Транк-дротик проносится мимо его головы — так близко, что едва-едва не задевает мочку уха. Второй дротик пролетает под мышкой — кажется, даже виден дымящийся след, как после самолета, — и, тихо звякнув, втыкается в мусорный бак где-то впереди, в тесном проулке.

Льет дождь. Хотя стоит позднее лето, небеса разразились грозой чуть ли не библейского масштаба; но такая погода беглецу только на руку — сплошная стена воды мешает его преследователям-юнокопам как следует прицелиться.

— Сынок, не убегай — себе же хуже сделаешь! — взывает один из копов.

Он бы расхохотался, если бы не дышал с таким трудом. Если его поймают, то расплетут — что может быть хуже этого? И как юнокопу хватает самонадеянности называть его сынком, когда мир больше не видит в беглеце представителя человеческой расы? С точки зрения человечества, он не более, чем предмет. Мешок, набитый биоматериалом, созревшим для использования.

За ним гонятся то ли два, то ли три юнокопа. Как-то не хочется поворачиваться, считать; когда ты бежишь от смерти, в отчаянной попытке остаться целым — не играет роли, сколько их там у тебя за спиной: один, или десять, или сто. Значение имеет лишь одно — что за тобой гонятся и ты должен бежать быстрее.

Мимо свистит очередной дротик — но не так близко, как все прежние. Юнокопы так разозлились, что становятся небрежны. Вот и хорошо. Он пробегает мимо забитого под самую крышку мусорного бака и переворачивает его, надеясь еще больше задержать охотников. Проулку, кажется, не будет конца. Он и не упомнит, чтобы в Детройте были такие длиннющие проулки. Но вот, наконец, ярдах в пятидесяти впереди показывается выход, и беглец уже предвкушает свободу. Сейчас он вырвется в гущу городского движения. Может, даже спровоцирует автомобильную аварию, как Беглец из Акрона. А вдруг и ему попадется какой-нибудь десятина, которого можно было бы использовать в качестве живого щита. И чем черт не шутит — а ну как и ему повезет встретиться с красавицей-беглянкой. Теперь у него есть цель, и от этих мыслей в изнуренном теле словно открывается второе дыхание — он увеличивает скорость. Копы остаются далеко позади, и в нем зажигается искра надежды — редчайшего товара, который всегда в дефиците для того, кто ценится дешевле, чем сумма раздельных своих частей.

Однако в следующую секунду надежду затмевают силуэты еще двух юнокопов, блокирующих ему выход из проулка. Он в ловушке! Оглядывается: преследователи замыкают круг. С ним покончено — ну разве что отрастить крылья и улететь…

И в этот миг из темного дверного проема рядом слышится:

— Эй ты! Давай сюда!

Кто-то хватает его за руку и затаскивает в открытую дверь как раз в тот момент, когда мимо свистит залп транк-дротиков.

Таинственный спаситель захлопывает дверь. Впрочем, что с того? Сидеть в окруженном доме ничуть не лучше, чем в блокированном проулке.

— Сюда! — говорит незнакомец. — Вниз.

Он ведет его по расшатанным ступенькам в сырой подвал. В тусклом свете беглец пытается рассмотреть своего спасителя. Тот, похоже, года на три-четыре старше него — восемнадцать, ну, может, двадцать лет. Бледный, тощий, с сальными волосами и жиденькими бачками, мечтающими стать бородой, но явно не способными срастись посередине.

— Да не бойся ты, — бурчит парень. — Я тоже беглый расплет.

Вообще-то, не похоже — он уже вышел из возраста. Хотя с другой стороны, ребята, которые скрываются от закона год или больше, выглядят старше своих лет. Для них время бежит раза в два быстрее, чем для прочих.

В подвале обнаруживается открытый ржавый канализационный люк и зловонная черная дыра не больше фута диаметром.

— Давай вниз! — командует Сальный с бодростью Санты, собирающегося спуститься в дымоход.

— Издеваешься?

Сверху слышен грохот выломанной двери, и внезапно вонючая дырка уже не кажется такой уж непривлекательной. Беглец протискивается в люк, извиваясь всем телом. Чувство такое, будто лезешь в глотку удава. Сальный следует за ним и закрывает люк; металл скрежещет о бетон, отрезая погоню. Беглецы исчезают без следа.

— Нас здесь никогда не найдут, — говорит непонятный спаситель с такой уверенностью, что беглец верит ему. Парень включает карманный фонарь и освещает цилиндрическую канализационную трубу шести футов в поперечнике; здесь мокро, потому что сюда сливается вода бушующего наверху потопа, но в остальном не похоже, чтобы магистралью пользовались по назначению. Все равно вонища здесь ого-го, хоть и не такая убийственная, как казалось снаружи.

— Ну, чо скажешь? — говорит Сальный. — Побег, достойный Коннора Ласситера, а?

— Ну да, так тебе Беглец из Акрона и полез в говенную трубу!

Парень хмыкает и ведет спасенного туда, где труба соединяется с другими системами коммуникаций. Ребята проникают в главную магистраль; с потолка здесь свисают провода, а вдоль стен тянутся исходящие паром трубы с горячей водой, отчего воздух здесь еще более спертый.

— Так ты кто? — спрашивает беглец своего спасителя.

— Меня зовут Арджент. Как в слове «серебро». — Парень протягивает беглецу руку для пожатия, затем разворачивается и ведет его дальше по душному, узкому проходу. — Сюда, тут уже недалеко.

— Недалеко докуда?

— Я тут свил себе уютное гнездышко. Горячая еда и удобная постель.

— Уж больно заманчиво, чтобы быть правдой.

— Да уж, еще бы! — Арджент выдает усмешку, почти столь же сальную, как и его патлы.

— А расскажи, что с тобой случилось? Вот почему ты вдруг решил рискнуть своей задницей ради меня?

Арджент пожимает плечами.

— Риск не так уж велик, когда знаешь, что обставил их по всем статьям. И вообще, я считаю, это мой гражданский долг. Я однажды удрал от орган-пирата и теперь помогаю тем, кому не так повезло. Причем я не от какого-то там замухрышки сдернул. Это был тот самый юнокоп, которого транкировал Коннор Ласситер из его собственного пистолета. Копа вышибли из Инспекции, и теперь он сам по себе — ловит ребятню и продает на черном рынке.

Беглец, покопавшись в памяти, выуживает оттуда имя:

— А, Нильсон, что ли?

— Нельсон, — поправляет Арджент, — Джаспер Т. Нельсон. Кстати, с Коннором Ласситером я тоже знаком.

— Как же, — с сомнением говорит расплет.

— А вот так же. Ну, скажу тебе, подарочек! Сволочь еще та. Я его принял, как родного — ну вот совсем как тебя, и смотри, что он сделал с моим лицом!

Только сейчас беглец замечает, что левая половина физиономии Арджента располосована, и раны еще не зажили.

— Так я и поверил, что это сделал Беглец из Акрона!

Арджент кивает:

— Представь себе. Когда гостил в моем штормовом подвале.

— Ладно. — Ясное дело, парень все это выдумал, но беглец решает не продолжать спор. Не кусай руку дающего.

— Уже совсем рядом, — сообщает Арджент. — Как ты насчет стейка?

— Только подавай.

Арджент показывает на брешь в бетонной стене, из которой внутрь прорывается прохладный воздух, пахнущий скорее свежей плесенью, чем старой гнилью.

— Только после вас, сэр.

Беглец протискивается в отверстие и оказывается в каком-то подвале. Здесь есть и другие ребята, но вот странно: они один из них не шевелится. Проходит пара секунд, прежде чем до Беглеца доходит, что он, собственно видит: троих подростков, лежащих рядком на полу с кляпами во рту и связанных, точно свиньи перед забоем.

— Э-эй, это что та…

Но он не успевает даже мысль додумать — Арджент заходит ему за спину, и через секунду горло беглеца сдавлено в жестоком удушающем захвате, не только пережимающим трахею, но и не дающем крови поступать в мозг. Мальчик отключается, и напоследок к нему приходит тоскливое осознание: удав все-таки заглотил его.

Он на вершине мира. На пике игры. Дела идут — лучше и быть не может. Арджент Скиннер — ученик орган-пирата, перенимающий секреты мастерства у Джаспера Т. Нельсона, лучшего в своей отрасли.

Обстоятельства, при которых Арджент стал подмастерьем Нельсона, нельзя назвать благоприятными, но новоявленный орган-пират использовал их наилучшим образом. Он сумел так хорошо доказать свою ценность, что Нельсону ничего не оставалось, кроме как смириться. Очередное подтверждение этой ценности сидит сейчас в мини-фургоне за спиной Арджента.

Фургончик фирмы «Утиль на колесах» пришел на смену арендованной машине, которую они бросили на парковке у пригородного Уолмарта. Арджент не беспокоится, что их могут выследить за эту мелкую кражу: его хозяин много лет был юнокопом, отлично изучил все ходы и выходы и умеет без сучка и задоринки проскользнуть между пальцев так называемого закона.

Нельсон — новый кумир Арджента. Коннор Ласситер, предыдущий объект его поклонения, оказался сплошным разочарованием. И теперь оба — и Арджент, и Нельсон объединились в своей ненависти к Беглецу из Акрона; а узы ненависти бывают столь же прочными, как и узы любви.

Арджент в очередной раз оглядывается на ребят в фургоне: их четверо, связаны по рукам и ногам, с кляпами во рту — упакованные, словно подарок, разве что бантика не хватает. Добыча в полном сознании и шевелится. Кое-кто плачет, но тихонечко, себе под нос, потому как не желает навлечь на себя гнев Арджента, уже не раз угрожавшего им расправой. Конечно, все это только блеф — Нельсон не позволит ему испортить товар.

— Синяки и ссадины уменьшают их рыночную стоимость, — внушал Ардженту хозяин. — Дюван не любит подпорченных фруктов. Он и так будет рвать и метать, что я подсовываю ему утешительную премию вместо гран-при.

Гран-при — это, само собой, Коннор Ласситер.

Можно было бы транкировать пленников, чтобы те заткнулись, но Нельсон отказывается.

— Экономить надо, — говорит он. — Транк — штука дорогая.

Ну да, дорогая, только, похоже, не тогда, когда дело касается его подмастерья. Арджент как-то попытался подкрутить радио в машине погромче и тут же получил заряд транка. Кстати, то был не первый раз. Хозяину, видно, доставляет огромное удовольствие вырубать ученика. «Все равно что долбануть обезьяну током, чтобы отучить воровать бананы», — сказал он. И тут же из автомобильных динамиков раздалось: «Долбани обезьяну»[2]. Арджент уверен: Нельсон — провидец.

Сейчас радио, настроенное на волну довоенной поп-классики, играет как раз с той громкостью, которая устраивает Нельсона, то есть едва слышно. Арджент еле удерживается, чтобы не добавить звука — тихая музыка его жутко раздражает.

Он оглядывается на пленников и встречается взглядом с одним из них. У мальчишки грубое лицо и неожиданно мягкие глаза янтарного цвета — очень странное сочетание. Глаза о чем-то умоляют, но о чем? Отпустить? Сжалиться? Объяснить, почему жизнь такая несправедливая штука?

— Чего уставился? — прикрикивает Арджент. — Все равно ничего не получишь.

— А-ффать, — мычит пацан сквозь кляп.

— Поссать? — рычит Арджент. — Обойдешься! Терпи до остановки. И кончай пялиться на меня своими щенячьими зенками! Разве что хочешь украсить их парочкой фонарей.

Еще одна пустая угроза, но ведь мальчишка этого не знает — он покорно опускает взгляд на обшарпанный пол фургона, отчего настроение у Арджента взлетает вверх.

— Эй, — говорит он. — Правда, смешно: «Утиль на колесах»? Потому что утиль — это вы. Сечешь?

— Ты когда-нибудь закрываешь хлебало? — осведомляется Нельсон.

— Уж и пошутить нельзя.

Надо признать: это очень воодушевляет — издеваться над людьми, которые не могут ответить.

— Слушай, — говорит Арджент хозяину, — а глаза этого пацана тебе не подойдут? Они у него покрасивше, чем те, что у тебя сейчас.

Длинная неловкая пауза, а потом Нельсон цедит:

— Я охочусь не за ними.

Арджент знает, чьи глаза его хозяин жаждет заполучить в качестве высшего трофея.

— Так ведь один из них даже не его собственный, — напоминает он. — Коннору вставили чужой, когда пришивали новую руку.

— И черт с ним, — рявкает Нельсон. — Дело же не в том, чьи они на самом деле, а в том, у кого я их заберу!

— Да понял, не дурак. Когда ты станешь смотреть его глазами, это будет означать, что он ими больше не пользуется, — лыбится Арджент. — Некоторые любят держать свои трофеи на полке. Во остолопы. Куда лучше, если их можно навесить прямо на морду, правда? Или это называется «навешать в морду»? Гы-гы.

Нельсон не удостаивает помощничка даже стоном досады.

— Надоело слушать твое блеяние, — говорит он. — Если ты свою жизнь на дерьмо изводишь, это еще не значит, что тебе позволено и воздух расходовать на то же самое.

— Ах вот как, да? А то, что я поймал четырех первосортных расплетов, чтобы ты их загнал своему дружку с черного рынка, не в счет?

Нельсон оборачивается к нему, показывая здоровую сторону своего лица — ту, что не обгорела до безобразия, когда он валялся на аризонском солнышке. Это еще одна черта, роднящая напарников: у обоих в порядке только одна половина физиономии. Приложи Нельсонову левую к Арджентовой правой — и получишь целое. Лишнее доказательство того, что они — одна команда.

— Никакой он мне не дружок! — отрезает Нельсон. — Дюван — самый великий торговец живым мясом в западном мире. Даже бирманской Да-Зей[3] сто очков вперед даст. Он джентльмен, для него учтивые манеры — это все; так что когда познакомишься с ним, веди себя соответственно.

— Да пожалста, — отзывается Арджент. А потом спрашивает: — А что, правду говорят, этот Дюван обращается с расплетами как Да-Зей? Ну что у него там ни анестезии, ничего?..

В ответ на его предположение в задней части фургона раздаются мычание и приглушенные всхлипы. Нельсон бросает на помощника уничтожающий взгляд:

— Мне что — опять потратить дротик, чтобы заткнуть тебе пасть?

Арджент, не особо устрашенный перспективой маленькой смерти и последующей головной боли, делает жест, будто закрывает рот на молнию — мол, буду тише воды.

Нельсон сообщает ему, что их работа не завершена.

— Мы добавим к нашим расплетам еще одного, прежде чем передать их Дювану. Раз уж нет Ласситера, хорошо бы это компенсировать грузом посолидней. — Нельсон внимательно всматривается в Арджента. — Поклянись, что выполнишь свое обещание, когда доберемся до места.

Арджент сглатывает — он вдруг чувствует себя связанным так же туго, как и ребята в кузове.

— Конечно, — уверяет он. — Я человек слова. Дам тебе код, как только вручим «товар».

Нельсон кивает.

— Ради своего же собственного блага молись, чтобы чип в голове твоей сестры все еще работал. И чтобы она по-прежнему была с Ласситером.

— Да куда ей деваться. Грейс — она как рыба-прилипала. Если уж приклеится к кому — не отстанет. Только сам Господь сможет ее отодрать.

— Или пистолет у виска, — добавляет Нельсон.

Арджента пробирает дрожь. Он, правда, зол на Грейс за то, что она предпочла ему Коннора, но поднимется ли у того рука убить ее, лишь бы избавиться от обузы? Несмотря ни на что Ардженту по-прежнему не верится, что Беглец из Акрона способен на такое. И все же лучше об этом просто не думать, и мысли его обращаются к более приятной теме.

— А у этого Дювана случайно нет детей? Например, дочки моего возраста?

Нельсон вздыхает, вытаскивает транк-пистолет и пускает в Арджента дротик с малой дозой. Дротик попадает тому прямиком в адамово яблоко — больно! Арджент выдергивает флажок из горла, но транк уже сделал свое черное дело.

— Вычту из твоего жалования, — говорит Нельсон. Это у него такая шутка, потому что никакого жалования он Ардженту не платит. Он сразу довел до сведения ученика, что тот «стажируется» за спасибо. Но это ничего. Даже получить заряд транка — тоже ничего, потому что жизнь улыбается Ардженту Скиннеру.

Погружаясь в искусственный сон, он находит утешение в абсолютной уверенности, что скоро и Коннор Ласситер тоже уснет; но, в отличие от Арджента, не проснется никогда.

В пыльном углу антикварной лавки, приютившейся в неприметной боковой улочке Акрона, штат Огайо, Коннор Ласситер замер в ожидании. Сейчас мир изменится прямо у него на глазах.

— Он где-то здесь, — кряхтит Соня, копаясь в груде древней электроники.  Старуха прожила такую долгую жизнь, размышляет Коннор, что наверняка была свидетелем рождения и смерти всей этой техники.

— Помощь не нужна? — спрашивает Риса.

— Я похожа на инвалида? — огрызается Соня.

Просто голова кругом — сейчас их глазам предстанет предмет, от которого зависит будущее. Будущее расплетения. Будущее Инспекции по делам молодежи, держащей таких, как Коннор, в своей железной хватке. Он смотрит на Рису — та тоже наэлектризована ожиданием. «Наше будущее», — думает он. Трудно размышлять о завтрашнем дне, когда в сегодняшнем только тем и занят, что пытаешься выжить.

Грейс Скиннер, сидящая рядом с Рисой, нервно потирает ладони: еще чуть-чуть — и загорятся.

— Оно больше, чем хлебница? — осведомляется она.

— Скоро сама увидишь, — откликается Соня.

Коннор понятия не имеет, что такое хлебница, но, подобно всем тем, кто хотя бы раз играл в «Двадцать вопросов», представляет себе ее размеры. Только поэтому, ожидая, пока появится предмет подходящей величины, Коннор тоже еще не истер себе ладони до крови.

Это можно назвать чем угодно, только не покоем.

Он снова в кронах деревьев. Глухая ночь, полная, однако, звуков и жизни. Полог леса колышется, словно аквамариновые облака в голубом свете полной луны.

Лев опять следует за кинкажу, обезьяноподобным существом с огромными глазами — симпатичным, но смертельно опасным. Юноша знает, что гонится за собственным духом. Дух несется перед ним сквозь верхние ветви густого тропического леса, увлекая к чему-то, похожему на судьбу. Но судьба Лева — не неизбежная данность, а будущее, которое он может создать сам.

Леву часто снятся кинкажу и полет в кронах деревьев. Каждое посещение этого странного святилища предназначения придает ему сил, напоминает, что он трудится ради достойной цели.

Свои сны, замечательно яркие и живые, он всегда помнит после пробуждения. Это дар свыше, который он принимает с благодарностью. Дело не только в насыщенности и детальности пейзажа, делающих сновидение предельно осязаемым, но, скорее, в несущихся со всех сторон звуках ночной жизни — щебете, пении, стрекоте… В запахах деревьев и почвы далеко внизу — таких земных и в то же время надмирных. В ощущении ветвей, хлещущих его по рукам, ногам, хвосту… Да, хвосту, потому что Лев слился теперь со своим кинкажу. Он стал им, и это сделало его цельным.

Лев знает, что ждет дальше: край леса, край мира. Но на этот раз что-то явно не так. Внутри него нарастает некое зловещее предчувствие, какое не раз бывало у него в жизни, но впервые проявляется во сне.

Ночной бриз доносит до него какой-то неприятный запах. Дым! Умиротворяющий голубой пейзаж сначала окрашивается в лавандовый, а затем в багровый тона. Лев оборачивается и видит: позади встает полыхающая стена лесного пожара. Она пока еще далеко, не меньше мили, но огонь пожирает деревья с пугающей быстротой.

Звуки мирной ночной жизни превращаются в крики ужаса. Птицы всполошенно взмывают в небо, но, объятые пламенем, не успевают улететь. Лев поворачивается спиной к приближающемуся огню и стремительно прыгает с ветки на ветку, пытаясь убежать от пожара. Ветви возникают перед ним как раз там, где нужно; и он уверен, что смог бы уйти от таинственного пламени, если бы… если бы лес был бесконечен. Но это не так.

Он летит дальше, и скоро — слишком скоро — джунгли кончаются. Крутой обрыв отвесно уходит в бездонную пропасть забвения, и в небе перед Левом лишь луна, до которой, кажется, можно дотянуться рукой.

Сорви луну с неба, Лев.

Он знает — у него получится! Если прыгнуть повыше, то можно будет вцепиться в луну когтями и сорвать ее с неба. И когда она обрушится вниз, ударная волна задует пожар, как дыхание Господа задувает свечку.

Лев собирает воедино всю свою отвагу, а обжигающий жар уже льнет к его спине. Он должен верить в успех. Промахнуться нельзя. Объятый пламенем, он взмывает в небо и — чудеса! — достигает луны, вонзает когти… но недостаточно глубоко.

Он не может удержаться, луна выскальзывает из пальцев, и он падает, падает, а позади огонь пожирает то, что осталось от джунглей. Лев низвергается из этого мира в заброшенный уголок вселенной, куда не залетают даже сны.

Зубы Лева лязгают, он дрожит с такой силой, что это больше походит на конвульсии.

— Играешь на кастаньетах, братишка? — говорит кто-то, наклонившись над ним. В мгновение, когда сознание его еще не определилось во времени и пространстве, Леву кажется, что это одна из его старших сестер, что он дома — совсем еще маленький невинный ребенок. Но в следующий миг приходит понимание, что этого не может быть. Его сёстры, как и вся остальная семья, отреклись от него. С ним говорит его названая сестра Уна, девушка из народа арапачей.

— Я бы отключила кондиционер, но в этом вшивом Аймотеле все автоматизировано, а термостат почему-то решил, что в комнате 92 градуса[7].

Лев так замерз, что не может говорить. Он изо всех сил стискивает зубы, чтобы те не стучали, но результат не слишком обнадеживает.

Уна подхватывает упавшее на пол одеяло и укрывает юношу. Затем берет еще и покрывало и кладет сверху.

— Спасибо. — Наконец он в состоянии что-то просипеть.

— Ты и вправду сильно замерз или у тебя температура? — спрашивает Уна и щупает его лоб. Почти два года никто не щупал ему лоб, чтобы узнать, нет ли у него жара. Лева внезапно омывает волной непонятного и неуместного чувства.

— Температуры нет. Просто замерз, — констатирует Уна.

— Спасибо еще раз, — шепчет он. — Мне лучше.

Лев понемногу согревается. Зубы лязгают уже не так часто, и дрожь постепенно прекращается. Он дивится: насколько же далек был его сон от реальной жизни! Каким образом испепеляющий жар так быстро претворился в холод, царящий в этом придорожном мотеле на полпути между двумя медвежьими углами? Но холод и жар — это две стороны одной медали, разве не так? И то, и другое в крайнем своем проявлении смертельно опасно. Лев закрывает глаза и пытается снова уснуть, зная, что в ближайшие дни ему понадобятся все его силы.

Утром он просыпается от звука закрывающейся двери. Наверно, Уна ушла, думает он. Но нет, она как раз наоборот вернулась.

— Доброе утро, — здоровается девушка.

Лев невнятно мычит — у него еще недостаточно энергии, чтобы разговаривать. В комнате по-прежнему собачий холод, но под двумя одеялами тепло.

Уна протягивает ему два пакета из Макдональдса — по одному в каждой руке.

— Выбирай — инфаркт или инсульт?

Лев зевает и садится на постели.

— Только не говори, что рак у них закончился…

Уна трясет головой:

— К сожалению, рак только после одиннадцати тридцати.

Он забирает пакет из ее левой руки и обнаруживает в нем «яйца мак-что-то-там». Ух ты! Такая вкуснятина не может не быть смертельной. Ну что ж, если эта еда собирается его убить, ей придется стать в очередь за Инспекцией, хлопателями и, само собой, Нельсоном.

— Каков наш план, братишка? — спрашивает Уна.

Лев уписывает остатки завтрака.

— Сколько еще до Миннеаполиса?

— Часа три.

Он тянется к своему рюкзаку, извлекает оттуда фото двоих орган-пиратов, за которыми они охотятся. У одного не хватает уха, другой смахивает на козла.

— Хочешь взглянуть еще раз? — спрашивает он.

— У меня их рожи отпечатались в мозгу намертво, — отвечает Уна, даже не пытаясь скрыть отвращение. — Все равно, думаю, ничего у нас не выйдет. Миннеаполис и Сент-Пол — города большие. Найти там двоих подонков, которые не хотят, чтобы их нашли — штука почти невозможная.

