпичные выстроившиеся в линию рыцарские замки и дворянские гнезда. Линия эта, сколько хватало глаза, бесконечно тянулась вдоль побережья Шексны и причудливо изгибалась, строго копируя завитки речной излучины. Которая именно в этой местности изрядно меандрировала.
Замки, как не трудно догадаться, принадлежали толстосумам из Москвы, Питера и Череповца и уже одним этим фактом вызывали лютую классовую ненависть со стороны коренного населения городка. Которое, со свойственным простому народу цинизмом, окрестило относительно недавно возникшую коттеджную часть городских выселок «Слободкой-на-крови». По аналогии со знаменитым питерским храмом. Вот только в данном случае кровь подразумевалась не царская, она же — голубая, а самая обыкновенная, рабоче-крестьянская. На коей кровушке, по мнению местных жителей, и возводились многомиллионные каменные палаты…
Женщины на заднем сиденье продолжали шелестеть документами и негромко переговаривались, пересыпая свою речь непонятными Купцову финансовыми терминами. Сам же Леонид, сидючи на «первой парте» рядом с ведущим машину Володей, с пытливым интересом озирал живописные окрестности, попутно выгоняя остатки хмеля в окошко с приспущенным стеклом.
— Красотища-то какая!
— Э-эх! Было бы у вас времени побольше, я б вам такие места показал! — с нотками гордости за малую родину согласно закивал Володя. — А здесь что? Это раньше здесь красиво было. А теперь всю береговую линию застроили. Кирпичным говном… хм… Вот если отъехать от города километров на двадцать, вот там — да!.. Там такие просторы, такие дали! Канал «Дискавери» со своими видовыми фильмами — отдыхает!
— Дали — это хорошо. А как насчет рыбалочки?
— Вы еще спрашиваете! Вот, ей-богу, оставайтесь! Хотя бы на пару дней! Завтра же с утреца подорвемся, и я вам такую рыбалку устрою!
— На Шексне?
— Не-а, лучше. На лесные озера поедем, здесь недалеко — километров пятьдесят всего. Щуки огроменные, куда тем сомам!
— Заманчиво, однако. Черт! А может, и в самом деле?.. — мечтательно зажмурился Леонид и попытался припомнить, когда последний раз выбирался на рыбалку.
— Во-во! Подумайте! Чего вам тот Питер? Один-два дня все равно ничего не решают!
— Володя, прекратите немедленно! — донеслось с заднего сиденья строгое.
— Чего прекратить, Яна Викторовна?
— Прекратите соблазнять Леонида Николаевича! А то он у нас товарищ увлекающийся, порывистый. Склонный… к необдуманным поступкам.
— Так мы бы и вас с собой взяли, вот честное слово! — вступился за Купцова охранник «Квадриги».
— Не сомневаюсь в вашем благородстве! — фыркнула Асеева. — Спасибо, конечно, за приглашение, но — как-нибудь другим разом. А сегодня, самое позднее в четыре часа, нам нужно будет выехать в Череповец.
— А зачем так рано? Чего там делать столько времени?
— Кстати, да, — запоздало вступил в диспут Купцов, слишком увлеченный переживаниями из-за едко вброшенной Асеевой фразочкой про «склонность к необдуманным поступкам».
— Мне нужно приискать подарок сыну.
— Сомневаюсь, что в Череповце вы найдете нечто эксклюзивное. Такое, чего бы не сыскалось бы в Питере, — пожал плечами Леонид.
— Но хотя бы магнитики там, надеюсь, есть.
— Ну этого-то говна везде… хм… — смутился Володя, второй раз кряду неинтеллигентно упомянувший при дамах «фекалии».
Впрочем, уже в следующий момент его смущение резко сменилось на нехорошее удивление:
— Не понял?!!
— Ты о чем?
— Машины нашей возле дома нет. Странно. На обед отскочили, что ли? Пост охраны, мать их!
Леонид инстинктивно напрягся:
— Так, может, запросишь? У вас ведь должны быть радиостанции, или что там еще?
— Как же, допросишься у руководства станций! Общение сугубо по мобильникам. Причем за свой счет.
«Мазда» остановилась возле высоченных, в полтора человеческих роста, ворот. От которых по обе стороны разметался кирпичный, чуть ниже росточком забор, с нахлобученной поверху «спиралью Бруно».
«М-да, не частный загородный дом, а секретный режимный объект Министерства обороны», — подумалось Купцову.
— Ладно, вы идите, а я пока выясню: где эти деятели? — сказал Володя, глуша мотор. — Можно, конечно, набрать дежурного и вломить их по полной. Да только жалко придурков.
Мария Ивановна Семенова — женщина с габаритами мадам Грицацуевой и специфическим апломбом, характерным отмирающей натуре «супруг красных директоров», начала рыться в сумочке в поисках заветного золотого ключика от пуленепробиваемой калитки. Купцов даже слегка разочаровался, обнаружив, что таковая махина отпиралась столь заурядным способом.
А не путем сканирования сетчатки глаза, к примеру…
После того как хозяйка и ее питерские гости скрылись в доме, следом выбравшийся из машины Володя блаженно потянулся, расправляя затекшие конечности, и достал мобильник.
Телефон старшего смены, с утра заступившего на охрану дома Семеновой, отозвался каноническим «абонент временно недоступен или находится вне зоны действия сети». Телефон Димки Горяева — дружбана-закадыки, который входил в состав того же экипажа, не подавал и таких признаков жизни: вызов всякий раз просто сбрасывался. И вот это было действительно странно — на звонки Володи Горяев обычно отвечал всегда.
Тем временем к «мазде» накатывал мужик на велосипеде. Охранник «Квадриги» заметил его пару минут назад, когда тот только-только показался в створе улочки. Она же в простонародье — «бульвар Крутых».
— Слышь, приятель, ты местный? — с легким раздражением поинтересовался велосипедист, лет тридцати пяти или чуть старше, с круглым, курносым лицом, которое неприятно портил широкий шрам на левой щеке, идущий от подбородка чуть ли не до самого виска. Широкие плечи выдавали в нем спортивное, как минимум, прошлое. Из пузатого рюкзака, горбящегося за спиной, наподобие антенны торчал спиннинг.
— Типа того. А что?
— Не подскажешь: тут вообще остался где-то спуск к реке? Я уже не знаю сколько километров намотал, и — ни просвета. Всё сплошь заборы. Переходящие в заборы.
— Рыбалить собрался? Не поздновато ли?
— Да кто ж знал, что здесь все так изменилось?! Понастроили, блин, дачек — к реке не подобраться. Совсем страх потеряли!
— Скорее, совесть, — понимающе уточнил Володя. Затронутая велосипедистом проблема для коренных жителей городка действительно была из разряда наболевших. — Вон, за тем домом с башенкой, видишь?
— Ага.
— Там в конце забора есть невеликая тропиночка. Ее за кустами боярышника с дороги не видно, так что не промахнись. Только здесь обрыв слишком крутой, на велике спускаться не советую.
— Вот спасибо! Что б я без тебя делал? — расплылся в благодарной улыбке велосипедист и сунул руку за пазуху. Среагировав на этот его жест, Володя машинально потянулся к подмышечной кобуре.
Велосипедист понимающе кивнул и растянул улыбку еще шире:
— Слышь, служивый! Твоя тачка?
— Ну, допустим, моя. А что?
— Тебе накидной ключ не нужен? Новьё! Вот, гляди! — Он вытащил и продемонстрировал сияющий, никелированный гаечный ключ. — Для моего «коня» вроде как не в жилу, а твоей «маздочке» в самый раз! В хозяйстве пригодится.
— Нет, спасибо. У меня полный комплект.
— Жаль. Я бы за недорого отдал. Просто… трубы горят. А с баблосами нынче — полная засада.
— Понимаю. Но — не нужно.
— Жаль, — с сожалением констатировал велосипедист и… почти без размаха, ударил Володю сбоку по голове, аккурат за ухом.
— Ну, Борисыч! Слов нет — одни буквы! — возбужденно, взахлеб тараторил Гладышев. — Я просто фигею с нашего руководства! Такие кадры за дверь выставляют! Слушай, а хочешь я поговорю со своим шефом? Восстановим тебя в органах и будем вместе работать. Как это сейчас модно — «в тандеме»?
Пять минут назад они с Петрухиным покинули помещение офиса конторы с чарующим названием ООО «Нежность», унося с собой компакт-диск с трехминутной архивной записью с камеры наружного наблюдения.
— Спасибо, дружище. Но, как учит нас история человечества: дважды в одну реку не то что войти — просто помочиться, и то нельзя, — с легкой ухмылочкой отказался от щедрого предложения Дмитрий.
— Напрасно, ей-богу напрасно… Ладно, короче, план сейчас такой: идем к нам, быстренько пробиваем тачку на владельца. И если это тачка Грибкова — сегодня же назначаем ему свиданку. Под легендой «простава за почетную грамоту».
— То бишь ставить комитетских в известность отныне ты не собираешься?
— Перетопчутся! Вот сначала мы им нос утрем, а уже потом… Нет, но Грибков-то каков, а? А ведь я эту скотину в кабинете своими руками кофием угощал! У-у-у!..
Приятели за разговорами свернули в переулок.
— Погодь, Жора! Нам же напрямки до твоих криминальных пенатов всяко ближе? Или у меня начинает развиваться географический кретинизм?
— Да нет, все верно. Просто мы тут в один магазинчик заскочим. Надо бутылку взять для дежурной части. Чтобы без лишних вопросов к гаишной базе допустили.
— Чего-чего?! — Потрясение Петрухина было столь велико, что он сбился с шага. — Что значит «без лишних»? Что значит «допустили»? Ты начальник или где?
— Я-то начальник, — помрачнел лицом Гладышев. — Вот только, в свете последних веяний и нововведений, доступ к базам у нас осуществляется исключительно по запросу. Уже две недели как.
— Чего за хрень?! Каких еще веяний?
— Борисыч, давай не будем о грустном! — взмолился опер.
— Хорошо, не будем, — согласился Петрухин и тут же поинтересовался снова: — Нет, и все-таки? Я не врубаюсь: тебе чего, по работе, вот так вот, в силу служебной необходимости, нельзя элементарно тачку прокинуть?
— Пока нельзя. У нас сейчас этот… Короче, месячник.
— Месячник очередных месячных?
— Вроде того.
— И с чем на этот раз ведется борьба беспощадная?
— С источниками потенциальных злоупотреблений. В части… «возможности дополнительного заработка путем использования служебных информационных массивов», — процитировал по памяти Гладышев.
— О как? Будь ласка, разжуй, дружище! А то я немного отстал от жизни.
— Поясняю: на прошлой неделе пришла бумага из ГУ УСБ, за подписью полковника — прости господи! — Мудашева.
На этот раз потрясение Петрухина оказалось столь велико, что он не только сбился с шага, но застыл на месте как вкопанный:
— Ты сказал «Мудашев»? Так он что, уже полковник?
— Ну да. А ты знаешь его, что ли?
— Единожды имел удовольствие. Приватного сношения. Да-а, растут люди, однако… Ну-ну, и о чем бумага?
— А бумага с требованием: «Провести мероприятия по снижению экономической заинтересованности в коррупционных проявлениях сотрудников полиции».
— Охренеть! Только… я не очень понимаю: при чем здесь гаишный компьютер?
— Вот как раз во исполнение, — ответил Гладышев.
И после невеликой паузы нехотя пояснил:
— Ты ж понимаешь, Борисыч, для галочки все едино надо какие-то телодвижения совершить. Тем более что из того же центрального штаба обязательно придет напоминание: мол, мы вам указывали снизить заинтересованность, а вы обязаны доложить и планчик страницы на три.
— Заодно там обязательно будут присутствовать угрозы.
— Ну это само собой. Вот наши боссы, ничтоже сумняшеся, и решили, что, лишив сотрудников доступа к сторонним банкам данных, они автоматически лишают их — то бишь нас! — возможности подзаработать на разного рода «левых пробивках». Так что теперь у нас всё строго по запросу, с учетной записью в журнале.
— Бред какой-то! Да дежурка первой же взвоет!
— Уже воет. Посему думается мне, что сия инициатива просуществует от силы еще пару-тройку недель. После чего естественным образом исдохнет и всё вернется на круги своя.
Петрухин, несколько оправившись от удивления, протянул:
— М-да… Воистину: Россия без дураков — унылая Европа.
— Во-во. Я тут на прошлой неделе оказался в отделе Приморского районного розыска и как раз случайно нарвался на совещание. Тоже — по поводу «снижения заинтересованности».
— Я уже предвкушаю шоу-бизнес-зрелище!
— Шоу было что надо! — согласился Гладышев. — В общем, захожу в актовый зальчик, присаживаюсь в уголке и жду, пока опера разойдутся со сходки. Чтобы нужного человечка не упустить. И тут аккурат громыхает: «Кто недоволен зарплатой?» — это начальник ихнего уголовного розыска спрашивает. Ну все, естественно, ухмыляются, но молча. «Может, кому-то нужен кредит безвозмездный, может, холодильник или там стиральная машина? — уточняет начальник. — И без смущения, товарищи. Вопрос серьезный, сама Москва интересуется». И майор многозначительно указывает на потолок.
— Все, понятное дело, молча и дружно зырят туда же?
— Само собой. И тут какой-то оперок неожиданно пискает: «Ну, допустим, мне не хватает». И ведь, судя по внешнему виду, не из молодых. А все равно — какой-то «ранний».
— Ну и?
— Ну майор довольно потирает ручонки и говорит кровожадно: «Влип, злыдень!» Он сует этому оперку казенную бумагу, которая начинается со слов «провести мероприятие» и высказывается в том духе, что, дескать, мероприятие я провел и тебя выявил. А дальше — твои проблемы. Теперь уже ты должен напечатать в графиках и таблицах, как именно наш личный состав планирует снизить уровень заинтересованности.
— Толково придумано! — заржал Дмитрий.
— Ага, мне тоже понравилось… Оперок, естественно, начинает визжать и отбрехиваться. Мол, а почему я? Я что, главный коррупционер? На что ему майор спокойненько так отвечает: «Вот мне лично, как и остальным, денег хватает. А тебе — нет. Откуда возьмешь? Только коррупционные проявления, братец. Так что — давай дерзай. И чтоб все по-взрослому: профилактические беседы, разведопросы, залегендированные выходы по месту жительства коллег. Поговори с ветеранами бумагомарания — может, они чего подскажут… Во! Встречи с ветеранами непременно!.. Короче, флаг в руки, наш имидж на клавиатуре твоего компьютера…»
Приятели зашлись в таком припадке гомерического хохота, что бредущий им навстречу старичок испуганно вжался в стеклянную витрину магазина.
— М-да, это было бы смешно, кабы не было так грустно, — с трудом прекратив смеяться, заключил Петрухин. — У меня в розыске напарник был, Костя Лущенко. Так вот он мне частенько говорил: «Димон, у меня деньги закончились. Я честный человек, а потому предупреждаю — пойду на преступление».
— Это который Костыль?
— Да.
— Как у него, кстати, дела? Что со зрением?
— Пока только одним глазом. Да и то… — посуровел Дмитрий и болезненно подумал, что он — большая свинья. Поскольку не навещал Костыля уже больше месяца. Оно, конечно, общение с его Любкой — испытание то еще. Но разве можно ожидать какого-то иного приема от женщины, мужа которого ты своими собственными руками, дуростью своей сделал инвалидом?..
А еще Дмитрий припомнил, что с последней получки так и не добрел до банка и не положил очередную порцию денег на открытый в середине мая счет. Из чего следовало, что он, Петрухин, не просто «большая свинья», а самый натуральный… «хряк позорный».
Яна Викторовна и Купцов оказались немало удивлены, когда, покинув гостепреимный, но теперь уже официально бывший директорский дом, обнаружили возле «мазды» незнакомого мужчину. И хотя тот был облачен в униформу «Квадриги», беглого взгляда Леониду хватило, чтобы, инстинктивно сложив руки на груди, ощупать перемещенный во внутренний карман куртки шокер.
— Здрасте! Это вы наши питерские гости? — доброжелательно улыбнулся незнакомец. Вот только пересекающий левую щеку шрам придал улыбке выражение, скорее близкое к оскалу.
— Мы-то гости, а вот вы кто такой?
— Меня Игорем зовут, — мужчина протянул Купцову руку, и тот вынужденно пожал ее. — Дежурный водитель «Квадриги».
— Леонид Николаевич.
— Яна Викторовна. Скажите, а Володя?
— Его начальство срочно высвистало. А на подмену, к вам на руль, меня прислали.
Асеева озадаченно осмотрелась по сторонам:
— А машина охраны где? Володя сказал, что за домом должны присматривать.
— Так это они как раз Вовку в контору и повезли. Выгрузят и сразу вернутся сюда. Да вы не переживайте, ничего с Марь Ванной за пятнадцать-двадцать минут не сделается. Такой забор только осадными орудиями штурмовать. Правда, Леонид Николаевич?
— Это точно, — буркнул Купцов, не отводя глаз от висящей на ниточке пуговицы на нагрудном кармане Игоря.
— Ну, господа и дамы, как говорится: карета подана. Прошу!
Также почувствовавшая некую фальшивость ситуации Яна Викторовна с легким беспокойством посмотрела на Купцова. Однако тот, приняв для себя некое решение, молчаливым жестом пригласил ее грузиться и услужливо распахнул заднюю дверь. После чего сам занял привычное место спереди.
Последним в салон забрался Игорь, с лица которого не сходила беззаботная улыбка.
«Переигрываешь, парень! Ох и переигрываешь!» — зло подумал Купцов и в очередной раз незаметно подкорректировал местоположение шокера.
«Мазда» заложила полукруг и покатила обратно в городок.
— …Ну как, все дела с Марь Ванной завершили? — как бы между прочим поинтересовался Игорь.
— Вроде того.
— Хорошая тетка. И муж ее, покойный, мировой мужик. Был.
— А вы что, были знакомы?
— А вы покажите мне: кто тут не знал Семенова? «Интеграл» — это наше всё!
— Ну да, конечно.
— Теперь, я так понимаю, настала пора отдохнуть и расслабиться? Вы за всеми мотаниями своими хоть перекусить-то успели?
Нахмурившийся Купцов ничего не ответил и снова покосился в зеркало заднего вида. Так и есть: серебристая «тахо», мимо которой они проехали минуту назад, тронулась с места и пристроилась за ними. Правда, на почтительном пока отдалении. Но сколь долго это самое «пока» продлится?
— Я говорю: вы, наверное, голодные?
— Мы завтракали, — отозвалась сзади Асеева. — В вашей столовой, на площади.
— В этой тошниловке? Да вы что?! У нас в ней даже местные жрать брезгуют. Но ничего — сейчас приедем в гостиницу, приведете себя в порядок, и я вас в такое место отвезу! Не хуже чем в столицах.
«Мазда» въехала в старую Слободку, и Игорь сбросил скорость — то ли из законопослушных побуждений, то ли давая возможность «тахо» подсократить дистанцию.
«В принципе, при желании они могли напасть на нас еще на выезде из коттеджного поселка. Но не сделали этого. Вопрос: „почему?“ — лихорадочно размышлял Купцов. — Скорее всего, не захотели привлекать лишнего внимания: случайные свидетели, камеры наблюдения и прочие форс-мажоры. А вот гостиничный номер в полупустующей гостинице, пожалуй, идеальное место».
Невеликую Слободку они промахнули за пару минут, и теперь вдали показались очертания заброшенной, щедро размалеванной граффити будки поста ГАИ. Насколько Леонид успел запомнить, именно в том месте дорога разделялась, расходясь под углом почти в девяносто градусов: правый асфальтовый рукав ее вел в исторический центр городка, а левый — грунтовый — углублялся в леса, в направлении череповецкой трассы.
И тут, словно бы в подтверждение «купцовской» версии, нагнавший «мазду» серебристый «тахо» неожиданно совершил маневр обгона и, вырвавшись вперед, взял вправо и полетел в направлении центра. Помимо водителя, в салоне находились еще двое мужчин, однако из-за достаточно плотной тонировки рассмотреть их физиономии не представилось возможным.
«С чем вас и поздравляю, инспектор Купцов! Что-что, а вот ментовскую чуйку еще до конца не растеряли! Парни, похоже, и в самом деле ломанулись готовить нам теплый прием. Как это сказал Игорёк? „Не хуже чем в столицах?“ Ну-ну!»
Меж тем развилка приближалась. Медлить было нельзя, засим Леонид шумно и картинно вздохнул:
— Боюсь, что теперь мы с Яной Викторовной будем питаться уже только в Питере.
— В каком смысле? — насторожился Игорь.
— Да в прямом.
— Погодите, но… Но как же? Мне ведь… э-э-э-э… мне Вовка сказал, что вы завтра днем улетаете?
— Нет, брат, это он чего-то напутал. У нас и билеты на вечерний рейс на руках.
— Странно! Я прекрасно помню, как он говорил, что вы…
— Игореша, за разговорами поворот не пропусти! — перебил Купцов. — Нам налево.
Пребывающий в легкой степени замешательства охранник-водитель машинально свернул в рекомендованную Леонидом сторону и только теперь запоздало припомнил:
— А как же гостиница? Вещи-то ваши по-любому надо заехать забрать.
— Вещи мы давно забрали, они в багажнике. Странно, неужели Володя тебе ничего не сказал?
— Нет… Вы извините, но мне… Мне нужно позвонить руководству. Поставить в известность… Нам положено… по инструкции… ставить… Я ж не знал, что мы в аэропорт…
— Конечно-конечно. Ставь! — благодушно разрешил Купцов, и Игорь взялся одной рукой торопливо давить кнопки на мобильнике.
Леонид же развязно, по-свойски, сунулся в бардачок, из которого достал видавший виды атлас автомобильных дорог:
— О! Обожаю карты! Как игральные, так и топографические! — Он обернулся к Асеевой, глазами показал, дескать «спокойно, я контролирую ситуацию», а вслух весело пояснил: — У меня в школе пятерки только по двум предметам и были — по физре да географии.
— По правде сказать, я так и думала, — подыграла Асеева, наступая на горло охватившей ее тревожности.
— В каком смысле?
— В таком, что впечатления отличника вы не производите…
— …А власть, Евгений Богданович, крепка не только умением рубить гордиевы узлы, но и наличием среди приближенных фигур, не боящихся отстаивать свои принципы и свое мнение! — В запале спора Брюнет оперся локтями о стол и едва не угодил в тарелку с «пиргосом».[16]
— Ну ты ж понимаешь, Виктор Альбертович, что отстаивать свое мнение — это удел личностей, — парировал Омельчук, опрокидывая в себя очередную рюмочку узо. — Таких вот Аль Капонов, навроде тебя.
— Я не понял — это комплимент или издевка?
— Успокойся — конечно, комплимент. Вот только в моем ведомстве с личностями — полная засада.
— Значит, хреново проводишь кадровую политику.
— Да её как ни проводи, всё едино — традиций не переломить. У нас ведь, так уж исторически сложилось, всё больше холуи приживаются.
— А холуи для государства еще страшнее, чем Аль Капоны! Потому, как только их «любимая» власть зашатается, они тут же сменят буденовку на махновскую папаху!
— Намекаешь на пятую колонну?
— Да какая там «колонна»? Просто — предатели!
— Мальчики! Ну сколько можно? Все о работе да о работе!
Голубков мысленно ругнулся: во-первых, он терпеть не мог, когда Алина встревала в серьезные мужские разговоры. А во-вторых, физически не выносил подобного гламурно-жеманного обращения. Особенно с учетом того, что сидящим сейчас за столом «мальчикам» на двоих набежало под сотню годков.
Кстати сказать, сегодня Брюнет вообще не собирался брать жену с собой. Но поскольку, в свою очередь, и на хвост народному избраннику Омельчуку уселась его законная, отбрехаться не получилось. В итоге, вместо приватного, крайне важного разговора «о делах наших скорбных», пока что предсказуемо складывался заурядный семейный обед «ни о чем». Так что теперь все надежды возлагались на то, чтобы по окончании делового обеда изящно спровадить баб на совместный шопинг. Вот она, цена кратковременного мужского одиночества! И весьма немалая, заметим, цена!
Брюнет ругнулся, однако же вслух произнес совсем другое:
— Мы не о работе, заюшка! Просто за жизнь гутарим!
В ответ Алина, одетая в его любимое узкое черное платье с низко вырезанным, едва прикрывающим высокую грудь декольте, капризно надула губки:
— За все то время, что мы тут сидим, мы с Ларисой услышали от вас всего один комплимент. Да и тот, похоже, дежурный.
— Да-да-да! — с угадываемыми нотками грусти поддержала ее депутатская супруга. В данном случае «грусть», похоже, заключалась в ревностном соотнесении образа и подобия тридцатилетней фигуристой madame Голубковой со своими собственными габаритами «ягодки опять». На коих габаритах идеально сидели исключительно бесформенные балахоны в стиле стареющей эстрадной примадонны.
— Виктор! А ведь женщины правы! — промурлыкал Омельчук, невольно нырнув глазами в Алинино декольте. Откуда, впрочем, тут же выскочил, ошпаренный сердитым взглядом благоверной. — Что-то мы с тобой и в самом деле про наших дам совсем позабыли. — Он подхватил бутылку тосканского «Кьянти классико» и щедро обновил женские бокалы. — Я хочу посвятить следующий тост нашим, не побоюсь этого слова, чаровницам, нашим…
На кармане Брюнета завибрировал-заурчал вот уже минут пятнадцать как не напоминавший о существовании внешнего мира мобильник. То было редкое, а потому довольно подозрительное затишье. Словно бы перед бурей.
— Начинается! — тут же скривилась Алина. — Малыш, не отвечай! Дай хотя бы дослушать про нас красивых!
Виктор Альбертович сглотнул ненавистное «малыш», посмотрел на высветившийся номер и, виновато качнув головой в адрес присутствующих, ответил на звонок:
— Сергей Ильич! Я сейчас очень занят, у тебя что-то срочное?.. ЧТО?! Погоди, повиси минутку. — Брюнет поднялся из-за стола. — Прошу прощения, друзья! Я сейчас вернусь! — И он торопливо направился в холл, не обращая внимания на возмущенные комментарии супруги. — Епифанцев, ты чё?! Ты сам себя сейчас слышишь?! Охотник херов!..
А вот и она — буря. Собственной персоной. Хрен ей между…
— Ну и? Что сказал «Михал Иваныч»? — невинно поинтересовался Купцов, после того как Игорь, переговорив, вернул мобильник на «торпеду».
— Кто сказал?
— «На это я пойтить никак не могу. Мне надо поговорить с шефом. С Михал Иванычем», — неуклюже спародировал папановские интонации Леонид.
— А! Все нормально, велено доставить вас в аэропорт, — кивнул лжеохранник и, просканировав зеркальце, непроизвольно поискал глазами «таху». Хотя её там сейчас в принципе быть не могло. Потому как — рановато.
В своих предположениях Купцов оказался абсолютно прав: согласно изначальному плану «тарасовские» действительно собирались перехватить их в гостинице. Именно по этой причине джип столь уверенно подорвался в городок, к сгорающему от нетерпения разделаться с вожделенным оригиналом «казенной бумаги» Павлу Тимофеевичу. Совершить сей акт вандализма он собирался самолично и непременно на глазах своего антагониста — Яны Викторовны. И вот теперь, когда продуманный до мелочей план дал сбой, «тахе» требовалось некоторое время, чтобы домчаться до гостиницы, принять на борт разъяренного Бажанова и возобновить преследование совершивших финт ушами питерских.
А вот самого Леонида в данную минуту гораздо больше заинтересовал не «вид сзади», а плетущийся впереди мини-караван из трех груженых лесовозов. Обгонять который Игорь, похоже, пока не собирался.
— Раз велено — значит, доставляй. Только… Игорёш, будь ласка, тормозни на минуточку! Мне бы кустики пометить. Согласно примете.
— Какой примете?
— Ну, знаешь, примета такая есть. Чтобы снова вернуться в приглянувшееся место — а ваши края мне очень даже приглянулись, — обязательно нужно монетку в воду кинуть. А если водоема поблизости не оказалось, хотя бы пометить территорию. Как собачки делают.
— Какие собачки? — продолжал тупить Игорь. И трудно было понять: то ли он такой тугодум по жизни, то ли то было временное помутнение, вызванное зашкаливающей напряженностью ситуации.
— Хм… Братское сердце! Объясняю доступно: я три стакана чаю у Семеновой выпил. Теперь врубаешься — нет?.. Тьфу! Передаю открытым текстом: ПОССАТЬ мне надо! Уж простите, Яна Викторовна, за такую пикантную подробность.
— А! Сразу бы так и сказали. Сейчас.
Игорь съехал на обочину и заглушил мотор.
— Спасибо, дружок! — улыбнулся Купцов и… левой рукой цапанул лжеохранника за воротник куртки, рванул на себя, а правой выхватил из внутреннего кармана шокер, пустил искру и заслал ее сначала под ребра, а потом в паховую область противника. Игорь сдавленно вскрикнул: тело его сперва изогнулось причудливой дугой, а затем начало корчиться в судорогах боли.
Закрепляя успех, Купцов поставил финальную точку путем удара противника в челюсть и… едва не возвопил сам. Так как, не имея достаточного опыта мордобития, в момент удара весьма болезненно разбил костяшки пальцев.
— Яна Викторовна! Ваш ремешок, будьте так любезны! — отрывисто попросил Леонид, выбираясь из «мазды».
— Какой ремешок?
— От вашего портфельчика.
Порядком обалдевшая от происходящего Асеева часто-часто закивала и подрагивающими пальцами принялась отстегивать карабинчики.
Тем временем Леонид обошел машину, сунулся в салон и перетащил временно отключившегося лжеохранника на пассажирское сиденье. Тревожно посматривая на трассу, где в любой момент могли возникнуть знакомые очертания «тахи», он стянул с Игоря форменную куртку «Квадриги», набросил ее на себя, а в довершение образа нахлобучил на голову «афганку». Покончив с маскировкой, Купцов свел лжеохраннику руки за креслом и крепко связал запястья асеевским ремешком.
На всё про всё у него ушло не более двух минут.
— …Ну вот, если не станут сильно сближаться, какое-то время подмену, надеюсь, не прочухают, — констатировал Леонид, занимая водительское место и запуская мотор. Пальцы его сейчас дрожали похлеще чем у Асеевой.
— За нами что, погоня?
— Пока только хвост. Но, боюсь, это ненадолго. Яна Викторовна, будьте еще раз так любезны: можно вашу трубочку?
— Что?
— Я говорю: телефончиком вашим разрешите воспользоваться. А то у моей мобилы аккумулятор сдох. А зарядку втыкать некуда…
— Так-так-так, — резюмировал Гладышев, азартно потирая ладошки. — Что ж, думаю, самое позднее к завтрашнему утрецу мы будем иметь подробное досье на владельца «шестёрины». Как бишь его?
Петрухин заглянул в свежевыплюнутую распечатку:
— Шмаков. Юрий Платонович. Вот только, мне кажется, ты чересчур оптимистично настроен, дружище.
— В смысле?
— Да мало ли на кого изначально была зарегистрирована тачка? Этот Шмаков вполне мог выписать Грибкову доверенность на управление транспортным средством. Которое, заметь, поставлено было на учет еще в прошлом веке. Представь, сколько за это время невской воды утекло, а народу покаталось.
В данный момент приятели сидели в дежурке перед запущенным с благословения старшины Емельянова гаишным компьютером. Сам старшина, развивая серое вещество, пыхтел над сканвордом, одновременно перемалывая мощными челюстями полпачки «дирола». Из коего действа следовало, что напиток, принесенный Гладышевым в качестве «логина/пароля» к базе данных УГИБДД, Емельянов уже успел продегустировать.
— Все равно, — несогласно мотнул головой оперативник. — Если он действительно выписал доверенность, значит, какая-то связь промеж них существует. Как минимум — существовала. У нас на руках документальное свидетельство: Грибков выбирается из «шестерины». Причем почти сразу после убийства Червеня.
— И чего?
— А того! Приглашаем Шмакова к нам, тычем носом в запись и интересуемся: а какого, собственно, вы, гражданин хороший, доверяете свой ретроавтомобиль разного рода сомнительным личностям?
— А он тебе на это: вы чё, граждане мусарá? Я этого потерпевшего лет десять как в глаза не видел!.. Кстати, за «десять» я не с потолка взял. Последнее административное нарушение на «шестерине» датируется аккурат маем 2001-го. С тех пор — тишина. Словно бы на ней и не катался никто. Так что…
— Фигня! Не может такого быть, чтобы за Шмаковым не было ничего такого, на чем его можно было бы прихватить. Он — человек, а следовательно, ничто из пороков человеческих ему не чуждо. Вон, ты этот плакатик внимательно читал?
Жора кивнул на приколотый к стене листок формата A4 с афористичной надписью: «Придумай сам, за что попал, а у меня спроси на сколько».
— Мудро. Глыбко, — оценил мысль Петрухин. А секунду спустя отозвался на раздавшееся из внутренностей мобильника пение-наказ: «…если я погибну, пусть красные отряды отплатят за меня…»:[17] — Слушаю… О! Здорова, дед-лесовед! А ты чего с какого-то кривого номера мне… Что?! Во, бля!.. Погоди! Ты это серьезно?.. А как же «Квадрига» со всей королевскою конницей?.. Как-как?.. Ёперный театр!.. А сейчас вы где?.. Хм, толково придумано… Лёнька! Вы давайте там, держитесь. Но только без фанатизма! А я щас Витюшу нагну, и мы чего-нибудь постараемся максимально скоренько родить. Лады?.. Только трубу не выключайте. В случае, если тема пойдет на обострение, сразу кидай маяки!.. Всё, до связи…
Петрухин сбросил звонок и смачно выругался. Так, что даже старшина Емельянов от неожиданности вздрогнул и… проглотил жвачку.
— Что-то случилось?
Дмитрий вовсе не собирался делиться с Гладышевым своими проблемами, но понял, что должен рассказать хоть что-то:
— Типа того. Из разряда «пришла байда, откуда не ждали»… Хм… Ладно, Жора, ты тут давай дальше без меня. — Безжалостно комкая, Петрухин принялся запихивать распечатки в сумку. — Будет время, копию диска с картинкой нарежь и для меня тоже.
— Само собой. Борисыч?!
— Аюшки?
— Я могу чем-то помочь?
— Нет, дружище, спасибо. Разберемся своими силами. А ты покамест нашим героем героическим займись… Блин, что-то ведь я хотел еще у тебя попросить… — Дмитрий болезненно потер виски, вспоминая. — Ах да! Будешь заниматься биографией Грибкова, проверь, на всякий случай, не было ли у него по жизни пересечений с человеком по фамилии Тигунов. Запиши: Тигунов Павел Андреевич.
— Есть, записал. А кто это?
— Большая шишка в Министерстве туризма и спорта.
— А он в этой истории каким боком?
— Не знаю. Может, и никаким. Просто проверь. А я потом тебе все объясню. Всё, мужчины, я убежал. Спасибо за помощь.
И Петрухин выскочил за дверь, провожаемый недоуменным гладышевским и сердитым емельяновским взглядами.
Из всех многочисленных детских фобий старшина Емельянов перетащил в свою юность, а потом и в зрелость лишь одну: паническую страшилку о том, что случайно проглоченная жвачка навсегда остается камнем лежать в желудке…
Покинув здание Управления, Дмитрий первым делом выудил из телефонной памяти номер Брюнета. Однако Виктор Альбертович опередил его на какие-то доли секунды, перехватив инициативу-контакт по итогам мобильного фотофиниша:
— Борисыч?!
— Слушаю тебя, Витя, внимательно.
— Ты сейчас где?
— В историческом центре.
— Хвала богам! Бросай всё и срочно приезжай в офис. Тут такие дела творятся! Короче…
— Если ты за вологодские страдания, — перебил Петрухин, — я немного в курсе.
— Откуда?!
— Пару минут назад общался с Купцовым.
— Да ты чё? А мне Епифанцев наплел, что трубка Леонида Николаевича недоступна.
— А у него что, мозгов недостало набрать Асееву?
— Так Янка в командировке вечно симки меняет. Вот он и… Охотничек! Хрен ему между… Ну, что говорит Купцов? Как они? Где они?
— Засланного казачка нейтрализовали. Сейчас двигаются в сторону череповецкой трассы. На хвосте висела «тахо» с народом внутри. Пока вроде как оторвались, но что там будет дальше — одному черту известно.
— Твою мать! В общем, Борисыч, давай бегом в контору! Симбу с его бойцами я уже высвистал.
— Симбу? Ты что ж, решил жёстко, кость в кость пободаться?
— А теперь других вариантов просто не остается.
— «Теперь»! — раздраженно бросил Дмитрий. — А раньше ты где был? Хрен ТЕБЕ между? Почему Лёнька только сегодня узнал про существование некоего «тарасовского» НВФ?[18] С которыми у нас, оказывается, давно ведутся боевые столкновения за озеро Хасан?
— Борисыч, давай потом, а? После! После станем друг друга факами обкладывать!.. Да, согласен, мой прокол. Но я был уверен, что Паша Дрын не рискнет пойти на откровенный беспредел!
— Я даже не стану сейчас интересоваться: кто такой Паша Дрын…
— Это Бажанов. Павел Тимофеевич. Он…
— В данную минуту мне абсолютно по хрен — кто он и как его фамилиё! Просто, Витя, запомни раз и навсегда одно простое милицейское правило: «Никогда не думай за объекта!» Всё, через пятнадцать минут в конторе. Конец связи…
Это была самая натуральная погоня. Вот только не вполне себе каноническая. То бишь: без рева моторов, визга шин и критически заваливающихся набок стрелок спидометра.
А началось с того, что пересевший за руль «мазды» Купцов пошел на обгон и вклинился между первым и вторым идущими в мини-караване лесовозами. Таким образом, служебная машина «Квадриги» временно сделалась частью каравана. Заслужив сим, казалось бы нелогичным, маневром в свой адрес изрядное количество вычурной брани: как от водителя второго лесовоза, так и со стороны пассажиров нагнавшей их «тахи». Водителю последней, понятное дело, ничего не оставалось, как вынужденно сбросить скорость и пристроиться в хвост импровизированной автоколонны. Так они все пятеро теперь и катили — друг за дружкой, чинно, под семьдесят.
Психологическая атмосфера в салоне «мазды» в данный момент была не шибко комфортной. В том числе из-за мерзкой мелодии настойчиво призывающего к ответу мобильника Игоря. Законный хозяин которой продолжал пребывать в астрале.
С каждым таким новым «завыванием» Купцов хмурился все больше. Понимая, что чем дольше они не отвечают на вызов, тем раздраженнее и злее становятся пытающиеся выйти на контакт преследователи.