Лев тонко улыбается:

— С чего ты взяла, что они не хотят, чтобы их нашли?

Вот тут Уна садится рядом с ним на кровать, впивается в него пристальным взглядом и повторяет:

— Так какой у нас план, братишка?

Чандлер Хенесси и Мортон Фретуэлл. Два орган-пирата, ушедшие живыми с территории арапачей после того, как захватили в лесу группу детей, среди которых был и Лев.

Уил Таши’ни, единственная любовь Уны, спас их тогда. Он отдал себя в обмен на жизни Лева и других ребят. Пираты пошли на это, потому что у Уила имелось нечто, стоившее огромных призовых денег: талант, заключенный в его руках и части мозга. Уил был великолепным гитаристом. Пираты забрали его, оставив Лева расхлебывать последствия. Не в силах Лева было помешать самопожертвованию Уила, и все же арапачи обвинили именно его. Ведь он чужак, как и орган-пираты; он — беглец, пришедший из того же вывихнутого внешнего мира. Даже Уна испытывала к нему двойственные чувства. «Ты предвестник несчастья», — сказала она ему однажды. И была права. Куда бы Лев ни направился, за ним по пятам следуют всякие невзгоды. И все же он надеется сломать шаблон. Наверняка это будет легче, чем достать с неба луну.

Расплетение Уила Таши’ни оставило рану в душах арапачей. Лев понимает, что ее не исцелить, но, может, у него получится хотя бы облегчить боль? Шрам останется навсегда, но если все пойдет по его плану, они с Уной поймают этих мясников и отдадут на справедливый суд арапачей.

И тогда Совет племени выслушает Лева.

Тогда они не отвергнут его мольбу и наконец публично заявят о своей позиции в отношении юновластей.

Конечно, поймать Хенесси и Фретуэлла не совсем то же самое, что сбросить с неба луну; но если арапачи — как говорят, самое влиятельное из племен — вступят в борьбу против расплетения, рухнет кое-что такое, на фоне чего упавшая луна покажется пустяком.

Мейсону Майклу Старки нет дела до Людей Удачи. Ему не нужна их жалкая поддержка. Он дерется с врагом лицом к лицу. Оружейный ствол, приставленный к шее Инспекции — вот каковы его методы. По его мнению, любые другие — для неудачников. Старки знает: он рожден для величия. Собственно говоря, он уже его достиг, теперь вопрос только в степени этого самого величия.

— Чуть выше, — приказывает он. — Да, здесь.

Старки со своими аистятами сбежал с Кладбища из-под носа юновластей. Старки выжил в авиакатастрофе. И теперь Старки — герой войны. Неважно, что официально никакой такой войны нет; он сам объявил ее, и это единственное, что имеет значение. Если все в большом мире решили вести себя так, будто всё это не стоящая их внимания ерунда, тогда они заслуживают того, что обрушится на них в недалеком будущем.

— Ничего не чувствую! — рявкает он. — Сильнее!

Старки — спаситель аистят, нежеланных младенцев, выросших в нежеланных детей. Его батальон теперь превратился в целую армию, горящую праведным гневом против системы, которая хотела навсегда избавиться от них. Общество желало видеть их в разобранном виде. Части их тел, понимаете ли, пошли бы таким образом «на службу человечеству». Ну что ж, аистята послужат теперь человечеству несколько иначе.

— Да ты, кажется, совсем ничего не умеешь!

— Я стараюсь! Я делаю все, что вы требуете!

Старки лежит вниз лицом на массажном столе в каморке, которая раньше была аппаратной на электростанции. Cтанцию, расположенную вдали от всего обитаемого мира, закрыли еще несколько лет назад; оборудование вывезли, не оставив ничего, кроме ржавой железобетонной коробки, обнесенной сеточной оградой. Забытый Богом и людьми угол в северной части штата Миссисипи, заросший сорняками, никем не любимый. Отличное место, чтобы спрятать армию численностью в шестьсот человек.

Старки приподнимается на локте. Массажистка, хорошенькая девочка, имени которой он не помнит, смотрит в сторону, слишком напуганная, чтобы взглянуть ему в глаза.

— Хороший массаж приносит не только удовольствие, но и боль, — внушает Старки. — Ты должна размять узлы. Нужно, чтобы после твоего массажа мышцы у меня стали упругими и послушными, я был бы в полной готовности к нашей следующей операции. Поняла?

Девочка послушно кивает; чувствуется, что ей очень хочется угодить:

— Да, поняла.

— Ты говорила, что делала массажи раньше!

— Да, говорила… — лепечет она. — Я просто хотела воспользоваться возможностью…

Старки вздыхает. Что поделаешь, так уж теперь повелось. Они лезут по головам друг друга, лишь бы оказаться поближе к нему. Погреться в лучах его величия. Собственно, он их не осуждает. Стоило бы поаплодировать этой девчонке за ее амбиции, но сейчас ему хочется только одного — хорошего массажа.

— Можешь идти, — бросает он.

— Мне так жаль…

Девочка медлит, и Старки призадумывается, оценивая момент. Может, расслабиться сегодня по полной да и получить от этой ревностной девицы кое-что позначительнее массажа? Без сомнения, она охотно пойдет навстречу всем его желаниям, вот только… Когда что-то легко достается, его почему-то не очень хочется.

— Ушла, — говорит он девочке.

Та уходит, стараясь сделать это как можно тише, но ржавые петли на двери пронзительно визжат. Чтобы не тревожить командира лишний раз, девочка оставляет дверь открытой. Старки слышит, как она медленно сходит по металлическим ступеням, наверняка в слезах, оттого что не сумела угодить вождю.

Оставшись один, Старки крутит левым плечом, на котором красуется бинтовая повязка — в последней боевой операции его ранило. Хотя, вообще-то, пуля лишь задела на излете, настолько поверхностно, что это даже и раной-то считать нельзя. Ну вытекло немного крови, ну останется шрам; но если расценивать раны по шкале от одного до десяти, эта потянет балла на полтора. И все равно — бинт выглядит внушительно, поэтому Старки ходит в открытой майке, чтобы повязка на плече была хорошо видна всем аистятам. Еще одна военная рана в комплект к прежней, расположенной на той же руке, но гораздо ниже. Там — его героическая кисть, которую он разбил, стараясь высвободиться из оков на старом самолетном кладбище. Этот подвиг спас его; он смог убежать со своими аистятами и начать собственную войну. Попади он в плен, его бы сразу же расплели; так что рука — ничтожная плата за жизнь. Теперь он носит на ней дорогущую перчатку от Луи Вьюттона. Нападение на Кладбище случилось в начале июля, а сейчас уже сентябрь. Прошло меньше трех месяцев. И хоть чувство такое, будто прошла целая жизнь, его тело отмеряет время точнее календаря: раздробленная ладонь все еще ноет, все еще сочится сукровицей, по-прежнему время от времени требует дозу болеутоляющих. Она никогда не заживет окончательно. Старки больше не сможет пользоваться ею в полной мере, но это не имеет значения. Для работы у него найдется сотня других рук.

Он бросает взгляд в надтреснутое, чумазое окошко, из которого видно все производственное помещение станции. Пол сплошь заставлен складными столиками, усеян спальными мешками и прочими принадлежностями походной жизни.

— Наблюдаешь за подданными?

Старки оборачивается: в каморку со стопкой газет в руках входит Бэм, его заместитель и первый помощник.

— Кое-какие из таблоидов выдвигают предположение, что ты отродье самого Сатаны, — сообщает она. — Одна баба из Пеории утверждает, что видела, как тебя рожал шакал.

Старки хохочет:

— Да я в жизни не бывал в Пеории!

— Чушь и ерунда, — соглашается Бэм. — К тому же вряд ли в Пеории когда-нибудь водились шакалы.

Она бросает газеты на массажный стол. Старки польщен: он на всех первых полосах. Правда, он уже не раз видел свое лицо на многообразных сетевых порталах новостей и в общественном нимбе, но когда ты смотришь с печатной страницы, в этом, черт возьми, есть нечто особенное!

— Наверно, что-то я делаю правильно, раз эти таблоидиоты считают меня равным по силе Антихристу.

Он листает газеты. Серьезные издания не пишут о нем всякой чепухи, но ни одно из них не обходит молчанием тему Мейсона Майкла Старки. Эксперты-психоаналитики пытаются объяснить его мотивы. Юновласти впадают в бешенство при одном упоминании его имени. В школах во всех концах страны вспыхивают беспорядки: аистята бьют не-аистят. Они требуют равного отношения к себе от мира, который хотел бы, чтобы они попросту исчезли.

Люди называют его чудовищем за то, что он линчует «невинных работников» заготовительных лагерей. Они называют его убийцей за жестокие казни врачей, выполняющих расплетение. Ну и пусть навешивают ярлыки — это лишь способствует расцвету легенды по имени Старки.

— Сегодня подвезут боеприпасы, — говорит он своей помощнице. — Может, и новое оружие тоже.

Он внимательно всматривается в лицо Бэм, чтобы засечь ее реакцию. Не то, что она скажет, а то, что почувствует. Судя по мимике, его старшая помощница на точке кипения.

— Если уж хлопатели снабжают нас оружием, может, они бы позаботились об инструктаже? Ребята могут случайно разнести в клочья собственные головы!

Старки становится смешно:

— Хлопатели преспокойно посылают детей, чтобы те разнесли себя в клочья ради их целей! И ты правда думаешь, им есть дело до того, что несколько аистят подстрелят себя?

— Может, им и нет дела, — восклицает Бэм, — зато тебе должно быть! Это же твои дорогие аистята!

Старки слегка уязвлен, но старается этого не показывать.

— Наши, — поправляет он.

— Если ты заботишься о них на самом деле, а не только на словах, ты обязан защитить их от себя самих! И друг от друга.

Но Старки знает, что в действительности скрывается за словами Бэм: «Если ты болеешь душой об аистятах, прекрати нападать на заготовительные лагеря».

— Сколько наших погибло в последней операции? — спрашивает он.

Бэм передергивает плечами.

— Откуда мне знать?

— Оттуда, что ты знаешь. — Старки просто констатирует факт. Ему известно, что она собирает все данные — чтобы использовать их против него. Или, может, чтобы изводить себя саму.

Бэм несколько мгновений выдерживает его взгляд, но потом маска напускного неведения спадает.

— Семеро, — цедит она.

— А сколько аистят примкнуло к нам?

Бэм явно не хочется отвечать, но Старки ждет, и она нехотя выплевывает:

— Девяносто три.

— Девяносто три… И двести семьдесят пять не-аистят освобождены из лагерного ада. Думаю, это стоит семи жизней, которые мы потеряли?

Бэм не отвечает.

— Так стоит или нет? — настаивает он.

Наконец Бэм отводит взгляд, смотрит в окошко, видит внизу сотни детей…

— Стоит, — бурчит она.

— Так из-за чего мы спорим, спрашивается?

— Мы не спорим, — произносит Бэм и поворачивается, чтобы уйти. — Никто и никогда не спорит с тобой, Мейсон. Смысла нет.

ПОЛИТИЧЕСКАЯ РЕКЛАМА

Мы живем в страшные времена. Хлопатели терроризируют наши жилые кварталы, беглые расплеты убивают невинных, хулиганствующие беспризорники грозят кровавым мятежом. На государственном и местных уровнях обсуждаются различные меры по обузданию не поддающихся исправлению подростков, но этих мер явно недостаточно. Нам требуется всеохватная национальная политика, направленная на то, чтобы искоренить зло прежде, чем в завтрашней прессе появятся трагические заголовки.

Закон о приоритете общего блага над правами родителей, или просто Билль о приоритете, нацелен именно на это. Он забирает у плохих родителей право распоряжаться судьбой их детей и отдает его в руки Инспекции по делам молодежи, которая, таким образом, получает возможность выявлять и направлять на расплетение наиболее опасных подростков.

Пишите вашим представителям в Конгрессе и сенаторам! Скажите им, что поддерживаете Билль о приоритете. Пока не будет принят этот закон, вашим семьям не знать покоя!

— Спонсор: «Граждане за общее благо»

Когда солнце начинает клониться к горизонту и на пол ложатся длинные тени, Старки нисходит из своего кабинета, чтобы пообщаться с массами. Одни ребята здороваются с ним; другие, слишком напуганные, боятся даже взглянуть в его сторону. Старки без помех движется сквозь толпу. Никто не суется к нему со своими проблемами. В этом еще одно отличие управленческого стиля Старки от Коннора в бытность того начальником Кладбища. Коннора постоянно грузили всякой повседневной чепухой: то унитазы забились, то медикаментов не хватает, и прочее в том же духе. Подчиненные Старки не отваживаются тратить зря драгоценное время их командира. Есть проблема — живи с ней или решай ее сам. Не надоедай вождю всякой ерундой. Его дело — война.

Ужин запаздывает на четверть часа, поэтому Старки наведывается на полевую кухню, где Хэйден Апчерч и его команда обливаются потом, перетаскивая огромные банки с тушенкой.

— Приветствую тебя, о могучий вождь! — изрекает Хэйден.

— Где ужин?

— Мы ожидали подвоза продуктов от нашей «опереточной клаки[8]», но они, похоже, на этот раз прислали только вооружение, никакой еды. Так что сегодня придется довольствоваться тушенкой! — Хэйден выдает свою реплику с весьма довольной миной.

— Чего лыбишься? Тушенка — это же такая гадость!

— Тушишь… э-э, шутишь? А я от нее тушусь… то есть тащусь. Какой еще продукт можно жрать и холодным, и горячим? Тушенка — это же просто туши свет!

Самое отвратное в Хэйдене то, что Старки никогда не удается понять, где кончается его обычная ирония и начинается прямое неуважение к начальству. Одно время Хэйден представлял собой немалую проблему: он отказался работать на Старки, которому требовались его компьютерные навыки. Но позже Хэйден, кажется, смирился и помогал вождю аистят в выборе целей и разработке стратегии. Теперь он разжалован обратно на кухню и отлично справляется с этой работой, хотя и не без доли едкого шутовства. Старки, вообще-то, не доверяет Хэйдену, но куда денешься, если этот парень — единственный, кто может обеспечить регулярную кормежку для шестисот ртов три раза в день. Хэйден Апчерч — необходимое зло.

— Чтоб ужин был на столе через десять минут, иначе я найду тебе замену.

— Ультиматум принят, — роняет Хэйден и возвращается к работе.

Старки находит Бэм в оружейной — она вынимает припасы из ящиков без опознавательных знаков, доставленных на грузовиках тоже без опознавательных знаков. Их благодетели не скупятся, когда дело касается вооружения по последнему слову техники.

— Что там нам прислали? — осведомляется Старки.

— Смотри сам. Штурмовые винтовки, автоматы… И целую кучу Глоков. Должно быть, решили, что для детей поменьше пистолеты — как раз то, что надо. — Ее голос так и сочится желчью, и сарказм у нее куда мрачнее, чем у Хэйдена.

— Считаешь, было бы лучше, если бы они оказались во враждебной обстановке безоружными?

Она не отвечает на вопрос, но когда ее помощники уходят на ужин, Бэм говорит:

— Тебя не мучает, что нас финансируют и вооружают те же люди, что покровительствуют хлопателям?

Старки закатывает глаза. У него на этот счет никогда не было ни малейших угрызений. Дареному коню в зубы не смотрят.

— Да ладно тебе. Мы же не собираемся взрывать себя, — произносит он.

— Пока нет. Но кто знает, чего эти типы потребуют от нас за свои благодеяния?

— Тебе не приходило в голову, что чем больше они дают нам, тем меньше остается для хлопателей?

— Какое великолепное оправдание! — горько смеется Бэм. — «Мейсон Старки: спасу мир от хлопателей за приемлемую цену!»

Она уходит на ужин, оставляя Старки кипеть от бешенства — за нею все-таки осталось последнее слово! Несмотря на весь свой авторитет, после стычек с Бэм Старки частенько чувствует себя приниженным. Она, конечно, весьма ценный кадр, всегда следует за ним в кильватере, обеспечивая гладкое течение дел. Но уж больно часто она стала нарушать субординацию — настолько часто, что с этим нельзя больше мириться. Старки понимает, что Бэм необходима ему для атаки на следующий лагерь. Но после операции… о, тогда, возможно, многое изменится! У него сколько угодно аистят, которые достойно справятся с работой Бэм. Аистят, на которых он может положиться, которые не станут ему перечить и огрызаться.

Следующий лагерь, на который они нападут — заведение очень солидное. Огромное количество охраны. Мощнейшее вооружение. Кто сможет предсказать, вернется ли Бэм из боя живой?

Бездействие. Оно лишает Коннора воли, притупляет чувства и замедляет реакцию. Вытягивает из него энергию капля за каплей. Задача, стоящая перед ним, так велика, что он не знает, как к ней подступиться. Теперь, когда принтер в их руках, нужен план действий, но… Сонин подвал — словно черная дыра, затягивающая их обратно в сонную одурь безопасного существования. Риса вернулась к обязанностям медика: лечит травмы физические и душевные, порою становясь жилеткой для тех ребят, которым необходимо выплакаться — что, кстати, необходимо всем, даже тем, кто плакаться не хочет. Коннор чинит все, что под руку попадется, — и время летит незаметно. Так легче — заниматься всякой ерундой, оттягивая принятие решений. Потому что тогда нужно будет выйти из убежища, а мир снаружи — настоящее минное поле; один неверный шаг — и все кончено. Так что в отношении принтера прогресса нет.

«Прогресс»…

Коннор понимает — пока он здесь бьет баклуши, «Граждане за прогресс» опутывают своим черным колдовством весь мир. Все больше и больше реклам, способных полностью задурить голову публике. Неужели люди — и впрямь лишь стадо баранов, которых легко обмануть? Может, и так. А может, на них обрушивается такой поток противоречивых сведений, что они попросту не знают, чему верить? Вот тут, скорее всего, и зарыта собака. Движение за отмену Параграфа-17 получает все больше сторонников. Инициативы, призывающие к учреждению новых заготовительных лагерей и к разработке новых законов, облегчающих расплетение «трудных подростков», набирают рейтинг. Политиканы, кстати, называют фактор, обусловливающий введение всех этих мер, «фактором Старки». То, что Коннору стало ясно уже давно, теперь озвучено в полный голос. Старки со своими аистятами сеет террор, с каждым «освобожденным» лагерем страх в обществе нарастает; и вместо того чтобы избавить мир от расплетения, кровавые расправы толкают публику в объятья тех, кто обещает избавить мир от Старки и ему подобных. Навсегда.

Но все эти безжалостные колеса вращаются во внешнем мире, а в Сонином тихом подполе дни перетекают в ночи, ночи в дни. Трудно не впасть в летаргию, когда твое укрытие похоже на лимб — вне времени, вне жизни…

— Соня очень занята — подыскивает для ребят новые убежища, — объясняет Риса, как будто это оправдывает их бездействие. — Но старые связи распались, и Кладбища нет, так что беглецов больше некуда отправлять.

Коннору еще до разгрома Кладбища стало ясно, что Движение Против Расплетения прекратило существование. Ключевые игроки сопротивления постепенно исчезли. Ходят слухи, будто значительное число их погибло в «случайных» терактах хлопателей. Это наводит Коннора на мысль, что создаваемые хлопателями хаос и анархия на самом деле тщательно спланированы. И если уж у него возникла такая мысль, то к тому же выводу, несомненно, пришли и другие люди. И их должно быть немало. Но как их найти? Или, что гораздо существеннее, как побудить их к активным действиям?

— Мы не спасем этих ребят, просто переводя их из одного убежища в другое, — возражает Коннор и невольно бросает взгляд на прикрытый ветошью орган-принтер, скромно примостившийся в их с Рисой уголке. В этом приборе сокрыт ответ; но что толку в ответе, если мир не слышал вопроса?

Им понадобится помощь. Помощь снаружи.

Само собой, первой дельную мысль подает Грейс с ее стратегическим умом:

— Если б вы спросили меня (а вы этого так и не сделали), то я сказала бы, что надо связаться с кем-нибудь, у кого есть выход в эфир.

— Ты имеешь в виду — кто мог бы запустить в массы идею наподобие вирусного сетевого мема?

— Ну да, вроде того, только этот вирус будет нести здоровье, а не болезнь, — уточняет Грейс.

Коннор мгновенно обращается мыслями к Хэйдену. Вот кто ухватился бы за эту идею обеими руками! Он сразу нарек бы свое радио «Свободный Хэйден» целительным вирусом. Хотя дальность сигнала его радиостанции ограничивалась лишь Кладбищем, зато манифест, провозглашенный им во время ареста, превратился в культовый мем среди инакомыслящих. Если бы Хэйден принялся вещать сейчас в эфире или хотя бы просто орать откуда-нибудь с крыши — к нему бы прислушались. К сожалению, Коннор не имеет даже отдаленного понятия, где его друг, да и жив ли он вообще.

Когда они подступаются к Соне с вопросами, что делать с принтером дальше, то каждый раз получают один и тот же ответ:

— Не торопитесь. Утро вечера мудренее.

Но это же просто невыносимо! Неужели Соня, так же, как и они, боится бочонка с порохом, на котором сидит?

РЕКЛАМА

Ты знаешь, где сейчас твоя дочь? Ты имеешь понятие, где проводит время твой сын? При нашей постоянной занятости мы не всегда можем уследить за своими детьми — но теперь у нас на вооружении есть «Следопыт®»! Основанный на последних достижения биотехнологии, он позволяет идентифицировать человека на любом видео, отснятом любой камерой слежения. Таким образом, твой ребенок не сможет даже дорогу перейти без твоего ведома. Послушай, что рассказывают люди:

«Мой сын сбежал год назад. Мы считали его потерянным навсегда, но благодаря «Следопыту® он был обнаружен и включен в программу психологической помощи для неисправимых прежде, чем нам пришлось подписать ордер на расплетение».

«Моя дочь исчезала из дому каждый вечер. Мы заподозрили, что она носит припасы беглым расплетам и вовлечена в их преступную деятельность. С помощью «Следопыта®» нам удалось выявить их гнездилище и сообщить властям. Расплетов схватили, и наша дочь теперь в безопасности».

«Наш мальчик был образцовым учеником и идеальным сыном. Мы и не догадывались, что он связался с кубинским картелем и занимался контрабандой табака. Не будь «Следопыта®», мы бы не узнали об этом вовремя и не предотвратили бы несчастья».

Помните — скоро возможно принятие Билля о приоритете. Если ваши дети, подростки возраста расплетения, попали в неприятности, «Следопыт®» может оказаться их единственной палочкой-выручалочкой. Не медлите! Со «Следопытом®» вы обретете душевный покой!

На второй день своего пребывания в подвале Коннор починил сломанный телевизор. Бо настаивает, чтобы они смотрели только развлекательные передачи, никаких новостей.

— Мы и так знаем, что там, снаружи, происходит! — заявляет он. — Ничего хорошего. Лучше смеяться и позабыть обо всем хоть на короткое время.

Черта с два. На этот раз Коннор показывает зубы и не подчиняется. Бо неглуп и на конфликт не идет. Вместо этого он дает разрешение, как бы демонстрируя: смотрите, какой я великодушный лидер.

От новостей никому не становится веселее, но, по мнению Коннора, так и должно быть. Если уж ты пленник общества, не пытайся убежать от реальности. По крайней мере, пока не сможешь сбежать по-настоящему.

Сейчас сентябрь. До голосования меньше двух месяцев; политики, которые обычно лишь пустозвонят насчет расплетения, начинают высказываться более определенно, выбирая линию той или иной политической партии. Коннор смотрит ток-шоу, на котором какой-то вашингтонский деятель распинается насчет «социологической необходимости расплетения».

Хотя в подвале тепло, Коннор замечает, как Риса обхватывает себя руками, словно пытаясь согреться.

— Никогда не могла понять, как им удается морочить людям головы и выдавать убийство за социальную необходимость.

— Это же не убийство, забыла? — Коннор убедительно подражает задушевному тону ведущего. — «Это самая добрая услуга, которую мы можем оказать трудным подросткам с биосистемической дизунификацией личности».

Грейс, вникающая во все, что происходит между ним и Рисой, таращит на Коннора глаза:

— Это стеб! Это стеб?

Если бы спрашивал кто-то другой, Коннор не удостоил бы его ответом, но Грейс… Он подмигивает, и та смеется с облегчением.

— Пора переходить к делу, — говорит Коннор.

По идее, им надо бы выбраться наверх и заняться поисками людей, которые нашли бы принтеру применение или хотя бы убедились, что он работает. Коннор взял на себя лидерство, но к активным действиям так пока и не приступил. На него непохоже, и ему самому хотелось бы знать, что его удерживает.

— К какому делу? — встревает Бо. Они не сказали об истинном назначении принтера никому из обитателей подвала; доверие среди беглецов — товар редкий. Кто знает, где все эти ребята в конце концов окажутся и какую цену они ни будут готовы заплатить за свою жизнь.

— К обеду, — отвечает Коннор. — Сегодня ты готовишь?

Бо понимает, что Коннор ушел от ответа, но не настаивает, по-видимому, зная, что не добьется от собеседника никакой информации сверх той, что Коннор намерен дать. Лучше уж так, чем попробовать и нарваться на отказ. Бо с толком выбирает, где вступить в схватку, а где отступить — только так у него есть шанс выиграть. Собственно говоря, Коннора это даже восхищает: парень не тратит усилий понапрасну. Из него может выйти неплохой лидер, если он перестанет строить из себя невесть что.

Когда тем же вечером к ним спускается Соня с бутербродами из холодного мяса и черствого хлеба, Коннор улучает момент для разговора наедине, в то время как Бо и прочие заняты ужином.

— Надо раздобыть эти самые стволовые клетки, о которых вы говорили, и убедиться, что принтер работает, прежде чем вынести все это на широкую публику.

— Отлично придумано! — огрызается Соня, сердито уставившись на него. — Завтра пойду куплю в Уолмарте. — Но Коннор выдерживает ее взгляд, и она вздыхает: — Ладно, ты прав. Но это будет нелегко. На Среднем Западе такими разработками занимается лишь пара-тройка институтов. Им трудно получить ассигнования, потому как люди думают, что исследования стволовых клеток подразумевают опыты с эмбрионами. Одно упоминание об этом вызывает возмущение и протесты. Все боятся, как бы Глубинная война не вспыхнула снова. Само собой, взрослые плюрипотентные клетки не имеют ничего общего с эмбриональными стволовыми клетками, но для невежд никакие факты не указ — пользуются любым случаем, чтобы пнуть науку коленом в пах.

Коннор улыбается:

— Как только мы заставим эту штуку работать и отдадим ее в хорошие руки, это же самое колено даст по этому же самому месту юновластям и «Гражданам за прогресс»!

— Надеюсь, что доживу до этого дня.

Соня гладит Коннора по щеке, как если бы была его бабушкой. Парень, обычно не терпящий фамильярности, находит ее прикосновение странно приятным.

— Я найду, где взять клетки, — говорит она. — Самое трудное будет извлечь их оттуда.

— Эй, что ты делаешь?! С ума сошла? Ты хоть знаешь, что это такое?!

Соня, уходя, оставляет люк открытым — подвал необходимо проветрить, там нечем дышать. Коннор, пользующийся любым случаем, чтобы вырваться из клетки, выскакивает наверх и застает Грейс около старого сундука. Девушка открыла его, и теперь весь пол усыпан конвертами.

— Извини, извини, я не нарочно, я не нарочно! — Грейс лихорадочно пытается запихать письма в сундук, но тот набит так плотно, что они все время пересыпаются через край. Это то же самое, что пытаться затолкать зубную пасту обратно в тюбик.

Коннор тут же раскаивается, что накричал на Грейс. Он присаживается рядом.

— Успокойся, Грейс.

— Я только хотела глянуть, что в нем, а оно все высыпалось. Я нечаянно!

— Я знаю, что ты нечаянно. Все хорошо. Спускайся вниз, я тут сам управлюсь.

Грейс не требуется второго приглашения.

— И чего только меня вечно тянет перетрогать все, что под руку попадается! Я не должна… любопытство сгубило кошку… Нельзя, нельзя!

Она кидается вниз, подальше от устроенного ею ералаша, а Коннор опять остается один на один с сундуком, только на этот раз ящик Пандоры широко открыт. Юноша не знает, куда запропастилась Соня и что она скажет, увидев весь этот кавардак.

Здесь сотни и сотни писем — их стало гораздо больше, чем в тот день, когда Коннор положил сюда свое. Конверты в основном белые и кремовые, но иногда встречаются и цветные, как будто Соне стало скучно и она выдала кому-то канцтовары поярче. На каждом конверте от руки надписан адрес.

Раз начав, Коннор уже не в силах остановиться. Он ныряет в море конвертов, перебирая их в надежде раскопать один с заветным адресом, написанным знакомым почерком. Его конверт был просто белый, и его трудно отыскать в этой снежной буре корреспонденции.

— Не найдешь, — заявляет Соня, возникая за спиной Коннора.

Тот выдергивает из сундука засунутые туда по самый локоть руки, чувствуя себя почти таким же виноватым, как и Грейс, и садится на грязный пол.

— Вы ни одно из них не отправили?

— Ни одно, — печально подтверждает Соня. — Духу не хватило.

— Хоть кто-то из тех, кто выжил, пришел и забрал свое?

— Ни один, — повторяет Соня. — Наверно, им было не до того. Если вообще кто-то выжил.

— Многие выжили, — заверяет Коннор. — Знаю точно, потому что сам выпустил их, когда они достигли безопасного возраста.

— Ты выпустил? — дивится Соня. — Наверно, стоило бы расспросить тебя, чем ты занимался все это время, но, думаю, лучше мне в это не лезть.

Коннор улыбается. «Она права, лучше не надо».

— Надеюсь, ты не замешан в дела этого негодяя Старки?

Коннор кривится и опускает глаза.

— Вообще-то, Старки — моя ошибка. Мой маленький заводной психопат.

— Хм-м-м… — произносит Соня, к счастью, не настаивая на подробностях. — Ну, может, это ты его завел, но ведь он творит то, что творит, по своему собственному разумению. Каждый из нас рождает порой чудовищ, сам о том не ведая.

Коннор бросает взгляд на забитый письмами сундук и наконец понимает, почему сидит в Сонином подвале и тянет время. Вот что его держит!

— Вы намерены когда-нибудь их разослать? — спрашивает он.

Соня садится у письменного стола и наклоняется вперед, опершись на трость.

— Полагаю, раз пришло время явить миру принтер, пришло время и почту отправить. — Она ненадолго умолкает, чтобы проверить, не собирается ли кто выскочить из подвала, и продолжает читать мысли Коннора: — Но ты не хочешь, чтобы я послала твое, не так ли?

— Не хочу.

— Потому что собираешься вручить его сам.

Коннор наполняет легкие воздухом и медленно выпускает его обратно.

— Что, опять я занимаюсь саморазрушением?

— Не сказала бы… По мне, желание довести дело до конца вряд ли можно считать актом саморазрушения.

Он опять смотрит на сундук.

— Да ладно, какая разница… Все равно найти его там — гиблый номер.

— Гиблый. — Соня открывает верхний ящик стола и вынимает оттуда конверт. — Потому что оно здесь.

Вытащи она динамитную шашку — и та не показалась бы Коннору более опасной.

— Я выудила его из сундука в тот вечер, когда вы вернулись. Подумала, что оно тебе, возможно, понадобится.

Соня протягивает Коннору письмо. Это его почерк. Адрес дома, в котором он вырос. На обратной стороне бумага слегка покоробилась там, где Коннор два года назад лизнул краешек — заклеить. Он пока еще не разобрался, друг ему это письмо или враг.

Зато он твердо знает одно:

«Прежде чем все это кончится, я должен встретиться с ними. Я загляну в глаза своим родителям. Господи, помоги мне…»

Из газеты The Telegraph

ДЕВОЧКА, ТАЙНО ВВЕЗЕННАЯ В БРИТАНИЮ, ПРЕДНАЗНАЧАЛАСЬ НА ОРГАНЫ

Автор Стивен Суинфорд, старший политический обозреватель; 10:00 вечера 18 октября 2013 года

На днях был раскрыт первый случай тайного ввоза в Великобританию ребенка, предназначавшегося на органы.

Девочку, имя которой осталось неизвестным, привезли в Соединенное Королевство из Сомали. В намерения контрабандистов входило изъять из нее органы и продать тем, кто отчаянно нуждается в трансплантации…

Эта история всплыла в правительственном докладе, показавшем, что количество людей, незаконно ввозимых в Великобританию, за последний год выросло на 50 %, достигнув, таким образом, рекордной величины…

Благотворительные организации, занимающиеся защитой детей, вчера предупредили, что преступные шайки намереваются извлечь выгоду из спроса на донорские органы.

Бхарти Пател, руководитель Ecpat UK — одного из таких обществ — сказала: «Контрабандисты пользуются ситуацией и незащищенностью детей. Вряд ли преступники станут рисковать ради ввоза только одного ребенка. Скорее всего, они сумели провезти в Британию целую группу».

По данным Всемирной организации здравоохранения, за год во всем мире в оборот поступает 7 000 почек, добытых незаконным путем.

Существует обширный черный рынок органов, таких, как сердце, легкие и печень. Почек, однако, в обороте больше всех, потому что одну почку можно удалить без вреда для организма донора.

В процесс вовлечено значительное число людей: тот, кто находит подходящую жертву; человек, обеспечивающий транспорт; медицинский персонал, проводящий операцию извлечения, и продавец…

Всю статью можно прочитать здесь:

http://www.telegraph.co.uk/news/uknews/crime/10390183/Girl-smuggled-into-Britain-to-have-her-organs-harvested.html

«Проблемы в мире, проблемы дома… Столько всего навалилось — и как тут сосредоточишься на работе?! Беглые расплеты наводят террор, от хлопателей спасу нет, а теперь еще и моя собственная дочка! Я-то думал, она наконец поумнела, нарастила себе хоть капельку мозгов — и тут она выкидывает такое! О чем она только думает?»

— Земля Фрэнку! — гремит в интеркоме голос прораба. Крановщик вздрагивает. — Ты что там, на другую планету улетел?

— Нет пока еще. Готовы?

— Готовы?! Нет, лежим на травке сложа руки и плюем в небо! Немедленно начинай подъем!

— Начинаю. Очистите площадку вокруг груза.

— Груз ждет тебя. Сейчас сообщу в прессу.

Фрэнк фыркает — начальник не шутит, он и впрямь сейчас сообщит в прессу. Журналюги окружили весь Остров Свободы, нацелили свои камеры вверх, на статую, оплетенную строительными лесами. Для них это, может, и знаменательный момент, но для оператора высотного крана — всего лишь очередная работа.

«О чем только моя дочка думает? Какого черта она связалась с этим балбесом? Ей всего четырнадцать; что за дела могут быть у четырнадцатилетней девчонки из Квинса с шестнадцатилетним хулиганом из Бронкса? Она говорит, у него, мол, доброе сердце. Вот и отлично. Взять бы вырезать его из этого подонка да и отдать другому парню, более достойному моей дочери!»

Тросы натягиваются, и новая рука трогается со своего места на барже — медленно, осторожно. Эту работенку с кавалерийского наскоку не провернешь. Поспешишь — и все может кончиться плачевно: тросы лопнут, твои товарищи погибнут, а уж судебных исков вообще не оберешься. Рука поднимается плавно, будто по воле волшебника. Волшебник — это он, крановщик. Тросы, натянувшиеся под тяжестью массивного неповоротливого груза — это связки на его руках, а кран — продолжение его собственного тела.

«Этот ее бойфренд как раз в возрасте расплетения. Чертовому негодяю до семнадцати еще как минимум несколько месяцев. А если они отзовут Параграф-17, тогда в запасе будет еще год. Проблема только, что его жалкие родители не отдадут его в расчлененку. Само собой. Они ж, небось, наркоши, а то, может, еще что похуже. Пустили сыночка в свободное плавание. Если ты не в состоянии воспитать ребенка как следует, он вырастет сорняком, а сорняки положено выпалывать. Подонки, чтоб их, это все их вина!»

— Фрэнк! Господи! Ты там заснул что ли?! Осторожнее!

— Я осторожно. Ветер налетел.

— Так выправь по ветру! Не хватало еще, чтобы гребаная рука долбанулась о гребаный пьедестал и свалилась на землю, как гребаный дохлый кит!

Везде: на кране, на земле и на самой статуе — установлены камеры для слежения за ползущей вверх рукой; но мониторы не дают полной и ясной картины — это совсем не то что смотреть живым глазом. Фрэнк наклоняется в сторону, смотрит сквозь широкое стекло кабины на руку, слегка поворачивающуюся под ветром, и подстраивает натяжение тросов подобно тому, как поправляют венецианские жалюзи; кисть с факелом наклоняются под углом в 45 градусов. При этом положении груз принимает ветер иначе, что способствует более плавному подъему. Еще минута — и рука поднимается над пьедесталом; Фрэнк подводит ее ближе к статуе.

«Скрести дворнягу с дворнягой, и получится дворняга. Что годится для собак, годится и для людей. Родители этого скота, небось, все время под кайфом, так что даже ордер подписать не в состоянии. Есть вещи, которые нельзя оставлять на усмотрение родителей, особенно когда их самих надо было расплести еще до того, как они начали размножаться. Хорошо хоть подняли вопрос об обязательном расплетении хулиганов-подростков. Если этот закон пройдет, может, проблема разрешится сама собой. А нет — так у меня есть родич, который знает одного парня, который знает другого парня, у которого есть знакомый орган-пират. Придет, заберет щенка, и поминай как звали. Только одна закавыка — у меня ж на это пороху не хватит».

— Отсюда, снизу, вроде все хорошо. Фрэнк, ты в порядке? Что бы ни случилось, не опускай руки! — Тут начальник ржет: — «Не опускай руки»! — По всей вероятности, сам не заметил, как отмочил шутку.

— Рука помощи мне бы не помешала, — отвечает Фрэнк, и начальник опять ржет. Фрэнк увеличивает угол до восьмидесяти градусов. Рука с факелом висит теперь на паутине тросов почти вертикально.

Без правой руки статуя смахивает на Венеру Милосскую: угрюмая, какая-то бессильная… Совсем не та аллегория Свободы, которую в старые времена видели иммигранты, сходившие на берег соседнего острова, Эллис-айленда; но ничего не поделаешь — оригинальная рука отжила свое. Медная оболочка и внутренняя арматура были попросту слишком тяжелы и с годами ослабли. Опасаясь, как бы рука не поддалась усталости металла да ненароком не отвалилась во время очередного шторма, власти решили заменить ее на другую, из более легкого и прочного сплава алюминия с титаном. Или что-то в этом роде. Единственная проблема — новая рука серебристо-серая, а не бледно-зеленая. Ну да высоколобые парни из конструкторского бюро наверняка уже придумали, как покрасить ее в тон статуе. Это не его, Фрэнка, проблема.

«Моя проблема — сопляк, с которым встречается моя дочь. Тут еще жена орет на меня, как будто это я виноват. А что я-то могу поделать?!»

«Ты не должен был давать ей столько свободы, Фрэнк! А ну как она забеременеет? Что тогда?»

«Что-что… Подкинет на чужой порог, вот что. И поделом, как говорится, если ума нет. Или выйдет замуж за этого имбецила. Кошмар…»

— Давай помалу! — взывает с земли прораб. — Посади ее на место, Фрэнк, легко, словно поцелуй!

Фрэнк включает лазерную систему наведения и откидывается в кресле. Теперь от него ничего не зависит. Это как стыковка космического корабля — все делает компьютер с хирургической точностью до миллиметра. Крановщик наблюдает за картинкой на многочисленных экранах: вот рука подводится к специальным пазам, сделанным в тунике мисс Свободы, вот она входит в них с глубоким мягким звоном, эхо которого отдается во всем теле Фрэнка. Внизу бригада строителей разражается аплодисментами.

Теперь за дело принимается команда корабелов-сборщиков — закрепление руки больше похоже на сборку судового корпуса. Неделю будут сваривать, спаивать, соединять на молекулярном уровне, так чтобы сталь и медь срослись с новым сплавом. Опять-таки это не его, Фрэнка, проблема. Завтра он возвращается к работе на строительстве роскошного небоскреба на Верхнем Вест-Сайде — обычный небесный жокей, оператор обычного высотного крана, таскающий балки на восемьдесят восьмой этаж. Меньше ответственности — меньше стресса.

И когда, наконец, он сможет избавиться от непутевого бойфренда своей дочери и в доме воцарится покой, дела пойдут куда веселее.

Камю Компри — очень счастливый молодой человек. И все же…

Камю — в высшей степени целеустремленный молодой человек. Вот только он не знает, сам ли ведет себя к этой цели или его направляет кто-то другой.

Сидя на балконе и озирая океан с высоты молокайского утеса, Кэм размышляет о смысле своей короткой жизни, начавшейся несколько месяцев назад. До этого он существовал в виде девяноста девяти фрагментов других людей. Вообще-то, у него есть подозрения, что их значительно больше, просто «девяносто девять» — приятная для уха аллитерация. Хорошо для прессы. Хорошо для паблисити. Вся «жизнь» Кэма — сплошное паблисити. Остается только выяснить, почему это так. Почему «Граждане за прогресс» вложили в него столько денег? Почему армия Соединенных Штатов «купила» его, словно он какое-то имущество? Да, весьма ценное, но всего лишь имущество. Когда-то его очень мучили все эти вопросы. Больше не мучают. По некой причине.

Он любит Молокаи. Наверно, потому, что этот остров — нелюбимый родич в семье Гавайских островов. Некогда колония для прокаженных, а ныне лишь диковина, Молокаи дал приют огромному комплексу, собственности «Граждан за прогресс». Насколько известно Кэму, особняк на утесе — лишь часть комплекса. То же самое можно сказать и о самой организации ГЗП: сфера ее влияния распространяется гораздо дальше, чем представляется на первый взгляд.

— Почему не ешь, Кэм? — спрашивает Роберта, усаживаясь за стол напротив него. Роберта — его создатель, его строитель… как там еще называют тех, кто дал тебе жизнь. Может быть, даже «мать», хотя ему претит называть ее так.

— Тебя жду. — Он косится на стоящую перед ним тарелку с неаппетитной на вид закуской. — К тому же в моем внутреннем сообществе слишком мало любителей фуа гра. Подожду-ка лучше главного блюда.

— Попробуй хоть кусочек.

— Кусочков у меня столько, что спасибо, обойдусь без дополнительных.

Она закатывает глаза и принимается изящно намазывать эту отвратную утиную печень на ломтик поджаренного хлеба. Насколько Кэму известно, чтобы сделать фуа гра, уток кормят насильно, пока те не становятся жирными до безобразия, а их печенки разбухают так, что едва не лопаются. Подумать только, до каких излишеств додумалось человечество! Кэм переводит взгляд на океан.

— Генерал Бодекер готовит тебе прием на следующей неделе в Вест-Пойнте.

— Надеюсь, обойдется без речей?

— Только неформальные — тосты, светские беседы, все в этом роде. Через пару дней он сам приедет посвятить тебя в детали.

— И почему военные не могут просто что-то рассказать? — говорит Кэм. — Вечно им надо «посвятить в детали».

— Я считала, что кто-кто, а вы, мистер Компри, цените формальные обороты речи.

— Ты теперь обращаешься ко мне во множественном числе? Наверно, правильно.

Кэму уже давно изложили перспективы карьеры в Вест-Пойнте: его ускоренным курсом проведут через обучение и сделают офицером; и все это время он будет позировать для фотографов в качестве «лица Современной Американской Армии», чтобы это ни значило. Поначалу эта затея вызывала у него отвращение, но теперь его установка радикально изменилась.

Надо признать, военная форма ему очень к лицу. Она придает ему значимости, словно он стал частью чего-то великого. С какими высокими деятелями он будет отныне тесно общаться, причем не в качестве ходячего курьеза, а как гордый офицер американской морской пехоты! Ему разрешили самому выбрать род войск, и он выбрал морскую пехоту. Кэм ликует при мысли о своем блестящем будущем. И все же…

Наконец он отрывает взгляд от океана.

— Давай поговорим о человеке, которого я твоими усилиями забыл. О Девушке.

Роберта невозмутимо приканчивает фуа гра.

— Ты же знаешь, что я не желаю это обсуждать, так к чему заводить разговор?

— Потому что когда я заставляю тебя вспоминать, у меня появляются хоть какие-то проблески.

Приходит служитель, забирает тарелки с закуской и приносит главное блюдо — говяжью вырезку. В Кэме пробуждается аппетит, но он не слишком голоден, чтобы сразу приняться за еду.

— Я по-прежнему чувствую, как червь шевелится у меня в мозгу, — говорит он.

— Никакой это не червь. Просто немного разумных наноагентов; все, что ты якобы чувствуешь — плод твоей фантазии.

Он начинает резать мясо, воображая, как армия нанороботов кишит в его слепленном из частей мозгу, ползая по аксонам, прыгая с дендрита на дендрит — и все они настроены на поиск специфических воспоминаний. Как только его мысль сознательным усилием добирается до нужного ему воспоминания, наниты тут же изымают его. И всё, чистота и порядок. Первые несколько дней после процедуры Кэм испытывал неприятное чувство «вот-оно-вертится-на-кончике-языка». Это случалось каждый раз, когда он пытался дотянуться до имени и лица, которые помнились миг назад, а в следующий исчезали. Постепенно чувство притупилось, но болезненное ощущение потери никуда не делось. Хотя это тоже не совсем верно. Наниты перенаправляют мысли Кэма на что-нибудь, связанное с армией, при этом в его мозгу возбуждается центр удовольствия. Таким образом, дыры в его сознании заполняются, как гипс заделывает трещины в штукатурке.

Что по-настоящему мешает ему оставить за спиной свою прошлую жизнь — так это воспоминания, лежащие на периферии сознания. Кэм помнит Акрон, помнит, как помогал Коннору Ласситеру, но подробности тонут в тумане. Он помнит также, как решил стать героем ради Девушки, а не ради «Граждан за прогресс».

Кэм мог бы сдать своих тогдашних сотоварищей и оказать таким образом обществу неоценимую услугу, заодно заслужив себе место в истории. Но Девушка навсегда возненавидела бы его. Поэтому он решил совершить ради нее подвиг, который затмил бы все деяния Коннора. И, может быть… может быть, когда-нибудь, когда ей надоест Беглец из Акрона, она увидит сияющую чистоту того, что сделал для нее Кэм… И тогда Девушка полюбит его. Возможно, ему придется ждать долго. Что ж, он будет ждать.

Но теперь… Теперь он не помнит ни лица ее, ни имени. Он и помыслить никогда не мог, что ее у него украдут, не оставив абсолютно ничего.

— Ну как, Кэм, мясо тебе по вкусу?

— Да, ничего.

— Всего лишь ничего?

— Ладно-ладно, оно великолепно. И что ты вечно проверяешь состояние моих вкусовых рецепторов?

Роберта вздыхает.

— Кэм, пожалуйста… Я не хочу ссориться. Это наша последняя неделя вместе. Давай сделаем ее приятной.

— Ты не поедешь со мной?!

Не то чтобы он этого хотел, но, привыкнув, что она всегда принимает участие в его выходах на публику, Кэм принял как само собой разумеющееся, что она отправится с ним.

— В Вест-Пойнте чересчур заботливых матерей не жалуют, — говорит она, и Кэм застывает от изумления.

Похоже, Роберта тоже ошеломлена вырвавшимся у нее словом. Она никогда раньше не произносила его. У Кэма всегда было чувство, будто отношения между ними сродни связи между родителем и ребенком, однако это слово всегда было табу.

Роберта откашливается и вытирает губы салфеткой.

— К тому же здесь много работы.

Вот как? Интересно, интересно…

— Какой работы?

— Тебя это не касается.

Так он и знал, что она не ответит. Мысль о том, что Роберта сосредоточит свое внимание на чем-то кроме него, неожиданно вызывает у Кэма приступ ревности.

— Будешь собирать части для улучшенного варианта меня?

Кэм обращает внимание на то, как Роберта нарезает мясо — плавными, грациозными движениями. Обтекаемыми, как ответ, который она дает.

— Ты сам однажды сказал, Кэм: ты — концепт-кар. Совершенный дизайн. Вершина, к которой следует стремиться. — Она кладет кусочек мяса в рот, разжевывает, проглатывает, и только потом продолжает: — Можешь не волноваться, мы не в состоянии улучшить тебя и не будем даже пытаться. Ты наша звезда и навсегда останешься ею.

— Тогда над чем ты работаешь?