После того как все дружно, гуртом проскочили указатель, сообщающий, что до поворота на Гриднево осталось 15 километров, Леонид, не отрывая взгляда от трассы, переслал на заднее сиденье атлас автомобильных дорог и попросил:
— Яна Викторовна! Сделайте одолжение: поищите и тыкните мне пальчиком в населенный пункт «Гриднево».
Асеева изучила размещенный в конце атласа перечень населенных пунктов и зашелестела страницами:
— Вот. Это здесь.
— Ага. То есть почти у самого съезда на череповецкую трассу? Понял, спасибо. А теперь, будьте любезны, похлопайте нашего Игорька по щекам. А то он что-то совсем разоспался.
Юрисконсультша, не без опаски, отвесила «бессознательному» лжеохраннику несколько несильных пощечин.
— Да не бойтесь вы его! Сильнее… Еще сильнее… Представьте, что перед вами сидит человек, который, хм… сделал вам ребенка, обещал жениться, но в последний момент растворился в неизвестном направлении… Во-от! Так гораздо лучше!
Игорь пришел в себя, но, судя по растерянному хлопанью глазами, не сразу понял, где находится и что с ним произошло. Он потянулся было вперед, но связанные за креслом руки запустили болевую волну по всему телу.
— «С добрым утром, с добрым утром и с хоро-шим днем!» — пропел Купцов. — А вот дергаться не советую! Если, конечно, не хочешь посмотреть вторую серию «приключений электроника». А теперь отвечаем коротко и по существу: что с Володей?
— У речки он, — сквозь зубы процедил Игорь. — Под обрывом. В кустах.
— Живой?
— Я че, похож на душегуба? Так, пригасил слегка.
— Не хочу тебя расстраивать, дружок, но определенное сходство имеется. Где машина поста охраны «Квадриги»?
Лжеохранник помолчал. Потом покосился на лежащий рядом с Купцовым шокер и нехотя выдавил:
— Наши парни с ними… Короче, конфликт спровоцировали. А через минуту на махач копы слетелись и всех, типа, повинтили.
— Это ж надо, какая бдительная полиция в городке!
— Она всегда бдительная. Особенно когда ей заранее занесешь, — оскалился Игорь. — Слышь, Питер! Давай теперь я спрошу?
— Попробуй.
— Как договариваться-то станем?
— Думаешь, стоит?
— Без вариантов. Ты «таху» нашу срисовал?
— Само собой. Еще в поселке.
— Ну вот. Там внутри: четыре человека — с дубьем и с волынами. А еще одна тачила с народом из Череповца навстречу подорвалась. Так что скоро будет вам… встреча на Эльбе.
— Хм… Грамотно.
— А ты думал, мы здесь китайской кроссовкой щи хлебаем? Ну так чего? Будет базар или как?
— Отчего ж? Можно и побазарить. Давай излагай свои аргу́менты. А мы с Яной Викторовной послушаем…
Бажанов выслушал очередную порцию длинных вызовов-гудков и раздраженно шарахнул кулаком по приборной панели:
— Да какого хрена?! Что у него там, банан в ухе?!!
— Павел Тимофеевич, да не психуй ты так! Всё пучком! — миролюбиво сказал сидящий на руле дядя Кока. Получивший свое прозвище за поразительное сходство с одноименным героем из фильма Сергея Соловьева.[19]
— Каким, на хрен, пучком? Ему что велено было? Остановиться сразу после Суземки! А мы уже давно Поречье промахнули!
— Ну мало ли что у них там могло… Может, некомфортно ему сейчас. По трубе базланить.
— Вот именно что «немало»! — психанул Бажанов. — А ты тоже, Шумахер, блин… Чего, уже «трамвай» не в состоянии объехать?
— Так мне чё, фурам на таран пойти? — огрызнулся дядя Кока. — Думаешь, быстрее получится? Да и какой смысл? Нам промеж тех бревновозов всё едино не вклиниться.
— А смысл такой, что мы их не видим, придурок!
— И в чем трагедь? Куда они, на хрен, денутся? — философски пожал плечами водила. — Как съедут на обочину, так и увидим. Мимо не проскочим.
— А если не съедут?
— А не съедут — так скоро Опёнки будут. Там как раз дорога на леспромхоз уходит. Эти бобры явно туда уйдут. Вот тогда «мазду» и нагоним. Опять же, пацаны должны быть где-то на подъезде. Ты бы лучше им позвонил: узнал, где они и чего?
— Жену поучи. Борщи варить!
Бажанов оборотился к сидящим на заднем сиденье бойцам — скучающему, молчаливому Кардану и истово страдающему, нервно теребящему в руках резиновую дубинку Гордееву. В котором Купцов сейчас без труда опознал бы того самого «качка с джином», из-под чьего носа он столь эффектно ускользнул в «Звездочке». К слову, это именно Гордей накануне в Питере пропас «фронтеру» от дома Асеевой через офис «Магистрали» и аккурат до аэропорта «Пулково». Опосля чего всё на тех же своих четырех «бээмвэшных» колесах добрался до вологодского городка, поступив уже в непосредственное подчинение господина Бажанова…
— Игоря этого давно знаете? Никаких фокусов-подстав с его стороны ждать не приходится?
— Игоряныч — реальный пацан, — вынес свое авторитетное суждение Кардан.
— Ну-ну…
— Босс! Ты же отдашь мне этого питерского? — обиженно, немного по-бабьи взвизгнул Гордеев. — Хотя бы на пару минут? Я эту падлу…
— Заткнись, Гордей! Ты сегодня и без того с горочкой накосорезил! — оборвал его Бажанов. И… недовольно отвернулся. Умом понимая, что на самом деле никаких претензий к Гордею быть не может. Тот честно и старательно выполнял поставленную ему задачу: контролировать выход из гостинцы. Кто ж мог предвидеть, что этот Купцов окажется таким прытким? «Кто-кто? Да вот как раз он сам и должен был просчитать все возможные, включая самые невероятные, варианты развития событий!»
Так что, по большому счету, с себя и спрос. В том числе за более чем странное поведение Игорька. Который блестяще справился с дебютом операции по захвату питерских гостей, однако в дальнейшем повел себя, мягко говоря, неадекватно.
Павел Тимофеевич выругался и снова взялся за телефон.
— Значит, если мы отдадим «тугамент», вы нас отпускаете на все четыре стороны? — уточнил Купцов.
— Без вопросов, — уверенно кивнул Игорь. — Вон мобила опять надрывается. Отзовись, и Паша тебе то же самое скажет.
— Паша? — навострила ушки Яна Викторовна. — Бажанов?
— А хер его знает, как его фамилиё. Я к нему в паспорт не заглядывал. Дрын — он и в Африке Дрын, и в Череповце обратно Дрын.
— Значит, все-таки он.
— Что, ваш знакомый? — подивился Купцов.
— Вроде того, — хмуро кивнула Асеева. — Нет, я, конечно, допускала, что Бажанов имеет самое непосредственное отношение к этой истории. Но чтобы участвовать в ней самолично… Хм… Вот уж действительно: не стареют душой ветераны.
— А если не отдадим? Бумагу? — возобновил торг Леонид.
— Скоро сплошняковый лес пойдет. Там парни стопудово нагонят — и сзади, и спереди. Короче, возьмут в клещи, ну и… Учти! Останавливать станут жестко. Да, может, ты на гаишный пост надеешься? Не стоит. До ближайшего верст тридцать пилить. Так что не дури, сходи с колеи. Вас никто пальцем не тронет, обещаю.
— Даже ты?
— Что я?
— Неужто не тронешь? После всего того, что промеж нас случилось?
— Слово даю. Я ведь сам виноват. Грамотно ты меня уделал, чего уж там. Как сообразил-то?
Купцов в ответ загадочно улыбнулся и процитировал:
— Не понял?
— Да это я так, о своем. Не обращай внимания.
Леонид сделал вид, что в последний раз глубоко и серьезно задумался, и… подхватив раскалившуюся трубку с кучей непринятых, вызвал последний исходящий.
— Ты там чё, Игорёк?! Совсем оструел, в натуре?! — вместо традиционного «слушаю» ворвалось через динамик в купцовское ухо негодующе-раздраженное.
— Во-первых, это не Игорёк. А во-вторых, здрасте. Меня зовут Леонид Николаевич. С кем имею честь?
Ответом повисло недоуменное молчание. Похоже, невидимый абонент лихорадочно восстанавливался после такого вот вербального нокаута.
— Ну не хотите представляться — ваше право. Что до нас, то мы сочли возможным внять доводам вашего товарища и принять ваши условия.
— Какие условия? — отозвалось после паузы настороженное.
— Я говорю: мы сдаемся!
— Леонид Николаевич! — испугалась Асеева. — Что вы делаете?
— Разве не видите, Яна Викторовна? Сдаюсь перед превосходящими силами противника, — равнодушно пояснил Купцов и включил аварийную световую сигнализацию.
Не уходя с единственной (хоть тут повезло!) полосы, он снизил скорость и через пару секунд остановился — что называется «посередь дороги». Соответственно, за ним вынужденно встали два «бревновоза» и джип преследователей.
— Руки развяжи! — требовательно приказал Игорь, не вполне понимая маневра.
— Само собой, — кивнул Леонид и… действительно высвободил запястья лжеохранника. Вот только предварительно снова пропустил через него энное количество электрозарядов.
— А что, хорошая штука! — констатировал Купцов, наблюдая за реакцией забившегося в конвульсиях Игоря. — Только, похоже, аккумулятор подсел. В первый раз поинтереснее корчился.
С этими словами он брезгливо перегнулся через «наэлектризованное» тело и толкнул правую дверцу.
— НИ ХРЕНА СЕБЕ, ИРИСКА! — поперхнулся обалдело водитель второго лесовоза, наблюдая как из «ненормальной», по его оценочному мнению, «мазды» на дорогу со стороны пассажирского сидения выпало и покатилось вроде как человеческое тело. Мужеского, судя по одежде, полу. — С ума соскочить — это ж беспредел голимый!.. Они там чего? Типа, во времени заплутали?
Рука водителя невольно потянулась к монтировке.
Однако «мазда», взревев мотором, уже рванула с места.
Перевозчик брёвен проводил беспредельщиков ошалелым взглядом. Пару секунд спустя он вознамерился было вылезти из кабины и пойти глянуть: что там с выкинутым пассажиром, живой ли? Однако в зеркало заднего вида разглядел, как к телу набегают два дюжих конкретных лба. Причем один — с дубинкой наперевес.
«Да на фиг мне сдались их говнотерки?» — резонно рассудил водила и, на всякий случай закрывшись в кабине, не без интереса продолжил наблюдение за разворачивающимся на его глазах детективным «хоум-видео».
Давненько на его памяти не случалось на трассах такого вот кинá.
Первым до цинично выброшенного на дорогу тела добежал с виду неповоротливый Кардан:
— Игоряныч! Ты чего? А? Ты живой?!
Он осторожно перевернул не подающего признаков жизни Игоря на спину и облегченно выдохнул, увидев что очень странные, остекленевшие, словно у мертвеца, глаза собрата по оружию все-таки моргают.
— Чего с ним? — подлетел к ним запыхавшийся Гордей.
— По ходу, они его из тачилы выкинули, — резонно предположил Кардан и добавил почти восхищенно: — О дают, питерские! Жгут не по-детски!
— Надо Тимофеичу сказать.
С этими словами Гордеев кинулся обратно к «тахе». Однако та уже накатывала по встречке, игнорируя визги клаксонов уклоняющихся от лобового столкновения машин.
— Все в тачку! Быстро! — высунувшись в окошко и перекрикивая клаксоны, завопил на раз-два просчитавший ситуацию Бажанов.
— Пал Тимофеич! Эти суки — они… Они Игоряна уделали!
— Да оставьте вы этого мудака! Я сказал: в машину, живо!
Подчиняясь приказу, Гордеев покорно загрузился в джип. А вот Кардан — даром что по образу и подобию бычара, — оказался более сердобольным: сперва он оттащил бесчувственное тело Игоря с проезжей части на обочину и лишь затем вернулся к машине.
«Тахо» запоздало бросилась в погоню…
— Бли-ин! А ведь какие кадры могли получиться! — буквально застонал от досады перевозчик брёвен. Который сегодня, как назло, выехал в рейс без видеорегистратора. — Это ж какие бабульки можно было с «энтэвэшников» срубить! За Иксклюзив!
Следом в водительском мозгу мелькнула абсолютно справедливая мысля о том, что, в принципе, следовало бы поставить в известность об этой дорожной разборке полицию. Однако мысля именно что мелькнула и тут же улетучилась в неизвестном направлении. Потому как — «бабулек» от копов всё едино не дождешься, а вот геморроя огребешь по полной.
И вообще: тише будешь — дальше едешь…
— Похоже, оторвались, — разрядил установившуюся в салоне нехорошую напряженную тишину Купцов.
Миновав минутою раньше населенный пункт Гриднево, «мазда» поворотом ушла по вспомогательной дороге. Не дотянув до комфортной череповецкой трассы каких-то нескольких километров.
— И что теперь? — беспокойно спросила Асеева. — Если верить этому Игорю, нам навстречу движется еще одна машина. Да и в самом аэропорту они вполне могут устроить нам какую-нибудь… бяку.
— А мы в аэропорт и не собираемся. Так что мечту о магнитиках, Яна Викторовна, придется похерить… Ммм, прошу пардона.
— И куда мы сейчас направляемся?
— Если топографический кретинизм меня не подводит…
— А как же пятерка по географии?
— Я наврал! Сейчас мы с вами «огородами» направляемся в обход Череповца и, если бог не выдаст, а свинья не схомячит, вырулим обратно на трассу километров эдак через сто. И вот тогда рванем напрямки в сопредельное государство.
— Ку-уда? Это в Финляндию, что ли?
— Увы, но я оставил свой загранпаспорт дома на рояле, — усмехнулся Леонид. — Нет, всего лишь на Новгородчину. И вот тогда наверняка… Кстати, о плясках: можно еще раз воспользоваться вашим телефончиком?
— Да-да, конечно. Держите.
Купцов принял мобилу, вызвал из памяти последний номер:
— Ал-ло-ш-ша! Инспектор Купцов беспокоит!.. Спокойно, меньше эмоций!.. Ну да, живы. А что с нами, с крутыми, станется?.. Стоп, Димон! Подробности — заказным письмом. А пока слушай меня внимательно…
Грибков возвращался домой в привычном для последних дней депрессивно-подавленном состоянии. Даже резко потяжелевший карман настроения почти не улучшил. Хотя деньги пришлись, безусловно, кстати. Другое дело, что Шмаков вполне мог бы рассчитаться с ним еще этим утром, а не заставлять переться к черту на рога и там битый час поджидать странного вида курьера, безмолвно сунувшего конверт с деньгами и тут же растворившегося в толпе прохожих. «Конспиратор хренов!» Вернее — оба два.
На улице моросил мелкий, но частый и мерзкий дождь. Осточертевший по самое не могу родной Веселый Поселок[21] продолжал радовать своих обитателей исключительно черным юмором. Ну да ничего: Бог даст, уже через месяц он переберется из этого гнилого спального района в куда как более комфортное жилище. Причем — в пределах столичного Садового кольца. Конечно, собственную квартиру в Москве в обозримом будущем Грибкову не потянуть, но вот снять приличную однушку в центре — «пуркуа бы и не па?». Для человека, всю сознательную жизнь ютившегося в панельной «двухе» в компании с вечно недовольной, ворчащей матерью и полоумной, ни в какую не желающей преставиться бабкой, квартира служила пределом заоблачных мечтаний. И вот теперь имелись все предпосылки к тому, чтобы мечта наконец материализовалась. Вот только… на душе все равно было по-дождливому мерзко.
Грибков свернул в огромный, размером с футбольное поле, двор и, сокращая дистанцию, двинулся по чавкающей грязи наперерез, аккурат через детскую площадку. Вернее то, что от нее осталось усилиями местных гопников и алкашей. Одна из таких «творческих личностей» в данный момент сидела на остове поваленной горки и сосала пиво из бутылки. Памятуя о лежащем во внутреннем кармане конверте, Грибков, невзирая на недавно полученное звание «героя ГУВД», на ходу подкорректировал маршрут, заложив небольшого кругаля. Руководствуясь нехитрым «пусть кроссовки грязнее, зато деньги целее».
Исподлобья проводив глазами его удаляющуюся фигуру, любитель выпить под дождём достал телефон, вызвал номер и произнес всего два слова:
— Идёт! Встречай!..
Пинцет и Гиря загодя озаботились созданием на лестничной площадке первого этажа интимной обстановки. Но поскольку разбитые либо своей смертью скончавшиеся лампочки на исторической (мать ее!) родине были делом привычным, зашагнувшего в подъезд Грибкова навалившаяся сумеречность не насторожила. Преодолев пяток ступеней, он прошел к лифту и нажал кнопку вызова. В этот момент сверху, по нарастающей, отчетливо забухали чьи-то шаги. И вот как раз они заставили поволноваться. Впрочем, волнение почти сразу улеглось, так как спускавшимся «пешкодралом» оказался молодой, ухоженный, прилично одетый парень. Да еще и с огромным букетом бордовых роз в небрежно опущенной правой руке.
Не сразу и словно бы нехотя раздвинулись створки подрулившего лифта. Грибков повернул голову и почти начал движение вперед, как вдруг парень взмахнул букетом, аки шашкой, и… обрушил цветы на грибковский затылок.
Раз. Другой…
«А роза упала на темя Азора».
Третий?..
Нет, третий удар не понадобился. Поскольку уже после второго «Азор» рухнул как подкошенный на грязный бетонный пол, не успев даже толком вскрикнуть.
Еще бы! Учитывая, что в букете посередь шипастых цвета свернувшейся крови цветов помещался внушительный кусок проволочной арматуры…
— Пинцет! Твою мать! Ты че творишь? Я тебе десять раз повторил: бить куда угодно — только не по башке! Ты совсем дебил, а?
Хотя, в отличие от своего напарника, Гиря и не учился на медицинском, его базовых знаний оказалось достаточно, чтобы понять — спёкся клиент. То есть — совсем. Без вариантов.
— Я… Гиря! Вот честное слово… Я и не собирался его… так… А он… он повернулся… А у меня рука… короче, поехала…
— Мозги у тебя поехали!!! Если они ва-аще есть!
Пинцет поежился:
— Слышь! Валить надо отсюда!
— Придурок! Нет, ну конченый придурок! — вынес окончательный диагноз Гиря и, склонившись над телом, принялся с профессиональной сноровкой ощупывать грибковские карманы.
— Э-э-э! Ты что? Дядька же приказал ничего, кроме телефона, у обсоса не забирать?
— Главное, что дядька приказал, — не мочить! — огрызнулся Гиря. — А теперь за такие дела хрен он с нами расплатится. Еще, чего доброго, сам замочит… Так что, ну его в задницу — этого дядьку… Опаньки! Какое любопытное письмецо в конверте! Зырь-ка, Пинцет!
— Мать моя женщина! Тут, по ходу, штукарей пять зеленых, не меньше!
— А ты говоришь «обсос»! Все бы такие обсосы были, тогда и жить веселее стало бы! В общем, не зря прогулялись.
— И все-таки: чего мы дядьке-то скажем?
— О чем договаривались, то и скажем.
Пинцет опасливо покосился на мертвое тело:
— А как же?..
— А за это мы делов не знаем. В конце концов, мы ж не виноваты, что скорая помощь оказалась не такая уж скорая. Все, уходим!..
— …Алло! Слушаю вас! — отозвался на долгожданный вызов Шмаков.
— Извините, я по ходу не туда попал…
Бережно прижимая к груди пузатый пакет, ручки у которого оборвались буквально на третий от ларька шаг, Купцов своим ключом открыл дверь и, контрольно осмотревшись, просочился внутрь.
Доставшийся им номер представлял собой невеликую, не более десяти квадратов, комнату, две трети которой занимала огромная двуспальная кровать. По причине отсутствия не то что кондиционера, но хотя бы вентилятора, в воздухе висел неприятный аромат застарелого табачного дыма, к которому примешивался запах крепкого дешевого парфюма. Всё это, вкупе с богато развешенными по стенам картинками «полуеротического» содержания, недвусмысленно говорило о том, что номер сей активно использовался в качестве места проведения кратковременного досуга проезжих дальнобойщиков с местными трассовыми девочками.
Верхний свет не работал, посему Леонид на ощупь дернул цепочку ночника, осторожно сгрузил пакет на кровать и, перекрикивая доносящийся из душевой шум воды, доложился:
— Яна Викторовна! Мы прибыли!
— Кто это мы?
— Я и ужин!
— А, поняла! Я сейчас! Буквально одну минутку!
— Да хоть полторы! — великодушно разрешил Купцов и принялся выкладывать содержимое пакета на прикроватную тумбочку. Содержимое оказалось достаточно эклектичным, как то: пакет чипсов, большая шоколадка, две булочки для гамбургеров, банка зеленого горошка, бутылка «пепси» и прочая подобная ерунда, входящая в обязательный набор коммерческого ларька.
Шум воды прекратился, и пару секунд спустя из душевой выпорхнула заметно посвежевшая и расслабленная Яна Викторовна с полотенцем, завязанным чалмой на голове. Однако совсем не «чалма» буквально приковала взгляд Купцова: из иных, помимо полотенца, предметов одежды на Асеевой сейчас наличествовали лишь короткие, до колен бриджики и давешняя легкомысленная маечка. Которая, будучи натянута на еще влажное тело, обтягивала высокую грудь, дерзко просвечивая виноградины сосков.
— Уффф! Хорошо-то как! — благостно выдохнула юрисконсультша и, посмотрев на ассортимент добытых Купцовым товаров, насмешливо прищурилась: — Знаете, Леонид Николаевич, если бы я отправила сына в магазин и попросила его купить продукты на свой вкус, думаю, он принес бы точно такой же набор.
— Ну, извините. Это практически всё, чем оказался богат единственный в округе работающий ларек. Кстати! — Купцов взял интригующую паузу, после которой рванул молнию и извлек из своей сумки початую бутылку вискаря. — Но вот такую вещь ваш сын точно не догадался бы купить! Да и ему все равно бы не продали.
— И — слава богу!.. А-а, знакомая бутылочка! Только мне кажется, что вчера вечером она была немножечко полнее? Нет?
— Думате? Хм… Наверное, вылилось. От тряски… Ну что, Яна Викторовна, вы как? По глоточку?
— Послушайте, Леонид Николаевич, а может, нам уже пора перейти на «ты»?
— Лично я только за. Ну так как?.. Яна?
— А давай! — задорно тряхнула чалмой Асеева. — Наливай, Лёня!
Купцов плеснул огненной воды в предусмотрительно купленные пластиковые стаканчики. Рука у него при этом заметно дрожала.
— Устал? — посочувствовала Яна.
— Что?
— Руки дрожат. И то сказать — больше пяти часов за рулем.
— А! Да нет, думаю, не в руле дело.
— А в чем?
— Веришь — нет, но за всю свою былую следацко-милицейскую карьеру я ни разу не участвовал в подобных переделках.
— Что? Неужели и в лоб никому ни разу не заслал?
— Не-а.
— Надо же! А мне показалось, ты этому Игорю очень даже профессионально врезал, — расчетливо польстила мужскому самолюбию Асеева.
— Зов предков, — отшутился Купцов, неприятно отметив, что разбитые о скулу «тарасовского» бойца костяшки пальцев болят до сих пор. — На самом деле, по-настоящему экстремальный поступок на службе я совершил лишь однажды, когда отдал приказ физзащите выломать дверь районного судьи.
— А в чем экстремальность?
— В том, что именно за это меня и попросили из органов.
— Да ты что? Правда?
— Ага… Ладно, не будем о грустном, — Леонид развернул фольгу шоколадки, попутно бросив взгляд на часы. — Что-то Петрухин на связь не выходит. Похоже, «стрела» непростая, раз уж настолько затянулась.
— А что там вообще происходит? Ты ведь мне так ничего толком и не рассказал?
— Сейчас. Только давай сперва накатим. Ну, за что пьем?
— За Шекспира, — предложила Асеева.
— Это как?
— За его крылатое: «Все хорошо, что хорошо кончается».
— Ну тогда уж лучше за мою бабушку, — предложил альтернативу Купцов.
— В каком смысле?
— За ее крылатое: «Ничего, что дом сгорел, но зато клопы подохли».
Как известно, каждое преступление имеет мотив. Кроме, разве что, хулиганки. Хотя и у той своя вшивенькая, незатейливая, на три блатных аккорда, мелодийка тоже присутствует: покуражиться над людьми, удаль и дурь молодецкую показать. В остальных случаях мотив обязательно есть. Мотив с большой, навроде той, что символизирует вход в метрополитен буквы «М». Особенно велик он в случаях с так называемой «заказухой». А в деле с убийством Владислава Червеня как раз налицо имелись все признаки классического «заказного убоя».
Кстати сказать, это расхожее понятие трактуется весьма широко. Если следовать формальному подходу, то под ЗАКАЗНОЙ УБОЙ можно подвести массу легальных действий: от хлопотного труда государственного палача до работы хирурга в абортарии. И даже солдат-контрактник в «горячей точке» может быть назван киллером — ведь не исключено, что ему придется убивать, а он получит за это деньги. Словом, нюансов довольно много. Но что касается заказухи криминальной, главные отличительные черты ее просты до отвращения. Криминальная заказуха, во-первых, — нелегальна. Во-вторых, для исполнителя, в отличие от заказчика, нет никаких иных мотивов, кроме корыстных.
Собственно, немудреная эта присказка поведана нами к тому, что сотрудники следственной бригады СКП, расследующие убийство Червеня, по счастью, принадлежали к той тончайшей профессиональной прослойке, которая, что называется, «не первый год замужем». Потому в процессе отработки многочисленных версий они довольно быстро узнали о существовании любовного треугольника «Червень-Свешникова-Тигунов». Исходя из постулата «убивают, как правило, чужие, но заказывают свои», казалось бы, именно в эту сторону и следовало копнуть поглубже. Вот только оперативников резонно смутило одно немаловажное обстоятельство. А именно: классический убой хотя и многолик, но имеет множество общих черт. И одна из них — корысть. Редко, очень редко в современной России заказывают убийство из мести. Нет, оно конечно: отомстить, находясь в состоянии сиюминутного душевного порыва, алкогольного вдохновения или аффекта, — это да, это по-нашенски. Но вот так, чтобы расчетливо, хладнокровно, да за немалые деньги, — не те времена на дворе. Как говорил персонаж Вицина в гайдаевской комедии: «Грубый век, грубые нравы. РомантизЬму нет».
В общем, с корыстными преступлениями в части мотива в принципе всё просто и понятно. А вот с делами на почве ревности или мести — сложнее. Трудно было представить, что подернутый благородной сединой, солидный, состоятельный, занимающий высокий пост господин Тигунов оказался способен настолько осерчать на бывшую любовницу, что подослал к ее новому хахелю наемного убийцу. Да ну — бред! Детский сад! Мыльная опера! Опять же, установка «ничего личного — просто бизнес» — универсальна не только в голливудских колоссах за мафию.
В результате оперативники сосредоточили усилия на поиске пресловутого «корыстного интереса», а любовную версию отложили до лучших времен. Ограничившись взятием показаний у безутешной в своем горе полусветской львицы. Та, к слову, подтвердила, что ребенок у нее от Тигунова. К коему лично она ничего, окромя благодарности, не испытывает, и вообще — характеризует исключительно с положительной стороны. Ну да и в самом деле: мало ли кто, у кого и от кого? Инда до сей поры не оскудела земля русская не богатырями, но бастардами!.. Короче, логики в возможной причастности министерского чиновника к убийству Червеня не прослеживалось никакой. Другое дело, что искать логику в человеческих поступках — занятие, в принципе, неблагодарное. Не знаем, что на этот счет говорит теория, а практика давно и многократно подтвердила: в поступках огромного количества людей логики либо вовсе нет, либо очень мало.
И всё же этой ночью парням из Следственного комитета пришлось-таки доставать из архивных загашников записи беседы с госпожой Свешниковой и прочие материалы, косвенно свидетельствующие в пользу «любовной версии». Поспешная реанимация коей началась в 22 часа 54 минуты по московскому времени. Причем началась с казалось бы не имеющего отношения к делу стандартного телефонного звонка от стандартного «шизика». Правда, «стандартные», они, как правило, по «02» звонят. А этот, сукин кот, оказался товарищем продвинутым и набрал семизначный номер дежурной части СКП. То бишь Интернетом, как минимум, пользоваться умел. А как еще иначе можно было узнать прямой номер дежурки не самого популярного в народе силового ведомства?
— Дежурная часть Следственного комитета Российской Федерации. Старший смены Гаврилов. Слушаю вас.
— На Ленинградском вокзале, в урне для мусора, по правой стороне от бюста Петра Первого заложено мощное взрывное устройство.
— Представьтесь пожалуйста! Кто вы? Откуда информация?
— Да какая разница?! У вас очень мало времени! Повторяю — урна по правой стороне. Рядом с магазином сувениров.
— Подождите, я сейчас запишу… И если можно — погромче. Вас очень плохо слышно…
Всё! Короткие гудки…
— …Сережа! Ты отследил: откуда звонок?
— Вестибюль станции метро «Комсомольская». Таксофон № 22867. Звонок по карточке.
— Твою мать! Очередной шизик, и именно в мое дежурство!
— Что станем делать?
— Что-что!! Поднимай заставу в ружье! Срочно звони взрывотехникам, а я пока эфэсбэшников оповещу!!!..
Занавески в номере отсутствовали как класс. Оно бы и наплевать, вот только почти под самым окном на улице громоздился рекламный баннер заведения, ярко освещаемый прожектором. И хотя свет от него шел параллельно земле, в комнате все равно было непривычно светло.
По этой ли причине, а может, по какой другой (на деле — так оно и было) Яна, вольготно расположившаяся на двухместном лежбище, никак не могла заснуть. Совсем рядом, у подножия кровати, на расстоянии протянутой руки, свернувшись калачиком и укрывшись пыльным покрывалом, на полу ровно дышал Купцов…
— Лёня! Ты там не замерз? — шепотом спросила Асеева.
Чтобы произнести этот внешне невинный вопрос, она собиралась с духом последние минут двадцать.
— Да нет. Все нормально, — быстро отозвался Купцов. Из чего следовало, что бессонница носила характер вирусный.
— А вот я почему-то никак не могу согреться.
— Просто ты переволновалась. Постарайся заснуть — здоровый сон тебя согреет.
— Господи, инспектор Купцов! Какой же ты тупой! — громко вздохнула Асеева и решительным жестом скинула с себя одеяло. Оставшись защищенной лишь хлопковой «бронёй» ходившей ходуном в области груди маечки. — Я тебе русским языком говорю — ИДИ КО МНЕ, бестолочь!..
Помните пару страниц назад озвученный нами тезис: «убивают чужие, но заказывают свои»? Так оно и есть. Практика показывает, что заказчик преступления, как правило, оказывается рядом — необязательно на виду, но рядом. Отсюда вполне резонен распространенный обывательский вопрос: почему же тогда так туго и звероподобно раскрываются заказные убийства? А порой складывается ощущение, что они и вовсе не раскрываются.
Спешим успокоить встревоженных граждан: они раскрываются. Да, тяжело, да — туго, но раскрываются… Тысячи ментов по всей стране теряют на их раскрытии свое здоровье, случается, что ломают не только зубы, но и карьеру, однако все равно работают и поднимают эти дела. Мы по привычке костерим полицию, которая, по нашему скудоумному мнению, «совсем мышей не ловит», не замечая в потоке криминальных сводок сообщения о задержаниях и киллеров, и заказчиков. К слову, есть на этот счет вполне достоверная статистика. Однако в данном случае не станем утомлять вас сухостью отчетных показателей.
Тем не менее: почему же все-таки так туго раскрываются заказухи? Во-первых, киллер априори не хочет быть раскрытым. Это только на бытовухах, совершенных «после совместного распития алкогольных напитков», убийца оставляет отпечатки пальцев, личные вещи или кровавый след, ведущий в соседнюю квартиру. А во-вторых, довольно часто раскрытию убийства препятствуют… сами скорбящие родственники и компаньоны покойного. Как так? А вот так. Именно им: родным, интимным и компаньонам — есть что делить и есть что скрывать. Не всегда, но часто… А следаку для раскрытия нужен мотив. Он бьется как рыба об лед, он гоняет оперов и требует отработать ближний круг покойного. Ему нужно выяснить подробности скрытой жизни жертвы. Как и с кем воровал? С кем делился? Кому взятки платил? Как крысятничал? С кем конфликтовал, а с кем — наоборот — водку пил, к девкам ездил? Кто у него любовница? У кого занимал или давал в долг? У кого кокаин брал?..
Много у ментов вопросов. И все, как правило, неприятные… Ведь никогда ни одна зараза такая ментовская не спросит о заслугах покойного перед Родиной… Вот если бы он, урод, поинтересовался тем, как наш павший герой безвозмездно передал детскому дому сто кэгэ детского питания — тогда, конечно, ему бы рассказали. Так нет! Он же всё больше ерунду какую-нибудь спрашивает: какие отношения связывали вашего мужа с авторитетом Икс? Кто подарил ему штучной работы карабин «Сайга» с инкрустированным прикладом? Какова стоимость этого подарка? Что означают биллинги бесконечных телефонных соединений с Тель-Авивом, с Лондоном, с Киевом? Что вы можете сказать по поводу фотографии, на которой ваш муж запечатлен в обществе Глобуса и Япончика?
Так и подмывает в ответ — сквозь зубы и дерзко — спросить: куда ты лезешь, ментяра, со своими пакостными вопросами? Кто ты вообще такой? Вон вам зарплату прибавили — так тихо радуйся, сиди и не рыпайся. Вошь ты, таракан… таких вообще на порог приличного дома пускать нельзя! Я вот вашему начальнику позвоню — тебя мигом на место поставят…
И ведь звонят. И жалуются. И клевещут. Как только чувствуют, что следак зацепился за верный след, — звонят. Потому что «может пострадать доброе имя покойного»… А может еще и пострадать «доброе имя родных». А может и вообще статься, что родные из категории свидетелей перейдут в совсем иное качество. Прецеденты известны.
И начинаются встречно-поперечные звонки: и снизу вверх (согласовательные), и сверху вниз (повелительные). А уж уровень звонка зависит от уровня — либо покойника, либо подозреваемого. Если завалили владельца трех ларьков у метро, то звоночек навряд ли поднимется выше районного прокурора или чиновника из мэрии… А ежели жертвой пал управляющий банком, владелец телеканала или депутат Думы? А если в качестве свидетелей по делу нужно допрашивать приятелей нашего героя: министров, других депутатов, звезд эстрады, генералов Генштаба, вице-премьеров, советников Президента?..
Ну а верх паскудства — это когда в ходе расследования выясняется, что твой подозреваемый — не самая последняя шишка на кремлевской елке. У-у-у-у! Вот тогда действительно — караул! В этой ситуации без «вертушки» с «орлом» вообще никуда! Пока не получишь высочайшего благословения на разработку от шишки с более высокой ветки, лучше вообще ничего не делать. А еще лучше — резко заболеть потерей памяти. Потому как такого рода дела — они автоматом становятся делами политическими. И тут уже все будет зависеть от того, какие конкретно ветры гуляют нынче во властных коридорах. Если повезет — угодишь в правильную струю — будет тебе и режим наилучшего благоприятствования, и почет, и уважуха. А если, не дай бог, промахнешься, не тем галсом зайдешь, не тем бортом подставишься — так мало того, что огребешь по полной, так еще и запросто сам сядешь. За превышение должностных полномочий и клевету. В общем, как поется в известной песне:
— Алло! Не кладите трубку! Сейчас с вами будет говорить Геннадий Трофимович. Соединяю…
……………………
— …Слушаю!
— Утро доброе, Геннадий Трофимович! Извините, что беспокою в воскресенье. Да еще и в столь ранний час.
— Можешь засунуть в жопу свои извинения. Что там у вас?
— Надо бы максимально оперативно решить один вопрос. Это по делу о злоупотреблениях в Минспорттуризме. Конкретно — по главе международного департамента Тигунову.
— Даже так? И чего? Нарыли нечто существенное?
— Более чем. Есть реальная возможность в любой момент взять Тигунова под стражу. Причем закрыть не по «злоупотреблениям», а по подозрению в организации убийства.
— Какого убийства? Вы там, у себя в комитете, лука объелись, что ли? Очнись! На дворе, слава богу, не тридцать седьмой!
— Да нет же, Геннадий Трофимович! Собственно, по этой причине я и решил вас побеспокоить. Именно убийство.
— Убийство кого?
— Э-э-э-э… Может, не стоит вот так вот, по телефону?
— Хорошо. Встретимся через два часа. Подъезжай в «Жуковку». На КПП наберешь меня, и дальше я уже соориентирую.
— Спасибо, Геннадий Трофимович. И еще раз — извините…
Засыпать в объятиях любимого человека — не только дико приятно, но и полезно с медицинской точки зрения. По крайней мере заморские ученые утверждают, что совместный сон способствует снижению уровня кортизола — гормона, ответственного за концентрацию цитокинов. Черт его знает, кто такие «цитокины», но уверяют, что, когда их мало, это хорошо. Нынешней ночью Купцов и Асеева серьезно потрудились на ниве уменьшения оных, и тем неприятнее оказалось раннее стрессовое пробуждение, вызванное настойчивым стуком в дверь.
Подобно разжавшейся пружине, Леонид скатился на пол и, как был, то бишь в костюме Адама, метнулся к двери, интуитивно подхватив с тумбочки добитую ночью бутылку из-под виски. С учетом разрядившегося шокера, другого оружия у них сейчас не было.
— Кто?
— Не бойтесь — не гости! — раздалось в ответ насмешливое. — Так что через дверь беспощадно стрелять не нужно.
— Это Петрухин, — облегченно выдохнул Купцов в сторону Асеевой.
Та испуганно ойкнула, подскочила с кровати и, сумбурно похватав предметы одежды, включая не сразу обнаруженные стринги, бросилась в душевую. Пока она там запиралась и включала воду, Леонид принялся скорострельно натягивать на себя трусы, джинсы и футболку, сопровождая эти свои действия громкими и не слишком убедительными комментариями:
— Сейчас, Борисыч!.. Один секунд!.. Ключ куда-то запропастился!
— Бывает, — хмыкнуло из-за двери. — Ключи — они такие.
Наконец приведя себя в подобие некоего порядка, Купцов подобрался внутренне и щелкнул замком.
— Ну здоровá!
— И вам не хворать! Все живы? Вот и добре!