— Можешь строить какие угодно предположения, но это тайна. Так же, как и моя работа с тобой. Я не собираюсь ее обсуждать.

— Угу, — усмехается Кэм. — Значит, не для чужих глаз. И верно, у меня чужие глаза. Как и все остальное.

— Кэм мы обедаем. Это не подходящая тема за столом.

— Прошу прощения.

Кэм раздумывает. Строит предположения. Концепт-кар — штука непрактичная. Он сам — штука непрактичная. Не то, что нужно миру.

Приносят десерт, и беседа обращается ко всяким обыденным мелочам, однако на задворках сознания Кэма продолжает маячить вопрос: если миру нужен не он, то что тогда? Или, вернее, что «Граждане за прогресс» полагают нужным?

РЕКЛАМА

Что если взять лучшее в нас и извлечь из него чистейшую квинтэссенцию? Разум… способность к творчеству… силу… мудрость… Что если бы мы были в состоянии отбросить ненужную шелуху и оставить лишь прекрасную суть? То, что было немыслимо одно поколение назад, сейчас реальность. Мы, «Граждане за прогресс», не просто мечтаем о светлом будущем человечества, мы строим его кирпичик за кирпичиком, часть за частью. Наш девиз: «Завтра начинается сегодня^TM».

Ночью Кэм уносится мыслями к Уне. Это не Девушка, но думы о ней смягчают ощущение потери. Уна ни разу даже не встречалась с Девушкой. Уж в этом Кэм уверен, потому что когда он думает об Уне, мысли его остаются четкими и ясными, тогда как при воспоминании о Девушке в его мозгу сразу включаются помехи. А потом, когда он вновь пытается вернуться к нужному предмету, Девушка уже удалена оттуда, словно ее вырезали скальпелем. Он помнит разговоры, но не помнит, о чем. Знает, что говорил с кем-то, но в своем сознании он ведет беседы со стеной, или с безлюдным коридором, или вовсе с пустым пространством.

Такого не случается, когда он думает об Уне — хоть какое-то утешение, что ни говори. Уна терпеть его не может. Неудивительно. У него руки ее возлюбленного. У него также и часть его мозга — средоточие таланта Уила Таши’ни, и благодаря этой части Кэм в состоянии претворить эмоции Уила в проникновенные звуки гитары. Однако Кэм не Уил и никогда им не будет. Так что у Уны есть веская причина для ненависти.

Лежа в своей роскошной постели в своей роскошной спальне, Кэм наполняет ум мыслями не только об Уне, но обо всех тех людях, с которыми столкнулся в течение своей недолгой жизни «сплета»: охранниках, пестовавших его до того, как он понял, что собой представляет; генерале Бодекере и сенаторе Коббе, разглядевших в нем ценность, за которую не жалко заплатить деньги; ревнивого Беглеца из Акрона и его спутницу — низкокортикальную девушку… как ее… ах да, Грейс. Кэм вспоминает всех, кто стал частью его короткого существования, надеясь, что тогда в его сознании проявится контур Девушки, как прочерчивается темный силуэт в пучке света, и пустота заполнится, выкристаллизовавшись в ясный и четкий образ.

Просто поразительно — с чего вдруг «Граждане» решили, что если они удалят из него саму память о любимой девушке, то он станет ненавидеть их меньше? Невероятно — они думают, что если стимулировать его центр удовольствия при мысли о военной карьере, его негодование ослабнет. Да, Кэм теперь жаждет стать морским пехотинцем, но тем отвратительнее ему люди, вживившие в него эту жажду.

Нет, не люди. Один человек.

Роберта.

Насколько Кэм понимает, Роберта тоже из «ГЗП». Уничтожить их значит уничтожить ее. Вот и отлично.

Само собой, она не должна догадаться о его планах. До поры до времени он будет изображать из себя пай-мальчика. Сиять, словно идол, которым они его и задумывали. Златой телец, которому должно поклоняться все человечество. Каким же наслаждением будет увидеть изумление в глазах Роберты, когда он повергнет их всех во прах!

Генералу Бодекеру не требуется свита. Его импозантная фигура производит впечатление и без команды подхалимов. Так и кажется, будто сам воздух сгущается вокруг его выдающейся персоны. Даже увядшие цветы у дорожки, по которой он ступает, похоже, вытягиваются по стойке смирно, стремясь привлечь к себе его внимание.

Впрочем, один джентльмен за ним все-таки увязался. Его личный атташе. Очередная формальная фигура армейского жаргона, подразумевающая личного помощника, то есть мальчика на побегушках. Тощий и нервный, он подобострастно отзывается на любое движение генеральской брови. Пожалуй, точнее будет назвать его не личным, а лишним помощником, ибо здесь, в молокайском комплексе «Граждан за прогресс», слуг просто пруд пруди.

Кэм, одетый в свою новую, с иголочки, форму, приветствует генерала у входа в особняк. Это Роберта настояла, чтоб он так оделся. Кэм не возражал — военная форма ему нравится; одна мысль о ней вызывает в нем прилив удовольствия, граничащий с экстазом. Еще одна эмоция, искусственно вживленная в него Робертой и ее командой архитекторов сознания. Еще одна причина, чтобы ненавидеть эту женщину.

— Добрый день, мисс Грисволд. Здравствуйте, мистер Компри, — говорит генерал, кивая обоим по очереди. Атташе пожимает им руки, словно делать это за Бодекера входит в его обязанности. Не дай бог генерал перетрудится.

— Goede dag, Generaal, — отвечает Кэм. Произношение его безупречно. — Ik ben blij je te zien[9].

Генерал скорее растерян, чем восхищен.

— Это по-голландски?

— Да, — отвечает Роберта за Кэма. — Он специально изучал его — в дополнение к тем, что уже знает.

— Вот оно что.

— Вы ведь голландского происхождения? — осведомляется Кэм. — Я хочу сказать, имя у вас голландское.

— Да, — подтверждает Бодекер. — Ключевое слово — «происхождение». Родители говорили на этом языке, но я так и не научился.

Генерал ведет себя настороженно. И мыслями он явно где-то в другом месте. Внезапно Кэм чувствует себя словно маленький мальчик, желающий произвести впечатление на равнодушного папашу. Ему это не нравится, но он ничего не может с собой поделать.

— Не желаете ли осмотреть комплекс? — спрашивает Кэм. — Я мог бы вам его показать.

— Потом, возможно, — пренебрежительно отвечает Бодекер и бросает взгляд на своего аккуратного, готового к услугам атташе, который тут же делает шаг вперед.

— Я с удовольствием прогуляюсь с вами, — произносит он.

После секундной неловкой заминки Кэм спохватывается:

— Конечно. Начнем с сада. — Ему не по себе от того, как Бодекер не моргнув глазом спихнул его своему лакею.

На пути в сад Кэм оглядывается и видит: беседа между генералом и Робертой проходит весьма оживленно. Похоже, в центре интересов Бодекера стоит вовсе не Кэм.

РЕКЛАМА

НОВИНКА! Официальная экшен-фигура Камю Компри!

Встроенный калькулятор!

Встроенный домашний репетитор!

Говорит десять тысяч фраз на девяти языках!

И он самый настоящий сплет!*

Самонаводящиеся глаза!

Реалистичные мультикультурные тона кожи!

Сохраняет любую приданную ему форму и готов к перепрограммированию!

Светится в темноте!

Количество ограничено!

ДЛЯ ЗАКАЗА ЖМИТЕ НА ЭТУ КНОПКУ!

*Даем гарантию: он действительно сплетен из двадцати других экшен-фигур.

Остаток дня проходит гладко — как бывает гладкой скользкая, еще не просохшая фанера. На вид — без сучка и задоринки, а проведешь пальцами — шершавая и неприятная.

Ужин, в высшей степени официальная трапеза, проходит за столом, слишком большим для четверых, в столовой, специально спроектированной для угощения персон самого крупного калибра, вроде генерала.

— Мои комплименты вашему шеф-повару, — изрекает Бодекер, прерывая однообразное постукивание серебряных столовых приборов.

— Да-да, все чрезвычайно вкусно, — вторит атташе. У генеральского охвостья привычка подпевать всему, что бы ни сказало начальство.

За традиционным обменом любезностями Кэм ощущает некий диссонантный обертон, который никак не поддается определению. Так бывает, когда одна из гитарных струн слегка выбивается из строя. Может, это связано с Девушкой, которую он не в силах вспомнить? А может, это с ним самим что-то не в порядке?

— Я с нетерпением жду дня своего прибытия в Вест-Пойнт, — молвит Кэм. Возможно, в реакции генерала ему удастся нащупать что-нибудь существенное.

— Уверен, они тоже ждут вас с нетерпением.

— Монтрезор[10]! — неожиданно выпаливает Кэм. По временам в его мозгу вспыхивают такие вот нетривиальные ассоциации, и контролировать это он не в силах.

— Прошу прощения? — недоумевает генерал.

— Э-э… месье Монтрезор — наш шеф-повар, — импровизирует Кэм. — Я передам ему, что вы высоко оценили его шатобриан[11].

Роберта бросает на своего воспитанника суровый взгляд, но не разоблачает его. Возможно, потому, что отлично понимает, о чем речь.

— О да, — подыгрывает она, — наш шеф-повар выше всяких похвал.

Генерал, человек не особо начитанный, принимает все за чистую монету, а его атташе слишком занят нанизыванием на вилку горошин, чтобы распознать фальшь.

Бодекер уезжает на следующее утро, даже не попрощавшись. Во всяком случае, не попрощавшись с Кэмом. Сразу же после его отъезда Кэм гуляет по территории и останавливается на том самом месте над морем, где когда-то они с Девушкой смотрели на звезды и он дал ей урок астрономии. Правда, сейчас память говорит ему, что он лежал здесь и считал звезды в полном одиночестве. Именно поэтому он знает, что Девушка была частью этого воспоминания. Еще он помнит, как разговаривал с… ни с кем. Сейчас в утреннем небе горит только одна звезда — Солнце, но Кэму не нужны звезды, чтобы, соединив линиями отдельные пункты, увидеть внутренним взором полное созвездие — то есть постичь смысл генеральского визита.

Вчера, выполняя взваленную на него обязанность гида для бодекеровского лакея, Кэм заметил, как генерал и Роберта уехали на гольф-каре в отдаленную часть комплекса. Безусловно, они отправились туда не для изучения полей сахарного тростника и таро, которые «Граждане за прогресс» культивируют для вида, чтобы поддерживать впечатление нормальности. Кэм отдает себе отчет, что кроме особняка в обширном комплексе имеются и другие строения, скрытые в густых зарослях. Хотя он их никогда не видел, он знает, что они там есть.

Он знает также, что если спросить о них Роберту, та не скажет правды, как всегда. Уклончивость на грани обмана отточена ею до изящнейшего гавота, и танцует она его с такой ловкостью, что для Кэма это стало особой формой развлечения.

Генерал Бодекер же не настолько искусен во лжи. Все его вранье написано у него на лбу, как след от фуражки.

И впрямь Монтрезор! Король неискренности, самый презренный персонаж Эдгара По, который, уверяя Фортунато в своей дружбе, тем временем замуровывает его в тайную могилу. А кто же тогда Кэм? Фортунато, следящий, как укладываются один на другой камни его смертного приговора? Или у него просто разыгралось воображение? Ведь личность Кэма сложена из расплетов, а паранойя у них обычное явление; должно быть, во многих из его частей она расцвела сейчас махровым цветом. И все же он не в силах обуздать подозрение, что отгадка кроется во вчерашней отлучке Роберты с Бодекером. Где бы они ни побывали, именно там следует искать причину генеральской холодности и отчужденности. Должно быть, пришло время Кэму познакомиться с комплексом «Граждан за прогресс» на Молокаи поближе…

Он вспоминает, как писали на старинных картах в неизведанных местах:

— «Здесь водятся драконы». — Он произносит это вслух, но в саду нет никого, кто мог бы его услышать.

Она надеется, что им с Левом удастся найти Хенесси и Фретуэлла. Но одновременно надеется на обратное. Потому что в случае успеха Уна разорвет обоих мерзавцев на части. Не в фигуральном смысле, а в самом что ни на есть буквальном. Станет отрезать по кусочку, наслаждаясь их муками. Она ведь вполне на такое способна, разве нет? Вспомнить хотя бы, как она едва не отпилила Камю Компри обе его прекрасные руки, некогда принадлежавшие Уилу. Уна понимает, что поступи она так — и раскаяние мучило бы ее до конца дней, потому что Камю такая же жертва, как и Уил. Он не просил, чтобы его «сплетали». Опять же, Уил сам сдался пиратам ради спасения других. Из двух альтернатив он выбрал расплетение. Если бы Уна отняла у Кэма руки, она стала бы чудовищем, и это было бы необратимо.

Но разорвать негодяев на куски — совсем другое дело! Это будет справедливо. И принесет удовлетворение. Наверно. Может быть, свершив свой суд, Уна обрела бы хоть немного покоя. Но что сказал бы Уил? Позволил бы он ей это, зная, что тогда на ее душу снизойдет мир? Или стал бы на сторону Лева, желающего поймать орган-пиратов и отдать их на суд Совета племени? Чтобы привезти негодяев домой живыми, Уне потребуется невероятная выдержка. Даже если ей не хватит жестокости разорвать бандитов в клочья, то уж застрелить обоих не помешает никакая совесть.

Вот почему она и хочет их поймать, и не хочет.

В трущобах Миннеаполиса ночь. Может, эти трущобы и не такие грязные, как в других городах, но даже у Миннеаполиса есть дурно пахнущие подмышки и темные промежности. Уна здесь одна — так надо, потому что Лева легко опознать несмотря на его длинные волосы.

— Как бы я хотел пойти с тобой, — вздохнул он, провожая Уну в опасное путешествие в первый раз.

— Тебе все равно нельзя, — возразила она. — Потому что я хожу по кабакам, а тебе еще по возрасту пить не разрешается.

Собственно, Уне самой до двадцати одного не хватает шести месяцев, так что ей тоже пить не положено, но ее удостоверение личности утверждает иное.

Сегодня вечером она заходит уже в третий бар, а с момента прибытия в город это двенадцатый. Длинные черные волосы девушки стянуты на затылке яркой лентой наподобие тех, что Уил неизменно развязывал — он любил, когда ее волосы свободно струились по плечам. В сумочке она прячет пистолет — маленький, изящный двадцать второй калибр. Конечно, Уна предпочла бы свое ружье, но его же не возьмешь с собой в бар, даже такой вонючий и обшарпанный, как этот.

Уже три ночи она прочесывает злачные места Миннеаполиса, в которых в поисках удачи тусуются всяческие подонки и мерзавцы, один хуже другого. Уне удача пока не улыбнулась. Ни малейшего следа орган-пиратов, за которыми охотятся они с Левом.

Бар под названием «Залейся по горло» уже забыл дни своей славы, которая, по правде говоря, с самого начала была весьма дурной. Замызганные кабинки, дырки на темной псевдо-кожаной обивке скамеек кое-как залеплены скотчем. На полу линолеум, который, видимо, был когда-то синим. Освещение такое тусклое, что даже если здесь и остались какие-то краски, глаз не в состоянии их различить. Единственное, что производит еще более унылое впечатление, чем сама забегаловка — это немногочисленные посетители, жалкие и опустившиеся.

Уна присаживается у стойки, и бармен, некогда красавец-мужчина, ныне сильно потрепанный жизнью, подходит к ней. Уна сразу же предъявляет ему свое удостоверение личности и медицинскую лицензию. Незадолго до Глубинной войны алкоголь внесли в список веществ, подлежащих контролю, так что теперь каждый должен приобрести медицинскую лицензию, разрешающую его употребление. Впрочем, раздобыть лицензию проще пареной репы: ими торгуют спекулянты на улицах, их можно даже купить в автоматах, продающих лекарства. Попытка отлучить человечество от его любимой отравы успешно провалилась.

— Чего желаете? — спрашивает бармен.

— Пинту «Гиннесса».

Бармен приподнимает бровь:

— Мисс, вы сразили меня в самое сердце. — У него техасский акцент, который как-то совсем не к месту в Миннеаполисе. Уна одаривает его натянутой улыбкой, словно говорящей: «Дай мне мое пиво и пошел вон».

Она медленно потягивает напиток и присматривается к посетителям. Два парня, оба в наколках с ног до головы, бросают дротики, не обращая внимания на пьянчуг, время от времени мелькающих на пути их опасных снарядов. В глубине темных кабинок парочки заключают сделки, о которых Уне и знать неохота. Около стойки бара собралась обычная коллекция одиноких сердец и профессиональных алкоголиков. Один из них, сидящий у дальнего конца стойки, платит за ее пиво, не спросив разрешения, после чего вскидывает в приветствии два пальца и демонстрирует ряд желтых зубов. Похоже, этот урод живет в вечном Хэллоуине. Уна отвечает тем, что подзывает бармена и кладет на стойку собственные деньги.

— Вот, — говорит она. — Отдайте Кощею его бабки.

Бармен, по всей вероятности, наблюдающий подобные сцены постоянно, с довольным смешком выполняет ее просьбу. Непонятно, что его так развеселило: продемонстрированная Уной независимость или что забулдыге ничего не обломилось.

Когда бармену выпадает свободная минутка, Уна деликатно затрагивает тему, приведшую ее сюда:

— Вы не могли бы мне помочь? — начинает она, стараясь говорить вежливее, чем ей того бы хотелось. — Я ищу двоих джентльменов, чья профессия — торговля живым мясом.

Бармен смеется:

— Впервые в жизни слышу, чтобы кто-то называл орган-пиратов «джентльменами». Жаль тебя разочаровывать, милашка, но эта братия якшается только друг с другом. Таких, как я, они в свои дела не посвящают.

Уна продолжает с невозмутимым видом:

— Их зовут Хеннесси и Фретуэлл, — и внимательно смотрит на бармена — а вдруг тот как-то выдаст себя.

— Никогда не слыхал, — говорит он и принимается за привычное дело — моет грязные стаканы. Однако Уна замечает, что он моет стакан, который уже чист. Бинго!

За три дня это первая тоненькая ниточка. Теперь все зависит от ее осмотрительности и смекалки. Интересно, чего этот человек боится? Может, ему просто не хочется вмешиваться не в свои дела? Или он думает, что она из ФБР и собирается повязать его верных завсегдатаев? Ладно. Что бы ни скрывалось за молчанием бармена, наверно, стоит воззвать к его кошельку.

— Жаль, — роняет Уна. — Говорят, эти двое — парни, к которым надо обращаться, когда дело касается ценной добычи.

Бармен избегает смотреть ей в глаза.

— Мне откуда знать.

— И еще, — добавляет Уна, — я не прочь хорошо заплатить тому, кто меня с ними сведет.

Она приканчивает свое пиво, подсовывает к бармену пустой стакан и кладет под него пятьдесят долларов.

Тот косится на купюру, но не берет.

— Само собой, это только за знакомство, — добавляет Уна. — Если сделка состоится, получишь гораздо больше.

Бармен отходит на другой край стойки и наливает стакан «Тома Коллинза» какой-то опустившейся женщине — наверняка Кощей заплатит за ее выпивку. Бармен использует это время для обдумывания предложения. Вернувшись к Уне, он забирает ее стакан вместе с бумажкой, которая — фокус-покус! — растворяется в воздухе. Стрельнув глазами по сторонам, он наклоняется к девушке и едва слышно шепчет:

— Если это те, про которых я думаю, здесь ты их не встретишь. Насчет Хеннесси не знаю, а Фретуэлл обычно развлекается игрой на бильярде в «Железном монархе», что на Николетт-авеню. Но послушай, крошка, он — подонок, каких свет не видал, а тот кабак — место просто мерзопакостное. Лучше не суйся туда.

Уна не может удержаться от смеха:

— Хочешь сказать, там еще хуже, чем здесь?

Бармен не обижается и остается совершенно серьезен.

— Намного хуже, и тут таких навалом, — говорит он. — Есть просто вонючие норы, а есть норы змеиные. Послушай меня, детка, «Железный монарх» — кубло самых ядовитых гадюк.

Девушка невольно ежится.

— Ничего, справлюсь. — Уна уверена в своих силах, но напряжение в глазах бармена заставляет ее слегка усомниться в себе. Она слезает с табурета. — Если сделка выгорит, мы еще встретимся, — обещает она.

— Искренне в этом сомневаюсь, — отвечает тот с всепрощающей улыбкой человека, много раз обманутого в своих ожиданиях.

— Что ж, — говорит Уна, — если все пойдет не так, как задумано, мы никогда больше не увидимся, зато ты стал на пятьдесят баксов богаче.

Бармен соглашается с ее оценкой ситуации, произносит на прощанье «Будь осторожна, детка», и Уна уходит на поиски гадючьего гнезда под названием «Железный монарх».

Сказать, что Мортон Фретуэлл страшен, как черт, значит нанести смертельное оскорбление черту. Фретуэлл сознает собственное уродство. У него было достаточно времени, чтобы свыкнуться с ним — двадцать девять лет, если быть точным. Его взросление прошло через несколько фаз, соответствующих тому или иному виду животных: из младенца с мордашкой летучей мыши он превратился в мальчишку с физиономией койота, а потом вызрел в мужика с мордой козла.

Но вместо того чтобы сокрушаться по поводу своей неудачной внешности, он решил не просто принимать себя таким, как есть, а даже наслаждаться собственным безобразием. Ведь оно его отличительная черта. Кем бы он был без своей уродливой хари? Когда они с Хеннесси продали того пацана-притонщика, получив за него небольшое состояние, доля Фретуэлла оказалась достаточно солидной, чтобы он мог купить себе личико попривлекательней, если бы захотел. Он раздумывал над этим, но недолго, после чего просадил все деньги на куда более интересные вещи, в которых жизнь ему обычно отказывала. А теперь, когда бабки закончились, Фретуэлл снова вынужден утюжить улицы в поисках расплетов на продажу.

Сейчас, играя с самим собой в бильярд в углу «Железного монарха», он замечает девчонку. Вообще-то, он положил на нее глаз, как только она вошла в бар — не девочка, а прямо глоток свежей воды в пустыне. Но сейчас он видит, что и она обратила внимание на него.

Молоденькая — может, двадцать один, может, меньше. Сидит в кабинке одна. Взоры стервятников, завсегдатаев «Монарха», неотрывно следят за ней. У девчонки черные волосы, туго стянутые на затылке. Как только цыпочка вошла в кабак, Фретуэллу сразу бросилась в глаза ее грива, спадающая до самого копчика. Ну что поделаешь, он торчит от длинноволосых девочек.

Она не только замечает его, она встречается с ним глазами. Кажется, на ее лице даже намек на улыбку — трудно сказать, освещение неважнецкое.

Есть в ней что-то экзотическое. Латина? Или даже притонщица, непонятно. Да какая разница, главное — это ее незапятнанная аура, ясно говорящая, что девочке здесь не место. Или, во всяком случае, пока не место. Барышня из приличной семьи решила поискать приключений на свою задницу и изведать любви «плохого парня». А большего плохиша, чем Мортон Фретуэлл, здесь не найти.

Он первым отводит глаза и ловко кладет шар в лузу — крутой выигрышный удар. Внимание со стороны симпотной девчонки действует как волшебный талисман, и он включает весь свой мужской шарм. Телки, ищущие такого парня, как он, встречаются редко, так что нужно ковать железо. Он хватает второй кий и неспешно шествует к кабинке, где сидит гостья.

— Я Морти. Играешь?

— Немного, — отвечает она, крутя в пальцах соломку от коктейля, к которому, по-видимому, не прикоснулась.

Он вручает ей кий.

— Пошли. Я выстрою шары.

Свое имя она ему еще не сказала. Ничего, скажет, куда денется.

Он провожает ее к бильярдному столу. Пусть гостья разобьет пирамиду. Она уверено проделывает это, и шары со стуком рассыпаются по сукну. О человеке можно многое сказать по тому, как он играет в бильярд. Эта девица точно знает, чего хочет. И Морти будет не Морти, если не выяснит, чего же она хочет.

— Недавно в городе? — спрашивает он.

— Проездом.

Она посылает ему улыбку; Фретуэлл проводит языком по зубам, проверяя, не застряли ли в них остатки пиццы, и только потом улыбается в ответ. Затем кладет семерку, но на следующем шаре намеренно мажет, чтобы дать девчонке шанс.

— Откуда сама-то?

— Какая разница откуда? Главное, какая у меня цель, — игриво отвечает она.