Приятели троекратно — по-мужски и по-митьковски — обнялись. При этом наблюдательному Петрухину хватило доли секунды, чтобы из нескольких разрозненных арт-объектов, как то: смятые простыни, пустая бутылка, шоколадная обертка и купцовская футболка — восстановить цельную картину имевших место быть в номере событий.
— Ну что ж, теперь я понимаю, чем занимались люди Дона Корлеоне, когда получали команду: «Залечь на матрасы».
— Ты только не подумай… — сконфузился Леонид. — Я… Мы… Ничего такого… Я вон, видишь, чисто на коврике…
Петрухин изобразил на лице восторг:
— На коврике? О! Надо будет при случае попробовать!
— Пошляк!
— Ах вот как? Так это, оказывается, я пошляк?!
В этот момент из душевой вышла Яна — во вчерашнем строгом деловом костюме и даже с легкими набросками макияжа на лице.
И когда только успела?
— Ой! — округлила глазки Асеева, демонстрируя недоумение по поводу появления в номере незнакомого мужчины.
— Э-э-э-э… Знакомьтесь, Яна Викторовна. Это — Дмитрий Борисович. Тот самый, о котором я вам столько раз рассказывал. Помните?
— Ну конечно, помню. Странно, а я и не слышала, как вы появились. Здравствуйте, Дмитрий Борисович! Давно мечтала с вами познакомиться!
— Здрасте-здрасте… — отозвался Петрухин, сканируя юрисконсультшу оценивающим взглядом. — А уж как я-то… хм… мечтал.
— Вас Виктор Альбертович за нами послал?
— Угу… Уж так послал, что мы всю ночь без продыху катили. Пока вы тут…
— Пока мы тут ЧТО? — невинно уточнила Асеева.
— Пока вы тут оборону держали. Круговую… Ладно, братцы, даю вам десять минут на сборы, не больше. Жду внизу, на улице.
И Петрухин, еще раз усмехнувшись, покинул оборонительные позиции.
— Ффу… Кажется, пронесло! — перевел дух Купцов, после того как шаги приятеля удалились по коридору.
— Лёня, неужели ты держишь своего друга за идиота?
— ???
— Футболку снимите, товарищ инспектор! — не выдержав, расхохоталась Яна. — Она у вас задом наперед надета…
Когда навьюженный двумя сумками и чемоданом Купцов выполз на улицу, его взору предстала картина удивительная, потому как порядком подзабытая.
Рядом с мотелем, на невеликой стояночке для транзитных большегрузов, помимо знакомой служебной «фронтеры» выстроились в ряд сразу три черных, толстопузых, модельно-однояйцевых джипа. А их пассажиры, общим количеством в дюжину рыл, сгрудились возле того самого ларька, в котором давеча Купцов затаривался съестным, и, шумно гогоча, тянули дешевый кофий из пластиковых стаканчиков. Внешний вид и габариты пассажиров были таковы, что Леонид сперва даже усомнился в реальности происходящего. Ощутив себя персонажем из фантастического романа, которого машина времени взяла да и переместила из года 2011-го ровно на двадцать лет назад. Высадив где-нибудь в районе авторынка «Автово» или на вещевом рынке в Девяткино.
— Мать моя женщина!
Куривший на крылечке мотеля Петрухин уловил ступорную реакцию приятеля и усмехнулся:
— Впечатляет?
— Не то слово! Словно бы обратно в молодость вернулся.
— Или на съемки новой серии «Бандитского Петербурга»… А где мадам?
— Яна сейчас спустится.
— Так «Яна» или все-таки «Яна Викторовна»? — уточнил Дмитрий.
Купцов поспешил уйти от скользкой темы и по-еврейски ответил вопросом на вопрос:
— А все-таки: что за братва?
— Мой почетный эскорт. Люди Симбы, отобранные лично Брюнетом.
— Круто! Они нас что? И обратно сопровождать будут?
— Размечтался! Подобная честь была предоставлена исключительно мне. Обратно поедем на Коле-Ване и налегке.
— А эти?
— А у пацанов есть дела в городке, в котором вы столь неаккуратно наследили. Кстати, ключи от «мазды» отдай. Они ее заодно в «Квадригу» перегонят.
— Ну, знаешь! «Неаккуратно»! — искренне возмутился Купцов. — Интересно, как бы ты наследил, окажись на моем месте?
— Знаешь, дружище! — Дмитрий положил руку на плечо приятеля, изобразив на суровом лице одобряющую улыбку: — Я бы с удовольствием оказался на этом самом месте — в этом самом номере и этой самой ночью. Оказался — кабы не один мой знакомый хитрожопый инспектор…
Оно, конечно: служба, что дружба, — понятие круглосуточное. Тем более — Служба Государева. Вот только в выходной день, да еще и в самый разгар недолгого летнего сезона, чиновники любого ранга очень не любят, когда их выдергивают по рабочим вопросам. Ну да ничего не попишешь: стихийно нарисовавшаяся тема была настолько деликатна, что принять по ней самостоятельное решение, не заручившись поддержкой негласного куратора из Администрации Президента, заместитель начальника Следственного комитета не рискнул. Тем более что его непосредственный начальник — господин Бастрыкин, отдыхая от трудов праведных, в данный момент географически находился в другом — даже не государстве, а полушарии — и для подчиненных был недоступен.
Геннадий Трофимович, он же «человек Президента» (далее — ЧП), принял «человека Бастрыкина» (далее — ЧБ) в казённых ВИП-угодьях, разместившихся на охраняемой специальным подразделением полиции территории унитарного комплекса «Жуковка-2».[22] Принял на свежем воздухе, в садовой беседке а-ля Монплезир, дабы роскошь внутреннего коттеджного убранства не подавляла «силовика» своим благолепием и не сбивала его со следственной мысли…
— …есть опасения, что арест чиновника такого ранга вызовет шумиху в прессе. И ладно бы только в нашей.
— Я тебя умоляю! Какая пресса? Какая шумиха?! Ты мне еще про «четвертую власть» расскажи!
— В данном случае, Геннадий Трофимович, я имею в виду тот факт, что, поскольку Тигунов много лет возглавлял международный департамент, к общему вою могут подключиться западные СМИ.
ЧП сурово блеснул заморскими линзами:
— Ваше ведомство должно в первую очередь заботиться соблюдением Закона. А не тем, как станут оценивать вашу работу заморские борзописцы и ихние госдепы.
— Безусловно. Просто я счел своим долгом поставить в известность…
— В последнем послании к Госдуме Президент ясно высказался, что неприкасаемых у нас в стране нет! — рефлекторно надув щеки, произнес заученную кремлевскую мантру ЧП. — К тому же, если не ошибаюсь, на Тигунова и раньше поступали… э-э-э… сигналы?
— Не ошибаетесь. По итогам провальной Олимпиады в Ванкувере мы отрабатываем особое поручение Премьера на предмет проверки фактов нецелевого использования средств. И уже довольно много накопали. К слову, не исключаю, что в случае ареста Тигунова потенциальные свидетели станут сговорчивее.
— И все-таки не понимаю, зачем ему понадобилось заказывать убийство этого… как бишь его?
— Червень. Директор охранной фирмы «Квадрига». А мотив, похоже, банальный — ревность. Дело в том, что до недавнего времени у Тигунова была любовница — Мария Свешникова.
— Свешникова, говоришь? Это такая буферастенькая блонди? С накачанными губами?
— Она самая.
— Как же, как же… Да, губёшка не дура! Что у него, что у неё.
— Мало того: Свешникова заимела от Тигунова ребенка. Может, конечно, и не от него, но, по крайней мере, он его признал. Эта история особо не афишировалась, хотя вся гламурная Москва, разумеется, в курсе.
— За исключением, я так понимаю, супруги?
— Думаю, она тоже в курсе. Так вот Тигунов спровадил Свешникову в Питер, купил ей там квартиру, машину, назначил неплохое содержание. А взамен выставил условие: в обозримом будущем та обязуется посвятить себя исключительно воспитанию сына. И — чтоб никаких мужиков.
— Разумно. Хотя для подобного рода шмар, разумеется, сурово и почти невыполнимо.
— Вы абсолютно правы. Какое-то время Маша соблюдала все условия негласного договора, но потом не утерпела и закрутила роман с Червенем. Поначалу они встречались тайно, но примерно с месяц назад решили жить в открытую, и Червень переехал к ней.
— Не понял? А в чем трагедь?
— Как? Ну вот Тигунов, похоже, и того. Осерчал.
— Из-за какой-то шелудивой сучки заказывать убийство? — недоверчиво покачал головой ЧП.
— Все наши источники неизменно отмечают, что Тигунов болезненно, буквально патологически ревнив. Знаете, как это говорится: у каждого Ахилла — своя уязвимая бахилла?
— Хм… Смешно. Надо будет запомнить… Я, конечно, не силен в юриспруденции, но думается мне, что доказать причастность Тигунова к заказу на убийство будет непросто. Киллер, я так понимаю, показаний на него не дает?
— Киллер откровенно валяет дурака и сыплет фамилиями более-менее известных ему людей. Но, по счастью, к нам в руки буквально этой ночью попали очень интересные записи. Вы позволите?
Получив в ответ утвердительный кивок, ЧБ достал из портфеля миниатюрный магнитофон и нажал кнопку воспроизведения записи:
«— Пал Андреич! Я тут, пока из Питера летел, знаете чего подумал? Может, нам этого свидетеля — ТОГО? Нет человека — нет проблемы. Адрес достать — как два пальца. А все остальное, как говорится, дело бабок и огнестрельной техники.
— Хорошо. Вот что, Руслан, слушай меня внимательно. Это надо будет сделать максимально быстро, красиво и без лишнего шума. Саму тему надо провернуть не позднее вечера субботы. Уяснил?
— Да.
— Деньги отвезешь Бруно. Он уже на низком старте. После того как исполнишь, разрешаю взять неделю отпуска. Ты ведь, кажется, на Мальдивы собирался?
— Ага.
— Вот как раз и съездишь, развеешься. По сперва надо закончить наше общее дело.
— Хорошо, Пал Андреевич. Я постараюсь.
— Да уж, постарайся. Умудрился намусорить — сумей и убрать за собой…»
— Я не понял: о чем идет речь?
— Тигунов беседует со своим помощником Русланом Куркаевым, который предлагает шефу убрать ключевого свидетеля — некоего Грибкова. И, как мы слышим, Тигунов дает свое принципиальное согласие. Так вот: вчера вечером в Питере этого свидетеля обнаружили мертвым в подъезде собственного дома. Ему проломили голову.
— Любопытно… А откуда взялась запись?
— Вы, наверное, в курсе, что вчера вечером на Ленинградском вокзале имела место быть чрезвычайная ситуация, связанная с анонимным сообщением о закладке в здании взрывного устройства?
— Само собой. И что же?
— Никакой бомбы, как и предполагалось, не обнаружилось. Но зато сыскался пакет. В котором содержался диск с вышеуказанной записью и другими любопытными материалами, связанными с деятельностью Тигунова. К диску прилагалась записка. Вот эта. Без подписи, разумеется.
ЧБ протянул кремлевскому чиновнику отсканированный листок с нижеследующим отпечатанным на клавиатуре текстом:
«Извините, что заставил всех немного поволноваться. Но я опасался, что в противном случае мое сообщение могло не добраться до сотрудников Следственного комитета. На этом диске содержатся факты, указывающие на причастность главы департамента по международным связям Минспорттуризма г-на Тигунова к заказу на убийство господина Червеня и устранение свидетеля Грибкова. Надеюсь, эти сведения помогут покарать не только блистательно задержанного вами киллера, но и ту чиновничью руку, которая спустила киллера с цепи. Остаюсь искренне Ваш».
— ОДНАКО! — нахмурил брови ЧП.
— Конечно, это может оказаться чистым совпадением. Опять же цифровая запись не может быть приобщена к материалам дела в качестве доказательной базы.
— То, что запись цифровая, — это как раз фигня, — перебил собеседника ЧП. — В конце концов, Титулов не Кучма, а этот ваш застреленный Червень — не безголовый Гонгадзе. Но вот что касаемо совпадений — согласен, их и в самом деле много. Причем совпадений именно что в масть… — ЧП поразмыслил. — Хорошо, можешь считать, что добро на арест Тигунова вами получено. Я сегодня же поставлю в известность Президента.
— Спасибо, Геннадий Тимофеевич.
— Да, а коли вы так опасаетесь акул пера, завтра с утреца подошлю к вам пяток журналистов из нашего пула. Думаю, на фоне летнего информационного затишья на этой истории очень даже можно — и взбодриться, и хорошенечко оттоптаться.
— Вы абсолютно правы, Геннадий Трофимович, — подтвердил ЧБ. — Для журналистов тема — более чем благодатная!
— А в качестве крупной телеартилллерии разрешаю задействовать Аркашку Зуброва с РТР. У него такие залепухи отлично получаются… На этом — всё, свободен. По твоей милости я и так испортил выходной. И себе, и, похоже, Президенту…
Пятнадцать минут назад служебная «фронтера» пересекла невидимую границу, разделяющую Новгородскую и Ленинградскую области. До конечного пункта следования — города трех революций и двух президентов — хорошим ходом оставалось часа четыре. И осознание сего факта было особенно неприятно. Мало того что у всех троих пассажиров за минувшие сутки бесконечной гонки и без того образовались свежевысиженные седалищные мозоли, так еще и общаться друг с дружкой им сейчас приходилось на особом эзоповом языке. Дабы на сгружать лишнюю служебную информацию в чуткие уши водителя Коли-Вани.
А поговорить невольным концессионерам желаемо было о чем.
И поговорить, и банально выговориться…
— В общем, узнав про ваши злоключения, набряк Брюнет люто. Ибо вплоть до вчерашнего дня между «тарасовскими» и местными ребятами из «Квадриги» более-менее сохранялся некий статус-кво. Типа: сосуществуем никого не трогая.
— «Мы — на этом берегу никого не трогаем, а они — на том»? — уточнил Купцов.
— Вроде того, — подтвердил сидевший на «первой парте» Дмитрий.
— А вот Володя рассказывал, что пару раз у них дела и до поножовщины доходили.
— Ну локальных пограничных конфликтов полностью исключить невозможно. Опять же — пацаны скучают, им периодически пары и газы выпускать нужно. Дабы в кишечниках не застаивалось. Но в случае с вами — это был уже откровенный наезд. Такого наш Витюша спустить не мог и оперативно забил экспресс-стрелу Тарасу.
— Как же тот успел так быстро добраться до Питера? — удивилась Асеева. — Неужто вертолетом?
— Для того чтобы держать в зубах и в кулаке славный трудовой город Череповец, вовсе не обязательно находиться в нем лично, — пояснил Петрухин. — Для этих целей существуют специально обученные доверенные лица, навроде вашего знакомца Бажанова. Сам же Тарас, как выяснилось, давно и плотно осел у нас на Карельском перешейке в районе Суходольского озера. Говорят, у него там такие хоромы и наделы — куда там арабским шейхам! Кстати, ничуть не удивлюсь, что и персональный вертолет также имеется.
— И как прошла стрела?
Дмитрий выразительно скосил глаза в сторону Коли-Вани и высказался предельно аккуратно:
— Нормалёк. Белые начали и, соответственно, выиграли.
— В таком разе я вообще отказываюсь что-либо понимать!
— Ты о чём, друже?
— Что тогда мешало нашему Брюнету разыграть эту шахматную партию много раньше? На фига надо было устраивать полугодовое стояние на реке Шексне?
— А полгода назад на Витиной доске еще не было такой мощной фигуры, как таранная тура, она же ладья. В лице небезызвестного тебе депутата.
— Погоди?! Но ведь Брюнет сам рассказывал, что они с Оме… с хм… с этим депутатом — мало того что земляки, так еще и чуть ли не с пеленок знакомы?
— Так они и с Тарасом — зёмы! — хохотнул Петрухин. — Я тебе больше скажу: в свое время наш депутат, пока не обзавелся красной думской корочкой, имел бизнес, аффилированный с бизнесом Тараса.
— Шутишь?
— Ты, Лёньк, прям как вчера проклюнулся! Что тебя так удивляет? Поговорку про «ласкового теля» и «двух маток» помнишь?
— Трындец! Нет, это полный трындец!
— Да брось ты, нормальный расклад! По крайней мере конкретно по нашей истории — лучшего и желать не стоило. Встретились три братана-закадыки, побазарили, перетерли, порешали, обо всем договорились.
— Вот-вот, если можно, Дмитрий Борисович, с этого места — поподробнее, — оживилась юрисконсульт. — О чем договорились?
— Самое главное — Тарас признал, что в вашей ситуации его люди действовали по беспределу. А потому, в качестве своего рода компенсации, отказался от своих претензий на «Интеграл».
— К чему тогда вся эта движуха? С людьми Симбы? Если конфликт улажен?
— «Интеграл» «Интегралом», но нам в этом городке еще жить и работать. Поэтому Брюнет распорядился устроить показательную порку. Дабы местная братва знала, чьи отныне в этом лесу шишки.
— Надеюсь, до Варфоломеевской резни дело не дойдет? — обеспокоилась Яна. — Я только-только с огромным, между прочим, трудом очистила карму Виктора Альбертыча. Но если снова начнется пальба…
— Не волнуйтесь, пальбы не будет, не те времена. Так, парни Симбы просто кому надо зубы покажут. Заодно слегонца попортят прическу вашему Павлу Тимофеевичу. Было б о чем говорить!
— Всё, замолчите! — нахмурилась Асеева. — Слышать больше ничего не желаю про эти ваши разборки!
— Понял. Умолкаю, — клятвенно сложил руки на груди Петрухин.
Однако обещания «умолкнуть» не сдержал, поскольку на кармане у него запиликала мобила:
— Да, Жора, приветики… Я не пропал, просто последние часов двенадцать в таких дебрях рассекаю, что трубка могла и не ловить… ЧТО?!. КОГДА?.. А подробности?.. Ясно… Ч-черт! А про Шмакова удалось что-то узнать? Ах вот даже так?!.. А с какого времени?.. Хм… Согласен, не телефонный… Хорошо, как только доберемся до Питера, а это случится, думаю, часика через четыре, я тебя сразу наберу… Да… А пока, по возможности, держи меня в курсе…
Петрухин сбросил звонок и, игнорируя присутствие в салоне дамы, грязно выругался.
— Что случилось? — тревожно спросил Купцов.
— Коля-Ваня, прижмись где-нить! — приказал Дмитрий, и водитель покорно съехал на обочину. — Лёньк! Выйдем на пару минут, пошепчемся. Извините, Яна Викторовна, мы буквально на пару минут — отлить/обсудить…
Приятели выбрались из машины, отошли в сторонку, закурили.
— Грибкова убили, — мрачно сказал Петрухин. — Вчера вечером в собственном подъезде. Черепно-мозговая.
— Нарко́ты? Грабеж? Вещи, ценности забрали?
— Забрали. Вот только в свете последних событий почти уверен, что это была всего лишь имитация грабежа.
— А что за события?
— Мы с Жорой Гладышевым раздобыли любопытную видеозапись. Там отчетливо видно, что в момент убийства Червеня «герой ГУВД» товарищ Грибков сидел в салоне «шестерины», которая с утра отстаивалась у ближайшего перекрестка. Мы схронометрировали события — он выбрался из «шестерины» через двенадцать секунд после того, как киллер закончил работу.
— Ты хочешь сказать?..
— Хочу. Похоже, Грибков знал, что на Фурштатской должно случиться убийство. Но не пытался предотвратить его, а, дождавшись результата, выдвинулся за Дружниковым и сдал его первым подвернувшимся полицейским. Вот такой, понимаешь, пердимонокль.
Купцов задумчиво потер лоб:
— М-да… Чудны дела твои… А кому принадлежит «шестерина»?
— Записана на некоего Шмакова Юрия Платоновича. Гладышевские парни уже подсобрали на него небольшое досье. Жора говорит — там есть очень любопытные моменты.
— Что за моменты?
— Пока не знаю, — пожал плечами Петрухин и тут его прорвало: — Э-эх, блядский балерун! Кабы не ваши заморочки с «тарасовскими», мы вчера вполне могли встретиться с Грибковым! И тогда, не исключено, он мог остаться жив.
— Ну, извини, брателло, — насупился Купцов. — Извини, что потревожили. Я ведь не знал, что наши потенциальные трупы интересуют тебя гораздо меньше.
— Прости, Ленька. Чего-то я и в самом деле того… зарапортовался. Просто обидно, что всё так вот, по-идиотски… Ладно, — Дмитрий досадливо отщелкнул недокуренную сигарету, — поехали. Там небось Брюнет с депутатом своим все жданки проели, вас с мадам дожидаючись… Кстати, а она очень даже ничего, Яна твоя.
— Она не моя.
— Ой! Вот только не надо мне вешать на ухи лапшу! — насмешливо посмотрел на приятеля Дмитрий и затянул, как водится, фальшиво: — «Знает только рожь высокая, как поладили они…»
— Петрухин! Рискуешь нарваться!
— Да я всю жизнь рискую. Одним только фактом своего существования… Нет, Лёнька, ты мне только одно скажи… Можешь даже ничего не говорить, а просто кивни головой: было промеж вас «того-самого»? Да или нет?
— Я тебе сейчас кивну. Только не головой, а в голову!
— Тьфу на тебя! А еще друг называется!.. Если тебе было… хм… приятно, то пусть мне будет хотя бы интересно? А?.. Всё-всё, молчу!..
Колонка происшествий
Казалось бы, навсегда канули в лету времена малиновых пиджаков и спортивных костюмов. Постепенно уходят из нашего лексикона некогда обыденные жаргонные словечки вроде: «разборка», «стрелка», «правилово». Однако воскресные события заставили наш с вами любимый город содрогнуться и невольно припомнить название старого американского фильма ужасов — «Иногда они возвращаются».
В течение одного вечера в разных районах города зафиксировано сразу три криминальных происшествия. Началось с того, что примерно в 19–15 на площадь Ленина заехали и припарковались два джипа с тонированными стеклами и, как уверяют очевидцы, с номерами петербургского региона. Из джипов вышли люди с характерной, как это принято говорить, «бандитской» наружностью и безо всякого повода принялись избивать компанию молодых людей, мирно ужинающих за столиками летнего кафе, работающего при столовой «Уют». В дело были пущены как кулаки, так и предусмотрительно захваченные нападавшими бейсбольные биты. Эта, не побоимся такого слова, «бойня» продолжалась около трех минут. Итог — четверо наших молодых сограждан оказались в больнице с переломами, черепно-мозговыми травмами и ушибами разной степени тяжести. Сами нападавшие скрылись с места происшествия до приезда наряда полиции.
Буквально полчаса спустя возле дома 20 по ул. Геращенковской двое неизвестных, разбив заднее стекло металлическим прутом, швырнули в салон автомобиля марки «тахо» бутылку с так называемым «коктейлем Молотова». Машина вспыхнула так быстро, что ее водитель — 42-летний Константин Усков, известный в определенных кругах под прозвищем Дядя Кока, едва успел покинуть салон, получив при этом ожоги бедер и ягодиц.
Наконец, в начале десятого в дежурную часть полиции поступил звонок от бдительных граждан, которые сообщили, что на бульваре Волочаевских Дней трое неизвестных избивают гражданина. Выехавшим нарядом полиции на месте происшествия был обнаружен избитый мужчина, находившийся в бессознательном состоянии. При нем обнаружились документы на имя жителя Череповца Бажанова. Потерпевший доставлен в городскую больницу, где медики констатировали сотрясение мозга и перелом руки.
Вчера наша редакция обратилась за комментариями к заместителю начальника отдела городской полиции Борису Митрохину, однако тот категорически отказал в интервью, ограничившись лаконичным: «Пока — без комментариев, ведется проверка».
Что ж, подождем! В конце концов, нам не привыкать к такому отношению со стороны родной полиции!
Вот только кто поручится за то, что внезапно вернувшийся на улицы нашего города криминальный беспредел не повлечет за собой новые жертвы? Мы ни в коей мере не пытаемся пугать вас, уважаемые читатели, однако не кажется ли вам, что при таком откровенном попустительстве криминалу со стороны правоохранительных органов уже пора задуматься — не слишком ли велик кредит доверия к этим, с позволения сказать, «стражам порядка»? Когда уже пресловутая «моя полиция» возьмется за дело и начнет именно что «нас беречь»?..
Мы будем следить за развитием событий.
Юрий Ющенко, специально для «ОШ»
(«Огни Шексны», № 84(762) от 05.07.2011)
«…Особое внимание при выборе офисной мебели по праву стоит уделить офисному креслу руководителя. Кабинет шефа, так же как и логотип фирмы, несёт геральдическую информацию, а говоря проще — является лицом компании. Мебель в кабинете начальника, а в первую очередь — его офисное кресло, поддерживая общий концептуальный стиль компании и воплощая полную техническую оснащённость и максимальную комфортность, должно отличаться от остальных офисных кресел явными приоритетными признаками…»
Юрий Платонович отложил в сторону очередной красочный рекламный буклет от фирмы-производителя элитной мебели и снова поёрзал в начальственном кресле. Когда-то, давным-давно, оно приобреталось под внушительные габариты Тигунова, и теперь трое суток назад официально вступивший в должность «и.о.» тщедушного телосложения Шмаков буквально утопал в благородно-потертой коже, едва-едва, одними, что называется, «цыпочками» дотягиваясь до пола. Этот, казалось бы, совершеннейший пустячок тем не менее неприятно отравлял сознание Юрия Платоновича, навязчиво вызывая из памяти расхожую поговорку про «не-по-сенькину шапку». Именно по этой причине накануне он распорядился доставить ему каталожную продукцию от ведущих мебельных брендов, изучению коей и посвятил практически всё нынешнее утро.
Послышалось вкрадчивое поскрёбывание коготков, следом за которым дверь приоткрылась и в кабинет заглянула секретарша Зоенька. Что-что, но вот сей предмет начальственной мебели Шмаков в обозримом будущем менять не собирался. Ибо как раз таки «утонуть» в этой соблазнительной белой коже представлялось делом чертовски приятным.
— Прошу прощения, Юрий Платонович. К вам пришел депутат Госдумы Омельчук. И с ним еще двое каких-то мужчин.
— Хм… А что за мужчины?
— Они не представились. Вообще-то смахивают на телохранителей.
— А разве я?..
— Нет. Омельчук пришел без предварительной записи. Но тем не менее очень просит его принять.
— Ну что ж… приглашай, раз очень. А телохранителям предложи кофе, — великодушно разрешил Шмаков. Мысленно подивившись такой вот боязливости представителей депутатского корпуса, не рискующих заходить без охраны даже на территорию режимных госучреждений.
«Видать, рыльце в том еще пушку», — не без злорадства подумал Юрий Платонович, натягивая на лицо маску умеренно-нейтральной доброжелательности. Дескать: нас депутатами не удивишь, но одолжение, так и быть, сделаем.
Секунду спустя в кабинет степенно вошел Омельчук в сопровождении той самой охраны. Исполняющий обязанности начальника международного департамента раскрыл было рот, дабы напомнить телохранителям, что в этих стенах их место исключительно в приемной под лавкой.
Однако не успел.
— М-да, налицо отсутствие эстетического вкуса, — задержавшись в дверях, оценил свежеприкрученную табличку один из охранников и развязно подмигнул Шмакову. — Хотя… На позолоту, наверное, просто еще не успел наворовать?
Юрий Платонович поперхнулся возмущением, а после того как нахальный смерд не просто прикрыл за собой дверь, но еще и защелкнул ручку-замок на «собачку», густо покрылся багровыми пятнами.
— Здравствуйте, Юрий Платонович! — миролюбиво приветствовал Омельчук. Однако сближаться и подавать руки не стал, без спросу плюхнувшись на кожаный диван. — Давненько мы с вами не встречались.
— Евгений Богданович! Будьте любезны, распорядитесь, чтобы ваши держиморды покинули мой кабинет!
— Слыхал, Купчина? — усмехнулся Петрухин, проходя и подсаживаясь к столу для посетителей. Ни он, ни Купцов представляться хозяину не стали — много чести. — Уж как только меня на моем веку не обзывали, но вот чтобы эдак, по-старорежимному… — покачал он головой и поинтересовался участливо: — Ну как новое креслице? А, Юрь Платоныч? Не жмет?.. Да нет, вижу, что покамест не жмет. Ваш предшественник — мужчина попредставительней. Был. Вам до него еще толстеть и толстеть.
— Послушайте! Если вы немедленно не покинете этот кабинет, я вызову секьюрити!
— Да мы можем и сами вызвать, — подал голос Купцов. — Только не «секов», а конвой. Угадайте с трех раз — для кого?
— Вы что, издеваетесь?!
— Издеваетесь вы, Юрий Платонович, — хмуро сказал Омельчук. — Издеваетесь и шалите. Причем «шалости» ваши стоили жизни двум человекам. Или, может, мы не всё знаем? Сколько в общей сложности трупов вы оставили за собой, чтобы запрыгнуть в этот кабинетик?
— Что вы несете? Какие трупы?! — взвизгнули: сначала Шмаков, а затем один из трех его служебных телефонов.
Проявив завидную реакцию, Петрухин протянулся через стол и, первым сняв трубку, рявкнул в нее: «Занято!» После чего рубанул по рычажку ладонью и пояснил свои действия лаконичным:
— Перезвонят.
Юрий Платонович обвел незваных посетителей испуганным взглядом, упершись в депутатский значок-флажок Омельчука как в единственного здесь потенциального гаранта его безопасности.
— Оно, конечно, лично вы никого не убивали. Куды там, с вашей-то субтильностью, — продолжил развивать свою мысль обладатель значка. — Тем не менее одно убийство вы допустили, а еще одно — заказали. Так что, как ни крути, причастность налицо. Леонид Николаевич, сколько у нас за причастность ныне дают?
— По-разному, — быстро отозвался Купцов. — Бывает столько, что и не унесешь. К слову, сугубо из профессионального интереса, Юрь Платоныч! Куда вы «битлов» лепили? Под столешницу? Или под диванчик забрасывали?
— К-каких битлов?
— Ма-ахоньких таких жучков с радиомикрофончиками.
— Я… я не понимаю… При чем здесь какие-то жуки?
— А вот здесь — верю! — перехватил инициативу Петрухин. Он по-свойски сграбастал со шмаковского стола пепельницу и блаженно затянулся сигаретой. — Верю, что не понимаешь. Ты ведь у нас ботанико-педагогический кончал. А вот Грибков покойный — Бонча.[23] Потому-то во всех этих штуках прекрасно разбирался. Знаешь, когда мы у него на квартире обыск делали, такие вещицы занятные обнаружили. Куды там Джеймсу Бонду!.. А уж какая у него на ноуте «корзина» интересная! У-у-у! Мечта опера! Копать не перекопать! — Дмитрий поворотился к Омельчуку и пояснил: — Удивительно рассеянный народ, эти компьютерщики: лишние файлы удаляют, а почистить корзину почему-то забывают.
— И что там, в корзине? — заинтересовался депутат.
— Ненужные обрезки аудиофайлов. Которые писались здесь, в этом самом кабинете. Причем, судя по времени создания, писались не один месяц. Верно, Юрь Платоныч?
— Бред! Просто бред какой-то!
— Отнюдь! Знешь, Юрь Платоныч, о прошлом месяце судьба свела меня с одной гадалкой. После недолгого общения с коей я обнаружил в себе доселе потаенный дар ворожения. Чудеса, правда?
— Что вы городите? Какая еще гадалка?
— А «горожу» я, мил-человек, что отныне стоит лишь пристально всмотреться в… хм… в подозреваемого, как внутри у меня раскрываются особые чакры. И его, подозреваемого, прошлое вкупе с настоящим предстает предо мною во всей красе. Желаешь удостовериться?
— Не желаю. И прошу мне не тыкать!
— Извини, дружище, но вынужден отказать. По обоим пунктам, — затягиваясь, с улыбкой сказал Дмитрий. — Итак: прошлое. Узнав, что к вашему главкому Тигунову имеются претензии со стороны контролирующих инстанций, ты взялся подсобрать на него компромат. Что, учитывая твою феерическую карьерную поступь из грязи в князи, было, похоже, делом вполне привычным. Допускаю, что на столь шикарный улов ты изначально не рассчитывал. Но — дуракам и мерзавцам, как известно, частенько везет. И вот она, удача: ревнивый босс, потеряв осторожность, прямым текстом озвучил желание избавиться от молодого и удачливого соперника. Посягнувшего на самое святое, что есть в жизни каждого мужчины, — на любовницу!
— Чушь! — нервно сглотнув, выдавил Шмаков. — Я вообще до недавнего времени не знал, что у Тигунова со Свешниковой что-то было!
— А разве я произнес имя «Маша»?
— Версию об убийстве на почве ревности я… — криво заозирался по сторонам новоиспеченный руководитель и в конце концов выразительно посмотрел на подоконник, где лежала стопка газет с кричащими заголовками, — …я прочитал в газетах.
— Отличная реакция! Вызывает восхищение! — с оттенком уважения в голосе отозвался Омельчук. — Далеко пойдете, Юрий Платоныч!..
— Если вовремя не остановить, — буркнул Леонид.
— …если вовремя не посадить, — уточнил Дмитрий. — Ну да продолжим. Итак: теперь оставалось лишь дождаться выбранного часа «X», на который была назначена реализация кровной мести Тигунова. Мало того, ты оказался циничен настолько, что даже решил оказать деятельную помощь полиции в раскрытии убийства. Отправив своего питерского подопечного Грибкова по следам киллера.
— Единственное, чего я никак не могу понять: за какие такие коврижки он безропотно воплощал на практике ваши, Юрий Платонович, извращенные фантазии? — поинтересовался Омельчук.
— То, что вы сейчас говорите… Это… это… — Вконец растерявшийся и напуганный Шмаков никак не мог подобрать нужных слов.
В итоге он малоубедительно выдохнул на истерике:
— Я вообще не понимаю: о каком Грибкове идет речь?!
— Вот-те раз! — ухмыльнулся Петрухин. — Дружище, умоляю, не разочаровывай нас! Мы, понимаешь, только-только похвалили его за отменную реакцию, а он… Саша Грибков, шустрый такой мальчонка. Он, еще в бытность твою завсектором в питерском спорткомитете, компьютерщиком у вас работал. Вспомнил?
— Мало ли кто кем и когда работал? — огрызнулся Шмаков. — Тем более компьютерщиком. Их там рыл двадцать было, если не больше. Я не обязан их всех…
— Странно. А вот мама Грибкова отчего-то тебя знает. Я с ней давеча общался, и она вспомнила, что пару недель назад, когда твою физиономию показывали в новостях, ее тогда еще живой сын тыкнул в цветное изображение пальчиком и похвастался, что скоро переберется в столицу и будет работать не где-нибудь, а ажно в министерстве! Начальником компьютерного отдела вот у этого замечательного человека. Это, кстати… — Дмитрий снова поворотился к депутату, — к вашему, Евгений Богданович, вопросу за «коврижки». Уж так мать радовалась за сына. Он ведь последние три года, после того как его из комитета турнули, официально нигде не работал.
— А за что турнули? — спросил Леонид.
— Мутная была история. Вроде как нарвался Саша на дороге на каких-то автоподставщиков. Те его на счетчик поставили, вот Грибков и позаимствовал деньжат из казенных средств. Тех, что на закупку компьютерного оборудования выделялись. Тема случайно всплыла, и в воздухе явственно запахло уголовным преследованием. Но нашелся некий благодетель — отмазал мальчонку, из собственного кармана расплатился. Однако уволиться все едино пришлось за потерей, так сказать, доверия. Ты, Юрь Платоныч, случайно не в курсе: что за самаритянин такой посередь бывших коллег сыскался? С такими бабками и с такими связями?
— Понятия не имею, — огрызнулся Шмаков и, собравшись с духом, перешел в контрнаступление: — Послушайте! Или вы сейчас же предъявите мне ордер, или что там у вас? И дальше мы будем разговаривать только в присутствии моего адвоката. В противном случае я ТРЕБУЮ покинуть помещение!
— Ордера у нас нет, — с явным сожалением признался Омельчук.
— В таком случае — вон отсюда! — опережая Петрухина, Юрий Платонович схватился за телефонную трубку. — Или мне все-таки вызвать охрану?
— А чё? Нормально так поговорили, — констатировал депутат, поднимаясь с дивана. — Лично мне всё стало окончательно и предельно ясно. Пошли, мужики, не будем отвлекать человека от дел государственных. Всего доброго, Юрий Платонович. Как говорится — до новых встреч!
— Я буду жаловаться в Министерство внутренних дел! И в думскую комиссию по этике!
— Ваше право.
Омельчук направился на выход, следом за ним потянулся Купцов. А вот Дмитрий, демонстративно затушив сигарету о полированную столешницу, неожиданно направился в сторону противоположную. Аккурат к съежившемуся от его стеклянного свирепого взгляда Юрию Платоновичу.
Подойдя вплотную, Петрухин бесцеремонного сграбастал хозяина кабинета за ворот пиджака и со словами «Это тебе за Червеня!» несильно, но звонко припечатал физиономией о стол.
— А это — за Грибкова! — Далее последовала вторая встреча засочившегося кровавой юшкой шмаковского носа с мебельной поверхностью. — С назначеньицем!..
— А вот последнее, Дмитрий Борисович, было явно лишнее, — озабоченно сказал Омельчук, после того как все трое миновали полицейский пост и вышли на проспект. — Боюсь, вони может оказаться…
— Ничего. Мы принюхамшись. Да и не станет Шмаков хай поднимать — не в его интересах. Опять же, при наших раскладах это самые большие хлопоты, которые мы смогли ему устроить.
— Не понял? — удивился Леонид. — С чего вдруг такие выводы?
— А что тут непонятного? По первому эпизоду — по недонесению о готовящемся убийстве, доказухи реальной нет. И, видимо, не будет.
— Погоди, а запись? «Шестёрина» и выходящий из нее Грибков?
— Шмакова на записи нет. Кто сидел за рулем — не видно. Между тем во Фрунзенском РУВД лежит заявление от новоиспеченного главы международного департамента об угоне с неохраняемой стоянки принадлежащего ему автомобиля ВАЗ-2106. Датированное аккурат днем убийства Червеня.
— Грамотно подстраховался, сукин кот! — причмокнул губами депутат.
— Во-во. По нападению на Грибкова в подъезде — полный глухарь. Следов, свидетелей — ноль. Здесь если только чисто случайно возьмут исполнителя на чем-то другом, а тот, в свою очередь, признается. Но он же не идиот, чтобы признаваться. Так? Наконец остается совсем уж детсадовское «ложное сообщение о терроризме», но и здесь едва ли будут серьезно ковыряться. Легче списать это дело на сезонно обострившегося психа.
— Хорошо, допустим. Но как же те самые огрызки аудиофайлов, которые, как ты говоришь, сыскались в корзине ноутбука Грибкова? — не собирался сдаваться Купцов.
— Не хочу тебя разочаровывать, дружище, но в данном случае я блефовал. Покойный в своем компьютерном деле оказался человеком аккуратным, и никаких интересных следов в его орудии труда сыскать не удалось. А доказать, что обнаруженные в его комнате жучки мастерились персонально для Шмакова теперь никто не сможет. И, пожалуй, самое главное: раз уж чиновника такого ранга, как Тигунов, решились арестовать, значит, материалы, подброшенные Шмаковым, пришлись ко двору. А потому светить источник их происхождения, уверяю тебя, никому не интересно.
Купцов притормозил шаг и в упор посмотрел на приятеля:
— Согласен. Никому. Кроме нас.
— А кто такие с тобой мы? Как нас Брюнет окрестил? «Решальщики»? Ну вот! Нас попросили решить тему с Евгением Богдановичем. Мы ее решили?
— На все сто, — согласно кивнул Омельчук. — Спасибо вам, мужики. С меня, как говорится, причитается.
— Это само собой. В общем, заказчик убийства Червеня найден и арестован. Все подозрения с господина Омельчука сняты. Все рады и все, кроме несчастного ревнивца, свободны.
— А как же Шмаков? — с вызовом спросил Купцов. — Он, значится, так и останется? Весь в шоколаде?
— Мужики, вас подкинуть куда-нибудь? — попытался снять зависшее промеж приятелей напряжение Омельчук.
— Спасибо за предложение, Евгений Богданович. Но мы с инспектором Купцовым, пожалуй, пешочком прогуляемся. До ближайшего питейного заведения. Потому как — чертовски хочется нажраться.
— Искренне завидую! Ну тогда счастливо. Я на днях буду в Питере, вместе соберемся в кабинете Виктора Альбертовича и произведем окончательные расчеты.
— Будем вас пристально ждать, — хмыкнул Петрухин.
Депутат загрузился в представительский «вольво», и тот, демонстративно перевалив через двойную сплошную, набирая скорость, рванул в сторону центра…
— А как же Шмаков? — повторил свой вопрос Леонид.
— Вы неисправимый романтик, инспектор Купцов, — вздохнул Петрухин. — Поскольку, как я уже упомянул, во мне открылся дар ворожбы, мнится мне, что товарищ Шмаков в скором времени возьмет в руки зубило и сколет с таблички на двери кабинета две буквы — «И» и «О». Опосля чего продолжит звероподобно трудиться на благо российского спорта высоких достижений.
— А мы?
— А мы тоже звероподобно. Вот только наши достижения будут много скромнее. Пойми, Купчина! Во-первых, я не теленок, чтобы бодаться с государственным дубом. Во-вторых, нам с тобой за это не платят.
— Ты только что обвинял Шмакова в цинизме. Но при этом сам ведешь себя как самый законченный циник. Причем в квадрате.
— Ну тогда уж в кубе.
— В смысле?
— Ибо есть еще и в-третьих.
— Что еще за «третье»?
— В одиночку эту тему мне всё равно не осилить.
— Почему в одиночку? А я?
— А вы, Леонид Николаевич, по возвращении в славный город Питер выдвигаетесь в служебную командировку. В не менее славный город Каргополь. На поиски цельно стыренного медесодержащего лома.
— ЧЕГО!!
— Того самого. Я не мог оставить без внимания тревожный сигнал из глубинки и доказал Виктору Альбертычу целесообразность вашей отправки на место преступления, — Дмитрий достал из заднего кармана изрядно помятую распечатку, аккуратно расправил ее перед самым носом приятеля, и та материализовалась в виде «анонимки», которую три недели назад Купцов беспечно забросил на шкаф.
— Ну ты и свинья, Петрухин!
— Это тебе за Яну! — любуясь произведенным эффектом, мстительно докончил Дмитрий. — Которая якобы чудовище!..
День у Леонида начинался, как высказался бы его напарник Петрухин, «дико творчески». В пресловутом Каргополе, куда Купцов и в самом деле вынужденно прокатился, он умудрился застудить нерв давно и безнадежно дырявого зуба. В результате, промучившись пару дней, по возвращении на историческую родину Леониду пришлось намотать всю свою волю на кулак и отправиться к врачу. А поскольку он с детства чурался стоматологических приключений, настроение было, нежно выражаясь, так себе. Получасовое же сидение в очереди, да еще и строго напротив самодельного агитплаката «Зубы — это серьезно! Лечите — пока не поздно!», с которого на Купцова скалился гигантский кариесный зубище, этого самого настроения, понятно, не улучшило.
Время начала пытки неуклонно приближалось, а тут еще некстати (или наоборот?) заголосил мобильник.
Заголосил и голосом Петрухина поинтересовался:
— Здорова! Ты уже в зубодёрне?
— Щас буду заходить. А что?
— Когда отдуплишься… или чего там у тебя? Ду́пла или корни?.. Короче, потом пулей лети к Комарову в универсам. Я туда уже выдвигаюсь.
— А что стряслось? Неужто «хрюши», наконец, заявились?
— Да какие, в жопу, хрюши?! Комаровские бойцы бабенку на краже прихватили. А та оказалась супругой замглавы комитета по управлению городским имуществом Нарышкина. Мне Комар только что отзвонился. Весь на измене.
— Он там как? Сильно бухой?
— Судя по голосу, нетверёз баллов на пять по десятибалльной шкале.
— Ну тогда еще терпимо.
— Как сказать, — хмыкнул в ответ Петрухин. — Прикинь! Этот придурок не только самолично провел досмотр сумочки мадам, но еще и вроде как умудрился оставить на ее нежной ручке хорошенькую гематому.
— А вот это хужее.
— О чем и толкую. Ладно, все. Как вырвешься — сразу подруливай.
— Учти, быстро не получится. Я сегодня на своих двоих.
— Ничего, тачилу поймаешь — авось не обеднеешь. Всё, счастливо просверлиться!
Не успел Купцов сбросить звонок, как из кабинета выполз очередной пострадавший от стоматологического насилия. М-да… Если вспомнить старые советские кинофильмы о Гражданской войне, то люди, попавшие в подвалы контрразведки и впоследствии чудом вызволенные «нашими», выглядели куда краше.
Следом за «освобожденным» в коридор вышла здоровенная грудастая медсестра и с интонациями Нины Руслановой из эпизода «Покровских ворот» пробасила:
— Следующий! Кто тут Купцов?
— Э-э-э-э… Я.
— Ну? И чё сидишь — мышей не ловишь? Заходь.
— Я… я это… — побледнел Леонид и рефлекторно прижал к груди телефон. — Я… Мне… вот только что… с работы позвонили… Срочно сказали приехать… Я в другой раз… Извините…
С высоты своего роста медсестра посмотрела на него презрительно, как на пигмея:
— Вот народ! Сначала запишутся, а потом… На работу ему! А мы тут, по-твоему, что, в бирюльки играем?.. Следующий! — Она заглянула в карточку. — Игнаткович! Где Игнаткович?
Пока помощница зубодробителя выискивала новую жертву, Купцов бочком-бочком стал пробираться на выход.
Потому как — ну его на фиг! Уж лучше, ориентируясь на красноармейца Сухова, помучиться. Тот ведь, помнится, на вопрос «тебя сразу кончить или хочешь помучиться?» выбрал второе и — в конечном итоге — не прогадал…
Непрофильный актив Виктора Альбертовича Голубкова в виде универсама с пошлым названием «ВИКТОРиЯ» (здесь под «Я» подразумевалась госпожа Брюнетша) для службы безопасности «Магистрали» служил источником повышенного головняка. Ну а самым больным вопросом, как не трудно догадаться, являлась ситуация с кражами. От которых ни охрана, ни видеокамеры все равно не спасают, а потому фирма постоянно несла известный процент потерь.
Другое дело, что сей факт — отнюдь не основание ставить синяки покупателям. Независимо от того, кто у них супруг — замглавы КУГИ или слесарь-сантехник. В подобных случаях процедура действий проста и примитивна: прихватили воришку — вызывай полицию. А уж их право (и обязанность) задержать и возбудить (или не возбудить) уголовное дело. Тем паче что взаимоотношения с местным отделом полиции у начальника «Всея Магистральная СБ» Ивана Ивановича Комарова (он же — Комар) были наитеплейшие, не одним ящиком совместно выпитого скрепленные. Другое дело, что в данном конкретном случае, как только начальник отдела майор Зябликов узнал, кого и как задержал его собутыльник, то тотчас замахал руками в трубку и от всего открестился. Мол: «На фиг, на фиг, ребята! Сами разбирайтесь, а меня в такие дела не втягивайте! Мне до пенсии полтора года… дай бог дожить!» И, вобщем-то, эту его позицию было понять можно.
К тому моменту, когда Петрухин добрался до универсама и поднялся на второй этаж, где среди прочих служебных помещений располагался солидный кабинет Комарова, мизансцена внутри оного была такова.
1) Насупленный хозяин кабинета, от охватившего его внутреннего трЭпета и душевного волнения уже почти протрезвевший, сидел за своим служебным столом и нервно постукивал пальцами по столешнице. Прямо перед ним лежала раскрытая дамская сумочка, рядом с которой были разложены «улики» — дамские колготки в упаковке и дезодорант.
2) Ближе к двери, на хлипких стульях громоздились двое дюжих понурых охранника. На лицах которых отчетливо читалось, что они и сами не рады заваренной каше.
3) Собственно сама «каша» в лице раскрасневшейся, почтенной, вся в золоте, матроны лет пятидесяти сидела на гостевом диванчике и, нервно тыча в кнопки мобильного телефона, вполголоса бормотала:
— …Ну я вам сейчас устрою… я вам такое устрою!.. Да возьми же ты трубку, идиот!..
Однако «идиот», похоже, трубку категорически не брал. Так что матрона сердито сбросила звонок и принялась листать мобильную записную книжку в поисках другого влиятельного «идиота».
Петрухин зашел в кабинет без стука, по-хозяйски развязно. Узрев его персону, Комаров облегченно выдохнул, охранники синхронно подскочили, вытянувшись во фрунт, а матрона с плохо скрываемой надеждой в голосе спросила:
— Вы от мужа?
— Почти. Кто здесь Комаров?
— Я, — оторопело сознался Иван Иванович.
— Выйдем! Да, и — пока мы будем отсутствовать, пользование мобильной связью строжайше запрещено! — Дмитрий властно кивнул охранникам. — Товарищи, проследите!..
Комаров выскочил в полутемный коридор, плотно прикрыл за собой дверь, и, опережая Петрухина, на возбужденном полушепоте взялся оправдываться:
— Блин, Борисыч! Ты бы видел, какие она тут понты кидала! Эта Елена, мать ее, Ивановна! Сказала, что колготки и дезодорант положила в сумочку машинально. Нет, ну нормально, а?
— А может, и правда машинально? Ты за такое выражение, как «презумпция невиновности», слыхал?
— Да какая на фиг презумпция? Знаешь, как эта тварь здесь разорялась? Вопила, что всех пересажает и что ейный муженек Нарышкин в дружеских отношениях с самим Дедом Хасаном… Уж так я хотел ей вломить — да сдержался.
— Надо же, какая у тебя, Иван Иваныч, сила воли, — саркастически «позавидовал» Дмитрий. Оно конечно: кабы Комаров не был алкоголиком и хоть немножко соображал в оперском ремесле, он бы и сам заткнул пасть этой оборзевшей барыньке с замашками рыночной торговки. Но ремесла заслуженный пенсионер МВД не знал, от пьянки давно деградировал, а потому ничего не мог противопоставить напору ВИП-супружницы. — А синяк в таком разе откуда у бабы нарисовался?
— Да какой там синяк? Так, прихватил ее слегка. Чтоб рожу свою уберечь. Она, тварь, чуть физиономию мне не расцарапала, когда я сумочку стал открывать.
— А на хрена ты стал сумочку-то открывать? Процедура же отработана! Вы в отдел, Зябликову, звонили?
— Обижаешь! Естественно.
— И что Зябликов?
— Сказал: «Кто с КУГИ бодается — тот рискует Яйцами».
— Красиво сказал. Ладно, будь пока здесь, а я пойду приватно побеседую с дамочкой. — Дмитрий рванул на себя дверь и скомандовал с порога: — Значит, так: вы двое — на выход! И никого в кабинет не впускать. Это приказ!
Охранники охотно подчинились и выкатились из кабинета. После чего получивший от Комара исчерпывающую первичную информацию Петрухин живенько взял мадам в оборот и поставил ее на место за каких-то пять минут. Для начала с ходу сочинив, что у него, оказывается, имеется видеозапись того, как та совершила кражу! Да-да, именно кражу, так как на кассете четко видно, что дражайшая Елена Ивановна сперва блудливо озирается по сторонам, затем прикрывает сумочкой снятый с прилавка товар и так далее…
«Хотите посмотреть? Ну как хотите!.. А если этого мало, у нас есть не менее десятка свидетелей того, как вы сгоряча хвастались дружбой вашего мужа с известным криминальным авторитетом… Так что, конечно, вы можете написать заявление в полицию о причиненном вашему здоровью ущербе. Вы можете обратиться в прессу — в конце концов, мы живем в демократической стране! — с рассказом о том, как здесь над вами измывались. Вы можете даже обратиться к пресловутому Деду Хасану. Но тогда и мы оставляем за собой право воспользоваться видеозаписью так, как посчитаем нужным. То есть передать ее в полицию, в прессу и самому „дедушке“. Вот только, как на это отреагирует ваш занимающий столь ответственный пост супруг, сказать не беремся. Равно как эту информацию воспримет и расценит его непосредственный начальник — вернее, начальница — Валентина наша, свет Ивановна…»
Словом, к тому моменту, как в универсам почти одновременно примчались дражайший замглавы Нарышкин и непросверленный Купцов, заплаканная Елена Ивановна уже отказалась от каких бы то ни было претензий. Напротив — вовсю благодарила «уважаемого Дмитрия Борисовича» за «рыцарское отношение к дамам».
— Самое занятное в этой истории то, что при стоимости похищенного в четыреста с небольшим рублей у милейшей Елены Ивановны наличествовали при себе двадцать две с половиной тысячи рублей, около четырехсот долларов и пластик «Мастер-карт»! — Петрухин вел «фердинанда» через дневные уличные заторы и весело рассказывал опоздавшему к финалу воровской истории Купцову «чем там сердце успокоилось». — Вот и объясни мне, дружище, какого фига мадам позарилась на грошовый ширпотреб?
— Так, может, она клептоманка? — предположил Леонид.
— Может быть. Все может быть. Но вот лично я за годы службы ни одного клептомана не встретил. Ворья — да, полно. Но воруют все-таки не из-за экзотической хворобы, а по более реальным соображениям: на хлеб, на водку, на молодку… А, шут с ней, проехали. Так еще раз, поясни: чего от нас хочет Брюнет?
— Понятия не имею. Пока я к вам ехал, он позвонил на трубку и сказал, что в два часа ждет нас с тобой в «Альфонсе».
Петрухин задумался:
— Хм… Вечером, да в «Альфонсе» — это еще куда ни шло. Но днем, при его-то графике? Боюсь, сие приглашение попахивает очередным блудняком.
— Возможно, подобным образом он просто хочет отблагодарить нас за разруливание темы с универсамом?
— М-да, инспектор, по утрам вы, как обычно, тупите.
— С чего вдруг такие выводы?
— А с того, что, когда Брюнет тебе звонил, «тема с универсамом» еще не была, как ты говоришь, разрулена… Ладно, чего гадать. Сейчас доедем и на месте узнаем, что к чему…
В этот дневной час посетителей в «Альфонсе» было немного. Что неудивительно для заведения, в котором даже за обыкновенный бизнес-ланч требовалось выложить 350 тугриков.
Решальщики вошли в зал, кивнули скучающему на входе телохранителю Владу и сразу направились в «свой» кабинет. Здесь, помимо самого Виктора Альбертовича, сидели еще двое — мужчина и женщина. Причем настолько похожие друг на друга, что не оставалось никакого сомнения — брат и сестра. У обоих — пепельные волосы и серые глаза. Оба, как сказала бы секретарша Аллочка, «о-очень шикарные!». Купцов же определил про себя по-другому — «стильные».
А вот Дмитрию в первую очередь бросилось в глаза не «стильность» парочки, а отсутствие на столе тарелок и приборов — исключительно бутылочки с минеральной водой и початая бутылка виски. Причем бокал под виски наличествовал только лишь у «брата». Так что последние сомнения отпали: ни фига это не дружеский халявный обед, а он и есть — очередной блудняк.
— А вот и мои сыщики, они же — решальщики, — произнес Брюнет, чутка, насколько позволял живот, приподнимаясь. — Позвольте я вас познакомлю…
Женщину звали Анна Николаевна, и руку она протянула будто для поцелуя.
В ней, безусловно, наличествовал шарм. Или, если угодно, ПОРОДА. И красота, которая, впрочем, казалась отстраненной, живущей сама по себе.
— Весьма рад, — сказал Купцов.
— Петрухин, — сказал Петрухин.
Мужчину звали Петр Николаевич Московцев. На вид ему было около сорока, а его костюм, манера держаться и говорить наводили на мысль о дипломатическом ранге или о неких аристократических корнях. Позже именно так все и оказалось. Или почти так.
— Петр Николаевич, наш деловой партнер, эксперт по Скандинавии, — объявил Брюнет. — Да, братцы! Вам заказать что-нибудь? Признаться, мы уже перекусили.
— Нет-нет, — открестился за двоих скромный до неприличия Купцов. — Мы с Дмитрием Борисовичем… хм… тоже отобедали.
— Угу… Поели, — мрачно подтвердил обломавшийся Петрухин.
— Прекрасно. Тогда сразу перейдем к делу. Тут, видите ли, вот какая проблема…
После такой вводной эксперт по Скандинавии нервно улыбнулся и сграбастал бокал с виски. Дмитрий отметил, что тот был явно возбужден, причем не особенно-то и пытался это скрыть.
— …тут, видите ли, вот какая проблема… — повторил Брюнет и задумался.
— Пропал человек! — неожиданно выпалила доселе молчавшая Анна Николаевна.
— Аня! — метнул в нее укоризну Петр Николаевич. — Очнись, Аня! Подумай, что ты говоришь… пропала музейного уровня сабля. Восемнадцатый век!
— Господи, Петя, — сказала она и, закрыв лицо руками, заплакала.
Московцев посмотрел на сестру так, как смотрят на слабоумных: с оттенком сострадания. Но основным фоном все-таки остались брезгливость… и презрение.
— Позволь, Виктор Альбертович, я сам введу… э-э… господ сыщиков в суть дела?
— Да за-ради бога!
— Так вот, господа! Дело в том, что на днях произошло крайне прискорбное событие… Моя сестра… э-э… моя младшая сестра стала жертвой преступления.
— Петя! Господи, Петя…
— Да-да. Жертвой преступления. Собственно говоря, жертвой стала не только она, но и я тоже. Поскольку пропавшая реликвия принадлежала нашей семье более двух веков. Это, извольте видеть, сабля, — Петр Николаевич протянул Петрухину старинный толстый альбом с выведенным золочеными буквами названием «PARADE ARMS OF THE 17th-19th CENTURIES».[24] — Извольте открыть страницу восемьдесят три.
Сыскать нужную страницу оказалось нетрудно, так как именно там лежали закладка и пожелтевший лист бумаги с машинописным текстом. Петрухин пихнул листок Леониду, а сам впился взглядом в рисунок: на высококачественной глянцевой бумаге были тщательно, можно сказать — любовно, нарисованы сабля и ножны. Ниже шел текст на английском языке. В английском, равно как во всех остальных европейских языках (за исключением одесского суржика), Дмитрий был не шибко силен, а потому поворотился к Купцову:
— Что там у тебя? Переводец?
— Ага, — подтвердил Купцов и зачёл вслух:
Сабля и ножны.
Санкт-Петербург. Частная коллекция г-на Московцева. Вторая половина XVIII века.
Клинок. Иран. Середина XVIII в.
Мастера по выковке клинка Ахиджан и Хасан.
Булат, дерево, золото, серебро, кожа, ткань.
Ковка, насечка, гравировка, золочение.
Длина 116,5 см…
В восемнадцатом веке сабля являлась довольно распространенным видом холодного оружия в России. Бытовали разные формы сабель как русского производства, так и иностранного. На Востоке русскими закупались в большом количестве клинки из высокоуглеродистой булатной стали, имевшие великолепные боевые качества. Русские оружейники использовали их для изготовления парадного, богато оформленного оружия. В представленном образце необычен булатный клинок иранской работы с четырехгранным штыкообразным острием, дававшим возможность наносить не только рубящий, но и колющий удар. В обухе клинка прорезан глубокий желобок, в котором перекатываются жемчужинки, издающие при ударе особый свистящий звук. Нижняя часть клинка богато декорирована растительным орнаментом, насеченным золотом. Монтировка сабли русская. Мастера использовали золоченое серебро с гравированным растительным узором. Найдено своеобразное решение оформления ножен сабли: к фигурной оправе добавлена узкая серебряная лента, обвивающая поверхность светло-коричневой кожи.
Дочитав до конца, Купцов отложил листок и покачал головой:
— Да-а… такой штуковине место в Оружейной палате.
В ответ Петр Николаевич сердито сверкнул глазами:
— Такой ШТУКОВИНЕ место у нас дома, на Пестеля! Где она и хранилась более двухсот лет.
— Пардон, — буркнул Леонид.
— То есть у вас украли эту саблю? — уточнил Петрухин, для порядку расставляя точки над «ё».
— Какое там «украли»? — досадливо махнул рукой Петр Николаевич. — Хуже.
— Ограбили?
— Еще хуже… Сестрица моя сама прямо в руки подонку сабельку отдала.
— Петя!
— А что — «Петя»?! Что — «Петя»? Ты, конечно, меня извини, сестрица, но такой дурости я от тебя не ожидал. Считаешь, что я неправ?
— Да, Петр, ты категорически и катастрофически не прав. И позволь я сама расскажу о нашей проблеме.
«Эксперт» неопределенно пожал плечами и снова взялся за ирландский напиток.
— Я не понимаю, почему мы говорим о сабле, — получив право голоса, с тихой горечью заговорила Анна Николаевна. — То есть я не понимаю, почему мы говорим только о сабле, забывая, что пропал еще и человек. Как будто сабля… Ради бога молчи, Петр! Я умоляю тебя — молчи! Дай мне рассказать, что на самом-то деле произошло. Господи! Почему же зашоренные вы все такие! Подозревающие всех подряд! Так нельзя жить!.. Да, да, Петя… я, конечно, отвлеклась… прошу прощения. Я соберусь сейчас и все расскажу… про Андрея… и про саблю, будь она неладна… В общем, это случилось в прошлую… Нет, не так, это как раз не главное!.. Главное, что в тот день шел дождь. С самого утра шел дождь, и мои девчонки заныли: ну что это такое? Как дело к выходным — дождь, дождь…
— Дура! — не выдержав, возбужденно выкрикнул Петр Николаевич. — Господи, ну какая же дура! Пришел альфонс… дрянь, сволочь, уголовник… подержал за сиську — и все, сомлела дура… Разорила… разорила!
— Петр!
— Да ладно… не надо только корчить тут из себя, сестрица! «Ах, дождь! Ах, июль! Ах, я натура утонченная… ой-ой-ой!..» А пришел кобель, прихватил за клитор — и все! Крыша поехала.
— Петр!.. — отчаянно вскликнула Анна Николаевна.
Она порывалась что-то сказать, но так и не смогла. Просто вскочила и выбежала из кабинета.
— Да ладно, — ничуть не смущаясь, отмахнулся «эксперт» и сделал очередной по счету глоток виски.
Партнеры и Брюнет удивленно переглянулись. Затем Виктор Альбертович поднялся и молча вышел вслед за Анной Николаевной.
Проводив его ироничным взглядом, Московцев закурил, взмахнул, разгоняя дым, рукой и сказал:
— Ну погорячился… ну, может быть, несколько неправ. Но поймите: отдать фамильную ценность! Бред! Кому рассказать — не поверят.
— А что все-таки там произошло? — спросил заинтригованный Петрухин.
— Да уж произошло… Хм… Нет, Нюшка — она баба-то в общем неплохая, но, как вы уже, наверное, успели заметить, с тараканами.
— Ага, — простодушно подтвердил Дмитрий.
— Нет, — деликатно открестился Купцов.
— Потому и в жизни у нее всё идет через известное место. И в целом, и в личной в частности. Правда, разок замужем она все-таки побывала. За одним… — здесь Петр Николаевич скривился, — пиитом доморощенным. А пиит сей пил и бил ее… М-да… Вот с той поры у Нюшки образовалась эдакая идея фикс. Что когда-нибудь в ее жизни появится НАСТОЯЩИЙ МУЖЧИНА. Понимаете?
— Пожалуй, да, — ответил Купцов, а Петрухин просто нетерпеливо кивнул, ожидая продолжения.
— Вот он, блин, и появился. Из дождя и июля. Наплел дурехе с три короба. Про Бродского. А она, Нюшка-то, от Бродского кипятком писает. И ведь как будто знал, гондон, на чем ее подловить можно! И конечно, подловил. Пригласил в кафе, потом повел гулять по набережным. В сумерках… под дождем. Вы понимаете?
— Пожалуй, да.
— Тут дурочка и сомлела. Пригласила урода к себе. Точнее: к нам. Я-то в Питере в последние годы только наездами бываю, а так постоянно живу в Швеции. Вот вчера прилетел. После того как она позвонила и закатила истерику: «Ах, его убили!..» Тьфу! Дура! Ох и дурища!.. — Московцев сокрушенно покачал головой, налил себе виски, выпил.
— На чем я остановился?
— На том, что ваша сестра пригласила своего знакомого в дом, — любезно подсказал Купцов.
— Да, верно. Она пригласила этого Андрея в дом. Уж не знаю, чем они там занимались — стихи читали или трахались, однако вспыхнула промеж ними любовь невероятная. Встретились, понимаешь, два одиночества, развели у дороги бордель… В общем, покидая под утро мою сестру-дуреху, этот Андрей «в залог нашей высокой любви» попросил фамильную саблю. И она дала!
— А когда это было?
— Так вот в ту самую пятницу. Получается пятнадцатого числа.
— Понятно, неделю назад. И с тех пор Андрей не появлялся?
— Ясен пень! Наплел ей утром, что сгоняет в коротенькую командировку и в понедельник вечером будет у нее. Конечно, ни в понедельник, ни во вторник он не объявился. А эта дура теперь твердит, что с ним случилась беда. И ведь никак не разубедить, понимаете?
— Вы в полицию обращались?
— Ходили. Нанесли, так сказать, визит.
— И?
— Откровенно поржали и сказали, что даже заявление не примут.
— В общем-то, я в чем-то их понимаю, — признался Купцов.
— И все-таки… — Прагматичный Петрухин просто не мог не задать сугубо меркантильного вопроса: — Сколько она стоила, эта сабля? Вы несколько раз повторили «дорогая вещь», но так и не назвали конкретной цены.
— Сабля дорога сама по себе как произведение ювелирного и оружейного искусства, — тяжко вздохнул Петр Николаевич. — В оформлении эфеса нет драгоценных камней, да и золота совсем немного. Но это уникальная работа. Иран, вторая половина восемнадцатого века. Вы понимаете, господа?
— И все-таки? Плюс-минус?
— Тысяч шестьдесят. Минимум.
— Две тысячи баков? — В голосе Петрухина отчетливо слышалось разочарование.
— Шестьдесят тысяч долларов! — печально «разжевал» Московцев.
Минут через пять, когда виски был допит (причем в одну харю!), несолоно-хлебавшие решальщики и захмелевший эксперт по Скандинавии покинули уютный кабинетик «Альфонса» и вышли на Загородный проспект.
На невеликой парковочке перед рестораном, на самом почетном месте мирно паслись представительский «мерс» Голубкова и «вольва» с синими шведскими номерами. В роли пастуха выступал брюнетовский телохранитель Влад. Отрабатывая свой охранный хлеб, он старательно вертел головой по сторонам, изображая профессиональный контроль за «секторами потенциального обстрела». Почерпнувший сию манеру явно из второсортных голливудских боевиков, Влад смотрелся довольно комично.
Брюнет выбрался из салона «вольвы», где все это время, по-видимому, проводил сеанс психотерапии с Анной Николаевной, и направился навстречу мужчинам. Телохранитель Влад, продолжая «работать работу», тревожно подсобрался и пристроился следом.
— Так о чем в итоге договорились? — спросил Брюнет.
— Сейчас отвезу Аньку домой, — ответил Московцев. — Надеюсь, за пару часов она отойдет. А там — жду твоих орлов. На месте, так сказать, преступления. Ты как, не возражаешь?
— Да за-ради бога. Главное, чтобы они не возражали.
— Подъедем. Чего ж не подъехать? — подтвердил Петрухин, и после этих его слов Леонид задумался о чем-то своем.
— Тогда всё. Спасибо за понимание, Виктор.
— Брось, не за что. Как говорится: близкие люди — ближе не будет.
Брюнет и Московцев дежурно-формально обнялись.
— Интересная женщина, — изрек Купцов, провожая взглядом удаляющуюся «вольву».
— Уж слишком не от мира сего, — не согласился с ним Петрухин. — Витя, я так и не понял: в какой такой студии она служит?
— Анька — она по профессии дизайнер, занимается интерьерами. А студия у нее на Гороховой. Это ей Петька устроил. Правда, там не совсем студия, а скорее магазинчик. Одним оформлением интерьеров в наши дни прожить трудно: заказы то есть, то нет.
— А этот Петр Николаевич? Ты, вообще, давно его знаешь? Что за человек?
— Петя — дерьмо редкостное, хрен ему между… Но специалист хороший. Сможем мы ему как-то помочь?
— Если честно — едва ли. Где этого Андрюшу искать: на конкурсе чтецов-декламаторов? Или на сайте фанатов Бродского?
— Жаль, — равнодушно резюмировал Брюнет. — Но вы все-таки к ним наведайтесь, раз пообещали… Ладно, я уехал. Ежели чего — звоните.
Виктор Альбертович и Влад загрузились в машину, а решальщики побрели в сторону Владимирской площади, так как для их «фердинанда» козырного места на элитной парковочке сегодня не сыскалось.
— А мы с тобой куда сейчас? В контору? — спросил Борис.
— Вот уж хренушки! — сердито отозвался Дмитрий. — Из-за твоей псевдоинтеллигентской скромности я лишился возможности откушать на халяву в элитном заведении. Так что сейчас мы направляемся обедать. И платишь — ты!
— ЧЕГО?!
— Ути, никак за кошелек испужался? Не боись, матрос ребенка не обидит. Надеюсь, хотя бы на шаверму у тебя хватит? Знаю я тут один неплохой подвальчик.
— Это ты про свою «Сахару»?
— А чем плох вариант?..
Питерская шаверма, та самая, которая в Москве — «шаурма», в Твери — «шаварма», а в какой-нибудь Праге так и вовсе — «гирос», давно сделалась продуктом культовым, окончательно и бесповоротно вытеснившим с городских улиц знаменитые ленинградские пирожки. А ведь старшее поколение до сих пор с ностальгической теплотой вспоминает колоритнейших, крупногабаритных теток в ватничках, поверх которых надевались относительно белый фартук и относительно белые нарукавники. Ах, как сноровисто они выуживали из деревянной тележки-короба, натыкая алюминиевой вилкой дымящееся жареное чудо «с мясом по десять, с повидлом — по пять»! Кое чудо заворачивали в листок вощеной бумаги или просто в обрывочек чековой ленты для кассового аппарата. У-у-у! «Где вы теперь, кто после вас целует пальцы?..»
Теперь на смену теткам пришли «шаверматоры-бастурматоры».[25] Те, что со скорострельностью автомата выдают на-гора обильно политую майонезным соусом кучку сомнительного происхождения мяса на пластиковой тарелке, обрамив оную плавающим в жиру фритюрницы картофелем-фри и стружками капустного салата. В подавляющем большинстве авторы этого универсального кулинарного рецепта принадлежат к той многочисленной плеяде гостей города, о которых принято говорить: «Загостились». А временщики, как известно, они и в Африке временщики. Живя в полнейшем неведении относительно того, что «день грядущий нам готовит», они и коронное блюдо свое готовят сообразно этому тезису. Будучи нечистоплотны не только на руку, но и на руки (здесь — от слова «антисанитария»). Неудивительно, что принимать пищу из таких рук брезговал даже сверхнеприхотливый и всеядный Петрухин. Чей желудок обладал феноменальной способностью без видимых последствий переваривать то, что желудком среднестатистическим категорически отвергалось еще, так сказать, на входе.
Однако шалманчик в самом начале улицы Большой Московской в данном случае составлял исключение из общего правила. Эту точку Дмитрий приметил, а приметив — обжил еще в начале 2000-х, когда она только-только открылась под странноватым названием «Сахара». С тех пор у точки несколько раз менялись и вывески, и контингент, и стратегические инвесторы, но вот обстановка и ассортимент большею частью оставались неизменно прежними. И столь же неизменно все эти годы здесь с особой теплотой привечали Петрухина, проходившего по разряду ВИП-клиентов. За какие-такие особые заслуги — история умалчивает. Помимо прочих льгот и знаков внимания, «виповость» подразумевала, что при заказе шавермы в тонкий лавашик закатывалось ровно то количество и ровно такое сочетание ингредиентов, которое любил персонально Петрухин. Причем совершенно неважно — кто именно в день визита уважаемого гостя оказывался за стойкой — ветеран ли общепитовского труда волоокая Алия, пережившая несколько здешних ремонтов и хозяев, либо буквально накануне принятый на временную работу внеочередной родственник непонятного родства Максуд.
— Ну и что ты об этом думаешь, инспектор? — копируя петрухинские интонации и попутно слизывая с пальцев соус, спросил Купцов.
Форматом заведения салфетки к столам допускались, но по причине дополнительных ненужных расходов не приветствовались.
— Думаю, что такую дуру надо еще поискать, — с набитым ртом ответил Петрухин.
— Да-а, барышня, бесспорно, оригинальная. В богемной среде таких чистых людей действительно не найти.
— Но Андрей-то нашел?
— А как он ее, Дима, нашел?
— Чуется мне, что кто-то нашептал мужику о том, что осталась на белом свете такая вот белая ворона. Она же — романтичная особа.
— Хм… Любишь ты все усложнять. А если он случайно в эту студию зашел?
— Не-а, Леня, не случайно… не случайно. Очень уж все подозрительно гладко получается: шмотки, манеры, стихи Бродского… и даже время его появления — перед закрытием — не случайно. Да еще и дождь этот.
— Дождь тоже он подстроил? — невинно поинтересовался Купцов.
— Насчет дождя ничего не скажу, — отозвался Петрухин. — Дождь — он и есть дождь… явление, так сказать, природы. Заказать его нельзя. Но чтобы все остальное совпало… извините!
— Извиняю. А если все-таки случайность? Вот шел-шел человек по улице и увидел вывеску — «студия»! Сообразил, что ему это нужно… Зашел. Увидел. Победил. Женщина-то действительно симпатичная весьма… а? Ну а с саблей этой так уж вышло — случайно. Можешь возразить, инспектор?
— Легко, инспектор. Во-первых, по улице он не «шел-шел», а ехал. Потому как если бы «шел-шел», то на спиньжачке остались бы следы дождя. Однако их, по уверению Ани, не было.
— Могла забыть. Или просто не обратить внимания.
— Могла, Лень, могла… Но я нюхом чую, что прав: этот гусь подъехал на такси. А знаешь, почему на такси?
— Почему?
— Потому что от студии до остановки общественного транспорта, — Петрухин кивнул на лежащий на столе временно бесполезный смартфон. Бесполезность объяснялась тем, что в этом полуподвальном заведении связь традиционно почти не работала, — вот, я проверил по Гуглу… сто десять метров. А свою тачку он светить не хотел. В противном случае отвез бы Аню в кафешку на ней.
— Резонно, но не более того, — пожал плечами Леонид.
— А за «более» нам скоро пора выдвигаться на улицу Пестеля. На просмотр второй серии семейной драмы из жизни богатых, которые тоже плачут.
Купцов нахмурился и закусил губу. После чего заговорил с несвойственной заискивающе-просительной интонацией:
— Слушай, Дим, тут такое дело… Может, ты один к ним смотаешься?
— С чего вдруг?
— Да мне Ирка вот-вот должна позвонить. Нам сегодня обязательно нужно в университет смотаться.
— Так она ж у тебя вроде как поступила?
— Поступить-то поступила. Но там всякие разные бюрократические заморочки образовались. Документы какие-то надо предоставить, справки, туда-сюда…
— Девке осьмнадцатый пошел, а ты всё квохчешь над ней, как… как безусатый нянь, — с ворчливой снисходительностью заметил Петрухин. — Смотри, сейчас избалуешь — потом наплачешься. Когда внуки пойдут.
— Типун тебе на язык!
— Хорошенькое дело! Сачкует он, а типун почему-то мне? Ладно, за это оформишь вместо меня официальный запрос в Москву. Касательно последних рекламаций.
— Договорились. Я все равно собирался сейчас в контору подскочить, — быстро согласился Купцов. — Ты мне только ключи от «фердинанда» не забудь отдать.
— Здрасте! А как я, по-твоему, до Пестеля добираться стану?
— Да тут неспешным пешкодралом минут двадцать, не больше. Всяко в пробках дольше простоишь.
— Я с вас фигею, господин инспектор! На ходу, понимаешь, покрышки рвет!
— Между прочим, о тебе же забочусь.
— Вот как? Любопытно! Это каким же образом?
— Господин Московцев, как мы смогли убедиться, человек глубоко пьющий, — взялся рассуждать Леонид. — Причем пьющий хорошие напитки. Соответственно, как гостеприимный хозяин, а главное — как лицо в твоих услугах крайне заинтересованное, обязан накрыть поляну. Исходя из чего, я предусмотрительно изымаю руль, дабы ты мог в полной мере отдаться дегустации шведской алкогольной карты. Вот такая, понимаешь, причинно-следственная цепочка. Логично?
— Почти. Вот только в твоей цепочке есть одно слабое звено.
— Это какое?
— Петр Николаевич Московцев производит впечатление человека, с которым — лично мне — не о чем пить…
На самом деле историю о сопровождении младшей сестры в университет Купцов сочинил. Придумал с колес, рассудив, что в свете последних событий появился отличный шанс, временно избавившись от напарника, заняться-таки личной жизнью.