Фретуэлл охотно хватает наживку:

— И какая?

Она щелкает кием и кладет шар номер двенадцать.

— Победа, — отвечает она[12].

— Круть, — говорит он с ухмылкой. Она промахивается на следующем ударе, и он кладет три шара подряд, чтобы поставить девчонку на место. — Но для этого придется потрудиться.

Она проскальзывает мимо, чтобы сделать следующий удар; при этом ее длинный конский хвост задевает Фретуэлла, и у того бегут мурашки. Она так и не назвала ему свое имя. Ладно, похоже, оно ему без надобности.

— А в «Монарх» тебя что привело?

— Дела, — отвечает она.

— Какие?

Она мелит свой кий.

— Такие же, как у тебя.

Тут он решает, что и правда обойдется без ее имени. Он ставит кий на штатив.

— Пошли отсюда, что ли?

— Пошли.

Он старается скрыть свое ликование. Нельзя терять голову. Что бы она там себе о нем ни навоображала, он ей подыграет. Плохой мальчик с плохими намерениями, но гладким обхождением? Да пожалуйста, хоть сто порций!

— Машина стоит в проулке, — сообщает он. Девица даже глазом не моргнет; так что он обнимает ее за плечи и ведет к задней двери. Мысли его уже унеслись на несколько миль вперед.

Но в тот миг, когда дверь захлопывается у них за спиной, ситуация меняется так радикально, что его ускакавший вперед рассудок вдруг оказывается неизвестно где, слетев с дороги. Фретуэлл притиснут к щербатой кирпичной стене проулка с такой силой, какой не ожидаешь от тонкой изящной девушки. В его шею больно упирается ствол пистолета — как раз под правым ухом, дулом вверх. Пистолетик маленький, но нацелен прямо в центр его черепа. Тот самый случай, когда размер не имеет значения.

Фретуэлл не осмеливается пошевелиться или оказать сопротивление.

— П-полегче, крошка, — единственное, что он может из себя выдавить. Его мужской шарм куда-то запропал.

— Давай-ка внесем ясность, — говорит она намного более холодным тоном, чем в баре. — Когда я сказала «дела», я имела в виду именно дела, так что если ты еще когда-нибудь дотронешься до меня хоть пальцем, я тебе их отстрелю все подряд, один за другим. Усек?

— Усек, — сипит Фретуэлл. Он бы кивнул, да как бы эта стерва при малейшем шевелении с его стороны не нажала на спуск.

— Умница. Так вот, к делу. Я тут неплохую зверушку изловила. Мне сказали, что из всей вашей братии у вас лучшие связи на черном рынке.

Фретуэлл испускает вздох облегчения. Чем черт не шутит, может, он выйдет живым из этой передряги.

— Да, да, лучшие, — торопится он. — В Европе, в Южной Америке, даже в бирманской Да-Зей.

— Вот и отлично. Если ты и вправду можешь выйти на людей, согласных хорошо платить за уникальный товар, то мы сработаемся. — Она чуть отступает назад, но продолжает держать его на мушке — на случай, если ему вздумается удрать. Впрочем, удирать он не собирается. Во-первых, она тогда наверняка застрелит его. А во-вторых, жадность в Морти Фретуэлле пересиливает страх. Что она имеет в виду под «уникальным товаром»?

Он отваживается задать вопрос, надеясь не схлопотать пулю в какой-нибудь жизненно важный орган. Равно как и не в жизненно важный.

— И что у тебя?

— Не что, а кто, — произносит она с жутковатой улыбкой.

Морти непроизвольно облизывает губы. Подростков, за органы которых люди готовы платить баснословные деньги, не так уж много, по пальцам пересчитать. Неужели цыпочка ведет речь о ком-то из них? Если она не блефует, то он сорвет самый большой куш в своей жизни!

— И кто?!

— Скоро сам увидишь. Устрой встречу — ты, я и твой безухий приятель.

Ты посмотри, наглая девка подготовилась основательно!

— Он не безухий, — возражает Фретуэлл. — Одно ухо у него еще осталось.

— Звони ему.

Фретуэлл вынимает телефон, но медлит — он тоже тут не последняя фигура, может и поторговаться.

— Не позвоню, пока не скажешь, кого поймала.

Она раздраженно фыркает. Затем чеканит:

— Хлопателя, который не хлопнул.

И внезапно пальцы Морти не успевают нажимать на кнопки достаточно быстро.

Обычный грузовой контейнер. Восемь футов в ширину, восемь с половиной в высоту и сорок в глубину. Даже днем здесь царят сумерки; свет проникает внутрь лишь через крохотные дырочки в проржавевших углах. Пахнет прокисшим молоком с примесью каких-то химикалий. Лев опасался, что здесь водятся крысы, но крысы наведываются только в те места, где можно чем-нибудь поживиться. Полакомиться Левом грызунам — обитателям сортировочной не удастся, он для этого слишком живой.

Запястья юноши привязаны прочными кабельными стяжками к дальней стенке контейнера. Уне пришлось купить зажимы и приклеить их к стене — другого способа «приковать» к ней Лева так, чтобы это выглядело убедительно, не было. Он попросил Уну сделать перочинным ножом надрез у основания большого пальца на его левой ладони — не слишком глубокий, но достаточный, чтобы кровь залила запястье и провод. Именно такие мелкие детали помогают создать правдоподобную картину. Друзья также натаскали в контейнер всякого хлама, в изобилии валяющегося по всей сортировочной — замаскировать ружье Уны, которое они спрятали в густой тени позади ржавого старого сейфа.

Зажимы расположены слишком низко, и когда Лев стоит, трудно создать иллюзию, будто он жутко мучается. Но стоит ему опуститься на колени, как кисти его повисают над головой, и тогда узник выглядит настоящим страдальцем — потому что ему действительно больно. Этакий маленький белокурый Христос, распятый на стене стального ящика. Голова, бессильно свесившаяся на грудь, довершает иллюзию.

Когда приготовления были закончены, Уна отошла назад, чтобы оценить картинку, и сказала:

— Выглядишь совершенно беспомощным. Но все равно слишком ты какой-то чистенький, даже с кровью на руке.

Лев начал крутиться и брыкаться в «оковах», так что грязь и хлопья ржавчины покрыли его с ног до головы. Для полноты картины он сбросил с ноги башмак — как будто потерял его, пытаясь освободиться.

— Буду дергаться, пока весь потом не изойду, — пообещал он. Задача нетрудная — в контейнере царит угнетающая жара.

Уна ушла на встречу с пиратами, и Лев остался в контейнере один на один с вонью и своими мыслями.

Прошло уже больше часа.

Он пробыл здесь в одиночестве слишком долго.

Снаружи уже стемнело. Тонкие лучики, пробивавшиеся сквозь дырки в ржавых стенках, погасли, и полутьма в контейнере сменилась мраком, густым, как смола. На мгновение Лев воображает себе невозможное, и его охватывает паника: а вдруг орган-пираты убили Уну? С них станется. Тогда Леву отсюда не выбраться, ржавый контейнер станет его могилой. Вот когда сюда набегут крысы.

Ну уж нет! Он не имеет права допускать такие мысли. Уна вернется. Все пройдет точно по плану.

Или не пройдет.

Лев трясет головой в темноте, прогоняя опасения. Просто руки его привязаны так неудобно, что кажется, будто минуты ползут гораздо медленнее, чем в действительности. Он вспоминает другой случай, когда он провел в путах намного больше времени — в уединенной хижине, где Нельсон держал в плену их с Мираколиной. Запястья Лева были притянуты к раме кровати примерно такими же пластиковыми стяжками, как сейчас, только тогда все было по-настоящему. Нельсон устроил развлечение, играя с ними в русскую рулетку: пять патронов в его пистолете были с транком, а один — с настоящей пулей. Ни малейшей возможности предугадать, который из выстрелов станет смертельным. Однако орган-пират стрелял не в Лева. Он стрелял в Мираколину каждый раз, когда юноша давал ему не тот ответ, который ему хотелось бы услышать; и каждый раз девочка впадала в бессознательное состояние, получив заряд транка.

В тишине стального ящика мысли Лева пускаются в странствие по альтернативным реальностям. А если бы Нельсон убил Мираколину? Что сделал бы Лев тогда? Хватило бы ему пороху сбежать или ее гибель легла бы на него таким тяжким бременем, что он бы попросту сломался?

И где был бы сейчас Коннор, если бы Леву тогда не удалось вырваться от Нельсона? Либо в тюрьме, либо мертв, скорее всего. Или, может, в заготовительном лагере, ожидая, когда будет принят закон о расплетении преступников.

Однако Мираколина выжила и помогла Леву добраться до кладбища самолетов. А он в свою очередь спас Коннора и от юнокопов, и от Нельсона. Вот как много хорошего он свершил! Рассказать бы Мираколине, да только он не имеет понятия, где она и сумела ли вообще спастись.

Он по-прежнему питает к ней теплые чувства и часто ее вспоминает; но за последнее время случилось столько всего, что кажется, будто Мираколина осталась где-то далеко, в прежней жизни. Когда Лев встретил ее, она была десятиной; значит, если она сохранила верность тем же идеалам, ее уже расплели. Леву остается только надеяться, что его влияние вытравило из нее это опасное стремление к самопожертвованию, но точно ему ничего не известно. Может быть, когда-нибудь он найдет ее и узнает, что с ней случилось, однако сейчас всякие личные переживания для Лева — непозволительная роскошь. Так что покуда Мираколина Розелли числится в его списке, озаглавленном «Может быть, когда-нибудь».

Он слышит звук отодвигаемого засова и скрип тяжелых петель. Створки в передней части контейнера расходятся ровно настолько, чтобы пропустить внутрь полоску бледного лунного света. В контейнер протискиваются три человека. Лев повисает на своих стяжках, как будто потерял сознание. Через веки закрытых глаз он ощущает бьющий в лицо луч карманного фонарика.

— Это не он! Глянь, какие космы!

— Идиот! Волосы ведь могут отрасти!

Лев сразу узнает голоса: Фретуэлл, козломордое ничтожество, и Хеннесси, одноухий главарь шайки с замашками ученика престижной частной школы. Лев был в компании подонков только один раз, но их голоса впечатались в его слуховую память, словно выжженное тавро, и при их звуке его начинает трясти от гнева. Лев открывает глаза. На его лице отвращение и ужас попеременно сменяют друг друга, и он не скрывает своих чувств — они играют ему на руку.

— Можешь мне поверить — это Лев Калдер, — говорит Хеннесси, наклоняясь над узником и всматриваясь в его лицо.

— Гаррити! — хрипит Лев.

— Да называй себя как хочешь, — ухмыляется Хеннесси. — Для всего света ты — Левий Калдер, десятина, ставшим хлопателем.

Лев плюет ему в рожу — во-первых, потому, что рожа близко, а во-вторых, потому что это доставляет ему огромное удовольствие. И тут, к его изумлению, к нему подходит Уна и хлещет его тыльной стороной ладони по лицу — так сильно, что голова пленника едва не отрывается.

— Уважай своих новых хозяев! — цедит Уна. В ответ Лев плюет и в нее.

Она подступает ближе, занося руку для повторного удара, но Хеннесси перехватывает ее:

— Стоп! Тебя никто не учил, что нельзя портить товар?

Уна отходит и кладет фонарик на ржавый сейф, отчего отбрасываемая им косая тень становится резче и гуще. Девушка на миг отворачивается и незаметно для других подмигивает Леву. Тот смотрит на нее, демонстративно ощерив зубы — потому что это пираты должны видеть. Оплеуха входила в план — она подкрепляла легенду, хотя больно было нешуточно. Лев подозревает, что Уна хлестнула его не без некоторого удовлетворения.

Приходит черед Фретуэлла поиздеваться над пленником.

— Не стоило отпускать тебя тогда, в первый раз! — гогочет он, подойдя поближе. — Правда, в те времена ты еще не был хлопателем. Ты вообще был никем!

— А он и сейчас никто, — говорит Хеннесси и поворачивается к Уне. — Пять тысяч и ни пенни больше.

Уна в возмущении, а Лев, мягко говоря, оскорблен в своих лучших чувствах.

— Издеваешься?! — вопит Уна. — Да ему цена по крайней мере раз в десять больше!

Хеннесси скрещивает руки на груди.

— Вот только не надо! Не строй из себя дурочку. Его органы в полной непригодности из-за взрывчатки в крови; он не растет и наверняка стерилен. Голубушка, мы занимаемся поставками качественного мяса, а его мясо ценности собой не представляет.

Лев подавляет желание заступиться за себя. Конечно, его органы слегка подпорчены, но они вполне справляются с работой; и хотя это правда, что он не растет, врачи никогда не говорили ему, будто бы он стерилен. Да как он смеет, этот подонок?! Однако не хватает еще самому набивать себе цену.

— Я вовсе не дурочка! — огрызается Уна. — Есть коллекционеры, готовые платить бешеные деньги за кусочек хлопателя, который не хлопнул.

Лев презрительно смотрит на торгующихся:

— Значит, я, по-вашему, коллекционный объект?

— Не ты, а твои запчасти! — ржет Фретуэлл.

Хеннесси бросает на напарника грозный взгляд, словно предупреждая: не лезь, торги веду я!

— Может да, а может и нет, — говорит он. — Коллекционеры — люди капризные. Сегодня им подавай одно, завтра другое. — Он хватает пленника за щеку, поворачивает его голову влево-вправо, чуть ли не в зубы заглядывает, будто лошади. — Семь с половиной тысяч. Последняя цена. Не нравится — продавай его сама.

Уна с отвращением смотрит на «покупателей» и наконец произносит:

— По рукам.

Хеннесси кивает Фретуэллу:

— Отвяжи его.

Тот вытаскивает нож и наклоняется, чтобы обрезать провод на правом запястье узника; Хеннесси в это время вынимает кошелек. Как только рука Лева освобождается, он выхватывает из-за спины припрятанный там транк-дротик и вонзает его в шею Фретуэлла.

— Мать тво… — Фретуэлл валится без сознания, не успев произнести ругательство.

Уна с молниеносной быстротой хватает свое ружье и наставляет его в лицо Хеннесси:

— Только дернись! Ну же, дай мне повод!

Однако Хеннесси соображает быстро. Он швыряет купюры Уне в лицо и рвет с места в карьер. Ему удалось отвлечь ее внимание всего на одну секунду, но этого достаточно. Стряхнув с лица бумажки, Уна прицеливается.

— Уна, не надо!

Она стреляет, но промахивается; в створке, за которую выскакивает Хеннесси, появляется круглая дырка.

— Проклятье! — Уна вылетает вслед за пиратом, Лев тоже пытается пуститься вдогонку, но жгучая боль напоминает, что его левое запястье все еще привязано к стене.

— Уна!

Но ее уже и след простыл, и Леву ничего не остается, кроме как щупать вокруг себя рукой в поисках валяющегося где-то в темноте ножа Фретуэлла.

Уна бегает быстро, но человек, спасающий свою жизнь, мчится еще быстрее. Через несколько секунд Хеннесси оказывается за пределами сортировочной. Еще немного — и он окончательно ускользнет. Уна этого не допустит! Поймать только одного из пиратского дуэта недостаточно. Поймать обоих тоже будет недостаточно, чтобы возместить потерю Уила, но это все же лучше.

У него есть пистолет. Она уверена в этом, хотя и не видела. Просто такие, как Хеннесси, без оружия не ходят. Может, он затаился в засаде и ждет — значит, надо быть крайне осмотрительной. Она должна подкрасться к нему. Но как подкрасться к человеку, который знает, что за ним гонятся? Уна замедляет скорость, давая себе время на размышление. Дома, в резервации, Пивани учил ее охотиться, и у нее получалось хорошо. Если она отнесется к этой погоне как к охоте, ее ждет успех.

Унылые бездушные стены старых промышленных строений, окружающих сортировочную, могут дать Хеннесси защиту, но они также послужат прекрасным прикрытием и для нее. Держась в тени, Уна прижимается у углу здания и прислушивается. Он, должно быть, тоже сейчас слушает, выжидая момент, когда можно будет вырваться на свободу. Итак, в каком направлении, по его мнению, лежит свобода?

Кажется, Уна знает.

Через один квартал промышленная зона заканчивается, упираясь в берег Миссисипи; а всего в четверти мили вниз по течению реку пересекает каменная арка пешеходного моста. Мостом больше не пользуются, и верхнего освещения на нем нет, только лампочки внизу, на уровне ног. Стоит Хеннесси добраться туда, и он сможет бесследно раствориться в трущобах Миннеаполиса. Этот мост — его свобода.

Уна крадучись, как умелый охотник, подбирается к мосту, затаивается в тени почтового ящика, по всей вероятности, не видевшего писем уже много лет, и ждет.

Секунд через тридцать из боковой улочки выскакивает Хеннесси и мчится напрямик к мосту. Уна понимает, что бежать за ним бесполезно — она его не перехватит, да это и не нужно. Несмотря на темноту она видит пистолет в его руке — серебристая навороченная штучка сияет в лунном свете. Как только пират забегает на мост, Уна прицеливается ему в ноги и стреляет. Тот с воплем падает. Уна бежит к мосту, чтобы оценить ущерб. В свете нижних фонариков она ясно различает подробности. Пуля раздробила бандиту левое колено и лишила возможности передвигаться. Он стреляет в нее, но промазывает. Уна стремительно налетает на него и резким пинком выбивает пистолет из его руки; затем отступает и наводит на пирата ружье.

Задыхаясь, отплевываясь, Хеннесси подтягивает себя к каменному парапету.

— Это все из-за того пацана-притонщика, да?

— У него было имя! — рычит Уна. Палец на спусковом крючке дергается — до того ей хочется выстрелить. «Дай мне повод!» — сказала она там, в контейнере. Но на самом деле у нее поводов хоть отбавляй. — Его звали Уил Таши’ни. А ну повтори!

Хеннесси смотрит на свое разбитое колено и кривится:

— Вот еще. Ты все равно меня прикончишь. Давай, стреляй.

Какое соблазнительное приглашение!

— У тебя два выхода, — говорит Уна. — Попытайся удрать — и я тебя пристрелю. Или сдайся живьем — и предстанешь перед судом арапачей.

— Как насчет третьего? — спрашивает он и внезапно перебрасывает себя через парапет, в реку. Мост-то не из высоких; человек, даже раненый, легко переживет падение и скроется. Уне этот вариант в голову не приходил, и она проклинает себя, но тут снизу доносится глухой звук удара.

Перегнувшись через парапет, она видит под мостом не воду, а каменистый берег. Хеннесси допустил грубую ошибку в расчетах и свалился на камни. Теперь он может выбирать любой из выходов, возможных для мертвеца.

Уна слышит приближающийся топот ног. На мосту появляется Лев.

— Что произошло? Я слышал выстрелы. Где он? — Юноша видит лужу крови на земле. — Нет! Что ты наделала!

— Ничего я не делала! Он сам. — Уна показывает через парапет. Лев светит на камни карманным фонариком. В его луче картина становится окончательно ясна: Хеннесси переломил себе хребет об острый камень всего в паре футов от кромки воды.

Лева передергивает, и его содрогание словно ударной волной передается Уне. Наверное, девушка тоже должна бы испытывать отвращение, но она чувствует лишь разочарование: больше она не сможет мстить этому человеку!

Уна с Левом спускаются на берег и удостоверяются, что Хеннесси мертв. Тогда они подтаскивают разбитое тело к кромке, поворачивают его лицом вниз и сталкивают в воду. Течение уносит труп.

— По крайней мере, у нас есть Фретуэлл, — произносит Лев. — Этого должно хватить.

— Хватит, чтобы ты завоевал симпатии арапачей, — соглашается Уна. — Но достаточно ли, чтобы Совет объявил войну расплетению?

— Это заставит их прислушаться ко мне. А там я уж постараюсь их убедить.

Хотя они сегодня не совершали убийства, у обоих руки испачканы в крови Хеннесси. Друзья тщательно моют их в реке.

— Пошли, Уна, — говорит Лев. — Фретуэлл ждет. Я его связал, но хорошо бы добраться до резервации, пока транк не выветрился.

Перед уходом Уна бросает последний взгляд на зазубренный камень, на котором кончил свою жизнь Хеннесси. Как таинственно и как совершенно устроено мироздание! Этот булыжник откололся от горы во время обледенения, случившегося, возможно, сотню тысяч лет назад; затем, помещенный рукой судьбы точнехонько в этом самом месте, он тысячелетиями терпеливо ждал, чтобы негодяй переломил себе на нем спину. Все на свете имеет свою цель — в этой мысли и она, и Лев могут черпать утешение.

Хэйден Апчерч наблюдает, как разрастается погибельный крестовый поход Старки — словно злокачественная опухоль, словно ядовитая плесень на стенах ветшающей электростанции. Ее отвратительные токсины убивают то хорошее, что еще остается в этих детях, и будут убивать, пока не уничтожат всё до конца. Старки протащит свой Аистиный батальон сквозь кровь и мерзость войны, и его «солдаты» или погибнут от пуль, или превратятся в ходячих мертвецов — из-за всех тех ужасов, которые им доведется увидеть или сотворить самим. Хэйден знает, что нападения на заготовительные лагеря бессмысленны. Война Старки против расплетения приведет беглецов и аистят не к блистательному возмездию, а к страшной гибели.

«Говорит радио «Свободный Хэйден», ведущее подкаст из темной, грязной норы, где царит застарелая вонь машинной смазки и совсем свеженькая — немытых тел. Если кто-то меня слышит, примите извинения за отсутствие видео. Скорость передачи данных у меня такая, что ее можно считать цифровым эквивалентом телеги, которую тащит мул. Поэтому я поставил чудесную картину Нормана Рокуэлла[13]. Обратите внимание, как этот невинный рыжий бедняга оттопырил задницу, ожидая, когда «добрый деревенский доктор» воткнет в нее транк. Почему-то эта картинка показалась мне подходящей».

Ходят слухи, что благодетели Старки к следующему нападению на заготовительный лагерь подключат хлопателей. После того, как со Старки будет покончено, останется ли на свете хоть одна живая душа, не приходящая в ужас при упоминании его армии? Ужас — как раз то, что нужно Старки, его питательная среда. Однако не может же Верховный Аистократ не понимать: любой, кто раньше испытывал к ним хоть какое-то сочувствие, потребует от юновластей достойного ответа на насилие. А у тех ответ наготове — благословенный вечный мир разделения. Вот во что выльется война Мейсона Старки: конец бунту, печать молчания на устах последнего поколения, способного пустить под откос адский поезд их цивилизации.

«Уверен, вы слышали мой горячий и искренний призыв к новому восстанию подростков. Должен признать — тепловой удар и обезвоживание после нескольких часов в раскаленном бомбардировщике времен Второй мировой открыли во мне талант гениального проповедника. Мои родители, должно быть, мной гордятся. Или ужасаются. А может, не в силах определить, гордиться им или ужасаться, разругались друг с другом и уже наняли адвокатов, чтобы разрешить свой спор».

Хэйдену приходится шептать, делая эту запись, из-за чего она сильнее пронизана отчаянием, чем ему хотелось бы. Но шуметь нельзя. Он может тайком пробраться в «компьютерный центр» Старки только ночью; и хотя комнатушка находится на отшибе, в дальнем углу электростанции, но двери у нее нет. Хэйдену слышен храп ребят, а это значит, что любой из них, если не спит, может услышать Хэйдена, если он будет говорить слишком громко.

«Что я хотел сказать своей проповедью солидарности? Знаете, бывают восстания… и восстания. Я хочу предельно четко донести до вас, о каком типе восстания веду речь. Я не призываю брать правосудие в свои руки, взрывать людей, жечь машины, словом, вести себя как отпетая шпана, из-за которой общество приходит к мысли, что да, пожалуй, расплетение — это как раз то, что доктор прописал. Есть люди — не буду называть имен — которые считают, что нашей цели можно достигнуть путем насилия. Это заблуждение. Я также не призываю ни к чему похожему на сидячий протест «детей-цветов» или голодовку в стиле Ганди. Пассивное сопротивление полезно только в том случае, если грузовик не очень-то и хочет тебя переехать, а этот грузовик переедет и не запнется. Нам нужно что-то среднее. Мы должны говорить достаточно громко и сильно, чтобы нас услышали, и достаточно здраво, чтобы нас захотели выслушать. Юновласти внушают нам, что нас никто не поддерживает. Это вранье. Даже социологические опросы показывают, что связанные с расплетением предложения и инициативы, выдвигаемые на выборах, и законопроекты, проскальзывающие на Капитолийском холме, вызывают не столь однозначную реакцию общества. Но насилие увеличит число наших противников».