Вышло так, что по возвращении из полной приключений вологодской командировки они с Асеевой виделись всего два раза. Да и то — сугубо в официальной обстановке. И вот сегодня нарисовалась реальная возможность не просто повстречаться с Яной в стенах «Магистрали» без риска заслужить порцию ехидных петрухинских комментариев, но и попробовать уболтать ее на совместное проведение подкатывающегося вечера. Засим, расставшись с приятелем, Леонид, как и обещал, рванул прямиком в контору. Вот только по дороге тормознул у цветочного магазина, где прикупил роскошный букет хризантем.
Добравшись до «Магистрали», Купцов, сгорая от нетерпения, а потому даже не заходя к себе, воровато прошмыгнул на третий этаж и, формально постучавшись, юркнул в кабинет юридической службы. Стажерка-помощница Асеевой с понедельника находилась в отпуске, так что режим тет-а-тета двум «влюбленным сердцам» был фактически гарантирован.
— Я пришел к тебе с приветом / Рассказать, что солнце село, / Потому как было лето / И работать не хотело, — выдал с порога сияющий Купцов. — Сам сочинил! Как тебе?
Сидевшая за компьютером Яна нехотя выглянула из-за огромного монитора, озвучила лаконичную рецензию «На троечку» и вернулась к прежним занятиям.
— Хм… А цветы?
— Цветы на пять.
— Средний балл: четыре, — удовлетворенно тряхнул головой Леонид. — Проходной. Поэтому я прохожу и…
С этими словами он пересек кабинет и попытался по-свойски, как само собой разумеющееся, приобнять Яну за плечи.
Однако юрисконсультша ловко увернулась и, одарив инспектора отстраненным взглядом, попросила казенно-сухо:
— Леонид Николаевич, держите себя в руках.
— Лучше я буду держать в руках тебя!.. Погоди! А почему «Николаич»? — Леонид удивленно всмотрелся в «свою», как это ему с некоторых пор мнилось, женщину. — Ты чего сегодня такая?
— Какая?
— Ну… не знаю даже как сказать… Что-то случилось?
— Ничего не случилось.
— Просто… После нашей с тобой поездки мне показалось…
— Вам именно что «показалось», Леонид Николаевич!
— И ночь в мотеле — тоже? — с легким вызовом уточнил Купцов.
Асеева уставила глаза в клавиатуру и тихим, усталым голосом вопросила:
— Леонид Николаевич, а вы в курсе, что одинокие женщины иногда спят с мужчинами? И что, если вусмерть напуганная, крепко выпившая баба провела с вами ночь, это вовсе не означает, что так же она будет поступать и впредь?
— Такой, значит, оборот?
— Такой. — Яна снова подняла глаза. — Еще вопросы будут? Извините, у меня очень много работы.
— Да я, собственно, тоже… хм… по делу пришел, — замешкавшись было, тем не менее нашелся Купцов. Он отложил букет, сердито рванул молнию папки и достал из нее файловый кармашек с бумагами. — Вот, прошу.
— Что это?
— Ксерокопии наших с Петрухиным паспортов. ИНН-ов всяких. Согласно ВАШЕМУ, Яна Викторовна, указанию.
— Благодарю. Когда трудовые договора будут подготовлены, я ВАС вызову.
— Только соблаговолите предупредить заранее. У нас с инспектором Петрухиным, знаете ли, работы не меньше.
— Непременно.
— Ну тогда я пошел?
— Да-да, всего доброго.
— Цветы оставить? Или — в топку их? «Вместе с Каутским…»
— Как хотите…
Купцов лихо развернулся на каблуках и вышел из кабинета не громко, но звонко хлопнув дверью. Какое-то время после этого Яна неподвижно сидела, уставившись взглядом в оставленные на столе хризантемы, а затем вдруг уткнулась лицом в ладони и разрыдалась в голос…
Вот и поди пойми их, этих юристов!
Вечно у них де-юро не совместимо с де-факто!
Квартира в старом доме на улице Пестеля была огромна, мрачновата и выглядела неуютной и нежилой. В ней было полно тяжелой старинной мебели, картин, книг и безделушек из стекла, фарфора и бронзы. Высокие окна тонули в массивных складках бархатных штор, с портретов смотрели давно умершие люди…
Петр Николаевич явно пребывал не в духе. Но после того, как, встретив Петрухина и оставив его осматриваться в гостиной, прошмыгнул на кухню, где повертелся у холодильника и позвякал стеклом, слегка приоттаял и подобрел.
«Ну, блин, одно слово — европеец», — неприязненно подумалось Дмитрию.
К слову, «логическое» предсказание Купцова оказалось абсолютно несостоятельным — стола к визиту решальщиков хозяева не накрыли: ни классического шведского, ни посконно русского обнАкновенного. Похоже, новоявленный шведский подданный ошибся в определении истинного статуса партнеров в иерархии «Магистрали». Опрометчиво отнеся их к разряду «шестерок», с которыми нет смысла особо церемониться.
Да и хрен-то с ним! Убеждать Московцева в обратном Петрухин не собирался.
В конце концов — тому же хужее…
Дмитрий стоял посередь гигантской комнаты, задумчиво изучая крюк в стене, на котором двести лет провисела сабля. Может, конечно, она и не двести лет там провисела, но на вид крюк был вполне почтенного возраста.
— Ага! — сказал, выходя из кухни, Московцев. — Видите?
— Ага, — сказал Петрухин, — вижу.
— Вот так-то, — добавил Петр Николаевич строго и печально.
— М-да, — подтвердил Купцов.
— В цивилизованных странах ТАКОЕ совершенно невозможно.
— А что, в цивилизованных странах жуликов и брачных аферистов нет?
— Есть. Но ТАКОЕ, уверяю вас, невозможно! Только в нашем родном совке!
— То, что ты, Петр, презрительно называешь совком, между прочим, твоя Родина! — укоризненно произнесла показавшаяся из спальни Анна Николаевна.
Сейчас она была одета совсем по-домашнему — безо всякой косметики, с гладко зачесанными волосами, в узком скромненьком мышиного цвета платье. Тем не менее отмеченный решальщиками еще в «Альфонсе» неуловимый шарм в ней по-прежнему присутствовал.
— Вот-вот. Родина-уродина, — подхватил Московцев. — И люди — такие же. Между прочим, пока я тут трачу нервы, время и деньги на поиски твоего хахеля-афериста, у меня в Гетеборге срывается миллионная сделка!
— Петя! Ну нельзя же так! Нельзя же мыслить одними только категориями миллионов и сделок! Посмотри, как мы живем!
— И как же мы, по-твоему, живем? Лично мне казалось, что в целом неплохо… Вплоть до минувшей пятницы.
— Неправильно живем. Нечестно, нехорошо… Живем так, словно черновик пишем и помарки наши никакого значения не имеют. Вроде как — успеется, потом перепишем всё набело. Но так не бывает! Жизнь одна человеку дадена, и день, который ты сегодня прожил недостойно, грязно, с помарками, таким навсегда и останется… перебелить его нельзя, не получится. Вот только мы об этом совершенно не думаем. Мы думаем: вот завтра… завтра я заживу совсем по-другому. Но наступает завтра… послезавтра… послепослезавтра… а мы все пишем свой черновик и продолжаем обманывать себя…
— Ну началось! Опять завела свою шарманку. Я ей про Фому, а она… Тьфу! Мать Тереза и мать её!
— Петр! — вскинулась Анна Николаевна. — Ты снова начинаешь?
— Всё, Нюша! Извини! — Московцев просительно сложил руки на груди, а затем приобнял сестру за плечи и фальшиво докончил: — Не сердись. Все мы сейчас того… на нервах немножко.
— Хорошо. Не буду.
— У Дмитрия Борисовича возникло к тебе несколько вопросов.
— Хорошо. Я отвечу. Постараюсь. Спрашивайте.
Петрухин достал из кармана рабочий блокнотик, пробежал глазами последние записи:
— С вашего позволения, давайте пойдем с самого начала. Итак: Андрей появился в вашей студии минут за двадцать до закрытия, немного напугал вас, но тотчас реабилитировался. Так?
— Да.
— А вообще, с какой целью он приходил? Хотел у вас что-то купить?
— Нет, он хотел заказать проект интерьера для своего загородного дома.
— Но в тот вечер так ничего и не заказал?
— Нет, в тот вечер не заказал.
— А где у него дом?
— В Карелии, на берегу озера.
— А точнее?
— Я не знаю, я не спросила.
— Ясно. А фамилия и отчество у Андрея есть?
— Послушайте! Я же не отдел кадров!
— Очень плохо, что вы, Анна Николаевна, не отдел кадров, — вздохнул Петрухин. — Значится, фамилии-отчества вы не знаете?
— Я в его паспорт не заглядывала. Если вы это имеете в виду.
— Адреса не знаете, и визиточки своей он вам не оставил, и никакого номера телефончика тоже… Кстати, телефончик мобильный при нем имелся?
— Да, конечно. В течение вечера ему несколько раз звонили.
— А о чем велись разговоры вы, случайно, не запомнили?
— Я не прислушивалась. Это не совсем прилично, не правда ли?
— Хм… Ну это когда как. А вообще, может, в семантике его речи что-то такое проскальзывало, косвенно указывающее на род занятий?
Анна Николаевна отчего-то насторожилась и после некоторой паузы осторожно попросила:
— Извините, но, думаю, об этом не стоит лишний раз распространяться.
— Даже так? Интересное кино!.. — искренне подивился такому заявлению Петрухин, и тут его машинально пробило на иронию: — Так, может, он вообще — того? Разведчик-нелегал?
В ответ женщина метнула в сторону Дмитрия столь изумленно-испуганный взгляд, что в мозгу у того кольнула догадка: «Ба-аалин! Кажется, попал!» Вот только от этой догадки сделалось ему совсем несмешно. Оно понятно, что Анна Николаевна — барышня… хм… склада романтического. Но — не до такой же степени!
— Ну и как же мы должны его искать? Как вы себе это представляете?
— Шестьдесят тысяч долларов, Дмитрий Борисыч! — не выдержав, заголосил, обхватив голову руками, Московцев. — Шестьдесят!..
— «…Серебро, кожа, ткань. Нижняя часть клинка декорирована растительным орнаментом». Что ж, вещица действительно интересная.
Анатолий Яковлевич закрыл альбом, приходившийся братом-близнецом тому, что несколькими часами ранее демонстрировал решальщикам Московцев, снял очки и задумчиво повторил:
— Интересная. С историей вещица… М-да…
— Сколько? — лобово, без словесных прелюдий спросил Русаков.
Антикварных дел мастер поморщился. В деловых разговорах он как раз предпочитал «заходы издалека»:
— Э-э-э-… ну, скажем… пятнадцать.
— В таком случае мне ничего не остается, как попросить прощения за бесцельно отнятое время. Которое ни в коей мере не может быть компенсировано даже кофе. Хотя, как ни странно, его здесь готовят недурно.
— Перестаньте, Андрей, экий вы, право… Зачем сразу так-то? Давайте спокойненько всё обсудим.
— А затем, любезнейший Анатолий Яковлевич, что я терпеть не могу, когда меня пытаются разводить. Тем более — хорошие знакомые.
— Но вы же прекрасно понимаете, что вещица каталожная, — запротестовал антиквар. — Продать ее здесь, у нас, — почти нереально. Придется задействовать… э-э-э… специальные каналы. А это, уверяю вас, весьма затратная процедура.
— Я в курсе. Поэтому моя цена более чем скромна.
— И сколько вы хотите?
— Тридцать пять.
Анатолий Яковлевич страдальчески закатил глаза:
— Андрей, вы же просто без ножа меня режете!
— Бросьте! «Резать без ножа» — это, скорее, по вашей части.
— Что вы имеете в виду?
— Я имею в виду тот фолиант, который я подогнал вам в последний раз. Сколько в итоге за него отстегнул Саркисян?
— Это коммерческая тайна, — насупился антиквар.
— Странно, но Саркисян так не считает. И охотно озвучил итоговую сумму. Правда, в тот момент он находился в состоянии нелегкого подпития. Но то — детали.
— Какой подлец!
— Совершенно с вами согласен, — подтвердил Русаков, направляя заинтересованный взгляд поверх головы собеседника в сторону стойки бара. Там в данную минуту возник новый любопытный персонаж — одинокая дамочка бальзаковского возраста. Судя по прикиду, аксессуарам и обилию украшений — при деньгах, судя по манере поведения — малость подшофе.
Дамочка что-то заказала и, не с первого раза взгромоздившись на барный табурет, коротала время до очередного дринка, изучая немногочисленный пока контингент заведения. Встретившись глазами с Русаковым, она наградила его одобряющей улыбкой, однако мимика Андрея никак не отреагировала на подобную симпатию. В отличие от мозга, в котором автоматически запустился «бортовой компьютер», определяя оптимальный набор прикормок и наживок: «Ваенга… Стас Михайлов… „Все мужики — сволочи“… „Рыцари в наш век перевелись“… Шампанское? Нет, скорее мартини…»
— …Андрей! Вы меня слушаете?
— Да-да. Я весь во внимании.
— К сожалению, я вынужден вас покинуть, так как у меня назначена еще одна важная встреча. Но я обязательно подумаю над вашим предложением.
— Как долго?
— А каким лимитом времени вы располагаете?
— Дней пять. Максимум — неделя.
— Хорошо. Я постараюсь дать ответ в течение этого срока.
— Только не затягивайте. И в любом случае отзвонитесь: «да» — значит «да», ну а «нет» — оно, как известно, тоже ответ.
— Боюсь, к обозначенному сроку я могу не успеть собрать столько наличности. Вы же предпочитаете работать с кэшем, не так ли?
— Ценю вашу деликатность. Но в любом случае бо́льшим временем я не располагаю. Так как собираюсь в конце следующей недели покинуть этот город, знакомый до слез.
— Неужто всех местных вдовушек успели окучить? — невинно поинтересовался антиквар.
— Ну что вы! На «всех» и всей жизни не хватит, — ничуть не смутившись, ответил Русаков. — Просто опасаюсь, что мои рыжие кудри малость примелькались.
— Почему рыжие? Вы же, если глаза мне не изменяют, натуральный, с благородной проседью брюнет?
— Советую, Анатолий Яковлевич, почаще перечитывать классическую, а не только специальную литературу. Уверяю вас, в жизни весьма часто пригождается.
— Благодарю за совет, непременно воспользуюсь. Да, а куда думаете податься, если не секрет?
— Не секрет. В предгорье Кудыкиных гор, в славный курортный городишко Гдетотамск. Не доводилось бывать?
— Кхе… А вам, Андрей, пальца в рот не клади!
— На том стоим, — пожал плечами Русаков. — Да и чужими пальцами сыт не будешь…
Едва антикварных дел мастер, раскланявшись, удалился, Андрей поспешно достал мобильник, поменял сим-карту и вызвал из памяти один из немногих забитых на нее номеров:
— Эдик?.. Ты где сейчас?.. Значит, так: бросай свой «секонд» и срочно подъезжай на Малую Морскую. Кафе «Погребок»… Да, рядом с Исаакиевской площадью… Работаешь даму за барной стойкой… Сценарный план такой же, как с Мариной с Искровского проспекта… И давай поживее…
Завершив разговор, Русаков прикурил от дорогой зажигалки и продолжил демонстративно «не замечать» взглядов дамочки. Которые раз от разу становились все более призывными…
Анна Николаевна тихо плакала в платочек, Петр Николаевич уже в открытую прикладывался к бутылке, а Петрухин продолжал насиловать мозг, лихорадочно вспоминая: какие еще толковые вопросы он не успел озвучить. По всему выходило, что запас толковых давно истощился.
— Если честно, просто не представляю, за что еще в вашем случае можно зацепиться.
Всхлипывая, Анна Николаевна пожала плечами, а Московцев что-то пробормотал себе под нос.
— Да! — вспомнил Дмитрий. — А в каком ресторане вы ужинали?
— Не знаю… не помню. В каком-то очень уютном кафе, на Васильевском.
— А поточнее?
— На Седьмой линии. Или Шестой. Словом, где-то в районе пешеходной зоны. Какое это имеет значение?
— Возможно — никакого. А возможно, имеет. Многие люди склонны посещать одно и то же заведение. И их там, соответственно, могут знать.
— Андрей был в этом кафе впервые, — нетерпеливо сказала Анна Николаевна.
— Понятно… А как он расплачивался? Наличными или по карте?
— Наличными.
— Жаль.
— Извините, но это-то вам зачем знать?
— Раз я спрашиваю, значит, нужно, — огрызнулся Петрухин, но сразу взял себя в руки. — Поймете, дорогая моя Анна Николаевна! Мы с вами сейчас пытаемся отыскать хоть какие-то зацепочки, которые приведут к вашей сабле.
— К Андрею, господи! К Андрею!
— Это почти одно и то же. Отыщем вашего Андрея, отыщется и сабля. Возможно.
— А возможно, и нет? — встрепенулся Петр Николаевич.
— Возможно, и нет. Мы ведь не знаем, куда и кому он продал или намеревается продать саблю… Кстати, Анна Николаевна, вы сказали Андрею, сколько стоит фамильный раритет?
— Что? А, да… да, я сказала. Но он не придал этому никакого значения.
Мужчины переглянулись. При этом Петрухин просто покачал головой, а Петр Николаевич шепнул одними губами: «Дура».
— Понятно, — резюмировал Дмитрий. — Он не придал этому никакого значения. Ай-ай-ай, какой невнимательный… беда прямо. А что еще вы можете вспомнить про Андрея: наклонности, привычки, что-нибудь особенное?
Анна Николаевна посмотрела на него растерянно.
— Вспоминайте, вспоминайте… иначе ничего у нас с вами не получится.
— Андрюша, — сказала она после долгой, мучительной паузы, — он очень хорошо читает стихи.
— Да-а, это, пожалуй, зацепка, — Петрухин едва не застонал от подобной наивности. — Послушайте, а ведь вы у нас художник? По образованию?
— Да.
— Нарисовать его портрет сможете?
— Видите ли, я всегда была не очень сильна в портрете… Нет, пожалуй, не смогу. Вот если бы пейзаж или натюрморт…
— Угу. Натюрморт ему в рот! — пьяно скаламбурил Московцев.
— Согласен. Натюрморт в данной ситуации нам вряд ли поможет, — снивелировал «братскую» грубость Петрухин. — Ну а хотя бы описать словами?
Женщина (хвала богам!) перестала плакать и с готовностью кивнула:
— Я… я попробую. Да-да, я попробую… и у меня обязательно получится. Ведь я столько раз представляла его себе!..
Пятнадцать минут спустя Петрухин не без удовольствия покинул не самую гостеприимную квартиру, унося с собою гомеопатический улов в виде визитки Московцева (ажно на трех языках) и цветное фото сабли восемнадцатого века. Не успел он, впрочем, выйти во двор-колодец и вдохнуть в легкие относительно свежего вечернего воздуха, как откуда-то сверху донеслось раскатистое:
— Дмитрий Борисович! Будьте так любезны, задержитесь на минутку! Я сейчас к вам спущусь!
Петрухин чертыхнулся и полез в карман за сигаретами.
Вскоре из подъезда выкатился запыхавшийся Московцев — в давно не стиранном халате и в домашних шлепанцах на босу ногу. На респектабельного шведа в данную минуту он никак не тянул.
— Ради бога, извините! Просто я… не хотел об этом при Аньке говорить!
— Слушаю вас.
— Я хочу, чтобы вы были в курсе: я ведь премию установил за розыск сабельки-то. Пять процентов от стоимости… нормально?
— Три тысячи долларов? — озвучил вслух Дмитрий.
— Почему три тысячи? Я имел в виду две.
— Странно. Вы, кажется, назвали цифру «пять процентов»?
— Да, именно пять.
— Но ведь пять процентов от шестидесяти тысяч составляет три тысячи долларов, — пояснил Петрухин, откровенно забавляясь. — Разве не так?
— Э-э, видите ли, Дмитрий Борисович, шестьдесят тысяч — цена, скажем так, условная. По аналогии, так сказать… Шестьдесят тысяч я назвал потому, что, насколько мне известно, за такую сумму на аукционе Сотбис была недавно продана аналогичная сабля. Но та вся была в бриллиантах… а наша-то скромная. Ей красная цена тысяч сорок. Не более! Уверяю вас — не более. Скорее всего — значительно меньше. Так что две тысячи долларов — это, согласитесь, очень разумная премия?
«Да, Петюня, ну ты в натуре — жлобяра! Абсолютно точно сказал Брюнет — редкостное говно!» — подумал Петрухин, а вслух ограничился лаконичным:
— Согласен… Вот только денежные вопросы вам лучше обсудить с Голубковым.
— Помилуйте! При чем здесь Брюнет? Я хотел вас лично… с коллегой… стимульнуть.
— Мы с Леонидом Николаевичем тронуты вашей заботой.
— Скажите, у вас уже есть какие-то идеи?
— Нет, — честно признался Дмитрий. — Никаких идей у меня пока нет. Вернее так: сейчас я реально вижу только один ход.
— Что за ход?
— Попытаться поискать «пальчики» этого Андрея. Он ведь был у вас в студии и дома. К чему-то он прикасался…
— Гениально! — воскликнул Петр Николаевич. — Ну конечно же прикасался!
— Я позвоню знакомому криминалисту и договорюсь, чтобы он к вам подъехал. Завтра как раз выходной, и, думаю, он не откажется подхалтурить. Правда, это, как вы понимаете, потребует некоторых расходов. Устроит такой вариант?
— О чем разговор! Само собой!
— Только сразу предупреждаю: сие действо даст результат только в том случае, если мы, во-первых, найдем пригодные для идентификации следы, и, во-вторых, если наш Андрей не в ладу с законом.
— Иначе — совсем бесперспективно? — подсдулся Московцев.
— Пока не знаю… Все, извините, Петр Николаевич, мне пора. Если вспомните что-то существенное — звоните…
«Полтора часа — полёт нормальный!» Лариса продолжала целеустремленно накачиваться за барной стойкой, героически полируя дневное шампанское вечерним мартини. Увы и ах — так славно начинавшаяся пятница с наконец-то спихнутым полугодовым отчетом и более чем щедрой премией от шефа грозила завершиться пьяным ночным одиночеством.
Почти три недели Юрка компостировал ей мозги и кормил «завтраками» обещаний. И вот сегодня, когда промеж них всё было вроде как окончательно обговорено, когда холодильник и домашний бар были загружены под завязку, а дорогущее нижнее белье из «Дикой орхидеи» готовилось к ночному тест-драйву, этот подлец позвонил ей на работу и, путаясь в показаниях, принялся блеять про внезапный приезд тещи и возникшую в связи с этим семейную повинность провести предстоящий уик-энд на даче. Короче, в последний момент променял блядки на грядки — с-скотина такая!
Неудивительно, что после такого сообщения Лариса решила отыграться на своих бабах из бухгалтерии. Как результат — предсказуемо разругалась со всеми вдрызг и ушла с работы, хлопнув дверью.
Ушла, полная решимости наставить рога подкаблучнику Юрасику. Либо, если не подвернется подходящей кандидатуры, просто нажраться в хлам. И теперь вот, учитывая, что единственный приличный мужик в этом заведении продолжал категорически не обращать на нее внимания, второй вариант становился все более и более реальным…
— Сто писят коньяка! — раздалось за спиной требовательное, однозначно выдающее в носителе уроженца кавказских предгорий.
— Вам какого? — равнодушно уточнила барменша.
— Э-э-э-э… Штоб не паленый, да? А тебе, красавица, што заказать? — На плечо Ларисы бесцеремонно опустилась шерстяная ладонь, и бухгалтершу буквально передернуло от столь нарочитого хамства.
Она порывисто развернулась и швырнула в низенького, кругленького золотозубого усача пренебрежительное:
— Отвали!
— Зачем так грубо отвечаешь, да? — возмутился кавказец, плотоядно пожирая глазами голые коленки Ларисы. Кои, с учетом нахождения на высоком барном табурете, располагались практически вровень с его горбатым носом.
Вообще, при своих солидных габаритах Лариса являлась обладательницей весьма аппетитной фигуры. Да и ноги у нее были вполне себе стройными, без предполагаемой комплекцией излишней полноты.
— Я сказала — отвали, козел!
— Э-э-э-э… Ты про кого сейчас сказала?! Слышь, ты?! — «Ара» с силой схватил ее повыше запястья, и Лариса вскрикнула от боли. — Овца?!
В следующую секунду откуда-то из глубины зала донеслось раскатистое:
— Милейший!
Кавказец удивленно поворотился.
— Да-да, это я вам! — вставая из-за стола и уверенной походкой направляясь к ним, подтвердил тот самый «не поддающийся визуальной обработке» мужчина. — Вам не кажется, что вы ведете себя не подобающим образом?
— Что сказал, да?
— Я не знаю, в чем суть конфликта, но, по-моему, эта дама не желает с вами общаться?
— Слюшай! Вали отсюда, да? Пока я тибе…
— Предлагаю докончить наш диспут на улице, — спокойно, абсолютно без эмоций предложил мужчина. — Как вам такой вариант?
— Пашли, да? — С вызовом клацнул золотом зубов кавказец. — Я из тебя щас кебаб делать буду! — и стихийные дуэлянты двинули на выход.
— Может, полицию вызвать? — испуганно предложила барменше Лариса.
— Не надо. Сами разберутся, — отмахнулась бывалая и не такие виды видавшая работница общепита.
И ведь — как в водку глядела…
Буквально через пару минут, что показались Ларисе вечностью, Русаков возвратился. Потирая правую кисть, он подошел к барной стойке и с обезоруживающей улыбкой адресовал ей успокаивающее:
— Не волнуйтесь, он больше здесь не появится. По крайней мере сегодня точно.
Андрей обозначил намерение вернуться за столик, но окончательно и бесповоротно очарованная Лариса, не в силах более сдерживаться и устав ждать милостей от природы, сама взяла самца за рога:
— Мужчина! А может, вы меня пригласите?
— Э-э-э… Прошу прощения?
— Ой, только не надо делать вид, что мое предложение вас шокирует.
— Хорошо. Не буду. Делать. Напротив, почту за честь, — Русаков галантно протянул Ларисе руку и помог ей спуститься на бренную землю.
— Благодарю. А то я тут уже больше часа, как последняя дура, «снова сижу одна — снова курю, мама, снова…».
— Вот только взятой за основу тишины окрест не наблюдается? — усмехнулся Русаков, сопровождая даму к своему столику.
— Во-во. Крутят всякое дерьмо. Нет чтоб Ленку поставили. Я ее просто обожаю!
— Наверное, можно заказать? В смысле — Ваенгу? Сейчас схожу, узнаю.
— Извините, как вас?
— Андрей.
— А я — Лариса.
— Очень приятно.
— Мне тоже… Андрей, раз уж вы все равно идете в ту сторону, попросите сразу еще и бутылочку мартини. Не волнуйтесь — я вас не разорю. Деньги есть! — В качестве подтверждения бухгалтерша приоткрыла сумочку и кокетливо засветила увесистую пачечку премиальных долларов, перетянутых резинкой.
— Если я и волнуюсь, то совсем по другому поводу.
— Это какому же?
— У вас, Лариса, очень волнительное… декольте.
— Ох, Андрюша! — укоризненно покачала головой бухгалтерша. — А вы, оказывается, шалун!
— Еще какой! — обнадеживая, подтвердил Русаков и направился делать заказ. Подспудно отметив, что наживка была подобрана им идеально.
Впрочем — как всегда. «Фирма веников не вяжет; про нашу пряжу худо не скажут…»
Если у бухгалтерши Ларисы личная жизнь начинала потихонечку налаживаться, то вот перед Купцовым в этом направлении сейчас отчетливо маячила лишь одна перспектива — отсутствия каких-либо перспектив.
Оскорбленный в самых лучших чувствах, в гордом одиночестве сидел он на кухне и кушал водку. Справляя поминки по растоптанным каблучками Яны Викторовны его, Купцова, надеждам и вытекающим из них планам. Кои, планы, могли бы зайти весьма далеко, кабы сегодня днем их столь беспардонно не притормозили.
Литровая бутылка была опустошена почти на треть, когда вдруг скрипнула дверь («никак руки не дойдут — петли смазать!») и на кухню просочились: сперва оголодавшая кошка Муся, тотчас кинувшаяся к своей миске, а затем и ее хозяйка — сердитая заспанная Ирина в пижаме и с трубкой радиотелефона в руках.
— Та-ак! — грозно протянула сестрица. — Знакомая картина! Полбутылки выдул, а к еде даже не притронулся! Я для кого все это, как дура, готовила?
— Не согласен! «Как дура» нипочем бы не поступила на бюджетное отделение университета! — запротестовал Леонид. — И где ты видишь «пол»? Еще и четверти не опростал!
— А ну давай закусывай! Алкоголик! Вот приедет мама — я ей все расскажу!
— Уйди, старушка, я в печали… И вообще: ты же вроде как спать ушла?
— А я и спала! И спала бы дальше! Если бы кое-кто подходил к надрывающемуся телефону. На вот, твой ненаглядный Петрухин звонит.
Ирка сунула ему трубку и рассерженно удалилась, прихватив с собой в один присест заглотившую вечернюю порцайку сухого пайка Муську.
— Что, тоже не спится? — отозвался Купцов, плотно прикрывая за оскорбленными барышнями кухонную дверь.
— Ага. Чегой-то Ирка на тебя всякими нехорошими словами ругается? Ты там бухаешь, что ли?
— Не бухаю, а культурно выпиваю.
— О как? А по какому поводу?
— Отмечаю конец трудовой недели. Имею полное моральное право.
— Базара нет. Вот только «конец», как говорят сексологи, «понятие растяжимое».
— Ты это на что намекаешь? — насторожился Леонид.
— Почему намекаю? Озвучиваю прямым текстом: завтра в десять нуль-нуль ты должен быть в адресе Московцевых. Так что бухай, конечно, но — чтоб не в дымину.
— Хорошенькое дельце! А раньше не мог предупредить?
— Не мог. Я только-только до Малинина дозвонился. Он тоже подъедет.
Купцов печально посмотрел на бутылку и предпринял неуклюжую попытку подлизаться:
— Димон! Может, ты сам съездишь? Раз уж ты это дело начал, тебе и карты в руки, а? У тебя и опыта побольше, и профессионализм — не чета моему. Ты ведь у нас великий шаман. А?
— Э-эх, жаль, у меня диктофон не включен, — заржал в ответ Дмитрий. — Я бы эти золотые слова себе в качестве рингтона поставил!.. Нет, батенька! Со мной такие номера не прокатывают. Я свой лимит общения с этой семейкой уже перебрал. Теперь — твоя очередь… Короче, поищете там с Малининым пальчики Андрея, а заодно расспросишь Аню за её знакомых. Из числа тех, которым не западло в жилетку поплакаться. Думаю, при ее образе жизни таковых окажется немного. А ведь встречному-поперечному о сокровенном рассказывать не станешь, верно?
— Вот таким, значит, макаровым, да?
— Именно.
— В таком случае — никакой ты, Петрухин, не великий! Равно как не шаман и не профессионал!
— О как? Вот оно, классическое, «от любви до ненависти».
— А как ты хотел? Получается, я в свой законный выходной должен мантулить как проклятый, а он в это время…
— Да будет тебе известно, мой разлюбезный собрат, что завтра я тоже не на продуктовой базе подъедаться собираюсь.
— И где ж ты, позволь спросить, собираешься… подъедаться? — с ехидцей поинтересовался Купцов. — Уж не у Алллочки ли, часом?
— Хм… Чья бы корова мычала, а вот ваша, господин соблазнитель юрисконсультш, молчала! — с ходу парировал Дмитрий.
— Я тебе сто раз говорил: между нами ничего не было. И нет! — запальчиво выкрикнул полуправду Купцов.
— А коли не было, чего ж ты при одном упоминании Яночки заводишься с полоборота? А? Молчишь? То-то!.. Ладно, а что касается наших баранов и сабель, то завтра лично я собираюсь проскочить к Гладышеву. Хочу, чтоб его ребята словесный портрет Андрея по картотеке мошенников покидали.
— Хочешь сказать, что ты сумел добиться от Анны Николаевны словесного портрета?
— Да там такой портрет… Щас, повиси секундочку. Я до блокнота доберусь… — Пока Петрухин ходил за своими записями, Леонид успел накапать и опростать еще рюмочку. Смирившись с тем, что понедельник, согласно классикам, и в самом деле начинается в субботу. — Вот, слухай, зачитываю: высокий, волосы темные с проседью, лицо «мужественное и открытое», шрамов, татуировок, родимых пятен нет… — Здесь Дмитрий, не удержавшись, хмыкнул: — Похоже, брательник прав, не только стихи они ночью читали… Светлые брюки, пиджак, кремовая сорочка и — внимание! — шейный платочек.
— М-да… Негусто.
— Но и не так уж, согласись, пусто? А вообще, будь я, не к ночи помянуто, бабой, перед таким «чекистом», да еще с шейным платочком, тоже бы — ухи развесил.
— А почему чекистом?
— Ах да! Забыл самое главное поведать! Этот Андрей тонко намекнул нашей барышне, что он — «рыцарь плаща и кинжала».
Купцов поначалу рассмеялся, затем помолчал немного и подвел неутешительный промежуточный итог:
— Знаешь, по крайней мере это свидетельствует о том, что с чувством юмора у парня все в порядке…
Стрелка часов неуклонно приближалась к полуночи. Потому получивший ответственное оперативное задание столь же ответственный Леонид, тяжело вздохнув и маханув еще пятьдесят для храбрости, не стал откладывать текущие дела в крайний ящик и набрал домашний номер Московцевых.
Анна Николаевна отозвалась практически сразу. Так что Купцову подумалось невольно: «Господи! Неужели она все эти дни не отходит от телефона? Вот она, любовь, блин! Это вам не госпожа Асеева. У которой… хм… семь пятниц на неделе».
— Алло, слушаю! Я вас слушаю. Говорите.
— Анна Николаевна, это Купцов.
— Ах, это вы, — произнесла она с некоторым разочарованием в голосе.
— Я прошу прощения за столь поздний звонок, но у меня к вам один вопрос. Не хотелось бы откладывать.
— Да, Леонид Николаич, я слушаю вас.
— Вопрос вот какой: постарайтесь вспомнить всех своих знакомых, которым вы рассказывали о своем идеале мужчины.
— А зачем?
— Так надо. Чтобы вам было проще, я подскажу, кто нам нужен… А нужен нам человек, которому вы в деталях рассказывали о своем… э-э-э-э… идеале. То есть давали конкретные описания внешности: высокий рост, проседь. А также деталей одежды: например шейный платочек. Это во-первых. Во-вторых, этот же человек должен быть в курсе вашего увлечения творчеством Иосифа Бродского. И в-третьих, знать, где находится ваша студия. Вы меня поняли?
— Да, я поняла.
— Такие люди есть?
— Есть, разумеется.
— Очень хорошо. Я попрошу вас вспомнить их всех и к завтрашнему утру приготовить список. Договорились?
— Хорошо, я сделаю.
— Тогда до завтра, Анна Николаевна.
— До завтра, Леонид Николаевич…
Они (поэты) недостаточно чистоплотны: они мутят воду, чтобы казалась она глубже.
— …Есть пальчики. Много, хорошие, — доложил Малинин, проходя на кухню в сопровождении хозяйки.
Вкупе со старомодным саквояжиком и косенько сидящими на носу очочками в роговой оправе, всем своим видом он сейчас походил на земского доктора из фильмов про дореволюционную жизнь.
— Вы его найдете? — оживился Петр Николаевич.
— А он судимый? — уточнил криминалист. — Коли — да, найдем. Можете не сомневаться.
— Э-э… не хотите ли кофейку? Или, может, чего покрепче?
— Нет, благодарю. У меня мало времени, поэтому давайте-ка закончим наши дела. Я к тому, что хорошо бы и ваши пальцы откатать.
— Зачем это? — насторожился Московцев.
— Чтобы знать наверняка, что те пальцы, которые я нашел, не принадлежат вам. Отпечатки Анны Николаевны я уже снял.
Петр Николаевич хмуро кивнул, и Малинин взялся раскладывать на кухонном столе свою «лабораторию». Анна Николаевна наблюдала за манипуляциями криминалиста, закусив нижнюю губу, — выражение лица у нее сейчас стало совсем детским. По кухне плыл сизый сигаретный дым, недоверчиво смотревший на посторонних большой пепельный котище жался к ноге хозяйки…
Московцев театрально вытянул руки и сказал:
— Вот, Нюша… вот до чего мы дожили.
Женщина повернулась и хотела выйти, но Купцов окликнул ее:
— Анна Николаевна! А вы списочек-то приготовили?
— Да, разумеется, — она достала из кармана халатика многократно сложенный лист и подала Купцову.
Леонид развернул бумагу. Крупным, размашистым почерком на листочке было написано в столбик: «Петя. Маша. Варенька. Света. Антон». Имя «Варенька» было заключено в черную рамочку.
— А… э-э-э… а почему Варенька в рамке?
— Варенька? Варенька умерла… погибла.
— Давно?
— В январе… попала под машину.
— Хм… Сожалею.
— Да пьяная она была в хлам, Варька-то! — цинично пояснил Петр Николаевич.
— Не надо так, Петя… не надо!
— Ну вот и все, — сказал Малинин, — можно мыть руки. Засим позвольте откланяться.
— А когда мы сможем узнать… хм… результаты?
— В понедельник я позвоню Леониду Николаевичу. Если что-то срастется, думаю, он вам сразу сообщит.
Купцов выразительно показал глазами Московцеву, чтобы он проводил специалиста до дверей и не забыл расплатиться. Тот понимающе закивал, и мужчины удалились в прихожую.
Воспользовавшись отсутствием сторонних глаз и ушей, Анна Николаевна умоляюще сложила руки на груди и горячечно зашептала:
— Леонид Николаевич, помогите мне! Я очень вас прошу!
— Анна Николаевна… — начал Купцов, но художница его перебила:
— Нет-нет, не говорите ничего. Прошу вас… Прошу вас: выслушайте меня. Мне очень нужно, чтобы вы его нашли. Понимаете? Мне очень это нужно, и я… и я… я готова заплатить… Только не говорите ничего брату.
— Анна Николаевна!
— Нет-нет, прошу вас, выслушайте меня! Я знаю, что кажусь вам несколько странной. Нет-нет, не возражайте, пожалуйста!.. Я и сама понимаю, что, может быть, не все в этой истории так уж чисто… И что поведение Андрея небезупречно, но… Но он мне очень нужен. Найдите его, Леонид Николаич! Я прошу вас, найдите его… Я в вас верю. У вас глаза хорошие: умные и честные… А Виктор Альбертыч сказал, что вы с Дмитрием Борисычем — самые лучшие, что вы профессионалы, каких больше в Санкт-Петербурге нет. Вы мне поможете?