Как только Хэйден выпустит подкаст в эфир, обратного пути не будет. Сделанного не воротишь. Карты будут раскрыты. Старки все узнает? Конечно же он узнает, и наверняка очень быстро. Интересно, что Верховный Аистократ сделает с ним за это? Убьет?

«Так что кто бы ты ни был: аистенок, беглец, подросток, боящийся за собственное будущее, взрослый, обеспокоенный будущим своих детей — у нас есть возможность нанести расплетению смертельный удар. Нужно только придумать, как это сделать. Хотел бы я знать ответ, но мне одному его не найти. Поэтому я призываю вас — каждого в отдельности и всех вместе. Что нам делать? Пишите мне на RadioFreeHayden@yahoo.com, предлагайте ваши идеи. Каждая будет рассмотрена, даже самая глупая. Это был Хэйден Апчерч. Будьте здоровы и оставайтесь целыми.

Его пальцы замирают над кнопкой «Отправить». Он не может заставить их пошевелиться. Удивительно, как вся его жизнь сейчас сводится к простому нажатию единственной кнопки.

Вдруг Хэйден слышит за спиной шорох и поворачивается на стуле.

«Крыса… Прошу тебя, Господи, пусть это будет крыса!»

Но это не крыса. Это Дживан.

Сердце Хэйдена на миг замирает, а затем, будто компенсируя, делает мощный толчок. В его голове словно бухает молот.

— Не спится, Дживан? — с деланой небрежностью спрашивает Хэйден, но Дживана, похоже, обмануть не удается. Парню всего пятнадцать, он компьютерный вундеркинд и достиг высокого положения при Старки. Но раньше, на Кладбище, он творил свои чудеса на службе у Хэйдена. Кому он будет верен? Хэйден знает, что у Старки Дживан работает вполсилы, менее эффективно, чем мог бы. Наверное, это некая форма протеста; но пассивный протест и деятельное противостояние Верховному Аистократу — вещи разные.

— Я слышал, — произносит Дживан, делая несколько шагов вперед. — Слышал все.

Хэйден медленно переводит дыхание. Отрицать нет смысла.

— Донесешь Старки?

Вместо ответа Дживан говорит:

— Ты знаешь, что послезавтра мы снова выступаем? Очередное нападение на заготовительный лагерь. Ребята делают ставки, сколько наших погибнет. Побеждает тот, кто назовет число, самое близкое к реальному. Если, конечно, его самого не шлепнут. Тогда приз уходит следующему, оставшемуся в живых.

— А ты сделал ставку?

— Нет, — качает головой Дживан. — Мне почему-то кажется, что если я выиграю, я вроде как частично буду в ответе за эти смерти. — В это мгновение Дживан выглядит намного моложе своего возраста. И в то же время намного старше. — Глупо, наверное.

— Даже если так, кое-кто совершает значительно большую глупость, чем ты.

Они оба бросают взгляд на экран. Картина Нормана Рокуэлла кажется одновременно невинной и зловещей.

— Ты же знаешь, юновласти быстро обнаружат этот подкаст, — замечает Дживан. — До тебя не проследят, но уничтожат прежде, чем он успеет распространиться.

— Знаю, — отвечает Хэйден. — Но даже если его услышит только горстка людей, я буду доволен.

— Нет, не будешь. Ты хочешь, чтобы его услышал каждый. Впрочем, все равно не получится. — Дживан вздрагивает и обнимает себя руками. Только сейчас Хэйден осознает, какая холодная стоит ночь. — Тебе нужно придумать что-то неубиваемое, — продолжает Дживан. — Чтобы оно постоянно воспроизводилось и меняло местоположение в сети — так его невозможно будет отследить и стереть.

— Типа игры «Шлепни крота[14]», только в цифре.

Дживану требуется некоторое время для осмысления.

— Ну да, «Шлепни крота». Смешно.

— И ты… можешь это сделать?

— Наверное. А может, тебе лучше подойдет старое доброе радио? Это ведь не подкаст, его так запросто, нажав на кнопку, не удалишь.

Идея нравится Хэйдену. Сложность только в том, как сделать радиосигнал более дальнобойным.

— Ты так и не загрузил запись, — замечает Дживан.

Хэйден пожимает плечами.

— Мне всегда трудно довести дело до конца — это мое слабое место.

Дживан смотрит на монитор. Обычно Хэйден легко читает мысли собеседников, но сейчас он понятия не имеет, что происходит у Дживана в голове. Впрочем, что бы там ни крутилось, оно явно резонирует с мыслями Хэйдена, потому что Дживан протягивает руку и делает то, на что не отваживался Хэйден: нажимает кнопку «Отправить».

Они в молчании наблюдают, как загружается запись. Несколько секунд — и все кончено. Один клик или изменит мир, или погубит автора. А может, и то, и другое.

Садовник по профессии, он согласился на эту работу просто потому, что это была работа. Ему предложили приличную зарплату и социальные льготы, даже жилье и кормежку.

— Не отказывайся, не будь идиотом, — сказала ему жена. — Ну и что, что это заготовительный лагерь? Если ты готов там жить, то и я готова.

Надежная работа в хорошо финансируемом учреждении — что может быть лучше? Особенно если учесть, что у него нет диплома по садоводству.

— И вообще, — заметила жена, — это же не ты будешь кого-то там расплетать.

Да, верно. За пять лет работы в заготовительном лагере «Лошадиный Ручей» он почти не сталкивался с детьми. В лагере царят очень жесткие правила: расплетов переключают с одного вида деятельности на другой строго по расписанию. Занятия спортом — чтобы улучшить физические кондиции и нарастить мышечную массу, а значит и повысить стоимость органов. Интеллектуальные и творческие задачи, чтобы измерить и развить умственные способности. Расплеты в лагере «Лошадиный ручей» слишком заняты, чтобы замечать садовника.

А вот десятины, которые располагают чуть большей свободой, время от времени заговаривали с ним.

— Что это за цветы? — спрашивали они — невинные, светлые, разительно контрастирующие с остальными расплетами, погруженными в темное, токсичное облако отчаяния. — Какие миленькие! Вы сами их вырастили?

Он всегда отвечал вежливо, но старался не смотреть на этих детей, зная их судьбу, пусть сами они и принимали ее безропотно. Его личное суеверие: не смотри в глаза обреченным.

Он не просто садовник — его навыки и успехи в садоводстве помогли ему вырасти до смотрителя территории. Теперь он сам выбирает себе занятия и раздает задания остальным. На себя он берет самое сложное: уход за живыми изгородями, дизайн клумб. Ему нравится самому высаживать на них цветы. Самая большая и красивая клумба располагается перед зданием, которое ребята называют «Живодерней». Особенно гордится он тем, что получилось этой осенью: головокружительное разноцветье трициртисов, аконитов и других осенних цветов, а среди них — яркие оранжевые тыковки.

— Ты должен гордиться тем, что делаешь, — твердит ему жена. — Твои клумбы — последняя частичка природы, которую видят эти дети перед расплетением. Это твой им подарок.

Вот почему он особенно заботится о том, чтобы каждое растение на клумбе перед Живодерней было высажено его собственными руками.

В последнее время его беспокоит усиление мер безопасности и приток в лагерь «защитного персонала». Новые охранники — вовсе даже и не охранники, а самый настоящий спецназ, присланный юновластями. У них боевое оружие и пуленепробиваемые доспехи. Просто страх берет. Смотритель слышал о недавних нападениях на заготовительные лагеря, но ведь лагерей великое множество, а те, что подверглись атакам, уж очень далеко отсюда. Какова вероятность, что Аистиный батальон выберет своей целью этот маленький лагерь в сельской части Оклахомы? По мнению смотрителя, параноидальные меры безопасности только тревожат всех без всякой на то причины.

Смотритель с помощником подравнивают шпалеру в форме дракона, когда, разрушая буколическую умиротворенность ясного дня, начинается атака. Первого взрыва он не видит — и скорее ощущает, чем слышит. Налетает ударная волна, и если бы смотритель не стоял за кустом на коленях, его отбросило бы назад. Кусок бетона размером с баскетбольный мяч пробивает дыру в сердце «дракона», перед этим разорвав пополам напарника. Забрызганный кровью своего мертвого товарища, смотритель падает на землю. Приподняв голову, он видит, что административного здания больше нет, на его месте торчат лишь иззубренные фрагменты стен. Повсюду вокруг продолжают сыпаться обломки.

И персонал лагеря, и расплеты в панике разбегаются в разные стороны. Следующим взрывом сносит сторожевую вышку, стилизованную под деревенскую ветряную мельницу. Разлетающиеся бревна крушат всё и вся на своем пути, а из-за бывшей фальшивой мельницы, оттуда, где когда-то была стальная ограда, на территорию устремляется поток вооруженных до зубов подростков. Такого оружия смотрителю никогда прежде не доводилось видеть. «Пах-пах-пах» — гремят винтовки, «тра-та-та-та-та» — строчат пулеметы; в воздухе стоит трагически-пронзительный визг гранатометов, отправляющих свой смертельный боевой заряд в сторону домов для сотрудников. Одна из гранат влетает в окно угловой квартиры на третьем этаже — уютной, с прекрасным видом на сад — и мгновением позже от взрыва внутри вылетают все стекла.

Смотритель едва сдерживает крик и вжимается в землю, хоронясь за густым плющом у основания шпалеры. Если его обнаружат — он труп. И если кто-то случайно пальнет в его сторону — он опять-таки труп. Остается только лежать тихо, как мышка, слиться с зеленью, которую он так старательно выращивал.

Спецназ юновластей со всей его военной подготовкой и вооружением едва ли может противостоять столь мощному натиску. Прячась за пуленепробиваемыми щитами, они открывают ответный огонь по устрашающей ораве подростков; кого-то им удается задеть, но не так уж и много. Потом из толпы атакующих выбегает безоружная девочка и устремляется к спецназовцам, подняв руки.

— Помогите мне, помогите! Не стреляйте! — кричит она.

Спецназовцы прекращают огонь и приоткрывают щиты. Девчонка подбегает к своим спасителям и… сводит ладони вместе.

В следующее мгновение от нее не остается даже ошметков.

Взрыв такой мощный, что вся команда спецназа взлетает, словно кегли, раскиданные шаром для боулинга; корчащиеся тела горят в воздухе.

Еще один безоружный парень, хлипкий на вид, но, видимо, фанатично преданный идее, бросается, раскинув руки, к броневику спецназа, и как только его ладони ударяются о кузов, раздается взрыв и броневик разваливается на две части: одна, словно пушечное ядро, разбивает главные ворота, вторая проносится по цветнику у Живодерни, сметая все на своем пути.

— С ними хлопатели! — вопит кто-то. — Боже мой, они откуда-то взяли хлопателей!

Теперь смотритель понимает: это нападение освобождением расплетов не ограничится. Атакующие собираются взыскать пресловутый «фунт плоти» со всех, кто хоть как-то причастен к расплетению. Если его поймают, пощады не жди. И неважно, что он всего лишь занимался украшением территории.

«Ты наблюдал, как сотни детей ведут на Живодерню, и ничего не делал, — скажет ему Аистиный батальон. — Ты делил стол и кров с людьми, державшими скальпель, и не сделал ничего, — скажут они. — Ты жил здесь, в месте, полном ночных кошмаров, и прикрывал их своими цветочками».

И единственное, что он сможет ответить в свою защиту, будет:

«Я просто выполнял свою работу».

За это его пристрелят, взорвут или выбьют табуретку из-под ног. И все потому, что он ничего не делал.

«Не шевелись, дурачина, — могла бы сказать ему жена. — Прикидывайся мертвым, пока все не закончится».

Но она уже больше ничего не скажет. Потому что одна из привилегий, которую дает должность смотрителя — угловая квартира на третьем этаже дома для сотрудников. Та самая, уютная, с прекрасным видом на сад.

— Тебе надо увидеть это собственными глазами, Дживан. Принять в этом участие. Как член Аистиного батальона ты должен побывать в бою, чтобы по-настоящему прочувствовать всю мощь наших свершений. Проникнуться их значимостью.

Вот таким образом Старки преподнес Дживану новость, что тот пойдет в атаку на лагерь «Лошадиный Ручей», причем в качестве солдата-пехотинца.

— Пока что ты был за кулисами, на заднем плане. Но сегодня ты превратишься в воина, Дживан. Твой день настал.

— Да, сэр, — только и сказал Дживан. Это его обычный ответ Старки.

Но когда первая ракета разносит здание администрации и аистята начинают палить во все, что движется в клубах дыма, Дживан понимает, что ему не следовало появляться на поле боя. Многие атакующие, опьяненные мощью своего оружия и должным образом настроенные Старки, мастером играть на самых агрессивных сторонах их натуры, превратились в маньяков. Есть и такие, которые держат оружие неохотно, понимая, что как бы ни было отвратительно расплетение, здесь происходит что-то неправильное; но они не знают, как сопротивляться захватившему их мощному потоку.

Ни один из этих ребят не был так близок к Старки, как Дживан. Никто из них не работал вместе с ним над военными операциями, никто не был свидетелем его припадков бешенства; никто, кроме Дживана, не не ведает, что скрывает непроницаемый занавес его глаз, никто не догадывается, что за кулисами первого шоу, предназначенного для публики, идет другое…

Старки считает себя непобедимым. Он не просто верит, что предназначен для величия, но что само величие предназначено для него, и с каждой победой он верит в это сильнее и сильнее. Хэйден обозвал его «Верховным Аистократом». Хоть это довольно метко, Старки предпочел бы титул «Владыка аистят», потому что и в самом деле смотрит на себя как на короля, которому уготована участь стать божеством. Он — избранник небес с достоинством и привилегиями бога.

Когда твоя вера в себя так сильна, она заражает других. Чем больше аистята верят в своего командира, тем больше они хотят в него верить и тем пламеннее их чувства. Дживан тоже был таким. В первые дни в батальоне он с готовностью отдал бы жизнь за Старки. Теперь он осознает всю слепоту своего поклонения — как раз в тот момент, когда он и вправду по воле бывшего кумира может лишиться жизни.

Команда Дживана бросается в атаку. У их оружия такая мощная отдача, что при каждом выстреле бойцы едва не опрокидываются навзничь. Дживан молится только, как бы остаться в живых.

— Сегодня ты солдат, — сказал ему Старки, по-братски похлопывая его по плечу. Но Дживану хорошо известно, что на самом деле стоит за словами предводителя. «Ты уже не представляешь ценности» — вот что имел в виду Старки. Теперь, когда за его спиной вся мощь и ресурсы хлопателей, компьютерные фокусы Дживана ему не нужны. Всю техническую подготовку операции сделал кто-то другой, да и железо у этих умельцев не сравнить с тем, что когда-либо имелось в распоряжении аистят. Дживан теперь лишний. Вот почему сегодня он солдат.

Вокруг кипит сражение, и превосходство нападающих таково, что Дживан засмеялся бы, если б только кругом не свистели пули и люди не падали замертво. Лагерные охранники — весьма слабый противник для Аистиного батальона.

Дживану приказано стрелять во всех, кому больше семнадцати. Но, как и многие другие, он лишь палит в воздух, заходясь при этом в воинственном кличе; так что со стороны кажется, будто Дживан сеет смерть, тогда как в действительности он лишь производит шум. Он старается не оставаться на открытых местах, где в него легко попасть, и вскоре оказывается в окружении зеленых шпалер, когда-то искусно выстриженных, а сейчас изуродованных и поникших под градом пуль и осколков. И тут он замечает движение — сквозь плющ кто-то ползет. «Стреляй в любого старше семнадцати». Наблюдает ли Старки за схваткой? А вдруг он видит, какой из Дживана липовый боец могучего Аистиного батальона? Что сделает предводитель, когда решит, что от него теперь вообще никакого толку?

Дживан наводит ствол своего автомата на ползущего человека, но тот, увидев нацеленное на него оружие, вскакивает и бросается на противника. Автомат падает на землю, под плющ. Завязывается схватка — кто первым дотянется до него.

Незнакомец, по-видимому, садовник, размахнувшись, бьет Дживана огромными садовыми ножницами по лбу как раз над левой бровью. Кровь, которой почему-то слишком много для такой небольшой раны, заливает Дживану глаза. Он хватает автомат, но садовник выдергивает оружие из его скользких окровавленных ладоней. Возвышаясь над Дживаном посреди испорченных шпалер, он целится ему в лицо, положив палец на спусковой крючок, и Дживан осознает, какую чудовищную ошибку допустил. Надо было застрелить этого человека без всяких колебаний в ту же секунду, когда увидел его. Потому что либо ты убиваешь, либо тебя убивают. Старки не оставил места ни для чего другого.

Садовник издает мучительный вой. Его палец плотнее надавливает на спусковой крючок… еще плотнее… еще… И тут он роняет автомат и валится на колени. У Дживана мелькает мысль, что его противник получил выстрел в спину, но это не так. Вой садовника переходит в низкие глухие рыдания.

Очередной взрыв сотрясает здание справа, и оба противника падают ничком в заросли плюща. Куски стекла, камня, бетона рассекают воздух вокруг них, окончательно уничтожая шпалеры. Лежа на земле с залитыми кровью глазами, Дживан вдруг делает нечто невообразимое. Он не понимает, что на него нашло, почему он так поступает, но он смертельно перепуган, потерял связь с окружающим, и ему жизненно необходимо эту связь восстановить. Он протягивает руку сквозь заросли, хватается за пальцы садовника, покрытые грязью и кровью, и крепко сжимает их. И мужчина сжимает его ладонь в ответ.

Дживан не видит его лица, его загораживают листья, но посреди всего этого хаоса пожатие руки — оазис утешения. Для обоих.

— Не все мы сволочи, — шепчет садовник.

— Мы тоже, — отзывается Дживан.

И дальше они молча ждут, прячась под плющом с единственным желанием — выжить, пока стрельба не утихает и генерал-триумфатор Старки не вступает на подмостки театра войны, чтобы провозгласить свою победу.

В начале боя Бэм и ее команда занимают позицию у дальнего входа в лагерь. С этого пункта им видна погрузочная платформа позади Живодерни, откуда медицинские минивэны транспортируют холодильные контейнеры с живыми органами к тем, кто их более достоин. Или, по крайней мере, чьи кошельки или страховые полисы в состоянии оплатить новые запчасти. Сегодня около платформы стоит только один минивэн, готовый увезти очередную партию товара.

Команда Бэм — «Отряд Марабу», названный так по желанию Старки, требующего именовать каждое боевое подразделение в честь какого-нибудь вида аистов — ждет у электрифицированных ворот, спрятавшись в густой дубраве. Поздний сентябрь, и большие листья на дубах только-только начали желтеть. У «марабу» есть взрывчатка, чтобы снести ограждение. Но Бэм твердо намерена этого избежать.

Когда в противоположной стороне лагеря раздаются первые взрывы, «марабу» приходят в возбуждение. Они снимают с предохранителей свое оружие — то самое, владению которым их обучили весьма поверхностно. Ребята послабее еле поднимают его, уже не говоря о том, чтобы пользоваться в бою.

— Предохранители на место! — командует Бэм.

Кроткая большеглазая девочка по имени Бри смотрит на нее с ужасом. Она больше напугана приказом Бэм, чем предстоящим боем.

— Но… если мы не снимем их…

— Выполнять!

Отовсюду раздаются щелчки — бойцы ставят оружие на предохранители. Бэм делает глубокий вдох. От очередного взрыва, раздавшегося где-то в районе Живодерни, сотрясается земля, и сверху на «марабу» сыплется град желудей. С их позиции им видны только деревья и погрузочная платформа. Осколки, взметнувшиеся над Живодерней, падают на платформу. Мелкие куски бетона барабанят по крыше стоящего около нее автомобиля.

— Пора атаковать! — кричит Гарсон Де-Грютт, мускулистый парень с до боли пронзительными серыми глазами и коротким ежиком волос на голове. Сразу ясно: метил когда-то в военные бёфы. Должно быть, Аистиный батальон для него — шанс претворить свою мечту в жизнь.

— Мы должны атаковать! — повторяет он.

— Молчать! — рявкает Бэм. — Мы во второй волне.

Это ложь, конечно. Старки придерживается стратегии «олл-ин»[15]: все в бой, никаких резервов. Победить или умереть. Но Бэм намерена спасти жизни своих подчиненных. Такова сегодня ее личная миссия.

— Смотрите! — восклицает Бри.

Люди в белых халатах и операционных костюмах выскакивают из задних дверей Живодерни. Хирурги, медсестры — все те, кто, собственно, осуществляет расплетение. В душе Бэм вскипает волна ярости. Медперсонал в отчаянии рвет дверцы минивэна, но те не поддаются. Очередной взрыв, Живодерня сотрясается, вылетает несколько стекол. Медики бросают минивэн и бегут к воротам. Один из врачей нажимает кнопку на пульте дистанционного управления, и ворота начинают открываться.

— Здорово, не надо взрывчатку тратить! — радуется Гарсон. — Молодец, Бэм!

— Закрой свой поганый рот! — рычит та. Увидев, что его оружие опять снято с предохранителя, она буравит парня взглядом до тех пор, пока тот не ставит предохранитель на место.

Медики, семь-восемь человек, выскакивают за ворота.

— Что, так и дашь им уйти? — изумленно вопрошает Гарсон.

Бэм смотрит ему прямо в глаза:

— Пойдешь сам и перестреляешь?

Вопрос застает Гарсона врасплох. Он смотрит на свое оружие так, будто впервые видит его по-настоящему. Бэм обводит взглядом весь отряд.

— Ну что — есть желающие немножко поубивать? Мешать не буду.

Никто не вызывается. Ни один человек.

Они бездействуют под прикрытием деревьев, в то время как мужчины и женщины, задыхающиеся, некоторые плачущие, в панике бегут мимо. И тут из ниоткуда является незнакомый Бэм парень. Черные волосы свисают на глаза, лицо испещрено прыщами, и вообще вид у парня как у жертвы радиоактивного облучения. Он становится посредине дороги, запрокидывает голову и широко разводит руки, словно цветок, раскрывающийся навстречу солнцу.

Бегущие видят его, но страх перед тем, от чего они пытаются спастись, так велик, что они бездумно несутся вперед; и когда до парня остается совсем немного, тот с силой сводит ладони в громовом хлопке.

Мощь взрыва такова, что все «марабу» валятся на землю. Когда Бэм поднимается посмотреть, деревья по обе стороны дороги охвачены огнем, в асфальте зияет кратер, а на дороге никого нет. Ни души.

Несколько мгновений «марабу» остолбенело молчат, слушая рев пламени, стук падающих обломков и грохот выстрелов за Живодерней. Только сейчас до их ноздрей доходит запах горелого мяса, и они стараются его не замечать.

— Вообще-то, они производили расплетение… — Голос Гарсона дрожит. — Они заслуживали смерти…

— Может быть, — говорит Бри. — Но хорошо, что это не я их убила.

Команда Бэм ждет окончания боя, не проявляя охоты влиться в него. Больше никто не спорит, даже Гарсон, который, по-видимому, очень недоволен. Наверно, считает, что выказал себя трусом, и виновата в этом, естественно, Бэм.

И только когда сражение заканчивается, Бэм ведет свой отряд мимо дымящихся развалин Живодерни на обезображенный двор лагеря «Лошадиный Ручей».

Старки уже собрал освобожденных расплетов на обширном травяном газоне, нынче усеянном мертвыми телами и обломками, и торжественно объявляет:

— Мое имя Мейсон Майкл Старки, и я только что освободил вас!

Толпа слишком оглушена происходящим, чтобы ликовать. Картина смерти и разрушений превосходит все, что Бэм видела до сих пор. Хуже, чем бойня на Кладбище. Лагерь сожжен дотла. Не видно ни одного живого взрослого. Избежал ли кто-нибудь из них страшной кары от руки Старки, жаждущего отомстить всему миру?

— Что он сделает с десятинами? — спрашивает Бри. Бэм поворачивается и видит: несколько вооруженных аистят караулят группку десятин. Те, по-видимому, станут пленниками, поскольку к свободе не стремятся.

— А кто его знает, — отвечает Бэм. — Может, превратит в рабов. Может, суп из них сварит.

— Бр-р, — произносит один из «марабу», мальчик с торчащими в разные стороны волосами — его имени Бэм не знает. — Ты же не думаешь, что он правда так поступит? Или?..