— Да, конечно, — смущенно сказал Купцов. — Даю слово, что мы с коллегой постараемся сделать все возможное. А пока давайте вернемся к вашему списку. Вот, в частности, «Петя». Это, видимо, Петр Николаевич?
— Да, это я, — с порога подтвердил возвратившийся братец.
— Ну вы-то, надо полагать, никому ничего…
— Ни сном ни духом, — заверил Московцев. — Нем как рыба!.. Кстати, Леонид Николаевич, не желаете ли рюмашечку?
— Нет-нет. Спасибо, я за рулем.
— Ну а я, с вашего позволения…
— Ради бога, — великодушно разрешил Купцов. — Итак: Петра Николаича мы в расчет не берем. Далее — «Маша». Кто у нас Маша?
— Маша — моя подружка. Еще с детского сада. Очень хороший человек.
— Потаскуха она, — хохотнул Московцев.
После наскоро пропущеного стаканчика он как-то сразу заплыл-захорошел.
— Петя! Зачем ты так!
— Потаскуха-потаскуха… что же я, не знаю?
— Давайте обсуждение личных достоинств Маши перенесем на другое время? — попросил Купцов. — Нам сейчас нужно знать только одно: не могла ли утечка произойти через Машу?
— Утечка? — озабоченно повторила женщина. — Я не понимаю, о чем вы…
— Я все объясню потом. Связь с хорошим человеком Машей у вас имеется?
— Конечно. Я могу ей позвонить.
— Позвоним, но позже. Поехали дальше по списку — «Света». Кто такая Света?
— Светланка? О, Светланка — совершенно замечательный человек. Она работала у меня в студии. А сейчас ушла в декрет. У нее мальчик скоро будет. Гришенька.
— Это хорошо. С ней вы тоже можете связаться?
— С ней свяжись! С ней только свяжись — не только без сабли останешься, но и крюк из стены вырвут! — Произнеся этот пассаж, Петр Николаевич снова выпил, подцепил вилкой маслинку и быстро-быстро зажевал.
— Петя, — нахмурилась сестра. — Брось ты с утра-то пить!
— Я на Родине, Нюша… какой же русский человек, вернувшись на Родину, не выпьет по русской традиции бутылочку «Джонни Уокера»? — резонно возразил братец. — Тем более когда нервы… как струна.
— Поехали дальше, — стоически предложил Купцов. — Следующее имя в вашем списке — «Антон». Кто это?
Тут скандинавский эксперт нервно захохотал и, взяв бутылку за горлышко, вышел из кухни. Купцов проводил его равнодушным взглядом, а вот Анна Николаевна извиняющимся тоном сказала:
— Вы не подумайте ничего такого, Леонид Николаевич. Вообще-то он хороший. Просто эта история с саблей так на него подействовала. Он очень переживает.
— Все-то у вас хорошие, — вздохнул Купцов. — Все замечательные, славные, умные… У меня складывается впечатление, что наступил золотой век, а я этого просто не заметил.
— А вы распахните глаза, Леонид Николаевич! Вы распахните глаза и присмотритесь к миру и к человеку. Уверяю, вы увидите очень много волшебного!
— Видите ли, в чем дело, драгоценная Анна Николаевна… Ваш призыв распахнуть глаза пошире и присмотреться к миру и человеку, он… э-э-э-э… несколько неактуален. Скажем, вот мы с Дмитрием Борисычем в последнее время только тем и занимаемся, что присматриваемся к миру и к человеку. Присматриваемся и… скорбим… Ну да вернемся к нашим скорбным хлопотам. Кто такой господин Антон, вызвавший столь странную эмоцию у вашего брата?
Анна Николаевна помолчала несколько секунд, потом сказала:
— Антон Старостин — мой бывший муж. Мы разошлись пять лет назад.
— Вы поддерживаете отношения?
— Нет… Какие там отношения!.. — пожала она плечами.
— Простите, но в таком разе откуда он знает о ваших нынешних делах?
Нервно поигрывая кулончиком на тонкой золотой цепочке, художница нехотя ответила:
— Мы не поддерживаем никаких отношений. Но недавно… примерно с месяц назад… мы встречались.
— Зачем?
— Ни за чем. Случайно встретились на улице. Ну и… В общем, мы поговорили. Недолго. Минут пятнадцать-двадцать.
— Расскажите-ка, пожалуйста, об этой встрече подробней, — оживился Купцов.
— Подробней? — переспросила она. — Подробней… Ну что ж. Это было…
— …Я положила на столик купюру и сразу ушла… Вот, собственно, и все. Вот так я пообщалась со своим бывшим мужем…
— Понятно, — посочувствовал Купцов. — А какие-то его координаты у вас сохранились?
— Есть старый домашний адрес и опять же старый номер телефона. Но я совершенно не в курсе — обретается он там по-прежнему или куда-нибудь переехал.
— И то хлеб. Вы мне, пожалуйста, все это дело запишите. Прямо на этом листочке. Включая имя-отчество и данные со штампика о разводе.
— А зачем это вам?
— Думаю, что мы начнем нашу работу именно с Антона.
— Почему именно с него?
— Считайте сие своего рода интуицией, — уклончиво ответил Леонид.
Он не стал объяснять Анне Николаевне, что, когда занимаешься своим ремеслом всерьез и достаточно долго, постепенно у тебя появляются особый нюх и особый дар предвидеть развитие событий. С годами приходят опыт и умение с ходу врубиться в ситуацию, даже не зная до конца всех тонкостей и нюансов.
Из коротенького эмоционального рассказа художницы у Купцова уже сложился определенный образ этого морального урода. И сейчас он нисколько не удивился бы, коли узнал бы, что именно паскудник Антон и дал наводку на бывшую жену. Сознательно или невольно — это уже другой вопрос. Сейчас Леонида интересовало другое: кому? Кому он дал эту наводку?..
Покинув квартиру Московцевых, Купцов наудачу набрал домашний номер Антона, и после восьмого звонка «непризнанный гений» («О, слава вам, покровители оперов и следаков!») снял-таки трубку.
— Кхе… Але?
— Добрый день. Могу я услышать Антона Евгеньевича?
— Слушаю. Это я.
— С вами говорит следователь уголовного розыска майор Петров.
— Кто-кто?
— У нас к вам есть пара вопросов, Антон Евгеньевич.
— Вопросы? Ко мне? А вы… не ошиблись?
— Нет, не ошиблись… Да вы не волнуйтесь, Антон Евгеньевич. Это есть чистая формальность.
— Кхе… формальность. Ну спрашивайте.
— По телефону все-таки не стоит. Лучше бы встретиться.
— Встретиться? Я, право, не знаю… Свободного времени, признаться, негусто.
— Много времени я у вас не отниму… Да и вообще — я примерно через час буду в ваших краях и мог бы к вам заскочить на минутку. Устроит такой вариант?
— Кхе… Даже не знаю. Я, признаться, собирался уходить. По… хм… делам…
— Нет, конечно, мы можем вызвать вас официальной повесткой. Но вот насколько это для вас будет удобно? Опять же я знаю, что натуры творческие повышенно эмоционально реагируют на необходимость посещения присутственных мест.
После этих слов «творческая натура» для порядку немного помялась, а потом сказала:
— Ну что с вами поделаешь? Приезжайте… Через час, значит?
— Через час, — ответил Купцов.
Он сбросил звонок и сразу набрал Петрухина:
— Димон, ты сейчас где?.. Понял. И чего картотека мошенников? Я почему-то так и думал… Ага… А вот у меня кое-что, похоже, есть… Да… Ты сможешь минут за двадцать добраться до Театральной площади?.. Отлично. Тогда встречаемся там, возле памятника Глинке…
Полчаса спустя воссоединившиеся решальщики уже звонились в дверь «однушки» Антона, что располагалась на последнем этаже старорежимного дома по улице Союза Печатников. Далеко не сразу, но в конце концов щелкнул замок, дверь распахнулась и на пороге возник непризнанный гений Антоша Старостин. Был он, как и «положено» гению, бородат и лохмат. А еще неряшлив, толст и в состоянии похмелья.
Автор шедевральных строчек про «ревущую бурю» смотрел на партнеров маленькими мутными глазками, выдыхал крутой перегар и по-свойски почесывал в паху…
— Здравствуйте, Антон Евгеньевич. Это я вам звонил, договаривался о встрече.
— Хм… Вы же сказали, что через час приедете?
— Ну, извините. Опять же — раньше начнем, раньше закончим.
— А чего начнем-то?
— Видите ли в чем дело: мы с коллегой ведем дело вашей бывшей жены.
— Дело? Дело моей бывшей жены? — искренне удивившись, переспросил Старостин.
И, наблюдая за такой вот его реакцией, Купцову подумалось, что сознательно бывший муженек никого на Анну не наводил. И это было «не есть гуд». Потому как, когда наводчик работает осознанно, он всегда знает своего подельника. А вот ежели он дал наводку невольно (например: случайному попутчику в поезде или собутыльнику в баре), то он и в самом деле может ничего и не знать. Или не вспомнить.
— Может, мы все-таки войдем внутрь? Или так и будем здесь общаться? На радость соседям…
— Да-да, конечно. Только у меня не прибрано, знаете ли…
— Это не беда, — сказал Купцов.
И до поры молчавший Петрухин весело подхватил:
— Это неважно. Нам лишь бы присесть где… А то, знаете ли, бегаешь целый день, язык высунув. А уж прибрано — не прибрано — дело десятое. Нам бы присесть. Мы же к вам по делу пришли, а не на смотрины.
В данном случае Дмитрий соврал, потому как «смотрины» решальщиков сейчас очень даже интересовали. Нет, конечно, узреть висящую на стене иранскую саблю восемнадцатого века они не рассчитывали. Не тот случай. Партнеров интересовало другое: а что непризнанный гений пьет? Чем закусывает? Если, к примеру, «благородный портвейн» из соседнего ларька — это одно. А вот ежели хорошую водку заводского происхождения, да под бутерброды с икрой — совсем другое. В таком случае встает закономерный вопрос: действительно ли случайно дал наводку на бывшую свою супружницу Антоша?
Да и вообще — посмотреть на жилье человека всегда полезно. Иногда такие чудеса открываются — мама не горюй! У того же Петрухина в оперской практике был такой случай: пришел он на квартиру к одному дядьке, который мог оказаться свидетелем по совершенно пустяковому делу. Пришел, доложился по форме: мол, здрасте, я такой-то… А дядька в ответ обреченно так: я всегда знал, что рано или поздно вы придете. И — покаялся в убийстве, совершенном четыре года назад. Вот ведь оно как бывает…
— Что ж, — махнул рукой Антон, — проходите. Можно не разуваться.
Насчет того, что «можно не разуваться», — это он очень тонко заметил: полы в его халупе не мылись лет, наверное, сто. В такой грязище, как любила говорить купцовская Ирина, отчитывая брата за бардак, «только что ужи не водятся»…
Решальщики прошли в комнату. Здесь было так же грязно и убого, как в коридоре. Разве что с некоторой претензией на «богемность». Вот только дорогой водкой определенно не пахло.
— Итак, чем могу? — спросил хозяин, не предлагая гостям сесть.
— Тут вот какое дело, Антон Евгеньевич… — зачал непростой разговор Купцов. — У вашей бывшей супруги, Анны Николаевны, путем обмана похитили саблю.
— Саблю? — ахнул Старостин.
И после этого «аха» что-то в глазах его изменилось.
Что-то изменилось, и Леонид понял: в цвет. Что-то Антон, безусловно, знает. Или догадывается.
— Именно так. Вы знаете, о какой сабле речь?
— Разумеется… Она у них одна — сабля-то. Восемнадцатый век. Двести лет уже в семье… Ай-ай-ай… Украли, значит?
— Не совсем, Антон Евгеньевич, не совсем. Анна Николаевна сама отдала саблю мошеннику.
— Как это?
— Дело в том, что преступник сумел Анну Николаевну очаровать… Я бы даже сказал: влюбить в себя… и под эту музычку завладел саблей.
«Непризнанный гений» захохотал. Злорадно захохотал. Подло, паскудно.
— С этой дуры станется! Ассоль недотраханная. Все, понимаешь, прынца ждала. Вот и дождалась!
После этих его интонаций и слов у решальщиков почти не осталось никаких сомнений: Андрея действительно навел поэт-неудачник.
Так что настало время брать быка за рога:
— Мы полагаем, Антон Евгеньевич, что появление мошенника в магазине вашей бывшей супруги не случайно. Кто-то его навел. Неосознанно, невольно, но все-таки навел… Претензий к нему, разумеется, нет. А вот помощь в установлении преступника он может оказать существенную.
Леонид произнес эту тираду, давая Антону последний шанс исправить свою ошибку. Он видел, что «гений» совсем гнилой, но тем не менее давал ему шанс.
— А я тут при чем? — насупился Старостин.
— Мы с коллегой считаем, что это вы невольно навели преступника.
— Не знаю я ни хера! И не надо меня на понт брать. Кто-то эту идиотку мечтательную бомбанул, а я тут при чем? Сами разбирайтесь с Анькой.
«Дурак ты, Антон Евгеньевич!» — тоскливо подумал Купцов и выразительно посмотрел на Димку. Дескать, «мавр сделал свое дело — теперь ваш выход, маэстро!». В ответ Петрухин показно зевнул и, потянувшись, распрямился.
Вообще-то, по собственному петрухинскому убеждению, сейчас правильнее всего было выписать этому кабану в рыло. При общении с «интеллигенцией» то был весьма эффективный, действенный способ. Потому как, если, к примеру, уркагану дашь по морде — он всего лишь утрется и скажет: «Не, начальник, ты неправ…» И станет дальше гнуть свою линию. А вот «интеллигенты» аргумент типа «кулак» понимают очень даже правильно. Верно понимают. Глыбко…
Очень хотелось Петрухину именно что дать в рыло, ажно кулаки чесались. Однако делать этого он не стал, а, напротив, улыбнулся. Он ласково так улыбнулся, а вот Старостин отчего-то занервничал. Впрочем, Дмитрий уже давно подметил, что есть такая категория людей: ты им улыбнешься, а они вдруг начинают нервничать и задавать глупые какие-то вопросы. Навроде: на каком основании?..
Петрухин подошел к Антону поближе… совсем близко… в упор… и сказал:
— В голливудских фильмах мудак-полицейский разъясняет мудаку-преступнику его права. Муру всякую про телефонные звонки, адвоката и право не отвечать на вопросы… Смотришь?
Старостин мгновенно покраснел, потом помотал головой и высказался в том духе, что, дескать, голливудский ширпотреб не смотрит.
— Ну да, ну да… Совсем забыл, что передо мной интеллигентный человек. Который, разумеется, не смотрит всякую дрянь, и это хорошо. Это правильно, — «извинился» Петрухин. — Это правильно, Антоша. А знаешь почему?
— Н-нет, — неуверенно мотнул головой Старостин.
— Потому что некоторые уроды насмотрятся всякой фигни и начинают качать права: адвоката мне, два телефонных звонка, то-се и луку мешок…
— Какого луку? Я… я вас не понимаю…
— Лук тут ни при чем… это я так ляпнул, к слову. Но когда мне начинают пороть всякую херню про адвокатов, я, знаешь, чего делаю?
— Н-нет…
— Я сразу бью в хлебало, Антоша. Без лишних базаров — в хлебало. И сразу у клиента наступает в мозгах просветление. Чисто конкретно, друг мой Антоша, наступает просветление. И больше уже он не порет ерунды про адвокатов и права… Правильно? Ну чего молчишь? Я спрашиваю: правильно?
— Правильно, — сказал Старостин и сглотнул.
Едва ли в данную минуту он действительно был согласен. Однако, успев ощутить разницу между Дмитрием и Купцовым, мудро решил, что правильнее будет не спорить.
О, святая простота! Антон и не догадывался, что то было лишь самое начало «дружеского общения». Разминка, так сказать. Петрухин намеренно выстраивал разговор таким образом, чтобы под занавес «первичной обработки» Старостину нестерпимо захотелось «добровольно» поделиться информацией с добрым и вежливым следователем Купцовым… в смысле с Петровым. Лишь бы она, информация, у него была. А уж выкачать ее решальщики сумеют.
Дмитрий сбросил со стула какой-то хлам прямо на пол и присел. Забросил ногу на ногу.
— Ну, раз ты все правильно понимаешь, давай рассказывай.
— А я ничего не знаю.
— Ты че, дружище, на всю голову больной? Я вот щас надену тебе «браслетик» и… — Петрухин и в самом деле вытянул из кармана наручники. — И проведу с тобой небольшой спарринг.
— Дмитрий! — сдвинул брови Купцов.
— Да ладно, — беспечно отмахнулся Петрухин и продолжил «обработку»: — Ты за кого нас держишь, пидор? А? Ты хочешь, чтобы я тебе челюсть сломал? Да, кстати, ты у нас, случаем, не голубая ли устрица?
— Я? Я — нет. Не голубая… А?.. А почему вы спросили?
— А потому, что я хочу пристроить тебя в петушатник. Разумеется, после того как челюсть срастется. С загипсованной пастью в петушиной камере делать нечего. Ведь там тебе придется много, долго и упорно работать минетной машиной. Но это все потом. А пока — легкий спарринг. Давай-ка ручки сюда.
— Дмитрий! Перестань! Ты что, забыл, как в прошлый раз вышло?
— Так в прошлый-то раз у мужика сердце больное оказалось. Вот он и того… И вообще: ты, Леонид Николаевич, мне под руку лучше не говори, — Петрухин оборотился к «гению»: — Ну-ка, пидор, давай ручонки! Некогда мне тут с тобой!
Кажется, Старостин был готов грохнуться в обморок — на лбу у него выступил холодный пот, лицо побелело:
— Леонид Николаевич! Леонид Николаевич, я вас очень прошу!
— О чем? — «удивился» Купцов.
— У меня тоже больное сердце… я тоже могу… того… как тот мужик. Леонид Николаич, я все расскажу. Я вспомнил, вспомнил!
— Ишь как он теперь запел: ой, я все расскажу! — возмутился Петрухин. — Дай-ка я сперва ему вломлю по яйцам!
— Дмитрий, выйди! Покури в кухне.
— Хорошо. Ты — начальник, я — дурак… Я, конечно, сейчас выйду. Но если это бородатое влагалище опять начнет амнезией мучиться — сразу зови. Я ему мучения-то облегчу.
— Ладно, — сказал Купцов, и Дмитрий вышел из комнаты с чувством выполненного долга. Разумеется, он не видел, каким взглядом проводил его Старостин. Но догадывался, что в этом взгляде многое было: страх, ненависть, презрение. Но больше всего, конечно, страха.
Выйдя, Петрухин не стал закрывать за собой дверь. Он присел на корточки в коридоре, закурил и стал слушать, что происходит в берлоге «интеллектуала».
А там Старостин вытер пот со лба и перевел испуганный взгляд на Купцова. В ответ на его немой вопрос Леонид довольно нейтрально, но вместе с тем как бы и доброжелательно сказал:
— Что ж стоим-то? Может быть, присядем?
— Да-да… давайте присядем. В ногах-то правды нет.
Хозяин и незваный гость сели рядком на диван. Скрипнули пружины под грузным Антоном. В приоткрытую дверь из прихожей потянуло дымом — это закурил Петрухин… Здесь стоит признать, что допрос, построенный на противопоставлении «злой полицейский / добрый полицейский», — прием древний, как сам сыск, и рутинный. Однако, невзирая на свою «древность», по-прежнему в отдельных случаях эффективный. В первую очередь это относится к людям неискушенным, слабым, впечатлительным. Так вот Антон Старостин идеально подходил под эту категорию.
— Ну, Антон Евгеньич, рассказывайте.
— Черт! Даже не знаю, с чего начать?
— А вы не торопитесь. Давайте спокойно, по порядку, подробненько. Нас интересует человек, которому вы рассказали о своей бывшей жене… Кто он?
В ответ Купцов услышал то, что в принципе ожидал и чего очень опасался услышать.
— А хрен его знает, кто он! Я его тогда первый и последний раз видел.
Разумеется, нельзя было исключить, что Старостин лжет, прикрывая своего знакомого. Но Купцов понимал, что скорее всего Антон говорит правду. В любом случае, все, далее им поведанное, следовало проверить. И Купцов знал, как это можно сделать.
— Хорошо. Будем считать, что вы сказали правду… Потом мы все равно будем проверять каждое слово. Итак, Антон Евгеньевич, расскажите, где, как и когда вы познакомились с человеком, которому рассказали о своей бывшей жене Анне.
— В тот день… э-э-э-э… в то утро я возвращался домой от друга, — издалека взялся фантазировать поэт. — Он, знаете ли, болеет, и я возил ему лекарства. У самого с деньгами был страшный напряг, но я занял и купил ему лекарства. Понимаете?
— Да, — кивнул Купцов. — А как зовут вашего друга?
— Э-э… Янчев. Он очень талантливый художник.
— А имя-отчество?
Имя Антон припомнить не мог. Да и саму фамилию вспомнил исключительно потому, что та была на «я» и располагалась, соответственно, на последней странице записной книжки. Совершая традиционный обзвон знакомых на предмет «Где бы нынче разжиться баблосами?», в тот день он решил попробовать пользовать записную книжку по-еврейски — то бишь справа налево. И — о чудо! Начав с последней записи, с «Янчева», услышал в ответ: «Если хочешь — приезжай; денег, правда, нет, но вот водкой напою». Фамилию Антон вспомнил, а вот имя вспомнить не мог: то ли Толя, то ли Виталя. А может, и вовсе — Кирилл.
— …Имя? — переспросил Старостин, оттягивая ответ.
— Имя, — подтвердил Купцов.
— Вы знаете что? Он любит, когда его по фамилии зовут… Янчев и Янчев… и все.
— И все. Понятно.
Было совершенно очевидно, что Старостин врет. Но пока Купцов просто отметил этот факт и не спешил «наезжать» на Антона.
— Хорошо. А номер телефона Янчева?
— Тут, видите ли, какая беда — у меня украли записную книжку. Вытащили из кармана вместе с бумажником.
— Сочувствую. И то сказать — карманников в городе развелось, как собак нерезаных.
— Вот-вот, — охотно согласился Старостин. — На ходу подметки режут, а полиция не реагирует…
— А вы заявление подавали?
— А смысл? Все равно ведь ничего не найдут. Верно?
— Ну почему же? — не согласился Купцов. Он был более чем уверен, что записную книжку у Антона никто не крал. У карманников хороший нюх на деньги, и в карман к этому деятелю искусств никто не полезет. Если записная книжка и пропала, то по вине самого хозяина: потерял по пьяни. — Случается, находят… Ну хорошо, а что дальше-то было? Ваша помощь больному товарищу — это, безусловно, благородный поступок, но нас интересует ваш контакт с вероятным преступником.
Старостин перевел дух, внутренне обрадовавшись, что сочиненную им залепуху про «больного товарища» следователь Петров, похоже, заглотил. И это было хорошо, потому как на самом деле события там складывались несколько иначе.
Вернее — совсем иначе…
— …что же вы молчите, Антон Евгеньевич? Я ведь, кажется, задал вам вполне конкретный вопрос, — нетерпеливо напомнил Купцов.
— А?.. Что?.. Ах да!.. Короче, я возвращался от больного товарища и совершенно случайно наткнулся на улице на Нюшку…
Пока Старостин сбивчиво излагал альтернативную версию встречи с бывшей женой, продолжавший сидеть в прихожей Петрухин успел раскурить третью подряд сигарету. Пепел он стряхивал прямо на пол и окурки, не мудрствуя, тушил о грязный линолеум. Сквозь щель приоткрытой двери он отлично слышал разговор в комнате.
Дмитрий слушал, отметая шелуху и фиксируя узловые моменты рассказа Старостина. Одновременно он по привычке осматривал прихожую. И вскоре на тумбочке под зеркалом с трещиной заметил нечто весьма интересное.
— …вы понимаете, как это оскорбительно, Леонид Николаич? Я же просил в долг. Всего лишь в долг! Я долги всегда отдаю… это мой принцип, в конце-то концов. А она швырнула мне эти несчастные пять сотен, как подачку, наговорила гадостей и ушла. Я был просто в шоке. Вы меня понимаете?
— Дальше, — проигнорировал вопрос Купцов.
— Позвольте сигаретку… мои, знаете ли, кончились… Благодарю. Так вот, я был в шоке. Да еще и расстроен болезнью товарища. Одно к одному, как говорится… А в том кафе, в которое меня буквально затащила Нюшка, был совершенно дикий ценник. И я решил перейти в другое заведение, неподалеку. Где еще немножко выпил, чтобы снять стресс этот, эту чудовищную тяжесть, и принялся размышлять о превратностях судьбы… Вы меня понимаете?
— Дальше. Что было дальше? — теряя терпение, подгонял поэта Леонид…
— Ницше? — удивился Русаков и посмотрел на Антона с любопытством.
Чего, собственно, тот и добивался.
— Ницше.
— Что же ты так опустился-то, философ?..
Так промеж двух случайно пересекшихся одиночеств завязался разговор. Хитрый Антоша Старостин в тот раз, что называется, попал в цвет — была и халява, и даже еще пятьсот рублей «в долг». Но одновременно имела место и долгая беседа о Нюшке. Подливая Антону коньяк, мужик выспросил все, что хотел… На самом деле «непризнанный гений» догадывался, что интерес случайного знакомого совсем не случаен. Догадывался, он ведь был далеко не дурак. Но… лился рекой халявный коньячок, в кармане лежали взятые «в долг» бабки. А потому, внутренне посмеиваясь, благородный Антоша с азартом рассказывал случайному знакомцу самые интимные подробности о своей бывшей жене…
Естественно, Купцову эти моменты поэт-неудачник изложил несколько иначе. Вернее — совсем иначе, выставив себя эдакой жертвой женского коварства. Леонид в ответ кивал, порой задавал незначительные уточняющие вопросы.
— Хорошо, Антон Евгеньич, я вас услышал. Вы шли от больного товарища, встретили на улице жену, пригласили ее в кафе. Она вас оскорбила, и вы от расстройства стали на ее деньги выпивать.
— Позвольте! Я взял в долг! — тотчас поступила вербальная поправка от типа оскорбленного поэтического достоинства.
— Отдали? — уточнил Леонид и «оскорбленное достоинство» потупилось. — Впрочем, это неважно… Далее: в кафешке вы познакомились с мужчиной по имени Андрей и, будучи в «растрепанных чуйствах», пожаловались на низость женскую… Неразумно, но и без умысла поделившись с ним подробностями о богатстве семьи Московцевых. В частности о сабле восемнадцатого века.
— Но я же не знал тогда, что…
— А я вас и не обвиняю. Так, теперь мне нужно, чтобы вы рассказали о своём визави в кафе. Что вы еще о нем знаете? Помимо того, что его зовут Андрей.
— Ничего я про него не знаю. Андрей — и все. Высокий, седоватый, на руке перстень с черным камнем… Ницше читал.
— Ницше читал? Это хорошая примета. По такой-то примете мы его легко найдем.
— Я понимаю вашу иронию. Но вот честное слово, я ничего больше не знаю.
Купцов встал, прошелся по комнате. И настороженно наблюдавший за ним Старостин с потаенной надеждой брякнул явную глупость:
— Вы уже уходите?
— «Отнюдь наоборот», как любил выражаться один мой коллега, — покачал головой Леонид. — Отнюдь наоборот, Антон Евгеньевич. Мы с вами только-только начинаем общение.
— Но ведь я уже все рассказал!
— Нет, дорогой мой, не все… далеко не все.
— Вы думаете, я лгу? — оскорбился Старостин.
Он даже собрался огорошить Купцова какой-нибудь цитатой. Из того же Ницше.
Но не успел.
— Нет, я не думаю, что вы лжете… тем более что весь ваш рассказ поддается проверке. Просто я думаю, что вы упустили часть фактов. Это нормальное явление. Человек слушает, но не слышит. Он просто-напросто не придает значения тому, что говорит собеседник.
— Но Андрей и в самом деле ничего о себе не рассказывал!
— Так не бывает, — сказал Купцов. На самом-то деле он отлично знал, что бывает. Еще и как бывает. И даже хуже бывает: человек подбрасывает ложные сведения о себе. — Так не бывает, Антон Евгеньич. Сколько времени вы общались?
— Э-э… трудно сказать. Думаю, минут сорок пять, час. Навряд ли больше, — ответил Старостин, беря без спросу сигарету из пачки Купцова.
— Ну вот видите! Час вы с ним беседовали. А может, и больше. И что, за целый час роскоши человеческого общения ни разу не поинтересовались, кто ваш собеседник? Откуда? Чем занимается?
Купцов стоял спиной к Антону и глядел в окно. Воспользовавшись моментом, «непризнанный гений» вытянул из пачки еще две сигареты и воровато сунул их под диван.
— Ну почему же? Что-то такое я, конечно, спрашивал. А он, соответственно, отвечал. Но ведь нет никаких гарантий, что он говорил правду. Верно?
— Верно. Вот только что там правда, а что ложь — это уж мы сами разберемся. Ваша задача в данном конкретном случае всего лишь донести эту информацию до нас.
Антон почесал в паху, прикидывая про себя: а нельзя ли чего-нибудь слупить с ментов за информацию? Но вспомнил про шизанутого капитана и благоразумно от этой идеи отказался.
— Ну… Вот, например, я спросил у него, кем он работает.
— И что же Андрей?
— Сказал, что он менеджер в фирме по торговле компьютерами.
— Хорошо… Еще что?
— Да вроде больше ничего. Он же скрытный, гад!
— Ага… он скрытный. А вы любопытный и наблюдательный. Ладно, поехали дальше. Ни фамилии, ни отчества вы не спросили?
— Нет, не спрашивал.
— Название фирмы, где он торгует компьютерами?
— Нет.
— Что он делал в этом кафе? Может быть, его фирма находится рядом?
— Этого я не знаю. А в кафе он ждал азера.
— Какого азера?
— Эдика… Когда этот Эдик пришел, они тут же на пару отвалили.
— Почему сразу не сказали про Эдика?
— Сразу я не вспомнил. Азер-то подошел, когда я уже в градусе был, — пожал плечами Старостин. — Разве все упомнишь?
— Хорошо, к Эдику мы еще вернемся. А пока поговорим про Андрея. Он питерский?
— Питерский, — подтвердил Старостин и щелкнул зажигалкой, прикуривая. Вдруг он замер и сказал: — Постойте! Постойте, он же ни фига не питерский!
— Приезжий?
— Да, приезжий.
— А откуда?
— Не знаю.
— А откуда в таком разе вам известно, что он не питерский?
— Хм… Видите ли, там вот какая херотень получилась. Андрей собрался прикурить…
…Далее в разговоре снова образовался тупик: ни на один из последовавших вопросов, «непризнанный гений» ответить толком не сумел. И вот когда Леонид понял, что более ничего существенного из поэта не вытянет, он закурил, посмотрел на Старостина долгим, скучным взглядом и произнес финально-аккордное. Подавая тем самым сигнал сидящему в коридоре напарнику:
— Зря вы так, Антон Евгеньич, зря… Сняли бы грех с души, разоружились перед партией полностью.
— Что? Перед какой партией?
— Крайне правых судаков, — громыхнул в ответ голос Петрухина.
Вслед за этим Дмитрий решительно шагнул в комнату, пересек ее и наотмашь ударил Старостина по лицу. В руке у него был зажат небольшой черный предмет.
— Ё-ё-ё! — взвизгнул Антон, прикрывая лицо ладонями.
— Руки! Руки убрать! Смотреть мне в глаза!
Петрухин кричал, нависая над поэтом, и хлестал его по лицу неким черным предметом.
Удары были несильные, скользящие, но сыпались часто. Антону было страшно и больно. Или, по крайней мере, ему так казалось. Из разбитой губы слегка сочилась кровь, но Антону казалось, что крови очень много, что все лицо в крови.
— Руки! Смотреть на меня! На меня смотреть, падла!
Кстати сказать, кричал Петрухин очень расчетливо. Так, чтобы психологически воздействовать на Антона, но одновременно не насторожить соседей за стенкой. Словом, он имитировал ярость и при этом оставался спокоен. Он работал.
— Эту?.. Эту записную книжку у тебя, гондон, украли?
Лишь теперь поэт осознал, что предмет, коим его хлестал садист-полицейский, — это его же, Антона, записная книжечка. Старая, пухлая, потертая записная книжка.
— Отвечай, падла, когда тебя спрашивают! ЭТУ книжку у тебя украли?
— Эту, — плаксиво всхлипнул Старостин.
— Урод… она же лежала у тебя на подзеркальнике! Ты за кого нас держишь, сучонок?
— Я, видите ли…
— Ты кому, сука, мозги крутишь?
В новом акте разыгрываемого решальщиками спектакля задача у Дмитрия была простая — запугать, «закошмарить» Антона и тем самым перепроверить то, что тот уже поведал Купцову. Одновременно нельзя было исключать, что «под прессом» Старостин вспомнит что-нибудь еще. Такое порой случается.
— Леонид Николаич! — жалобно позвал Антон.
— Ну что еще? — недовольно отозвался Купцов.
— Леонид Николаич! Я же вам все как на духу…
— Э-э-э-э, голубь мой! Теперь-то веры вам нет. Раз уж солгали про записную книжку, может статься, и про все остальное солгали.
— Да я…
Петрухин снова жахнул Антона записной книжкой по лицу и выкрикнул:
— Руки! Руки под «браслетки» давай!
Старостин обреченно вытянул вперед руки, и Дмитрий зловеще защелкнул на них наручники. М-да… Воистину тяжела судьба гения!..
Пока Петрухин работал с Антоном своими методами. Купцов тщательно изучил счастливо обретенную записную книжку и выписал из нее несколько телефонов. Затем он позвонил Константину Янчеву, представился сотрудником полиции, договорился с тем о встрече, после чего вернулся в комнату.
Узрев напарника, Петрухин «совсем озверел»: он столь резко поднял Антона с дивана, что у того критически затрещал ворот рубахи.
— Я тебя, падла, сейчас убью!
— Дмитрий, прекрати немедленно!
— Леонид Николаич! — взмолился Старостин, которому Купцов сейчас казался спасителем.
— Отставить, капитан!
Петрухин «неохотно» отпустил свою жертву. Антон плюхнулся на диван, снова жалобно скрипнули пружины.
— Отставить, капитан! — повторил Купцов. — Выйди вон…
Леонид разлучил Старостина с наручниками, угостил сигаретой и прогнал по вербальному кругу в третий раз. С тем же самым результатом, что и в первый.
Теперь окончательно сделалось ясно: «непризнанный гений» рассказал все, что знал, и ничего нового из него вытянуть не удастся.
Ну да, как говорится, и на том спасибо.
А что касается разбитых губ поэта и его же мокрых от страха штанишек…
«Испытывал ли я когда-нибудь угрызения совести? Память моя хранит на этот счет молчание» (Фридрих Ницше).
Первые упоминания о Чудовской спичечной фабрике относятся еще к 1877 году. Именно в тот год шведский предприниматель Лундберг приобрел на захудалой железнодорожной станции Новгородского уезда столярную фабрику и запустил на ней производство спичек. На коих, впрочем, довольно быстро прогорел. После чего фабрика несколько раз переходила из рук в руки, пока наконец не оказалась проданной товариществу на паях «Солнце». В советское время фабрика жгла под вывеской «Пролетарское знамя» и была знаменита по всей стране своей толстенной — не спички, а эдакие нанобревна! — продукцией. Ну а в наши рыночные дни ей вернули прежнее солнечное название. Вот только ныне производимые на фабрике спички постепенно модифицировались из «бревен» в «анорексички». Те, которые всё больше ломаются, но ни фига не зажигают…
Расстояние от Питера до Чудова — каких-то жалких сто тридцать километров. По относительно неплохой Московской трассе — два с половиной часа езды. Однако из-за традиционных утренних понедельничьих пробок на то, чтобы выбраться из города, у решальщиков ушло без малого полтора часа старт-стоповых мытарств.
Но теперь все урбанистические проблемы остались позади. За бортом «фердинанда» замелькали еще не сжатые нивы и вполне себе одетые рощи, убогие (здесь — в смысле Богом и населением покинутые) деревеньки и коттеджные угодья, коим позавидовал бы сам маркиз де Карабас, выставленные на обочины ведра с гладиолусами, молодой картошкой и недурно уродившейся этим летом черникой.
За рулем микроавтобуса сейчас сидел Петрухин. Вольготно раскинувшийся рядом Купцов с завидной частотой позевывал и прикладывался к термосу с остывшим кофе.
— Нас водила молодость в сабельный поход / нас бросала молодость в город Новгоро́д… — экспромтом выдал Дмитрий, мазнув взглядом указатель. — Слухай, Купчина, а может, нам с тобой плюнуть на все, да и повернуть в сторону Господина Великого Новгорода? Пообзираем древности, накатим в «Детинце» сбитня, в Волхове на городском пляже искупаемся…
— А как же долг службы?
— А кому и чего мы с тобой должны? Неужто этому любителю заложить за воротник, шведскому подданному со столичной фамилией?
— Допустим, Анне Николаевне.
— Ну этой-то мамзеле мы уж точно ничего не должны. И вообще — впредь будет ей наука. Не фиг в первый день знакомства ложиться в постель с первым встречным проходимцем. Да еще и расплачиваться за сексуальные услуги фамильными раритетами.
— Брось, Димон. Ты в очередной раз пытаешься казаться циничным, но тебе это не идет. Это раз.
— А что такое будет «два»?
— А то, что я лично дал слово Анне Николаевне, что мы сделаем все возможное.
— Он, видите ли, лично дал слово за нас двоих. Хорош гусь, — проворчал Петрухин. — Ладно-ладно, не криви рожу-то! Шучу, не видишь, что ли? Слово так слово. Жаль только, что без новгородского сбитня остались… Значит, говоришь, в той кафешке на Садовой тебе ничем помочь не смогли?
— Не-а… Самого-то Антона они частенько видят. У него ведь типаж такой: раз увидишь — потом во снах являться станет. Но вот Андрея нашего никто не запомнил. Там в разгар бизнес-ланча до черта таких вот «менеджеров» питается.
— А как насчет азера?
— Я тебя умоляю! В трех кварталах — Апрашка! На которой этих азербайджанцев — полный караул!
— Понял, не дурак. С пальчиками Малинин нас, обратно, прокатил. Сперва прокатал, а потом — прокатил. Но, в общем-то, оно было отчасти предсказуемо.
— С чего вдруг такие пессимистичные прогнозы?
— Практика показывает, что за время отсидки у большинства осужденных Бродский из головы либо выдувается, либо выстужается, либо выбивается, — хмыкнул Петрухин. — Таким образом, вся надежда остается если не на чудо, то на… — Дмитрий снял с «торпеды» спичечный коробок: — …На сей предмет с координатами: «Новгородская область, г. Чудово, ОАО „Солнце“»… Купчина, а вот лично ты веришь в чудеса?
— Само собой, — подтвердил Леонид. И в очередной раз зевнув, скосил глаза вглубь салона, куда перед поездкой были предусмотрительно загружены два походных шезлонга. — К примеру, стало бы настоящим чудом, кабы ты отпустил меня соснуть часок.
— А вот фиг тебе!
— Обоснуй!
— Во-первых, мне будет скучно. А во-вторых, через двадцать пять минут начинается твоя вахта у штурвала.
— Экий вы зануда, господин инспектор! — вздохнул Купцов.
И, демонстративно отвернувшись, продолжил рассматривать пролетающие за окном областные пейзажи…
Финальное в затяжной серии заседаний арбитражного суда «правилово» продолжалось сегодня не более пятнадцати минут и завершилось предсказуемой и безоговорочной победой истца в лице ЗАО «Магистраль-Северо-Запад». В пользу «безоговорочности», в том числе, свидетельствовал тот факт, что господин Бажанов на суд не явился, отправив на ристалище одного только прыщавого выпускника Оксфорда. Коего Асеева сделала не напрягаясь, одной левой. Так что под финал раунда вьюнош был способен разве что пускать пузыри и мысленно сожалеть о своем опрометчивом возвращении с берегов туманного Альбиона на гранитные набрежные Невы. Да, безусловно, юридические гонорары здесь были несказанно выше, но вот только стоит ли свеч этот нескончаемый, по иронии судьбы созвучный с «гонораром», геморрой?
Крайне довольная — и собой, и тем, что этот процесс-марафон наконец завершился, — Яна буквально выпорхнула из здания суда и направилась к парковке. Полная решимости по случаю победы устроить себе маленький праздник и в офисе сегодня уже не появляться.
Однако здесь, на стоянке, ее поджидал неприятный сюрприз. В образе и подобии помянутого Бажанова, который курил стильную трубку, оперевшись на капот черной «бээмвухи» с поднятыми, невзирая на жару, тонированными стеклами. Правая рука экс-оппонента покоилась на гипсовой лангете, служа красноречивым свидетельством приснопамятных вологодских событий трехнедельной давности.
Завидев юрисконсультшу «Магистрали», Бажанов неспеша направился ей навстречу…
— …Поздравляю, Яна Викторовна. Вы снова продемонстрировали высший пилотаж и в очередной раз утерли нам носы.
— Извините, Павел Тимофеевич, но я очень спешу. Свои поздравления можете отправить в письменном виде на электронную почту.
Асеева попыталась подрезать крайне неприятного типа справа. Но тот, сделав несколько шажков на встречку, настойчиво перегородил ей дорогу:
— Обязательно отправлю. И поздравления, и… советы.
— Вот в чем я меньше всего нуждаюсь, так это в ваших советах. Дайте пройти!
— Напрасно. Знаете, есть такая чухонская поговорка: «Беда забытый совет напомнит»?
— Я знаю другую поговорку. Персидскую: «Дурного советчика обойди стороной!» — окончательно рассердилась Яна. — Дайте же наконец пройти! Или мне позвать на помощь?
— Помилуйте! Я вас и не держу. Ступайте себе с богом, — Бажанов посторонился, и Асеева, едва сдерживаясь, чтобы не перейти на бег, направилась к своей машине.
— А совет вам все-таки дам! — полетело ей в спину. — Постарайтесь более не удосуживать наш городок своими визитами. А то — мало ли что может случиться… Да и здесь, в Питере, за сынком своим приглядывайте.
Яна резко затормозила и гневливо обернулась:
— ЧТО? Что вы сейчас сказали?!
— А что я такого сказал? Я говорю: дети нынче такие оторвы пошли. Глаз да глаз. Всего доброго, Яна Викторовна. Брюнету — мои поклоны. Передайте ему, что… что еще не вся черемуха в его окошко брошена…
После этих слов Павел Тимофеевич загрузился в «бээмвуху», и та практически сразу мягко тронулась с места. Стекло со стороны водителя опустилось, и Яна Викторовна с удивлением разглядела в сидящем на руле парня — о как! — того самого «качка с джином», что вел за ними слежку в провинциальной столовой «Уют». И от которого Леонид столь эффектным образом сбежал через гостиничное окно…
В свою очередь «качок», он же — приснопамятный «тарасовский» боец Гордей, одарил Яну недобрым и словно бы запоминающим взглядом. Таким, что Асеевой сделалось очен-но не по себе, а по спине поползли мурашки липкого страха.
Она занырнула в салон своего шкодливого «шкодика», закрылась на все кнопки, достала из бардачка травматический пистолет «Оса», с коим в здание суда всяко бы не пропустили, и лишь теперь почувствовала себя в относительной безопасности.
Однако мурашки все едино никуда не делись.
Яна потянулась за мобильником, чтобы набрать номер уже однажды спасшего ее Купцова, но, припомнив пятничный разговор, отшвырнула телефон на «торпеду» и… банально, по-бабьи, разревелась.
Вот такой получился сегодня праздник. Со слезами на глазах…
В 13:35 решальщики вошли в здание местного отдела областного комитета по образованию. На шеях у обоих болтались самопальные беджики — по типу аккредитационных карточек, свидетельствующих о мнимой принадлежности их носителей к «Первому каналу».
— А ведь может так статься, что не достанем мы никого в местном РОНО. Потому как — не сезон: школьники на каникулах, учителя и методисты — в отпусках.
— Да я их из-под земли! — воинственно сказал Петрухин. — Я чё, зря сюда сто тридцать верст пилил и корпоративный бензин жег? Вот уж фигушки!..
В помещении было пусто и тихо, только где-то наверху завывала электродрель. Купцов толкнул первую подвернувшуюся по курсу дверь и просунул голову внутрь.
В солнечном луче плясали пылинки, блестел бронзовый лоб маленького Льва Толстого. Пожилая женщина, вероятно — пенсионерка, сосредоточенно заполняла кроссворд.
— Здравствуйте!
Женщина подняла глаза, посмотрела поверх очков:
— Добрый день. Чем я могу вам помочь?
В ответ Купцов широко улыбнулся и извлек из кармана «удостоверение». Таких вот «удостоверений» у них, на пару с Петрухиным, имелось с десяток — от «Госпожнадзора» до «Помощника депутата». Подпись везде — неразборчива, но зато печать пришлепнута солидная, круглая, сотворенная крышкой от банки с кетчупом.
Леонид широко улыбнулся и, махнув удостоверением, обозначился специальным корреспондентом ОРТ. На «пенсионерку» такое заявление определенно произвело впечатление.
— А это мой водитель, — представил приятеля Купцов, — Петрухин его фамилия.
Здесь Дмитрий сказал: «Кхе» — и насупился.
— Очень приятно. Левицкая. Майя Андреевна. Надо же — Первый канал! Редкие гости у нас. А вы по какому вопросу?
— Вот, путешествуем, как Радищев — из Петербурга в Москву. Возвращаемся с редакционного задания… Вы, Майя Андреевна, смотрите передачу «Жди меня»?
— Да-да, конечно… Очень жизненная передача у вас. Прямо за душу берет. Чулпан — она такая душка!.. Большое вам спасибо.
— Мы стараемся, — скромно потупил глаза водитель Петрухин.
— Мы, собственно, к этой передаче никакого отношения не имеем, — взялся развивать тему Купцов. — И в данный момент просто выполняем поручение наших коллег. Дело, собственно, вот в чем… Одна из наших телезрительниц разыскивает мужчину, с которым познакомилась когда-то на юге, во время отдыха, и с которым ее связывают… э-э… романтические отношения.
— В липе малолетнего ребенка, — буркнул «водитель».
Купцов выразительно посмотрел на «подчиненного» и продолжил:
— Но вот известно ей об этом человеке очень мало: только то, что его зовут Андрей, что он родился и вырос здесь, в Чудове, и здесь же закончил школу. В восемьдесят седьмом году.
— Сейчас у нас только две школы, — с готовностью сказала Майя Андреевна, — но в восемьдесят седьмом их было три. Какую именно школу закончил ваш Андрей, вы, очевидно, не знаете?
— Увы.
— Ну что же, постараюсь вам помочь. Сейчас полистаем журналы за восемьдесят седьмой. Они хранятся здесь… Ой! Вы же с дороги! Давайте-ка я чайку поставлю! — Майя Андреевна принялся хлопотать-суетиться вокруг электрочайника. — Вот только у нас к чаю… совсем ничего не осталось.
— Ну это дело поправимое, — снисходительно отозвался Купцов, — Дмитрий Борисыч, голубчик, прокатитесь-ка до ближайшего магазина, купите каких-нибудь плюшек, ватрушек.
— Хм… Будет исполнено, товарищ… очень специальный корреспондент… по особо важным делам, — мстительно сказал Петрухин и отправился исполнять поручение.
А Купцов, окончательно вжившись в роль, продолжил очаровывать местную учительскую интеллигенцию…
Очень скоро выяснилось, что среди чудовских выпускников восемьдесят седьмого года оказалось сорок шесть юношей. Среди них пятеро Андреев.
— Двое из них — мои ученики, — глаза Майи Андреевны затянулись ностальгической поволокой. — В восемьдесят седьмом я была завучем в «тройке»… Господи, как давно все это было!
— Да-да, — поддакнул Леонид. — Бежит время… Школьные журналы, Майя Андреевна, это, конечно, здорово, но нам гораздо интереснее фотографии ваших мальчишек. Как бы нам на них посмотреть?
— Что касается моих мальчишек — это легко. А вот фотографии тех, кто учился в других школах… Впрочем, думаю, мы и этот вопрос сумеем решить. Я позвоню своим коллегам, которые работали в двух других школах. Думаю, нам обязательно помогут…
Низкий поклон коллегам-учителям! Пред именами коих в этот день решальщики и в самом деле готовы были склонить колени!..
Полтора часа спустя, напившись под завязку чаю и трогательно распрощавшись/облобызавшись со всеми примчавшимися на зов училками (среди которых оказались дамы и весьма приятной наружности!), приятели сидели в салоне «фердинанда» и с пристрастием изучали переснятые на мобильники фотографии. На коих были запечатлены все пять интересующих решальщиков Андреев.
Четыре снимка были индивидуальные, один — групповой…
— А на групповом лица вааще не опознаваемые, — вглядываясь в изображения, проворчал Петрухин.
— На самом деле, эту фотку сразу можешь удалить, — нетерпеливо отмахнулся Купцов. — На ней Андрей — такой серьезный юноша с характерной монголоидной внешностью. По-любому — не наш персонаж.
— Не вопрос… расстаемся. А вообще: это очень мило со стороны нашего героя-любовника, что он заканчивал школу в маленьком городишке. Пять Андреев на сорок шесть выпускников мужеского полу — на такие шансы можно ловить… Во! Этот лопоухий очкарик, думаю, тоже — мимо кассы?
— Это который четвертый номер? Пожалуй, соглашусь.
— Тады вычеркиваем. В смысле удаляем, — согласился Дмитрий, давя на кнопки. — Итого: один из трех оставшихся орлов, скорее всего, и есть наш Андрюша. Вот только еще не факт, что наша Нюша сумеет его опознать… Давай-ка, Лёньк, прям сейчас отправляй фотопосылку потерпевшей. А то я во всех этих гаджетах, мэмээсах — не разбираюсь.
— Деревня! — хмыкнул Купцов и стал перекачивать три оставшиеся фотки на номер Анны Николаевны.
— Сам ты… сельский житель! Слышь, Купчина, а почему это ты назвал себя спецкорреспондентом, а меня — шоферюгой?
— А потому, инспектор Петрухин, что у меня лицо — интеллигентное и я очень даже на журналиста похож. А ты?
— А что я?
— А ты со своим перебитым носом на бандюка похож. Сам посуди: ну какой из тебя корреспондент?
— Хоть бы оператором назвал… корреспондент специальный. Нос мой ему, видите ли, не хорош! Да ты на свой посмотри!
Леонид не успел достойно парировать, так как в следующий момент в руках у него просигнализировал-запел мобильный телефон. Он посмотрел на высветившийся номер и удивленно присвистнул:
— Однако! Вот это оперативность! — после чего ответил на звонок: — Слушаю вас, Анна Николаевна… Да… Какая по счету? Вы уверены? — Леонид возбужденно выбросил на левой руке два пальца, демонстрируя приятелю: мол, есть контакт, номер второй! — Нет, пока не нашли, но в данный момент в активнейшем поиске. Конечно-конечно. Мы будем держать вас в курсе… Да… Всего доброго… Ну что, Димон! Сработало опознание-то! Второй номер в масть!
— «Русаков Андрей Васильевич, 12.08.70, Комсомола, 8–4», — сверившись с записями, зачитал Петрухин.
Купцов тем временем отыскал в телефоне фотографию семнадцатилетнего Андрюши Русакова. Хм… На самом деле, что-то такое можно было сразу предположить: открытый и честный взгляд, длинные «битловские» волосы и комсомольский значок на лацкане пиджака.
— Какой милый мальчик. Наверное, отличником был.
Приметив через тонированное стекло проходящую мимо микроавтобуса женщину, Петрухин толкнул дверцу в сторону и, высунувшись наружу, прокричал:
— Барышня! Тысяча извинений! Не подскажете: «улица Комсомола» — это где такая?
— А вот проедете до перекрестка, — охотно взялась жестикулировать явно польщенная на обращение «барышня» явно пенсионерка, — повернете направо и там почти до самого конца. Сразу за баней.
— Спасибо огромное за консультацию! Всех благ вам! — Дмитрий возвратил тяжелую дверцу на место и азартно подмигнул приятелю: — Ну что, дружище, выдвигаемся за баню?! Заодно и помоемся!..
И они проехали на Комсомола. Где госпожа Удача недвусмысленно намекнула партнерам, что «пора бы и честь знать!» и что «хорошего, братцы, понемножку».
В общем, ничего нового и стратегически важного из визита в родовое гнездо Русакова на улицу Комсомола решальщики не вынесли. Да и, по правде сказать, выносить (здесь — в прямом смысле глагола) оттуда было нечего. В грязной однокомнатной квартирке, в коей блага цивилизации давным-давно не то что не ночевали, но даже и часа не провели, они нашли всего лишь спившуюся сорокапятилетнюю Екатерину Васильевну Русакову — сестру Андрея. Своего брата та не видела уже «тыщу лет» — аккурат с похорон матери, — ничего о нем не знала и знать не хотела. Петрухин с Купцовым промучились с этой бабой минут тридцать, но абсолютно ничего путного о братце не узнали…
Покидая халабуду, Леонид, стесняясь и одновременно брезгливо, сунул сестрице Андрея пятихатку.
— Зря, — равнодушно прокомментировал сей порыв благородного сердца Петрухин. — Все равно пропьет…
Классическая ситуация, когда преступник неизвестен, плавно перетекла в другую, не менее классическую. По итогам визита в город Чудово о преступнике известно сделалось многое: фамилия, имя, отчество, и т. д., и т. п. Вот только неизвестным оставалось главное: где же он сам? В отличие от законопослушных граждан, лица, ведущие криминальную (околокриминальную, полукриминальную) жизнь, часто живут неизвестно где. И, как правило, место своего жительства не афишируют, порой снимают сразу несколько квартир, скрываясь с адреса при первой опасности. А опасностей в криминальной жизни хватает. Причем только часть из них исходит от правоохранительных органов. Между собой у ребятишек с непростой судьбой тоже происходит масса «запуток» и «непоняток». Частенько они разрешаются конфликтно. Иногда — чрезвычайно конфликтно, беспредельно. Так что жулику всегда есть смысл конспирироваться, скрывать адрес.
Ситуация сложилась классическая: есть некто Русаков Андрей Васильевич, который дома да-а-авно не появлялся. Который нравится женщинам, любит стихи и так далее. Сомнений в том, что Русаков и есть искомый Андрей, не было. Однако не было и самого Андрея. Не было ни малейшего представления о его образе жизни, связях, пристрастиях. То есть представления некие, конечно, имелись, но к делу их, что называется, «не пришьешь». Короче. Купцов с Петрухиным в очередной раз ощутили, что уперлись в тупик. Чувство сие было противным, каждому настоящему оперу знакомым.
— Вот так оно всегда и бывает: хочешь всего и сразу, а получаешь ничего и постепенно, — философски изрек сидящий на руле Купцов.
— Красиво сказал. Спиши слова.
— Обойдешься! Это сугубо мой копирайт. Ну и какие будут идеи?
— А какие тут могут быть идеи? Остается, собственно, фиг-да-ни-фига: попробуем проверить этого деятеля по авиа- и железнодорожным билетам. Может, Андрюша уже давно свалил в какой-нибудь Лондон или Рио-де-Жанейро. Вместе с сабелькой. И весь наш с тобой выпендреж последних дней — он совсем впустую.
— А вот это было бы очень печально.
— Чего вдруг? Отрицательный результат — он ведь тоже, того?
— Просто в день моего визита на Пестеля Анна Николаевна обещала нас финансово простимулировать. В случае, если мы вернем ее возлюбленного.
— Забавно, — хмыкнул Дмитрий.
— Что именно?
— А то, что точно с таким же предложением… стимульнуть, ко мне подкатывался Петр Николаевич. Правда, в его случае речь шла о возвращении сабли.
— Золотые дожди готовы пролиться со всех сторон, — картинно вздохнул Купцов, — и только этот чертов Андрей портит нам все показатели.
— Во-во… Форменная скотина. Ладно, давай-ка прижмись где-нить к обочине, я тебя сменю.
— С чего вдруг такая забота?
— А с того, что будешь звонить своему Денису Иванычу Свириденке. Пускай он максимально оперативно билетную тему прокачает.
— Напоминаю, что за бесплатно только птички поют.
— Угу. А еще дятлы стучат. Те, которые на вынужденном сотрудничестве… Не ссы, браток, мы за ценой не постоим. Вернее, Московцев не постоит. Хотя… — Дмитрий припомнил недавний спор/торг за размер вознаграждения и поморщился: — Хотя этот может. Постоять. Шведский, бля, подданный. От слова «поддать»…
Как известно, изначально латинским словом «стимул» именовалась заостренная на конце палка, которой римский крестьянин «стимулировал» быка на пашне, толкая ему острие в зад. Но в наши дни лучший стимул — деньги, желательно в конвертируемой валюте. Посему неудивительно, что уже на следующее утро, придя в контору, решальщики получили по электронной почте электронное же письмо от Свириденки. В коем письме находилось официальное подтверждение, что ни в какое Рио-де-Жанейро Русаков не уехал и в обозримом будущем не собирался. Равно как в Лондон и в другие загранпункты. По крайней мере билеты на ж/д либо авиатранспорт в загранку им пока не приобретались.
Более того, оказалось, что в текущем году Андрей вообще пределов отечества не покидал. Но вот в самих «пределах» передвигался достаточно плотно. Причем маршрут у Русакова был, собственно говоря, всего один: в Москву. И — самое интересное, что маршрутом этим он пользовался ежемесячно в первых числах каждого месяца: первого, второго или третьего числа…
— Ну вот и все, — подвел черту Петрухин, ознакомившись с распечаткой. — Осталось дождаться начала августа и встретить гражданина Русакова прямо у вагона «Красной стрелы»: здрасте, я ваша тетя.
— Вот именно, что надо еще дождаться. А это, извини-подвинься, около полутора недель ожидания, — возразил Купцов. — Продаст он сабельку-то за это время. К гадалке не ходи.
— Не пойду. Может, — легко согласился Дмитрий. Строго говоря, никакой уверенности, что сабля до сих пор находится у Русакова, не было. Вполне могло статься, что он ее уже продал, а деньги промотал или проиграл в карты. — И что ты в таком разе предлагаешь?
— Мы не можем ждать от моря погоды! — Купцов запустил на печать и снял с принтера несколько листов с фамилиями и данными паспортов. — Смотри!
— Что за расстрельные списки?
— Это я на свой страх и риск попросил Дениса Иваныча за отдельную плату установить по всем поездкам Русакова, буде таковые сыщутся, также и данные лиц, приобретавших билеты на соседние с ним места.
Петрухин уважительно посмотрел на приятеля:
— Хоть ты и паразит по жизни, Леонид Николаич, но тыква у тебя варит как надо. Оно, конечно, может, мы и тут вытянем пустышку, но идея сто́ящая… снимаю шляпу! Хм… и как это я сам не дотумкал?
— Да ладно, — заалел Купцов.
Конечно, сейчас ему было чертовски приятно. Потому как из Петрухина похвалу клешами не вытащишь. А тут — вон оно как: «снимаю шляпу». А ведь идея и в самом деле на бином Ньютона не тянула. Практика показывает, что довольно часто случайному соседу по купе человек возьмет, да и всю свою жизнь расскажет, душу вывернет. Особливо когда под водочку, да под сигаретку. Бывает, познакомятся люди в пути, подружатся, телефонами обменяются или визитками. Словом, из числа случайных попутчиков вполне мог сыскаться кто-то, кто сможет хотя бы добавить штришков к портрету Андрея Русакова.
— Все правильно! — азартно потер ладони Петрухин. — В этом году Андрюша съездил в столицу семь раз и семь раз, соответственно, вернулся обратно. Итого четырнадцать поездок — сорок два попутчика. Предположим, что половина из них — москвичи, но все равно остается двадцать один «потенциальный свидетель» в Питере. Неплохая арифметика, на такие шансы можно ловить.
— На самом деле «арифметика» еще лучше, чем ты думаешь.
— Это как?
— Я уже проверил списки: в десяти из четырнадцати поездок у Русакова был один и тот же попутчик — Этибар-оглы Мамедов. Только не разочаровывай меня предположением, что это могла быть случайность.
— Оп-па!.. Не, не буду. Разочаровывать… Интересно, и кто такой этот Мамедов?
— А помнишь, как звали азера, которого ждал в кафешке Андрей? Вспоминай, вспоминай! О нем еще Антон говорил.
Петрухин задумался:
— Эдик?.. Погоди-погоди… Андрей ждал в том кафе какого-то Эдика!
— Все они здесь, у нас, Эдики. А потрешь маленько — внизу сразу обнаружится Этибар-оглы, целый янычар! С саблей.
— А что? Очень может быть! — Дмитрий запустил на компьютере адресную базу данных и впился глазами в свириденковскую распечатку. — Ну-ка, как там его… Щас! Сейчас мы этого деятеля по базам покидаем! — И он принялся увлеченно клацать по клавиатуре.
Сегодня Антону Старостину было совсем худо. То есть — абсолютно.
Денег не хватало даже на пиво, и взять их тоже было негде. Антон был должен всем, кому только можно, и никто ему в долг более не давал. Тем не менее, по старой заведенной традиции, «непризнанный гений» все равно сидел на телефоне (странно, что до сих пор не отключенном), накручивал диск и методично вызванивал знакомых. Вызванивал, ориентируясь на ту самую, чудом и не без помощи двух злобных ментов обретенную, потрепанную записную книжку. Всем абонентам он с ходу лепил одну и ту же легенду: мол, есть хороший заказ от издательства и скоро он получит аванс. Вот тогда и отдаст долг… А пока — нельзя ли на недельку перехватить штуку-другую?
Везде отвечали: нет. С той лишь разницей, что в одних случаях это делали вежливо, в других — с издевкой. А иногда злобно интересовались, когда же он отдаст то, что занимал раньше? Так или иначе, но везде говорили: нет. А один сучонок — «козел! харя деревенская!» — посоветовал даже сходить на биржу труда. «В жопу ее себе засунь, свою биржу, скобарь херов, быдло!..» Короче — везде облом, везде отвечали: нет, нет, нет…
В какой-то момент в горле окончательно пересохло от повторения текста-мантры, а похмельно-дрожащие пальцы окончательно перестали попадать в нужные цифры. Старостин решил взять небольшую паузу, положил трубку на рычаги, и буквально сразу телефон разродился дребезжащей трелью. Антон сначала вздрогнул, а потом крайне удивился, так как в его квартиру уже давно никто не звонил. За исключением разве что того самого — семь хореев и ямб в придачу ему в задницу! — следователя.
Так что заинтригованный Старостин не сразу, но все-таки снял трубку:
— Алё?!
— Чего это у тебя второй час подряд занято? Никак деньгами разжился и «секс по телефону» заказал?
— Кто это?
— Следователь Петров беспокоит. Ты там как сейчас? Вменяемо бухой? Мозгу включить еще в состоянии?
— Здрасте, э-э-э-э… Леонид Николаич… Я это… ни в одном глазу… Работаю… творю, так сказать…
— Отрадно слышать. У нас к тебе один вопросик.
— Слушаю.
Нетрудно догадаться, что поэт совсем не обрадовался: и этому звонку в целом, и новым вопросам в частности. Однако благоразумно решил, что лучше уж переговорить с Леонидом Николаевичем по телефону сейчас. Нежели отказаться от беседы и после, ежеминутно вздрагивая, ждать, когда на квартиру заявится садист Петрухин собственной персоной.
— Помнишь, ты нам рассказывал про азербайджанца Эдика?
— Э-э-э-э… Да.
— Твой знакомец, Андрей, его часом Этибаром не называл?
— Нет, не называл.
— А как он выглядел, Эдик?
— Дык… Азер, он и есть азер. Для меня они все на одно лицо.
— А ты подумай как следует! — Голос Купцова сделался настойчив. — Эдик этот: он высокий или низкий? Спортивный или, наоборот, увалень?
— Да какое там — «спортивный»? Бурдюк с салом на коротких ножках. Шея такая, что воротничок не застегивается. Но весь на понтах. Он, видите ли, бизнесмен.
— Еще что помнишь?
— Да ничего больше не помню, — уже зло и раздраженно ответил Антон.
Купцов задал еще с десяток вопросов, но большего от поэта не добился. Кроме того, что… «кажется, были у него усы».
— Ладно, понял тебя, Антон. Да! Щас, погоди! Дмитрий Борисович тоже хочет тебе пару слов сказать.
Следом в трубку ворвался веселый петрухинский темборок:
— Привет, Антоний! Как успехи на ниве поэзии?
— Спасибо, работаю.
— Отрадно слышать. Ты вот что, друг сердешный, учти: ежели чего наврал или утаил, про Эдика этого, приеду к тебе самолично и душевно с тобой поговорю. Ты меня понял?
От этих слов Антон поежился и клятвенно заверил, что понял.
— Вот, честное благородное, гражданин следователь, я все как на духу…
Ответом ему стали короткие гудки…
Этибар-оглы Мамедов жил в большом красивом доме на Комендантском аэродроме. Светлый и нарядный, свечкой торчал он посреди огромного пустыря, изувеченного строителями, и выглядел декорацией на танковом полигоне. Дом только что сдали, и он не был еще заселен полностью. Так и стоял, в гордом одиночестве посреди пустыря, и сотни его окон отражали пламенеющее закатное небо.
Второй вечер подряд Петрухин с Купцовым сидели в салоне «фердинанда» и играли в нарды. Шел девятый час вечера, а господин Мамедов в адрес регистрации до сей поры так и не заявился.
— …и все равно — при всей блаженности, Андрюшино поведение должно было Анюту насторожить, — резонно заметил Леонид, выбрасывая на доску «шеш-ду».[26]
— Ерунда! Это еще у Довлатова было: «женщины любят мерзавцев», — парировал Дмитрий, отвечая «дур-чаром».[27] — А наша Анечка, при всей своей мечтательности, все одно — суть баба.
— Баба-то баба, но отнюдь не дура.
— Э-э, брат! Бабы в таких делах, как любовь-морковь, все поголовно дуры. Как доходит до нежных чуйств — все, беда! Дура дурой… и сплошная «Санта-Барбара».
Купцов усмехнулся:
— Да-а, крепко! Всего несколькими словами охарактеризовал лучшую половину человечества. Ярко, точно, как ты любишь говорить — глыбко. Феминистки в трауре.
— А то! Как будто, понимаешь, с Восьмым марта поздравил. Ну кидай кости, че ворон считаешь?..
Лишь в начале десятого на дрянной грунтовке показался «БМВ»-«треха».
Дальнозоркий Леонид всмотрелся и бросил зажатые в кулаке кости не на доску, а в коробку из-под нард:
— Едет. Едет Этибар-оглы. Готовься к встрече.
— А че к ней готовиться? — пожал плечами Петрухин. — Между прочим, свезло тебе. Еще бы с десяток ходов и — привет! Попал бы сотни на три, не меньше…
Снаружи микроавтобус решальщиков выглядел пустым и мертвым. Он стоял у подъезда таким образом, что пройти мимо него Мамедов никак не мог. А значит, встреча была неизбежна. Прилично пошарпанная «треха» с тонированными стеклами проехала мимо «Фердинанда», вылезла двумя передними колесами на почти утонувший в грязи поребрик и остановилась.
— А че к ней готовиться? — повторил Дмитрий. — Сейчас мы янычара этого возьмем за вымя крепко-накрепко и выдоим ласково, до последней капелюшечки.
Дверь «трехи» распахнулась, показались ноги в черных блестящих ботинках и белых носках. Следом вылез сам Этибар-оглы Мамедов. Был он весьма полным, рыхлым, смуглым и с черными густыми усами. Партнеры отметили, что поверхностное описание «гения» Антоши тем не менее весьма соответствовало внешности Мамедова.
Этибар-оглы выбрался из машины, взял с заднего сиденья «дипломат», захлопнул дверь. В пику ему Петрухин, наоборот, откатил в сторону левую, которую Мамедову не было видно, дверь пассажирского салона «Фердинанда». В салон тотчас ворвались лучи заходящего солнца, заблестели на гранях латунных костей для игры в нарды.
Мамедов шел, как плыл. Коротенькие ножки его в черных блестящих ботинках на толстой подошве и высоком каблуке смешно семенили по асфальту. Новый асфальт был покрыт слоем грязи, нанесенной машинами с подъездной грунтовки.
Но Этибар-оглы не смотрел под ноги. Вообще, в эту минуту он служил олицетворением достоинства и уважения к собственной персоне: в левой руке — «дипломат», в правой — «труба», за спиной — довольно-таки древняя «бээмвуха» и две-три «точки» в районе Апрашки. А еще в его жизни были русские проститутки, которых он ни на йоту не считал за людей, были деньги — рубли и горячо любимые евры, были золото, четки, показушная религиозность, дыни, анаша, «дежурный» презерватив в бумажнике и презрение ко всему русскому.
Купцов смотрел на азербайджанца сквозь тонированное стекло и видел Этибара-Эдика насквозь. Конечно, в чем-то он мог и ошибиться. Но если и ошибался, то только в частностях. Ну, например, «точек» на Апрашке, как выяснится в дальнейшем, у него было не три, а пять… Но в основном Леонид знал этих «восточных негоциантов» очень хорошо. И, сказать по правде, большой любовью к ним не пылал…
Мамедов обогнул «фердинанда» и оказался перед раскрытой боковой дверью. И тут перед ним возник Петрухин. Он появился в лучах закатного пламени и задал традиционно-скучный вопрос:
— Гражданин Мамедов?
Парадоксально, но факт: для всех граждан РФ, а также бывшего СССР, равно как всех нынешних независимых государств, образовавшихся после развала Союза, высокое слово «гражданин» до сей поры звучит примерно как «Тревога!». Как только нашего человека либо бывшего нашего человека называют гражданином, он почему-то тут же делает печальный вывод: «Всё, шухер». Сейчас: либо документы потребуют, либо срок впаяют.
— Гражданин Мамедов? — повторил Дмитрий самым что ни на есть «ментовским» тоном.
Тон оказался в самую масть. В том смысле, что после таких петрухинских интонаций Мамедов все понял настолько правильно, что Дмитрию даже не пришлось демонстрировать липовую ксиву. Впрочем, ничего удивительного здесь нет — за последние десятилетия, не без деятельного участия милиции/полиции, у нас в стране образовалась новая нация — «лицо кавказской национальности». А у этого «лица», соответственно, выработался особенный нюх на ментов. И соответственное же к ним отношение. Короче: Этибар-оглы встал как вкопанный, широко открыл золотозубый рот и выкатил глаза.
— Ты что, онемел от радости нашей нечаянной встречи?
— Э-э… очень радостно, очень. Совсем радостно, да?
— Капитан Петров, уголовный розыск. А ты — Мамедов?
У Мамедова задвигался кадык, он сглотнул подкативший к горлу ком и выдавил из себя законопослушное:
— Да.
— Документы покажи… и рот закрой. А то я ослеплен блеском твоих золотых коронок.
Этибар-оглы привычно протянул Петрухину российский паспорт — новенький, выданный чуть больше года назад, но уже изрядно захватанный ментовскими руками во время многочисленных проверок, рейдов и «вихрей-антитерроров». Дмитрий внимательно пролистал его, подспудно отметив, что Этибар-оглы женился почти одновременно с получением паспорта. Отметил и то, что его «избранница» старше супруга на двадцать лет. Хм… Это ж надо, какая любовь! Куда там Ромео и Джульетте. Хотя во времена Ромео и Джульетты, помнится, не оформляли фиктивных браков с целью получения гражданства.
Дмитрий посмотрел паспорт и опустил его в карман. В свой карман.
— Э-э… — среагировал на этот его жест Этибар.
— Еще раз скажешь мне «э-э» — рассыпешь свои коронки по асфальту. Где Русаков?
— Кто? — спросил Мамедов растерянно.
— Слушай, Эдик, я ведь русским языком говорю: где Русаков? Где сабля?
— Сабля? — переспросил он, и тут Петрухину стало ясно, что про саблю азербайджанец ничего не знает.
Чуда не произошло. Ну да решальщики на него особо и не надеялись. Не надеялись, но все-таки думали: а вдруг?
Но теперь вот Дмитрию сделалось ясно, что про саблю Этибар не знает.
Тем не менее он повторил, настойчиво и с металлом:
— Где сабля? Я точно знаю, что ты ее дома хранишь.
— Слушай, начальник! Мамой клянусь: не знаю никакой сабля… да?
— Ты еще здоровьем мадам Гришуковой поклянись, — подсказал Петрухин.
— Какой мадам Гришуковой?
— Твоей горячо любимой «супругой» Гришуковой Жанной Револтовной, одна тысяча девятьсот пятьдесят девятого года рождения… Ты что же это, Эдик, «супругу» забыл?
Мамедов снова сглотнул, и его смуглое лицо побледнело, черные усы и щетина на щеках обозначились контрастней. Он явно не понимал, что происходит и чего от него хотят. Дмитрию, собственно, именно это и было нужно.
— Плевать мне на твою «супругу», Эдик. Плевать… Мне нужна сабля. Ну? Где хранишь: в шкафу? На антресолях?
— Какая сабля? Зачем так говоришь, да?
— Значит, нет дома сабли краденой? — уточнил откуда-то из глубины салона голос Купцова.
Мамедов опасливо заглянул в нутро «фердинанда». Смотреть ему пришлось против низкого вечернего солнца, и навряд ли он там что-нибудь толком разглядел.
— Нет никакой сабли! — ответил Этибар невидимому второму и даже приложил руку с «трубой» к сердцу. — Клянусь — нет!
— Хорошо, — кивнул Петрухин. — Веди домой, сами посмотрим.
— Зачем?
— Ты что — дурак? — набычился Дмитрий, но тут в разговор снова вклинился голос из загадочной глубины салона:
— Не надо оскорблять гражданина, товарищ капитан! Он не хочет пускать нас в квартиру — не надо. Это его конституционное право… Верно?
Петрухин кивнул, и Этибар-оглы тоже кивнул. Он слышал из салона некий начальственный голос, который вроде бы защищал его интересы, и поэтому кивнул трижды.
Дмитрий тоже еще раз кивнул и подтвердил:
— Верно, товарищ прокурор. А что же делать-то с ним?
— А что с ним делать? — переспросил «прокурор». — Если гражданин не хочет пригласить нас к себе, то, пожалуй, стоит нам пригласить его в гости. Для начала на десять суток по девяностой статье, а за десять суток я гражданину подберу уголовных дел столько, что на пожизненное хватит. Девиз российской прокуратуры знаете?
— Какой девиз? — побледнел Мамедов. — Не знаю я никакого девиза. И саблю не знаю. Верно говорю, да.
— А девиз такой: «Придумай сам, за что попал, а у меня спроси — на сколько?»
Купцов произнес эти слова и демонически рассмеялся. Мамедов побледнел еще сильней и стиснул свой телефон так, что костяшки пальцев побелели.
— Ну что, — ухнул далее «прокурор» из своей значительной темноты, — заполнять постановление? Бланки-то у меня с собой, гражданин Мамедов. Осталось только вписать твою фамилию, и все — поедешь прямиком в «Кресты»…
Солнце заливало красными лучами потолок однокомнатной квартиры Мамедова на последнем, четырнадцатом, этаже. Квартирка напоминала склад «секонд-хенда» и по сути им и была. Половину двадцатиметровой комнаты занимали мешки с ношеным шмутьем из-за границы. Мешки лежали в прихожей, кухне и даже на лоджии. И повсюду висел тяжелый, густой запах дезинфекционной обработки…
— Мамедов, — спросил Купцов ошеломленно, — это что такое?
— Секонд-хендом торгуем, начальник… да?
Петрухин сплюнул и спросил:
— Секонд-хенд у тебя, наверно, люкс, да?
— Очень хороший, очень… ЭКСКЛЮЗИВ. Совсем хороший, да?
Купцов помотал головой, посмотрел на Петрухина. Тот тяжко вздохнул и сказал:
— Тут мешков пятьдесят, товарищ прокурор.
— Пятьдесят два, — педантично поправил Мамедов. — Все из Европы.
— Тьфу, — сказал Купцов. — Пятьдесят два! Вот непруха. В них можно всю шайку Али-Бабы спрятать вместе с награбленными сокровищами.
— Слушай! Зачем говоришь: награбленное? За все деньги платил. У.е. платил, да? Я тебе все бумаги покажу.
— Засунь их себе в жопу, — произнес Петрухин и сел на мешки.
Было совершенно очевидно, что даже если наспех досмотреть пятьдесят два мешка ЭКСКЛЮЗИВНОГО СЕКОНД-ХЕНДА, на это уйдет без малого несколько часов работы. Тем более что почти наверняка это будет бессмысленная работа. Нет, вообще-то пройтись «по закромам» дело весьма полезное. Люди ведь разные вещи хранят, и иногда обыск дает совершенно неожиданные результаты. В квартире одинокой пенсионерки, которая всю жизнь проработала на фабрике или в школе, вы ничего интересного не найдете — ни оружия, ни наркотиков, ни ядов, ни золотого песка, похищенного на приисках. Но вот в квартире барыги, да еще и «кавказской национальности», всякое бывает. Анаша, та вообще очень часто встречается.