Сам факт, что мальчишка не отверг с порога ее саркастичное предположение, говорит о многом: не одна Бэм подозревает, что Старки окончательно сбрендил. Конечно, есть группа его фанатичных приверженцев, жадно поглощающих всю желчь и злобу, которые он им скармливает; но, похоже, сомневающихся тоже немало. Интересно, сколько? Если Бэм бросит вызов власти Старки, сколько у нее может оказаться сторонников? Наверно, ровно столько, чтобы вместе с единомышленниками угодить на виселицу за измену.

Она видит, как справа от нее из изуродованной шпалеры выбирается Дживан. Лицо паренька в крови. Бэм отрывает от своего хаки накладной карман и протягивает его Дживану, чтобы тот вытер кровь со лба.

Старки замечает Бэм.

— Я смотрю, твой отряд хорошо отдохнул, — говорит он, одаривая ее чем-то похожим улыбку.

— Ты приказал нам взять на себя погрузочную платформу, — холодно отрезает она. — А там толком нечего было делать.

Он не удостаивает ее ответом.

— По машинам! Уходим! — командует он и шагает прочь.

На дороге их ждут фургоны без опознавательных знаков. Водители, предоставленные организацией хлопателей, поедут разными маршрутами, чтобы доставить аистят обратно на электростанцию, лежащую во многих сотнях миль от места преступления.

Хэйден, наряду с маленьким гаремом Старки и другими ребятами, не принимавшими участия в операции, оставлен на электростанции ждать триумфального возвращения героя. Бэм не терпится выложить Хэйдену все, что накопилось на душе за целый день. Она должна рассказать кому-нибудь, должна излить свои чувства. Как странно, что ее исповедником стал именно Хэйден.

«По машинам! Уходим!»

В фургоне без окон, доставившем их сюда и теперь везущем обратно, у Бэм возникает чувство, будто она в транспорте для перевозки расплетов. Она не имеет возможности распоряжаться собственной свободой, и это угнетает, как если бы ее действительно заключили в тюрьму. Оружие разряжено и сложено горкой в углу; Бэм специально проследила за этим. Не хватало еще, чтобы ребята от скуки принялись играть смертельными игрушками. Она прислушивается к обрывкам немногочисленных разговоров:

— Как думаешь, а вдруг какие-то хлопатели не хлопнули и сейчас сидят в фургонах?..

— Если нельзя выглянуть в окно, меня начинает укачивать…

— Остин Ли! Кто-нибудь видел Остина Ли? Пожалуйста, скажите, что видели!..

— Старки говорит, у нас получается все лучше. В следующий раз пойдет легче…

И тут Дживан дерзко заявляет во всеуслышание:

— А я скучаю по Кладбищу.

Все сразу смолкают. Теперь, когда всеобщее внимание обращено к нему, Дживан говорит еще громче:

— Мне нравилось, как Коннор заправлял делами!

Это смело, даже безрассудно. Вот, оказывается, какие у Дживана мысли!

Несколько секунд никто не отвечает. Потом откуда-то сзади раздается:

— Мне тоже.

Бэм ждет, не выскажется ли еще кто-нибудь, но все молчат. Однако, судя по выражениям лиц, многие согласны, просто боятся озвучить свое мнение.

— Что ж, — говорит Бэм. — Может, все опять станет по-прежнему.

Она не вдается в дальнейшие подробности, зная, что в фургоне есть ребята, боготворящие Старки, а это значит, что до него дойдет, о чем тут говорили. Даже сейчас Гарсон Де-Грютт смотрит на Бэм волком. Она набирает полные легкие воздуха, затем выпускает его и пытается послать Дживану подбодряющую улыбку, но получается это у нее неважно. Потому что, как она подозревает, местом следующего сражения может стать вовсе не очередной заготовительный лагерь.

А многими милями к северу по дороге мчится фургон «Утиль на колесах» с Джаспером Нельсоном за рулем, Арджентом Скиннером на пассажирском сиденье и теперь уже пятью пленниками в кузове. Как утверждает Нельсон, за пятерых здоровых расплетов им отвалят никак не меньше тридцати тысяч долларов. Хотя в математике Арджент никогда не был силен, он все же подсчитал, что если зарабатывать столько каждую неделю, в год получится полтора миллиона, да еще и время на отпуск останется.

Пункт их назначения — канадский приграничный город Сарния, пользующийся сомнительной славой самого загрязненного города страны, потому как остатки старых нефтяных компаний и корпорации Химической долины продолжают отравлять воду и воздух некими загадочными отходами. Кое-кто причислил бы к этим самым отходам и Дювана Умарова, но Ардженту Скиннеру таинственный делец черного рынка представляется кумиром, осиянным ореолом славы.

— Так как к нему обращаться? — спрашивает Арджент Нельсона, когда они пересекают мост в Канаду. — У него есть титул или что-то в этом роде?

Нельсон вздыхает, всем своим видом показывая, как ему надоели дурацкие вопросы ученика.

— Слыхал, как его называли «мясным королем», но ему это не нравится. Он бизнесмен. Сам он называет себя независимым поставщиком биологического материала.

Арджент ржет. Нельсон кривит губы в гримасе, душащей на корню малейшие проявления веселья.

— Он очень серьезно относится к своему ремеслу, — говорит он. — И тебе советую поступать так же.

Они выгружают добычу — пятерых расплетов — в автомагазине «Порше», служащем прикрытием для деятельности Дювана. Самого хозяина на месте нет.

— Он проводить сейчас много время на кемпинг, — поясняет работник магазина, выходец из восточной Европы, чьи познания в английском оставляют желать лучшего. Нельсон расшифровывает: «кемпинг» означает, что Дюван инспектирует свой заготовительный лагерь — место, которое даже Нельсон не удостоился видеть.

— Он то там, то здесь, прилетает, улетает… — говорит орган-пират Ардженту. — Мне безразлично, где он производит расплетение. Я свои денежки получаю, а до остального мне дела нет.

И хотя Арджент человек любопытный, однако и его не прельщает мысль посетить чернорыночный заготовительный лагерь.

— Вы, пожалуйста, быть гостями в его частная резиденция, пока он быть обратно, — говорит им работник и протягивает ключ от испытательного «порше». Арджент хватает его первым, но передает Нельсону, опасаясь очередной порции транка. Обезьяна хорошо заучила свой урок.

— Клевая тачка, — восхищается Арджент, когда они выезжают на дорогу. — А он не боится, что мы ее сопрем?

Нельсон усмехается и не снисходит до ответа.

«Резиденция» оказывается простым коттеджем в форме буквы «А», примостившимся на поросшем лесом утесе над озером Гурон, в четырех часах пути от Сарнии. Коттедж ничем не примечателен и на вид не отличается от других таких же строений в округе. Арджент глубоко разочарован.

— Он живет в этой халупе? И чего ради мы перлись в такую даль?

Первый намек на то, что видимое не соответствует реальному — дворецкий, вышедший поприветствовать их. Арджент недоумевает: зачем в этом домишке прислуга? Но стоит им войти внутрь «халупы», как мнение Арджента резко меняется.

Высокое остроугольное «А», в форме которого выстроен коттедж, в буквальном смысле представляет собой вершину айсберга, потому что расширяющееся книзу основание зарывается в гору еще на три этажа. Таким образом, все сооружение внутри раз в десять больше, чем кажется снаружи. Из неприметных окон, прорезанных в каменистом склоне, открывается великолепный вид на озеро; внутреннее убранство по роскоши может сравниться с самыми высококлассными горными отелями. Отделка выполнена из полированного дерева ценных пород. Стены украшены головами животных: тигра, носорога, белого медведя и целого десятка других вымерших видов.

— Значит, Дюван — охотник? — спрашивает Арджент у дворецкого, когда они спускаются по величественной лестнице в просторную гостиную.

Тот оскорбленно морщит нос.

— Что вы. Он коллекционер.

Дворецкий здесь не единственная прислуга. Есть горничная, без конца стирающая несуществующую пыль, и повар — по виду сущий палач, угостивший их однако таким обедом, какого Арджент в жизни не едал. Никогда еще ему не доводилось видеть такого богатства и никогда еще с ним не обращались так, как здесь. Просто высший класс. Из чего он делает вывод, что бизнес Дювана процветает.

Слуги исполняют все их прихоти еще четыре дня.

Четыре дня вольготной жизни, а хозяина нет как нет. Нельсон, все это время всячески избегавший встреч с Арджентом иначе как за обеденным столом, становится все более нетерпелив. Кажется, начинает даже слегка нервничать.

— Он же знает, что я должен приехать! Дюван никогда еще не заставлял меня ждать так долго, — говорит Нельсон за ланчем. Не в состоянии усидеть за столом, он меряет комнату шагами и то и дело выглядывает из окон на открывающийся за ними озерный простор.

— Может, он просто занят. У мужика точняк есть дела поважнее.

Однако Арджент догадывается, что мучает Нельсона. Дюван наказывает его за появление без Коннора Ласситера. «Подумаешь! — размышляет Арджент. — Если торчать здесь — наказание, то я готов так страдать хоть всю жизнь!»

Наконец, позже в тот же день Дюван прибывает на гидросамолете. Арджент наблюдает из окна, как аэроплан подруливает к простым дощатым мосткам, отходящим от подножия утеса. Как и с коттеджем, внешний вид самолета непритязателен — он ничем не выделяется среди других, рассекающих гладь озера. По-видимому, единственное излишество, которое позволяет себе Дюван — это целый автопарк, расположенный в подземном гараже; но опять-таки, все эти машины — «порше», что хорошо вписывается в легенду.

Арджент торопится в свою комнату причесаться и переодеться в свежую одежду, выданную ему здесь — темные слаксы и накрахмаленную сорочку. Не его стиль, но… может, пора его менять?

Вернувшись, он обнаруживает, что не успел встретить Дювана в дверях — тот уже в гостиной, разговаривает с Нельсоном. У хозяина дома черные как смоль волосы, он в отличной физической форме и носит дорогой шелковый костюм, на котором, похоже, поездка не оставила ни малейшей складочки. Внушительный мужчина. Арджент жалеет, что не додумался повязать галстук.

— О, — молвит Дюван, завидев его, — это, должно быть, тот молодой человек, о котором ты мне говорил?

Как у всех его работников, в речи хозяина дома тоже слышен трудно поддающийся определению европейский акцент, хотя английский Дювана очень даже неплох.

— Вы… вы разговаривали обо мне?

Арджент боится даже представить, что же там Нельсон про него наговорил. Дюван протягивает ему руку, Арджент тянет к ней свою, но в последний момент делец подставляет ему другую руку, и начинающий орган-пират с размаху хватается за нее не с той стороны, отчего приветствие получается неловким и заставляет Арджента почувствовать себя недостойным рукопожатия великого человека. Дюван не из тех, кто совершает нечаянные промахи; должно быть, он намеренно создал этот неудобный момент, чтобы вывести Арджента из равновесия.

— Я так понимаю, ты помог поймать нескольких расплетов?

— Да, сэр, — говорит Арджент. — Собственно, я не помог их поймать. Это я их поймал. — Он невольно косится на Нельсона, тот отвечает ему весьма прохладным взглядом, в котором ясно читается «без комментариев».

— Я учусь быстро, — заверяет Арджент и, сообразив, что лишняя лесть не помешает, добавляет: — У меня хороший учитель.

— Самый лучший, — подтверждает Дюван, кивнув на Нельсона. — Даже несмотря на то, что Беглец из Акрона постоянно от него ускользает.

Он делает паузу, чтобы до собеседников лучше дошел смысл его слов, и внимательно всматривается в обоих. А затем обращается к Нельсону:

— Я полагаю, за ранами на правой стороне лица этого молодого человека и на левой стороне твоего кроется необычная история?

— Две разных, — вставляет Арджент, — и к обеим приложил руку Коннор Ласситер.

Нельсон с хрустом дергает шеей. Арджент подозревает, что если бы не присутствие Дювана, учитель всадил бы ему заряд транка за то, что он встрял в разговор когда не просили.

— Единственная история, которая Дювану действительно интересна — о следящем чипе твоей сестры, — цедит Нельсон.

Дюван улыбается.

— Кажется, эту историю стоит послушать.

Однако, по всей вероятности, сейчас ему не до нее. Он уходит переодеться к ужину. Арджент с Нельсоном остаются одни. Арджент ожидает, что сейчас ему влетит по первое число.

— Хорошо прошло, правда? — лепечет он, надеясь, что в лучшем случае Нельсон его проигнорирует. Но тот вдруг улыбается.

— То ли еще будет!

Арджент привык к постоянным хмурым гримасам и одергиваниям со стороны Нельсона, поэтому улыбка «учителя» выбивает его из колеи в той же степени, что и неловкое рукопожатие с Дюваном.

На ужин у них бараньи отбивные невероятной величины — как будто ягненок был размером чуть ли не с быка.

— Это неотенический ягненок, — поясняет Дюван. — Генетически измененное животное вырастает до размеров взрослой особи, сохраняя при этом все черты детеныша. Мясо остается нежным и ароматным, потому что хотя ягненок и растет, он не стареет. — Дюван вонзает нож в розовое филе и обращается к Нельсону: — Прямая противоположность твоему другу Леву, который, насколько я понимаю, состарится, но не вырастет.

Упоминание о Леве производит ожидаемый эффект. Нельсон застывает и ощетинивается. Арджент втихомолку радуется: ну что, хозяин, каково это, когда тебя прижимают к ногтю?

— Вот поймаю Ласситера, — говорит Нельсон, — тогда и очередь Лева Калдера придет.

— Правильно, Джаспер, не все сразу.

Арджент ждет, когда же его спросят о следящем чипе — он заранее решил, что сам и рта не раскроет; да и когда спросят, он сначала выторгует себе что-нибудь существенное взамен. Ведь это его единственная возможность поторговаться. Но за ужином его так и не спросили. Ни Дюван, ни Нельсон. Затем, после десерта, название которого Арджент не в состоянии даже произнести, делец и учитель уходят, чтобы обсудить дела.

— С тобой мы поговорим позже, — объявляет Ардженту Дюван. — А до тех пор отдыхай, развлекайся. В игровой был?

— Да я там безвылазно.

Дювану это явно нравится.

— Наслаждайся. Я построил ее для своих племянников, но они никогда не навещают меня. — Он тяжело вздыхает. — Увы, с родственниками у меня несколько натянутые отношения.

— Это из-за того, что вы… что вы делаете?

— Нет. Из-за того, чего я решил не делать. Я избрал более честный и достойный путь, чем им бы хотелось.

Арджент не в состоянии вообразить себе нечто менее честное и достойное, чем нынешнее ремесло Дювана. Но тот не вдается в дальнейшие разъяснения, а грозный взгляд Нельсона ясно говорит, что расспрашивать не следует.

Верный слову, Дюван вызывает Арджента час спустя. Они встречаются в саду — стеклянном атриуме, пристроенном к коттеджу. Атриум обсажен густой бирючиной, скрывающей его от посторонних взглядов, и находится под неусыпным температурным контролем, призванным создать комфортные условия для экзотических растений. По-видимому, Дюван коллекционирует и живые вещи вдобавок к висящим на стенах мертвым. Наверно днем все эти цветочки — красочное зрелище, но сейчас в саду царят глубокие сумерки.

— Проходи, присаживайся. Надеюсь, ты любишь эспрессо.

Пока Арджент располагается напротив хозяина дома, слуга приносит черный как деготь кофе в маленьких фарфоровых чашечках. Арджент наверняка теперь всю ночь глаз не сомкнет, но что бы ни предложил ему Дюван, он все примет с готовностью.

— Мои поздравления, — произносит бизнесмен. — Меня проинформировали, что расплеты, которых вы поймали, просто превосходны. Да, шесть человек — очень недурная добыча.

— Пять. Но в следующий раз будет не меньше шести, клянусь!

Дюван натирает лимоном ободок своей чашечки снаружи. Арджент делает то же самое, чтобы не выглядеть деревенщиной неотесанной. Хозяин не торопится, сидит и рассуждает об оптимальных условиях роста кофейных бобов и тонкостях обжарки зерен. Он не просто ходит вокруг да около, а полностью избегает насущного вопроса, как будто у них нет более важной темы для беседы. Беспокойство Арджента растет с каждой минутой. Когда же Дюван спросит его про сестру?! Сам он не заикнется, не дождетесь.

— Мой сад — некоторым образом парадокс, — говорит Дюван. — Приходишь сюда, чтобы побыть наедине с собой, и все же никогда не остаешься один.

Арджент оглядывается: слуга ушел, так что, вообще-то, они одни. Наверно, Дюван говорит в философском смысле.

— Э-э… — решается наконец Арджент. Чем дальше течет их беседа, тем сильнее он нервничает. — Мы пришли сюда поговорить о чем-то важном, так ведь?

— О непреднамеренных последствиях наших поступков, — отвечает Дюван, словно наконец-то дождавшись, когда же его спросят. — К примеру, особи в моем саду. Многие из них выращены естественным путем из саженцев, принесенных из внешнего мира, тогда как происхождение других не так однозначно. — Он делает паузу, чтобы пригубить из чашечки. — Перед Глубинной войной в интернете ходил один неприятный розыгрыш — наверно, ты о нем слышал. О так называемых «бонсай-котах». Некий вебсайт представил метод выращивания новых комнатных растений путем помещения живой кошки в цветочный горшок. Согласно вебсайту, злополучное создание приспособится к необычным обстоятельствам и будет расти внутри горшка. Само собой, общественность возмутилась. И с должным на то основанием.

— Погодите-ка, — говорит Арджент с ощущением, что ему задают коварный вопрос. — Я думал, бонсай-коты действительно существуют.

— А вот тут и начинается самое интересное. Видишь ли, концепция была так хорошо продумана, инструкции настолько точны, что люди были заинтригованы — и отвратительная шутка стала реальностью. — Он допивает эспрессо, с деликатным звяканьем ставит чашку на блюдечко и впивается в Арджента взглядом, от которого тому хочется поежиться. — Эта ужасная практика выращивания кошек в горшках — ты в курсе, где ее впервые поставили на коммерческую основу?

— Нет.

— В Бирме. И по мере роста черного рынка, практика развилась в нечто более доходное. Эта организация начала заниматься незаконной продажей человеческой плоти.

Арджент наконец ухватывает связь.

— Бирманская Да-Зей!

— Совершенно верно.

Арджент заинтересовался бирманским черным рынком органов еще будучи мальчишкой. В сравнении с методами расплетения, применявшимися в Да-Зей, все остальное выглядело детской забавой. Говорили, что анестезия там используется крайне редко, если вообще используется; что они продают твое тело по частям: сегодня руки, завтра ноги, на следующий день легкое и так далее, и все это время в тебе поддерживают жизнь — пока твоя последняя часть не продана и не отправлена покупателю. Быть расплетенным в бирманской Да-Зей означало умирать сто раз, прежде чем настанет окончательная смерть.

— Таким образом, — продолжает Дюван, — то, что началось с интернетовской шутки одного человека, не только стало реальностью, но и выросло в самую гнусную организацию на свете. Это урок для всех нас: всегда действовать осмотрительно, потому что последствия бывает трудно предугадать. Иногда они нам на руку, иногда совсем наоборот, но они есть всегда. В этом мире надо ступать осторожно, Арджент, пока не уверишься, что стоишь на твердой почве.

— Вы на твердой, правда, сэр?

— О да.

Затем он нажимает кнопку на пульте, и в атриуме вспыхивают лампы, заливая светом великолепные яркие растения. Просто дух захватывает. И тут Арджент видит в углу четыре огромных керамических вазона футов в пять высотой — парень заметил их раньше, но не разглядел, что в них растет. Из горловин торчат четыре человеческие головы. Ардженту понадобилось всего мгновение, чтобы понять — эти головы живые, а тела заключены внутри керамических горшков. Конусовидные вазоны сужаются кверху, поэтому их горловины образуют как бы воротники вокруг голов. Арджент ахает; он одновременно и напуган, и очарован.

Дюван поднимается и жестом приглашает собеседника за собой.

— Не бойся, они тебе ничего не сделают.

Все узники — мужчины с бронзовой кожей и азиатскими чертами. Арджент робко подходит к ближайшему. Тусклые глаза следят за ним равнодушно — должно быть, надежда давно покинула этого человека.

— Этих людей послала Да-Зей, чтобы убить меня, — объясняет Дюван. — Видишь ли, я их единственный реальный конкурент, поэтому если они уберут меня, то смогут контролировать весь мировой черный рынок органов. Поймав киллеров, я последовал технологии самой Да-Зей и сделал бонсай — насколько мне это удалось в отношении взрослых мужчин — после чего послал Да-Зей свою глубокую благодарность.

Он берет со столика вазу с какими-то коричневыми кубиками — Арджент полагал, что это сахар.

— Корм, — сообщает Дюван. — Я нанял диетолога с целью обеспечить их здоровой пищей, подходящей для их уникальной ситуации.

Он подносит кубик к одному из заключенных, и пленник покорно открывает рот, позволяя кормить себя с руки.

— Поначалу они упирались, но потом смирились. Человек приспосабливается ко всему. Как думаешь, они обрели покой? Как монахи при дзэн-медитации?

Дюван переходит от горшка к горшку, разговаривает с узниками, как разговаривал бы с домашними любимцами. Киллеры хранят молчание и лишь ждут, когда их покормят. Может, гадает Арджент, у них удалили голосовые связки? А может, когда ты превращаешься в растение, тебе просто нечего сказать? Хорошо хоть Дюван не просит своего спутника поучаствовать в кормлении человеческого бонсая.

— Есть у меня родственники, считающие, что мне стоило бы присоединиться к Да-Зей. — В голосе Дювана звучит неподдельная горечь. — Но я отказываюсь превращаться в монстра, подвергающего детей их бесчеловечной практике. Я ни сейчас, ни когда-либо в будущем не пойду их путем.

Он продолжает кормить свои экстраординарные «растения», пока ваза не пустеет. Ноги Арджента дрожат, и он вынужден присесть.

— Да, это бизнес, но бизнес должен быть гуманным, — продолжает Дюван. — Даже более гуманным, чем ваша Инспекция по делам молодежи, или Европейский Югенпол, или китайский Лян Фа. Таково мое убеждение. И за него стоит побороться.

— Зачем вы мне рассказываете все это?

Дюван снова присаживается напротив Арджента.

— Зачем… У тебя, кажется, есть для меня кое-что важное, не правда ли? Вот и я почувствовал, что должен сначала поделиться чем-то важным с тобой. Чтобы мы некоторым образом стали на равных. — Он откидывается на спинку и скрещивает руки. — Итак, поговорим о твоей сестре?

У Арджента давно уже был готов план торгов. Прежде чем выдать код следящего чипа, он собирался потребовать денег. Ну, может, еще машину. И контракт с Дюваном на поставки, когда станет самостоятельным орган-пиратом.

Но эта откровенность Дювана… Она меняет все. Арджент понимает, что участь четырех киллеров должна бы привести его в ужас, но ничего подобного — он чувствует восхищение. Этот человек не убил своих врагов, он их покорил. Он отказался прибегать к жестоким методам Да-Зей; напротив, считает себя последней в мире линией обороны против чудовищной организации. Арджент не отважится чего-либо требовать у такого человека. Только если тот сам предложит, тогда, пожалуй…

— Р-О-Н-И-Л-Э один-два-один-пять, — перечисляет Арджент. — Среднее имя Грейс наоборот и ее день рождения. Введите код на вебсайте ИнстаТрак, и если чип еще активен, он укажет вам ее местонахождение с точностью до дюйма. И гарантирую: там, где будет она, будет и Коннор.

Дюван достает ручку и блокнот, записывает, затем звонит и отдает блокнот служителю, чтобы тот немедленно передал его Нельсону.

— Как только вы определите место, мы с Нельсоном сразу же выедем, — предлагает Арджент.

— Видишь ли, в чем дело… Боюсь, этому помешают непреднамеренные последствия твоих собственных поступков. Я о той фотографии с тобой и Коннором Ласситером, что ты поместил в интернете.

Арджент кривится. В своей жизни он наделал немало глупостей, и эта была самой безрассудной. Но разве можно судить его строго — в присутствии своего тогдашнего кумира он совсем потерял голову!

— В результате твоих действий мир узнал, что Ласситер все еще жив, и это вызвало бег наперегонки между юновластями и нашим другом Джаспером. Ну и, конечно, его очень огорчило, что ты утаил информацию о своей сестре. Поэтому ваше дальнейшее сотрудничество невозможно.