Купцов подмигнул Петрухину и сказал хозяину строго:
— Если у вас, Мамедов, хранятся в квартире предметы, запрещенные к гражданскому обороту, я советую выдать их добровольно.
Этибар-оглы выкатил глаза еще больше и искренне ответил:
— Какие предметы, слушай? Сабля, да? Нет никакой сабля.
— Значит, сабля хранится у Андрея Русакова? — с другой стороны спросил Петрухин.
— У какого Андрея?
— С которым ты каждый месяц ездишь в Москву, — сказал Купцов слева.
— «Красный стрелой», — произнес Петрухин справа.
— Последний раз вы вместе ездили в Москву второго июля.
— В четвертом вагоне, занимая места пятое и шестое.
— А в июне вы ездили третьего числа.
— Опять же в четвертом вагоне, но занимали места одиннадцатое и двенадцатое.
— А возвращались четвертого июня в шестом вагоне на местах девять и десять, — сказал Купцов.
Партнеры располагались по обе стороны от азербайджанца, так что на каждую реплику он вынужден был поворачивать голову то влево, то вправо.
— Ну! — сказал Петрухин. — Вспоминай, янычар херов! Быстро вспоминай своего кореша Русакова. Нас не колышет, что вы там в Москве крутите. Нам нужна сабля.
— Какой сабля?
— Кривой сабля, придурок… Башка рубить! — сказал Петрухин справа.
— Это твой телефон, Эдик? — спросил Купцов слева.
Продолжавший стоять посреди заваленной мешками прихожей с «дипломатом» и трубой в руках, Мамедов посмотрел на телефон и ответил:
— Да, мой.
— Номер! — приказал Купцов требовательно, и Мамедов на автопилоте произнес десять цифр.
Петрухин тут же проверил — набрал их на своем мобильном, и мамедовский телефон отозвался.
— Ну так вот: завтра же я затребую в «Мегафоне» распечатку всех твоих звонков… Ты видел, как легко мы проверили ваши железнодорожные поездки? А? Видел?.. Так же легко я проверю все твои звонки и обязательно найду среди них звонки Русакову. Это очень легко сделать, Эдик. Очень легко. А тебя я все-таки закрою на десять суток… раз ты не хочешь нам помочь — посиди, Эдик, подумай!
Леонид раскрыл свою папку и извлек из нее пачку собственноручно изготовленных на компьютере казенного вида бланков — «постановления» на производство арестов и обысков. Все — с «печатями». На некоторых он, сознательно совершая грубейшую ошибку, нашлепал слово «Ордер». Никаких ордеров на арест в природе не существует, но немалая часть наших сограждан убеждена, что именно так и должен называться документ: «Ордер на обыск», «Ордер на арест»… Наверное, так страшнее. «Идя навстречу общественному мнению», Купцов изготовил несколько «Ордеров». И вот они — подишь ты! — пригодились…
— Не хочу… Не хочу из-за Андрюшки в тюрьму, — тихо произнес Мамедов…
— Алло, Брюнет! Здорова!.. Извини, что так поздно… Ага… Короче, нам с инспектором Купцовым на завтрашний вечер, начиная часиков с восьми, потребуется сценическая площадка в «Альфонсе». Обязательное условие — отдельный кабинет. Но не как обычно, а нам желателен тот, что в самом конце зала, возле прохода к подсобным помещениям. Так что ты прямо сейчас позвони Гене. Кстати, он тоже может понадобиться в качестве декорации. Не исключено, что клиент бывал в «Альфонсе» и может знать хозяина в лицо… Какой клиент?.. Хм… Не хотелось бы сглазить, но, похоже, есть шанс непосредственно пообщаться с нашим героем-любовником… Да… А как же! Стараемся соответствовать, Виктор Альбертыч…
С самого начала «история с саблей» выглядела классическим «глухарьком». Тем не менее Купцову отчего-то казалось, что они с Димкой все равно отыщут Андрея. Уверенности, конечно, не было. Ее, собственно, в подобного рода делах почти никогда нет, но Леонид все же считал, что они в конечном итоге выйдут на Андрея. Так оно и случилось. И если отбросить ложную скромность, следует признать, что сработали решальщики красиво. Здорово сработали — при минимуме информации вычислили «романтика» менее чем за неделю.
Идея назначить встречу Русакову в «Альфонсе» принадлежала Купцову. Когда тот, еще будучи в адресе Мамедова, поделился ею с Димой, напарник спросил:
— Тебе это надо?
На что Леонид ответил по-армейски коротко:
— Надо.
Петрухин пожал плечами и высказался в том духе, что, дескать: фиг с тобой, так уж и быть — поменяемся на время ролями. Теперь: ты — начальник я — дурак. Валяй, крути свое шоу.
Вот прямо так и сказал: ШОУ. А какое, к черту, шоу, если Купцов всего лишь хотел помочь человеку?
— Не человеку, а женщине! — глумливо поправил Петрухин. — Ладно, валяй, крути свое шоу! — после чего позвонил Брюнету и договорился об отдельном кабинете в «Альфонсе».
Когда добро от хозяина заведения было получено, правильным образом обработанный господин Мамедов набрал заветный, лишь узкому кругу избранных известный номер господина Русакова и предложил встретиться в четверг вечером в ресторане на Загородном. «На хрена?» — поинтересовался Андрей. В ответ Этибар-оглы заученным тоном поведал, что, мол, есть хорошее дело.
— …Хорошее?
— Совсем хорошее, да. На десять тысяч баков.
— Не вопрос, на десять готов хоть сейчас. Ну да — завтра так завтра…
Русаков стоял у окна, курил в распахнутую форточку и, задумавшись о своем, невидящим взглядом следил за пролетающими по утреннему проспекту машинами. Похоже, сегодня имели место быть и последняя ночь, и последняя женщина в его растянувшейся почти на год питерской одиссее. Которую сам для себя Андрей цинично окрестил как «Клуб одиноких бабец сержанта Пеппера, или Чёс по невским дурочкам».
Накануне ему позвонил Анатолий Яковлевич и в свойственной его племени манере принялся стенать, крутить вола, сбивать цену до двадцати пяти и в итоге был категорически послан подалее Синая. Старый дурак! Сколько драгоценного времени из-за него было потеряно! Ну да, положим, потеряно не совсем впустую — с одной только пышнотелой бухгалтерши Ларисы Русаков выдоил три тысячи зеленых. А теперь вот имелись все шансы «развести на патриотизм» восторженную сосочку Леночку. Но — все равно. То были не те деньги, ради которых стоило рисковать, продолжая отсвечивать в Питере. Так что сегодня, сразу после вечерней встречи с Мамедовым, Андрей собирался выдвинуться на машине в столицу, где спрос на раритетные вещицы традиционно превышает предложение. И уже тогда, пристроив сабельку в щедрые руки, можно будет со спокойной душой ехать в Марбелью. Хватит с него этих совковых приключений! Если уж продолжать работать маску жиголо, то лучше мутить темы с тамошними вдовствующими миллионершами, а не с нашими разведенками и нищебродками…
Толкая перед собой сервировочный столик, в спальню почти торжественно прошествовала Лена. В отличие от Русакова, на котором из предметов одежды сейчас наличествовало одно лишь обернутое вокруг бедер банное полотенце, наготу хозяйки дома целомудренно прикрывал атласный китайский халатик с драконами. Впрочем, именно что «прикрывал» — не более того.
Подкатив столик к креслу, мягко ступая по ковру, Лена подошла к Русакову и осторожно коснулась кроваво-алыми («исключительно блядскими», на утонченный вкус Русакова) ноготками рубца шрама под его левой лопаткой:
— Это… оттуда?
— Да, — не оборачиваясь, подтвердил Андрей. И сухо откомментировал: — Было дело. Под Ачхой-Мартаном.
— Больно было?
— Терпимо.
— Бедненький.
— Смотря с чем сравнивать. Если с парнями, которые там полегли, можно сказать, что я — настоящий богач. — Русаков отщелкнул окурок в форточку, обернулся и одарил девушку лучистой улыбкой. — Ух ты, красотища какая!
— Перестань! — смутилась Лена. — На самом деле, это все, что я смогла сообразить на скорую руку. Вот только мяса в доме нет. А я знаю, что мужчину обязательно нужно кормить мясом.
— Вообще-то, я имел в виду этот халатик, — он притянул девушку к себе и нежно поцеловал в макушку. — Хотя, конечно, без халатика оно еще лучше.
— Скажешь тоже… Садись, кушай, пока все не остыло.
Русаков послушно опустился в кресло.
Придвинув к нему столик, Лена села на банкетку напротив. Она поставила локти на обнажившиеся колени, подперла ладонями пухленькие щечки и с обожанием принялась наблюдать за тем, как «ее мужчина» завтракает.
— …Ммм… объедение… Если честно, уже и забыл когда последний раз ел домашнюю пищу. У нас ведь там как? Щи да каша, консервы да концентраты.
— Бедненькие… Ой! Андрюш! Во сколько у тебя самолет?
— Через три с половиной часа.
— Давай я пока закажу такси.
Русаков посмотрел на нее смущенно:
— Ленушка, ты же знаешь, у меня каждая копейка на счету. Лучше я эту тысячу — или сколько там сейчас «Пулково»? — потрачу на лишнюю упаковку лекарств… Ничего, общественным транспортом доберусь. Не жили богато — неча и начинать.
— Ой, совсем забыла! — всплеснула руками девушка и торопливо выскочила из комнаты.
Через минуту она вернулась и, покрывшись румянцем смущения, словно бы виновато протянула Андрею пачечку тысячных купюр:
— Вот, Андрюша, возьми.
— Ты что, с ума сошла?! — возмутился Русаков. В праведном гневе своем он даже легонько стукнул кулаком по столешнице. Громко звякнула ложка в фарфоровой чашке. — Гусары, да будет тебе известно, денег не берут! А офицер спецназа — это гусар в квадрате. Если не в кубе.
— А я и не тебе их даю, а твоему товарищу. Ты ведь сам говорил: операция дорогостоящая. Ведь так?
— Допустим.
— Вот и возьми. В конце концов, вы за нас там кровь проливаете! Жизнью рискуете. Что это по сравнению с какими-то там деньгами?
Русаков не торопился с ответом, и в спальне установилась непривычная звенящая тишина.
— Ну я даже не знаю… — Еще немного поколебавшись для приличия, Андрей вздохнул и… взял деньги. — Хорошо, будь по-твоему. Я обязательно передам Димке, что это ему прислала единственная чудом сохранившаяся в наши дни добрая фея.
— Скажешь тоже! — еще сильнее зарделась Лена. — Добрый фей — это у нас ты! Добрый, сильный и смелый! — Не в силах далее сдерживаться, она присела на ручку кресла и крепко стиснула Русакова за шею. — Господи, Андрюша, как же я тебя люблю! Ты еще даже не улетел, а я уже по тебе скучаю!
Смиренно принимая ласки, свободными руками Андрей продолжил намазывать джем на булку. Потому как позавтракать и в самом деле не мешало — день обещал быть хлопотным: в беготне да в разъездах…
В половине восьмого решальщики в полной боевой готовности сидели в салоне «фердинанда», припаркованного метрах в тридцати от главного входа в «Альфонс». Геннадий Юрьевич уже несколько часов как находился внутри, на привычном капитанском мостике, а пять минут назад на их глазах в сопровождении Влада в ресторан проследовал понурый янычар Мамедов. В общем, как некогда было сказано в классическом произведении, гости потихонечку съезжались на дачу. Где им предстояло отыграть последнюю часть марлезонского балета…
— О! А вот и наша Ассоль! — первым заприметил спешащую по тротуару женщину Петрухин и предупредительно катнул в сторону дверцу микроавтобуса: — Анна Николаевна! Мы здесь!
Через пару секунд в салон «фердинанда» просочилась крайне возбужденная «потерпевшая» и в нарушение всех правил этикета, безо всяких дежурных приветствий, оглушила/прожгла решальщиков нервическим возгласом/взглядом:
— Вы… Вы нашли его?!!!
— Добрый вечер! Милости прошу к нашему шалашу! — галантно предложил даме руку, а вкупе с оной свое место в шезлонге Петрухин. — Присаживайтесь!
— Что же вы молчите? Вы ведь нашли его, так?
— Хм… Пока не то чтобы нашли, но, скажем так, заочно вычислили, — вкрадчиво вступил в разговор Купцов. — Но если все сложится так, как мы загадали, через тридцать минут… вернее, уже через двадцать, возможно, познакомимся с вашим Андреем лично.
— Я пойду с вами! — решительно заявила Анна Николаевна.
— А вот это было бы крайне нежелательно, — нахмурился Петрухин. — По крайней мере до поры до времени.
— Я пойду с вами!
— Анна Николаевна, голубушка! Поймите! Вот, скажем, мы с инспектором Купцовым ничего не понимаем в дизайне интерьеров, а потому никогда не стали бы навязывать вам свои услуги в этом непростом деле. Вы же сейчас пытаетесь навязать нам…
— Я благодарна вам за вашу работу, но теперь, когда Андрей нашелся…
— Вообще-то мы ищем не Андрея, а саблю.
Анна Николаевна с плохо скрываемым негодованием посмотрела на Петрухина, и Леонид поспешил дипломатически вмешаться:
— Господа и дамы! Не будем ссориться. Предлагаю компромиссный вариант. Который, надеюсь, устроит всех…
Яна хлопотала у плиты, занимаясь крайне нелюбимым делом — изготовлением ужина. Кулинар из нее был тот еще, потому за эту важнейшую составляющую домашнего очага в их семье традиционно отвечала бабушка. Однако на днях Ольга Антоновна укатила по путевке в областной санаторий «Дюны», и кухонные заботы дополнительным грузом легли на и без того натруженные, пускай бы даже и не совсем хрупкие, «юридические плечи».
Возясь с продуктами, Асеева периодически бросала взгляды в окно, осуществляя родительской контроль за детской площадкой, на которой дурачились Глеб и его подружка — соседская девочка Оленька. Так уж исторически сложилось, что с первых лет жизни сын все больше общался с девчонками. В этом не было ничего дурного, кабы не то обстоятельство, что Глеб рос без отца. И хотя Яна намеренно старалась не окружать сына чрезмерной опекой, она частенько с тревогой думала о том, что недостаток мужского влияния в будущем может сыграть с сыном дурную шутку. Ведь именно сейчас, в эти самые предшкольные годы у детей и происходит, как пишут в умных книжках, «основное становление личности». А также формируются «стереотипы поведения» — как ролевого, так и, извините, полового. По мнению Асеевой, для общения сыну очень не хватало мужчин. Мужчин в качестве наставников, героев, друзей, примеров для подражания и противовеса ей самой, бабушке, тетушкам, племянницам и двоюродным сестрам. Хотя в данном конкретном случае никаких вопросов к дружбе Глеба с Оленькой у Яны, безусловно, не было.
Славная то была девочка, равно как и ее баба Шура. Которая частенько выручала Яну в тех случаях, когда сына категорически не с кем было оставить. В отличие от бабы Шуры, пятидесятипятилетняя Ольга Антоновна все еще чувствовала себя полной сил женщиной «бальзаковского возраста», а потому домоседкой не слыла, ведя активный, чуть ли не полубогемный образ жизни. Где на первом месте стояли театры, выставки, кинопремьеры, путешествия. И только потом — домашние хлопоты. Ну да, слава богу, что мать хотя бы любила готовить. То уже был огромный плюс для Яны с ее извечным ненормированным рабочим графиком…
В очередной раз покосившись в окно, Асеева увидела, как во двор мягко вкатила незнакомая, явно пришлая «хонда» и затормозила возле детской площадки. Из иномарки вышел высокий, спортивного телосложения молодой парень и — о ужас! — направился прямиком к играющим детям. С внезапно нахлынувшим чувством непонятной тревоги Яна бросилась к окну, всмотрелась в номер и… отшвырнув поварешку, помчалась в прихожую. Так как после недавних событий доселе невостребованное знание о том, что «35-й регион» означает принадлежность к Вологодской области, прочно засело в подкорку.
Судорожно схватив лежащую на трюмо сумочку, она — не с первого раза и ломая ногти — открыла замки и в чем была — в домашнем халатике и резиновых шлепанцах, — не дожидаясь лифта, сломя голову понеслась вниз по лестнице…
В благостном предвкушении разворачивавший шоколадную обертку Глеб вдруг округлил глаза да так и застыл на месте. Потому что ТАКОЙ свою маму он еще никогда не видел!
Разъяренной фурией Яна вылетела из подъезда, бросилась к детской площадке и, подскочив со спины к незнакомому парню, схватила того за шиворот — отталкивая в сторону и вклиниваясь между ним и детьми:
— Убирайтесь отсюда! Быстро!
— Э-э-э-э… Женщина, вы чего? — оторопело и даже слегка испуганно воззрился на нее товарищ из Вологды.
— А ну пошел отсюда! Я кому сказала?!!!
— В каком смысле «пошел»?
— В прямом! Отойдите от детей! Иначе я за себя не ручаюсь! — С этим словами Асеева трясущимися руками раскрыла сумочку и достала из нее травматическую «Осу». Кою наставила незнакомцу в живот.
— Женщина! Вы что, больная?
— Это ты у меня сейчас на больничный сляжешь!.. Кто тебя прислал? Бажанов? «Тарасовские»? — Травматика заходила в руке ходуном, и теперь ствол смотрел парню критично в лоб. — Говори!
Истерично завопила отошедшая от первоначального шока подруга Оленька. Она бросилась к незнакомцу, прижалась, обхватив его за колени и давясь слезами, заголосила:
— Тетя Яна! Не надо! Не убивайте дядю Костю!
Асеева недоуменно посмотрела на девочку, затем перевела взгляд на обалдевшего сынишку, на его кулачок, в котором таяла крепко стиснутая шоколадка и лишь теперь начала что-то такое соображать:
— Дядя Костя? Почему дядя? Какой дядя?
— Батюшки мои! Что тут у вас происходит?! — Это на них уже набегала запыхавшаяся, вусмерть испуганная соседка. — Яна! Ты чего с пистолетом-то?.. Костя, сынок, вы чего тут?!
— Костя? — растерянно пробормотала Асеева. — Баба Шура — это что, ваш сын?
— Ну да. Младшенький мой. Вот, на побывку приехал. Из Вологды. Да что тут у вас случилось-то?
— О господи! Какая же я дура! — Всё, теперь уже сама Яна была на грани истерики и едва сдерживалась, чтобы не сбиться на рыдания. — Простите меня! Ради бога!.. Баба Шура, Костя, Оленька… Я… Я просто подумала… О господи…
— Хм… Однако! — смущенно потер лоб молодой человек. — Весело тут у вас в Питере, ничего не скажешь.
Яна в отчаянии приложила ладони к груди и умоляюще попросила:
— Еще раз — извините меня!
— Да ладно… Чего уж там…
— Глеб, идем домой! — Асеева вцепилась в руку сына и, пошагово спотыкаясь в своих нелепых шлепанцах, потащила его в сторону подъезда.
— Ма, а ты чего, а?
— Ничего, Глеб, ничего. Не обращай внимания.
— А это у тебя всамделишный пистолет?
— Нет, конечно. Он… он игрушечный.
— Жалко. А ты… ты дашь мне его, поиграться?
— Не сейчас. Потом. Как-нибудь.
— А зачем ты в дядю Костю целилась?
— Просто… Просто я немного испугалась. За тебя…
— Ты поэтому плачешь? Потому что испугалась?..
— Да я и не плачу вовсе… Это я так… Лук на кухне резала, вот и… Пойдем, идем скорее… О, господи! Стыд-то какой…
Театр уж полон. Ложи блещут…
Двое ведущих актеров, персонаж второго плана и пара статистов покамест размещались «за кулисами» в уютном отдельном кабинете ресторана «Альфонс» и ждали Русакова. Тот должен был подойти еще пять минут назад, но немного запаздывал… Ах да! В качестве пресловутого «Deus ex machina»[28] в непосредственной близости к сцене размещался и еще один персонаж этой драмы. Однако он, этот персонаж, так же как «шеф» из третьей части «Неуловимых», должен был появиться «в последний момент».
Сидящий строго напротив решальщиков «персонаж второго плана», он же торговец «эксклюзивным секонд-хендом» Этибар-оглы, выглядел нынче неважно: бледный, осунувшийся… только усы висят черные, героические. Склонившись над коньяком, Мамедов молча и мрачно пялился на незашторенный вход в кабинет, мучительно ожидая своего эпизода в срежиссированном Купцовым шоу. По правую руку от него на халяву дул пиво брюнетовский охранник Влад, арендованный в качестве физподдержки на случай, если Русаков окажется излишне эмоционален. К слову, сам Виктор Альбертович обещал подскочить в «Альфонса» сразу после того, как отбудет положенный номер на устроенной в Смольном тусовке для «отцов города». Наконец, здесь же сейчас присутствовал хозяин заведения, а по совместительству «статист» — Геннадий Юрьевич Шепитько. В суть предстоящего действа его посвятили лишь в общих чертах, а потому заинтригованный Шепитько пребывал в состоянии легкой эмоциональной возбужденности, которую заглушал галлонами кофе…
— Ты чего такой мрачный, Этибар? — попробовал разрядить обстановку Купцов. Опасаясь, как бы в таком состоянии «дебютант» Мамедов не выпал из роли и не наломал дров.
— Отстань от человека! Может, он в первый раз друга закладывает. Вот и переживает, — насмешливо предположил Петрухин.
— Э-э-э… Пачему «закладывает»? — насупился «янычар». — Зачэм обидные слова гаварышь, да? Я дабравольно ему позвонил. Помощь следствию хачу оказать, да?
— Ага. Все вы — добровольцы. После того как вам яйца дверью прищемишь, — хмыкнул Дмитрий. Но тут, перехватив напряженный взгляд Мамедова, оборотился и увидел, как в зал заходит импозантный мужчина в дорогом костюме. — Ну наконец-то! Соизволили появиться!..
Да, несомненно это был он — Андрей Васильевич Русаков: уроженец славного города Чудово, последний романтик, с шейным платочком на шее и строчками Бродского в голове.
Впрочем, на этот раз платочка и Бродского при нем не было. Равно как и сабельки второй половины восемнадцатого века. А был просто весьма элегантный и уверенный в себе Андрюша Русаков. В демократическом клетчатом пиджаке а-ля Собчак.
— Пригласи его сюда, — шепнул Дмитрий, и Мамедов, механически вскинув руку с перстнем на мизинце, помахал партнеру. Тот его жест приметил и легко двинулся в направлении отдельного кабинета.
Еще неделю назад ни Петрухин, ни Купцов и знать не знали о существовании этого человека. Впрочем, тогда решальщики ничего не знали и об Антоне Старостине, Этибаре-оглы и Анне — она же Нюшка — Николаевне. Равно как о существовании ее брата и сабли с жемчужинами внутри клинка.
Русаков пересек зал, остановился у входа в кабинет и цепко вперился в компанию мужчин внимательными умными глазами. В какой-то момент Леониду показалось, что он смотрит на них с иронией и уже догадывается, кто они и зачем пригласили его сюда. Хотя и понимал, что это не так. Что почуяв хоть какую-то опасность, Русаков элементарно бы сюда не явился.
— Добрый вечер, — приветствовал всех сразу Андрей, отчего Этибар-оглы вдруг закашлялся, подавившись коньяком.
Петрухин грохнул его кулаком по спине, а поднявшийся навстречу Купцов также за всех ответил:
— Добрый вечер, Андрей. Ждем вас с нетерпением.
— Прошу прощения за опоздание — пробки.
После удара по спине Мамедов кашлять перестал и вполне нормально, очень близко к оригинальному авторскому тексту, представил всех друг другу. С его слов выходило, что Русаков — его старый партнер по бизнесу, а все остальные — Дмитрий, Леонид, Геннадий и Влад — партнеры новые. У которых есть очень выгодное предложение.
Мужчины пожали друг другу руки и расселись за столом. При этом Андрею досталось единственное свободное место — спиной к общему залу и ко все еще незашторенному входу в кабинет.
— Не желаете карту вин? — на правах хозяина банкета предложил Шепитько.
— Нет, спасибо, я за рулем. Если можно — кофе.
— Не вопрос. Влад, не в службу, а в дружбу — метнись за официанткой! — попросил Геннадий Юрьевич, строго следуя купцовскому сценарию.
Телохранитель понимающе кивнул, отставил пиво и шагнул в зал. А покамест ничего не заподозривший Русаков закурил и поинтересовался:
— Вы тоже по секонд-хенду трудитесь?
— Да, — подтвердил Петрухин, — по секонду трудимся последнее время. Но мы по совсем старому секонду… восемнадцатый век.
— Простите? — произнес Русаков, и голос у него чуть-чуть изменился.
Впрочем, совсем чуть-чуть, почти незаметно.
— Восемнадцатый век… вторая половина.
— Это, господа, уже не секонд-хенд. Это уже антиквариат.
После этих слов Андрей еще раз внимательно оглядел присутствующих и полуобернулся в сторону выхода, где неприятно уперся взглядом в, оказывается, не ушедшего, а всего лишь переместившегося ему за спину Влада.
В следующий момент театральным занавесом тяжело ухнула штора, и отдельный кабинет оказался отгороженным от остального разгульного ресторанного мира. Всё, вот теперь приватность предстоящего непростого разговора была обеспечена!
Русаков что-то пробормотал себе под нос (кажется, это было «попал») и… улыбнулся. Получилось это у него не вполне неискренне. Но Андрей, похоже, изо всех сил старался выглядеть джентльменом до конца.
Тянуть далее не имело смысла. Пора было расставлять точки.
— Где сабля, Андрей Василич? — спросил Купцов.
В ответ Русаков молча и глубоко затянулся, посмотрел на вопрошавшего с прищуром и сказал:
— А вы, собственно, кто? Разве я обязан отвечать на ваши вопросы?
— Хороший вопрос, — не удержавшись, крякнул Петрухин.
«Хороший вопрос», — повторил про себя и Купцов, неприятно подумав, что недооценил этого юношу со школьной фотографии — с открытым и честным взглядом и комсомольским значком на лацкане темного пиджака.
— Они из уголовного розыска, Андрей, — не поднимая глаз, пробормотал Этибар-оглы Мамедов.
— Правда? — удивился Русаков. — Хм… Что-то мне не несут мой кофе. — После чего снова обвел глазами: и бойца за спиной, и внимательные лица решальщиков, и репродукцию с полуэротической сценкой на стене.
Обвел и остановил взгляд на висевшей напротив бархатной шторе, скрывавшей… э-э-э-э… нечто. Интересно, почему он остановил взгляд именно на этом куске лилового бархата? Почувствовал что-то?
Петрухин сделал глоток пива и с максимально доверительной интонацией попросил:
— Брось, Андрюха, не понтуй! Вещь ты взял дорогую. Отдать все равно придется. Ты же не пацан и сам все понимаешь.
— Нет, я определенно ничего не понимаю. Что значит: «Взял вещь»? Я украл ее?
Шепитько коротко хохотнул:
— Слушайте, парни, у меня тут в подвале есть пустующие холодильники. Как вы смотрите на то, чтобы остудить этого красавца?
— Отрицательно! — опережая остальных «парней», возразил Русаков. — Неужели вы думаете, что ваша заказчица простит вам такие методы в отношении меня?
— А если простит? — с вызовом спросил Купцов.
— Чушь, джентльмены, чушь. Вам заказали найти меня… Ну что ж, вы нашли. Браво. Не ожидал. Даже не могу себе представить, как вы это сделали… но все-таки сделали. На этом ваша миссия выполнена, вы свободны. С Анной я все вопросы решу сам. Можете ей позвонить и сказать, где мы находимся. Уверен, она мигом примчится. Потому что любовь, как известно, окрыляет.
Петрухин от такой неприкрытой борзости едва не поперхнулся, прямо как минутами ранее Этибар-оглы. А вот Купцову резко сделалось противно. Противно и мерзко. И столь же резко обоим решальщикам захотелось дать «романтику» Андрюше по морде… Ну да — известно ведь у кого мысли-то сходятся.
— А если ты, Русаков, заблуждаешься? — первым оправился от возмущения Дмитрий. — Что, если нам заказали найти тебя и мочить до тех пор, пока ты не отдашь саблю?
— Да бросьте вы! Нюшка, что ли, меня мочить заказала? Да она кипятком обоссытся, как только услышит мой голос… а то сабля какая-то! У меня с Нюшкой любовь.
Он произнес эти слова с откровенной издевкой. И… снова посмотрел на штору.
— А, пожалуй, Гена, ты прав про холодильник, — как можно равнодушнее резюмировал Петрухин. — У Андрюши кровь кипит ОТ ЛЮБВИ. Я думаю так: посидит сутки — вспомнит про саблю. Мало будет — добавим еще сутки. Мало — еще добавим. Заодно и с любовью все проблемы решатся, потому что после трех суток в холодильнике завянут помидоры, и никакой любви уже точно не будет. Разве что ПЛАТОНИЧЕСКАЯ.
Этибар-оглы посмотрел на Дмитрия с откровенным испугом. Видимо, яйца были самым главным сокровищем в его жизни.
Шепитько растянулся в хищной улыбке и приказал:
— Влад! Кликни там из зала Жеку. На пару с ним пакуйте товарища и — в холодильник. В секцию «В». Холод на максимум.
— Ай вай! — воскликнул Мамедов, выкатывая глаза.
Но тут с мерзким звуком колец, скользящих по латунной проволоке, отлетела в сторону лиловая портьера, и не менее (а то и поболее!) театрально обозначившаяся за ней Анна Николаевна болезненно вскрикнула:
— Прекратите!.. Прекратите немедленно! Это же… стыдно.
Вскрикнула — словно выстрелила. Аки то чеховское ружье, которое обязано шмальнуть.
Немой сцены, как у Гоголя, не получилось. Охранник Влад, конечно, оторопел. И Мамедов тоже оторопел. А вот Андрей Васильевич Русаков — нет. Он живо поднялся с места, глаза его сделались глубокими и теплыми.
— Аня! — сказал он. — Аня, я ведь знал, что ты где-то рядом. Я чувствовал. Сердце-то не обманешь!
Купцов огорошенно взглянул на Анну Николаевну и вдруг отчетливо осознал, что ловить решальщикам здесь больше нечего.
Всё, окончен спектакль. Режиссеры освистаны, недовольная публика покидает театр. Ибо пьеса оказалась, мало того что провальной, так еще и с открытым финалом…
Из «Альфонса» они ушли вдвоем.
Нюшка и Русаков ушли под руку и вдвоем… Проводив парочку изумленным взглядом, ресторатор Шепитько забористо матюгнулся и сказал:
— Не, ребята, никогда я этих баб не понимал.
— А сейчас? — мрачно спросил Петрухин.
— И сейчас ни рожна не понял. Здесь, в кабаке моем, такие бывают фемины — беда! По три высших образования, миллионные счета за бугром, заводы-газеты и все такое. Плюс, разумеется, внешность. Но ведь из-за какого-нибудь сопляка со смазливой рожей могут истерику закатить. Последнее — и снять, и отдать. Целку обратно заклеить, буфера силиконом накачать… Не, не пойму я баб!
— Вай-вай, беда с этим баб, — посочувствовал хозяину «Альфонса» господин Этибар-оглы Мамедов.
Дмитрий с деланым изумлением поворотился к нему:
— Ты еще здесь, янычар секонд-хендовый? А ну — брысь отсюда!
Мамедов пулей подорвался с места и с небывалым облегчением метнулся через общую залу на выход. Он так спешил, что в районе гардероба едва не сбил с ног степенно входящего Брюнета.
Рассыпаясь в цветистых восточных извинениях, Этибар-оглы счастливо улетучился, а Виктор Альбертович, продолжая ворчать, добрел до кабинета друзей.
Где так и застыл на пороге, удивленно осматриваясь.
— Не понял? А где?.. — В ответ на немой начальственный вопрос Купцов лишь виновато развел руками. — Хм… Похоже, всё самое интересное я пропустил?
— Есть такая буква в этом слове, Витя, — буркнул Петрухин.
— Но хотя бы водки мне здесь предложат?
— Само собой! Присаживайся, дорогой! — вскинулся Геннадий Юрьевич. Освободив почетное гостевое место, он отлучился, дабы лично сделать ВИП-заказ.
— Ну как там в Смольном? — дежурно поинтересовался Дмитрий, оттягивая доклад по «сабельной тематике».
— Да все как всегда: шаркуны, лизоблюды, пидорушки и прочие моромои. Ах да! Вы последние новости слышали?
— Не-а. А чего стряслось?
— Знакомую вам идиотку, госпожу Нарышкину, сегодня утром обратно на краже прихватили. В торговом центре «Родео-Драйв».
— Оп-па! Недолго музыка играла! — заржал Петрухин. — Как же это местные «особисты», злыдни эдакие, осмелились на святое руку поднять?
— Да, говорят, они там протупили и не сразу воткнулись, что за баба и с чем ее едят? А рядом, как на грех, журналюга тусовался, с «Фонтанки.ру». Этот сразу смекнул что к чему. Отзвонился в редакцию, ну и понеслось…
— С «Фонтанки»? Эти — да, эти могут. Там журы на всю голову отмороженные. За что, кстати, и ценю… М-да… А ведь у меня с того раза визиточка Нарышкина где-то оставалась. Надо будет разыскать и позвонить. Принести, так сказать, соболезнования.
— Тогда заодно расскажи ему, что аналогичный случай имел место с женой губернатора, — посоветовал Купцов.
— Это какого? — заинтересовался Брюнет. — Неужели старика Батурина?
— Нет. Это другой губернатор. Из Иркутска образца второй половины девятнадцатого века.
— А это, господа, уже не секонд. Это уже антиквариат, — копируя русаковские нотки, болезненно припомнил Петрухин.
Брюнет подобной иронии, ясное дело, не понял, а потому уточнил:
— Так что там за антикварная история?
— А история гласит, что у тогдашнего губера тоже была жена-клептоманка. И по этой причине во время походов по магазинам и лавкам ее всегда сопровождал специально обученный солдат.
— Чтобы по рукам бил, что ли?
— Нет. Просто он запоминал, какие супермаркеты… или что там у них тогда было?.. посещала вороватая первая леди, заходил туда позжее и расплачивался с владельцами за похищенное из специального губернаторского фонда.
— О как? Прикольно. Кстати, я бы на их месте подкручивал счетчик.
— Думается мне, именно так они и поступали.
— Толково.
Возвратился Геннадий Юрьевич в сопровождении очаровательной официанточки, которая сноровисто заменила приборы и, водрузив в центр стола запотевший графинчик, удалилась за горячим.
Явно истосковавшийся по выпивке Брюнет тут же взялся банковать:
— Ладно, хлопцы, давайте-ка накатим! Вот только… Я так и не понял: за что мы все-таки пьем? За победу или поражение?
— А хрен его знает! — пожал плечами Петрухин. — Можно и так повернуть, а можно и эдак. Диалектика, блин.
— Ну тогда ограничимся нейтральным — за любовь!
Мужчины шумно чокнулись, выпили, потянулись за закусками.
— И все-таки — удивительная женщина! — вырвалось у Купцова тяготившее подсознательное.
— Ты о ком? — уже чутка пьяновато уточнил Дмитрий.
— Об Анне… о ком же еще?
— Может, и удивительная, но дура, доложу я тебе, редкостная.
Леонид не стал с ним спорить, понимая, что это бессмысленно. Тем более что с общепринятой точки зрения Петрухин был прав.
— Есть такие бабы, — авторитетно заявил Брюнет, продолжавший пребывать в неведении относительно финала «сабельной истории».
— Какие? «Такие»?
— Которым всласть лишь те мужики, что об них ноги вытирают. Вот у меня тоже была подобная военно-морская история. В Москве. Лет эдак десять назад. Короче, перегоняли, помнится, мы в столицу две фуры с паленым «Абсолютом»…
Больница при РНИИ травматологии и ортопедии имени Р. Р. Вредена.
По адресу ул. Захарьевская, 19, располагается Управление экономической безопасности и противодействия коррупции ГУ МВД России по Санкт-Петербургу и Ленинградской области. Это подразделение до «суперреформы» называлось УБЭП, а еще раньше ОБХСС Однако — вывеска меняется, бланки переделываются, а этих парней на профессиональном арго по прежнему зовут БэХи.
Если у начальника склада последняя мышь от голода повесилась, он все равно — начальник склада, уважаемый человек. А не какой-нибудь там «кап-два».
На момент описываемых событий — министр спорта, туризма и молодёжной политики Российской Федерации.
Фраза принадлежит злодею Фоксу из «Места встречи…». Дословно: «А это ещё ничего не доказывает, начальник. Я действительно припоминаю, я пил с Ларисой вино, „Кюрдамюр“, но это было на Пасху».
Тема была предельно проста: суточные выделялись из расчета на полноценную кормежку в зарубежных поездках, между тем, как правило, спортсменов обеспечивала питанием принимающая сторона.
Здесь — административно-хозяйственная часть
Здесь — цит. из к/ф «Мимино».
«Я не знакомлюсь!»
Подробности этой истории — см. «Решальщики», книга первая «Перезагрузка».
Здесь — Финляндский вокзал
Здесь — парафраз на поэтический текст Саши Черного: «Здравствуй, Муза! Хочешь финик?»
Поскольку вторая половина субботы в жизни наших героев и антигероев оказалась чрезвычайно богатой на события, в данной конкретной главе, по образу и подобию мобильных операторов, мы временно переходим на «поминутную тарификацию».
Карамелизированный в вине осьминог (блюдо средиземноморской кухни).
Как мы помним по предыдущим историям, в качестве мелодии звонка на трубке Петрухина установлена «Песня красноармейца» из т/ф «Кортик» (муз. Ст. Пожлакова, стихи Б. Окуджавы).
Здесь НВФ — незаконное вооруженное формирование (
В данном случае речь идет о фильме «Черная роза — эмблема печали, красная роза — эмблема любви».
Цитата из «народного» варианта некогда популярного стихотворения Евг. Долматовского «Пуговка» (1939 г.).
Бывший дачный поселок Совета Министров СССР.
Питерское сленговое название Санкт-Петербургского университета телекоммуникаций им. Бонч-Бруевича.
«Парадное оружие XVII–XIX веков»
Может, конечно, и байка. Однако знакомые утверждали, что на одном из расклеенных на столбах объявлений о приеме на работу в кавказскую забегаловку эта «должность» именовалась именно так!
Комбинация кубиков «6:2» (
Комбинация кубиков «4:4» (
«Deus ex machina» (лат. «Бог из машины») — выражение, означающее неожиданную, нарочитую развязку той или иной ситуации, с привлечением внешнего, ранее не действовавшего в ней фактора. В античном театре выражение обозначало бога, появляющегося в развязке спектакля при помощи специальных механизмов и решающего проблемы героев.