У Арджента спирает горло. Руки его слегка дрожат, но он уверяет себя, что это из-за эспрессо.

— Хорошо, я не пойду с ним. Я пойду один и привезу вам тонны расплетов! Вы же видели, у меня хорошо получается. Я бы мог стать одним из ваших лучших поставщиков!

Дюван вздыхает.

— Уверен, что мог бы. Однако этому препятствует мой договор с Нельсоном.

— Договор… Какой договор?

Но сочувственное выражение лица Дювана объясняет все без слов. Каким бы ни был этот договор, добра Ардженту от него не жди. Парень пытается встать на ноги — как будто отсюда можно убежать! — но не может. Он не чувствует ног. Пытается поднять руки, но они висят безжизненно, словно у огородного пугала. Ардженту требуется немалое усилие, чтобы сидеть в кресле прямо.

— Никогда не доверяй эспрессо, — говорит ему Дюван. — Горький вкус с легкостью маскирует все что угодно. На этот раз — мощный мышечный релаксант, призванный успокоить тебя и облегчить нам работу.

Арджент взглядывает через плечо Дювана на тусклоглазую голову.

— Вы хотите сделать меня одним из них? Из меня не получится хороший бонсай! — умоляюще произносит Арджент.

— Конечно нет! — уверяет его Дюван с сочувствием, по-видимому, хорошо натренированным. — Бонсай — это для моих врагов. Я не рассматриваю тебя как врага, Арджент. Наоборот, ты — полезное удобство.

Арджент проигрывает схватку с гравитацией и падает на мягкую траву. Дюван присаживается рядом.

— Твое имя означает «серебро», но, к сожалению, в качестве расплета цена тебе медный грош.

И тогда Арджент вспоминает, что сказал ему Дюван, когда они первый раз уселись за стол. «Шесть расплетов». Шестой — это сам Арджент. Дюван ничего не делает невзначай.

Приходят слуги, чтобы забрать Арджента.

— Пожалуйста… — лепечет он, но губы его не хотят шевелиться, и слова становятся невнятными. — Пожалуйста…

В ответ он получает лишь бесстрастные взгляды бонсай-узников. И пока Арджента выносят из помещения, он цепляется за последние проблески надежды: чтобы сейчас ни последовало, с ним обойдутся милосердно. Ведь Дюван — сама человечность.

БЕЛЬГИЯ — ПЕРВАЯ СТРАНА В МИРЕ, УЗАКОНИВШАЯ ЭВТАНАЗИЮ ДЕТЕЙ

Автор Дэвид Хардинг, New York Daily News

Суббота, 14 декабря 2013 года, 14:43

Бельгия проголосовала за распространение закона об эвтаназии на детей.

В пятницу Сенат Бельгии высказался в поддержку выдвинутого законопроекта, и это означает, что вызвавший множество споров закон распространяется теперь и на смертельно больных детей.

Это означает также, что Бельгия стала первой в мире страной, упразднившей возрастные границы эвтаназии. Закон об эвтаназии был впервые принят здесь в 2002 году, но касался только граждан старше 18 лет…

Каждый ребенок, просящий об эвтаназии по закону, должен ясно понимать, что это такое; решение должно быть согласовано с родителями.

Эвтаназию разрешено применять только при смертельном заболевании.

В 2012 году в Бельгии зарегистрировано 1 400 случаев эвтаназии…

С полным текстом можно ознакомиться здесь: http://www.nydailynews.com/life-style/health/belgium-country-euthanasia-children-article-1.1547809#ixzz2qur84gzr

Завтраки, обеды и ужины с Робертой на веранде. Всегда такие формальные. Всегда с соблюдением всех правил этикета. Еще одно напоминание, что Кэм вечно будет под ее контролем. Даже за много миль отсюда, в Вест-Пойнте, он не избавится от влияния этой женщины. Ниточки, за которые она дергает, вплетены в его мозг и так же эффективны, как «червь», стирающий из его памяти по-настоящему важные вещи.

Он уезжает через несколько дней. Сегодня за завтраком Кэм задает вопрос напрямик. Вопрос, который незримо стоит между ними при каждой их трапезе, словно бокал с ядом, к которому никто не осмеливается прикоснуться.

— Как ее зовут?

Ответа он не ожидает. Знает, что Роберта, конечно же, уклонится.

— Ты скоро уезжаешь, чтобы начать новую жизнь. Какой смысл ворошить прошлое?

— Никакого. Я просто хочу услышать ее имя из твоих уст.

Роберта аккуратно отправляет в рот кусочек яйца «бенедикт» и кладет вилку на стол.

— Даже если я тебе скажу, наниты разъединят твои синапсы и удалят эту информацию в течение пары секунд.

— Все равно скажи.

Роберта вздыхает, складывает руки на груди и, к удивлению Кэма, говорит:

— Ее имя Риса Уорд.

… и в тот же миг эти слова испаряются из его сознания. Да и произносила ли она их вообще?

— Как ее зовут? — снова спрашивает он.

— Риса Уорд.

— Как ее зовут?

— Риса Уорд.

— КАК ЕЕ ЗОВУТ?!

Роберта с показной жалостью качает головой:

— Видишь — никакого толку. Полезней думать о будущем, Кэм, а не о прошлом.

Он прикипает взглядом к тарелке. Им владеет множество чувств, но голод не из их числа. Откуда-то из глубины его существа приходит отчаянный шепот. Некий вопрос. Он не может даже вспомнить, зачем он его задает, но раз он это делает, значит, вопрос важный?

— Как… ее… зовут?

— Понятия не имею, о ком ты, — отзывается Роберта. — Давай заканчивай. У нас много дел.

Девушка, которую не может вспомнить Кэм, в этот момент бежит сломя голову.

Неудачная это была идея. Вернее, к нынешним обстоятельствам привела не одна, а целый набор неудачных идей. Только сейчас, удирая от охранников по коридорам огромного исследовательского комплекса, Риса осознает, насколько они были плохи. Здесь есть окна, вот только выходят они на другие корпуса того же комплекса, так что ориентироваться невозможно. Риса убеждена — они бегают кругами, и роковой конец близок.

Особенного выбора у них не было. Пришлось действовать по принципу «пойди туда — не знаю куда, принеси то — не знаю что».

Что если орган-принтер, на который они так рассчитывают в своей грандиозной игре, окажется мертворожденной, бесполезной игрушкой? Тогда все их усилия обречены на провал. Жизненно важно найти способ испытать прибор, поскольку только демонстрация его реальных возможностей заставит мир всколыхнуться.

— Вообще-то, убедиться, что он работает, — это ваше дело, — указал Коннор Соне, когда они, собравшись в относительно уединенном углу подвала, обсуждали план действий. — Вы кукуете над ним уже тридцать лет. Могли б сами проверить, прежде чем впутывать нас.

Соня, казалось, была готова убить его взглядом.

— Так подай на меня в суд! — огрызнулась она, словно нож метнула, и добавила: — Ах да, забыла — не можешь. Потому что последние два года у тебя юридический статус свиньи на скотобойне.

Коннор ответил ей таким же взглядом. Обмен воображаемыми кинжалами продолжался, пока Соня не сдалась:

— Я просто потеряла надежду, что когда-нибудь выдастся возможность продемонстрировать его миру. Вот и не заморачивалась.

— А что изменилось? — осведомился Коннор.

— Явился ты.

Коннор не мог взять в толк, почему его появление вдруг сыграло такую большую роль; зато Риса догадалась сразу. Все дело в их славе. Они с Коннором стали чем-то вроде королевской четы среди расплетов. Стоит прозвучать их именам — неважно, в какой связи — и общественность, вольно или невольно, обращает внимание.

— Медицинский центр при ГУО, — сообщила Соня, — это единственный институт на Среднем Западе, занимающийся исследованиями в области лечебной физиологии. Все остальные только изобретают новые методы использования донорских органов. Для этого им выделяются огромные средства. А попробуй выбить фонды для альтернативных исследований — и получишь только жалкие крохи.

— ГУО? — переспросил Коннор. — Государственный университет Огайо? Тот, что в Колумбусе?

— Да. А в чем проблема-то? — подняла бровь Соня. Коннор не ответил.

Она пустилась рассказывать о каком-то враче, на свой страх и риск продолжающем искать способы лечения недугов, которые нельзя исцелить пересадкой органов.

— И как вы думаете — что лежит в основе его исследований? — хитро прищурилась Соня.

Ответ был, конечно, плюрипотентные стволовые клетки, то есть как раз то, что и требовалось для принтера.

Старя женщина хотела пойти туда сама; они с трудом отговорили ее: пару дней назад она подвернула лодыжку, упала и сильно ушибла бедро. Наверно, это случилось у нее дома, потому что никто не видел и не слышал падения. Соня утверждала, что это все пустяки, но было очевидно, что ей очень больно. Итак, раз она не могла пойти за клетками, это должен был сделать кто-то другой.

Они обсудили вариант, при котором за биоматериалом отправился бы кто-нибудь из ребят — жителей подвала, но дебаты были недолгими. Никто из этой братии не подходил для столь секретного и ответственного поручения. Рисе было противно судить расплетов по меркам внешнего мира, но никто из Сониных подопечных не обладал нужными качествами; к тому же, за каждым тянулся целый воз персональных проблем, которые могли только помешать. На этих ребят положиться нельзя. Кроме, пожалуй, Бо. Несмотря на всю свою самоуверенность, он все-таки парень с потенциалом. Но хватит ли этого потенциала, чтобы выполнить задание? Риса в этом сомневалась.

— Пойду я, — вызвалась она. Неудачная идея номер один.

— Я с тобой, — тут же сказал Коннор. Неудачная идея номер два.

Соня встала на дыбы — их же сразу узнают! Коннор и Риса находились на самом верху списка тех, кому не стоило бы даже носа из дому высовывать. Старая женщина, конечно, была права.

— А я не пойду, и не просите, — поспешила заявить Грейс. — За последние недели мне хватило приключений выше головы, благодарю покорно.

К великой досаде Сони, Грейс, озабоченная состоянием ее здоровья, провозгласила себя ее персональным опекуном.

— Мне не нужна нянька! — возмущалась Соня, отчего решимость Грейс только крепла.

Риса понимала, что команды из двух человек недостаточно. Нужен был кто-то третий, для страховки. Она предложила Бо. Неудачная идея номер три.

— Смеешься что ли?! Хочешь взять на дело Бо? — воскликнул Коннор, вскинув брови. — Бо? В самом деле?!

Он явно развеселился, что вывело Рису из себя.

— Мы собираемся вылезти наружу, а это значит, что нам нужно хотя бы одно лицо, которое не красуется у людей на футболках!

На это Коннору было нечего возразить.

Бо, само собой, пришел от их предложения в восторг, хотя и постарался его скрыть.

— Я сяду за руль! — потребовал он.

— Ты сядешь сзади, — сказал Коннор и протянул Бо старый GPS-навигатор, выуженный из кучи отжившей электроники в лавке Сони. — Нам нужен человек, который сумел бы проложить маршрут.

Риса не удержалась от улыбки — молодец, Коннор! Указал Бо его место так, что тот не потерял лица.

Инициатива вооружить их транк-пистолетами принадлежала Соне. Риса не выносила одного их вида, они напоминали ей о юнокопах. Девушке была отвратительна сама мысль об применении оружия, которым пользовалась Инспекция.

— Транк — штука чистая, быстрая, эффективная, к тому же не требующая точного прицела, все равно сработает, — уламывала ее Соня. — Потому-то юнокопы ею и пользуются.

При первом же удобном случае Риса поспешила разрядить пистолет Бо. Не хватает еще невзначай получить заряд транка от дорвавшегося до оружия парня.

Все это произошло сегодня ранним утром. Сейчас, когда они бегут по коридорам медцентра, Бо требует сообщить ему, куда они, собственно, несутся, хотя оба уже потеряли нить в этом лабиринте. План клиники, который они изучили при подготовке, безнадежно устарел; на нем отсутствовали и новые корпуса, и информация о перестройках в старых.

Они бегут по пустующему в этот воскресный день офисному крылу, мимо комнат ожидания с непримечательными эстампами на стенах. Еще одно помещение, не обозначенное на их плане.

— Сюда! — вскрикивает Бо; и хотя Риса подозревает, что они лишь вернутся туда, откуда пришли, она слушается. Какая теперь разница, тот путь или другой. Остается только надеяться, что Коннор, который сейчас неизвестно где, цел, невредим и на свободе.

Коннор углубился в другой коридор, который, по их расчетам, вел в исследовательский корпус. Ребята не планировали разделиться, просто Коннор уже свернул, когда Рису с Бо заметил наемный больничный коп. Поскольку Коннора он не видел, Риса решила, что будет лучше всего, если они с Бо сыграют роль приманки и отвлекут копа, мужчину довольно упитанного, на себя. Задача — оторваться как можно дальше, чтобы не быть пойманными, но в то же время держаться достаточно близко, чтобы коп не бросил погоню и не отправился в столовку за пончиками, по дороге наткнувшись на Коннора. Однако, похоже, охранник настроен решительно, а вскоре к нему присоединяется товарищ, постройнее и побыстрее. Вот когда дело принимает серьезный оборот.

Рису с Бо заносит в коридор радиологического отделения, заканчивающийся тупиком с наглухо закрытой дверью. Единственный путь отсюда — тот, которым они пришли. Они поворачиваются, и в то же мгновение оба охранника выскакивают из-за поворота, видят загнанных в угол непрошенных гостей и сбавляют скорость. При виде добычи на лицах копов нарисовывается легкое злорадство.

— Ну и пробежечку вы нам устроили, ребятки! — пыхтя и отдуваясь, говорит толстый.

— Поднять руки, чтобы мы их видели! — требует тощий.

Риса поворачивается к Бо и шепчет:

— Надо заговорить им зубы. Мы же ничего плохого не сделали. Бегать не запрещается. Если они не узнают меня…

В глазах у Бо горит огонек решительности; руку он держит в кармане куртки. Охранники подходят ближе.

— Без причины никто ни от кого не убегает! — заявляет упитанный. — Сдается мне, что вы, ребятки, беглые расплеты. А? Что скажете?

— Руки! — повторяет худой, расстегивая кобуру.

Бо вытаскивает руку из кармана. Вместе с пистолетом. И направляет его на тощего полицейского. Неудачная идея номер четыре.

Бо прицеливается. Риса знает — это конец, и лишь надеется, что у копов транк, а не боевые пули, но это маловероятно. Тощий, увидев наставленное на него дуло, тянется за своим стволом. Тогда Бо нажимает на спуск и…

…и, к полной неожиданности для Рисы, пистолет стреляет! Она слышит красноречивое «птфф!» — звук вылетевшего транк-дротика. Дротик вонзается в плечо копа — тот даже не успевает выхватить свое оружие — и в следующее мгновение Тощий падает на колени, а еще через секунду валится без сознания, утыкаясь носом в ковровое покрытие пола. Уноси готовенького.

Второй полицейский, которому, по всей вероятности, никогда в жизни еще не доводилось в кого-либо стрелять, лихорадочно нащупывает кобуру, и Бо посылает заряд транка прямой наводкой ему в грудь. Толстяк издает смешной писк, ноги его подгибаются, как у умирающей оперной дивы, и он прислоняется к стенке, по которой затем и сползает на пол. Уноси второго готовенького.

— Уходим! — командует Бо. — Надо убираться отсюда.

Он хватает ее за руку и тянет прочь. Риса в таком ошеломлении, что не пытается вырваться.

— Но… но как…

— Думала, я не знаю, что ты разрядила мой пистолет? Так я тебе и полез невесть куда безоружный!

Риса наконец выдергивает руку и разворачивается на сто восемьдесят градусов.

— Ты куда?!

— Нельзя их так оставлять! — говорит она. — Найдут — нам крышка. Их надо спрятать!

Бо следует за ней, и вместе они оттаскивают полицейских в дальний конец коридора. Когда в наушнике одного из копов далекий голос спрашивает, задержаны ли нарушители, Бо очень убедительным тоном докладывает:

— Десять-четыре[16]. Всего лишь парочка местных отщепенцев. Выскочили за дверь. Теперь они не наша забота.

— Ну и слава Богу, — слышится в наушнике. Таким образом ребята выгадывают еще по меньшей мере десять минут — пока кто-нибудь не озадачится, куда же подевались двое полицейских.

— Десять-четыре? — изумляется Риса. — Ты правда сказал «десять-четыре»?

Бо пожимает плечами.

— Сработало же.

Они заталкивают Тощего в деревянный ящик для игрушек в комнате ожидания педиатрического отделения. Толстячок прекрасно вписывается в шкаф под огромным аквариумом, обитатели которого, шарообразные рыбы-иглобрюхи, по иронии судьбы сильно напоминают незадачливого полицейского.

Теперь, когда ушедшие в несознанку охранники убраны с глаз долой, Риса позволяет себе немного расслабиться. Она даже ощущает подъем духа — состояние, которое она уже подзабыла. Реакция организма на прилив адреналина.

Бо, тоже почувствовавший облегчение, разражается смехом. Риса невольно вторит ему, отчего Бо смеется еще сильнее; Риса заходится в приступе неудержимого хихиканья, которому Бо кладет конец довольно неожиданным способом: он хватает свою спутницу в объятия и целует.

Риса реагирует мгновенно — срабатывает рефлекс. Впрочем, и без всякого рефлекса ее реакция, можно не сомневаться, была бы той же. Риса отталкивает Бо и заезжает ему в глаз с такой силой, что голова бедняги дергается назад и — бум! — ударяет по стенке аквариума; перепуганные иглобрюхи брызжут во все стороны. Девушка не желает знать, какова будет реакция напарника — раскаяние или злость. Не медля ни секунды, она стремглав бросается прочь.

— Риса, постой!

Мало у нее сейчас других забот, не хватало еще терпеть приставания очередного одержимого гормонами придурка?!

— Риса!

Она в ярости поворачивается и едва сдерживается, чтобы не заехать Бо еще раз.

— Совсем ополоумел? Не смей называть меня по имени! Они тут не знают, кто мы; и если в этих кабинетах случайно окажется кто-нибудь и услышит…

— Извини… — Глаз его уже начинает заплывать. Вот и отлично.

— Если бы Коннор увидел, он бы тебя еще не так изукрасил! — шипит Риса.

— Ну прости, на меня просто что-то нашло…

— И почему только каждое ничтожество с членом считает своим долгом лезть ко мне со своими погаными поцелуями?!

Он смотрит на нее так, будто ответ лежит на поверхности.

— Потому что ты Риса Уорд, — говорит он. — И что бы теперь ни случилось, я сойду в могилу с воспоминанием о том, что однажды — лишь однажды, но все же! — поцеловал единственную и неповторимую Рису Уорд!

— Сойдешь в могилу? — ехидничает Риса, все еще вне себя. — Размечтался. Скорее всего, твои воспоминания из тебя выдерут и запихнут в башку кому-нибудь другому!

— Может и так, а может и нет, — возражает Бо. Затем он наконец отваживается дотронуться до напухшего глаза. Похоже, он совсем не сердится, что она ему вмазала. Наверно, считает, игра стоила свеч несмотря на последствия.

Почувствовав в кармане вибрацию, Риса выуживает старый мобильник, которым ее снабдила Соня. Такие мобильники, складывающиеся книжечкой, и немногочисленные провайдеры, все еще предоставляющие по ним услуги связи, считаются «выходящими из обращения». Как раз то что надо — юнокопы не обращают внимания на древние коммуникационные сети.

Это была эсэмэска от Коннора:

— ВЫ ОК?

Риса с облегчением выдыхает — Коннор в порядке и не пойман. Она набирает ответ:

— ДА. ТЫ?

— НАШЕЛ ЛАБ. ВСТРЕЧ У МАШИНЫ.

И хотя Рисе очень хочется пойти и отыскать его, она понимает, что дальнейшие шатания по больнице чреваты.

— Это он? — спрашивает Бо. — Что он сказал?

— Сказал, что целуешься ты паршиво, и я с ним согласна.

Бо натянуто смеется — наверно, думает, что Риса простила его. Это не так. Просто Бо ей совершенно безразличен — что уж тут сердиться или прощать?

— Спускаемся по ближайшей лестнице, — командует девушка, — и уходим через заднюю дверь — как ты и сказал. С Коннором встречаемся у машины.

Бо кивает, соглашаясь с ее планом, но потом собирается с духом и спрашивает:

— А что если Коннор не появится?

— А что если я тебе в другой глаз залеплю? — говорит Риса. Бо проглатывает свой вопрос и открывает перед ней дверь на лестницу.

— Да, к твоему сведению, — говорит он, — я не ничтожество. Что бы там ни утверждал мой ордер на расплетение.

План прост. Сложные планы ни к чему, когда имеешь дело с людьми, по природе своих занятий не ожидающими ни интриг, ни подвохов. Персонал медицинского центра больше опасается скользких полов (потому что судебных исков не оберешься), чем появления беглых расплетов, намеревающихся похитить биоматериал. Кому, во имя всех святых, он нужен?!

Как только охрана засекла Рису и Бо, Риса приняла верное решение — отвлечь полицейских на себя. Не похоже было, чтобы охранники узнали нарушителей и догадались, что им здесь надо. Первым побуждением Коннора было, конечно, следовать за подругой, но он понимал — нельзя. Могут поймать всех. Придется положиться на ловкость Рисы в игре в кошки-мышки, даже если Бо в ней плох.

Коннор бродит по коридорам крыла, в которое людям нетерпеливым лучше не соваться. Воскресенье, и здесь совсем пусто. Юноша находит исследовательский корпус, соединенный со всем остальным комплексом стеклянной галереей. Здесь он выставлен на обозрение всему миру. Остается надеяться, что никто не бросит взгляд на галерею. В противном случае последствия не заставят себя долго ждать.

В подвале он находит нужную лабораторию. Тогда как остальная часть исследовательского корпуса битком набита всяческим оборудованием, в подвале имеется лишь самое необходимое. Обстановка заурядная, как во всех подобных учреждениях, полы скупо освещенных коридоров выстланы линолеумом цвета блевотины. Словом, на фоне навороченного института это отделение выглядит убогим побирушкой. Похоже, команду сумасшедших ученых, упорно занимающихся бесперспективными клеточными исследованиями, держат подальше от глаз, как будто они позор современной медицины. Пусть сидят на задворках и варят свои зелья из змей, лягушек и летучих мышей.

Кажется, здесь даже охраны нет. Лаборатория заперта на обычный замок без сигнализации, вскрыть его отмычкой проще пареной репы; и поскольку охрана сосредоточилась на Рисе и Бо, в подвале исследовательского корпуса царит тишина, словно в морге, каковой, возможно, располагается в соседнем подвале.

Коннор делает ставку на то, что догадался правильно, и отсылает Рисе эсэмэску, мол, нашел лабораторию, встретимся у машины. Если Рису поймают, эсэмэска выдаст, кто они такие, но Коннор крепко надеется, что его подруга сумеет уйти от потерявшего спортивную форму преследователя. Через несколько мучительных секунд от Рисы наконец приходит лаконичное «ОК». Коннор переводит дыхание — он и не заметил, что забыл дышать.

Он открывает дверь и зажигает в лаборатории свет. В холодильниках с прозрачными дверцами хранятся образцы; на штативах ряды пробирок, в чашках Петри растут сомнительного вида культуры. Есть тут и запечатанные пластиковые стазис-контейнеры, тоже содержащие какой-то биоматериал. От вида этих контейнеров Коннора корежит — именно в таких транспортируют части тел расплетов. В современных стазис-контейнерах живая ткань может сохраняться неопределенно долго. Это одна из многих технологий, толчок к развитию которых дало расплетение.

Каждый предмет помечен числовым кодом, ничего не говорящим Коннору.

«Взрослые плюрипотентные клетки», — сказала Соня. Он попал в нужное место, но метки предназначены для исследователей, а не для вора, собирающегося стибрить их материалы.

У Коннора с собой большая хозяйственная сумка, в которую поместится целая уйма образцов. Он решает взять только стазис-контейнеры — культуры из пробирок или чашек Петри, скорее всего, не выдержат температурных перепадов при перевозке. Он начинает набивать сумку — ни дать ни взять Гринч, крадущий Рождество — как вдруг дверь лаборатории распахивается. На пороге стоит человек с колбами и пробирками в руках. Коннора поймали с поличным, словно ребятенка, запустившего руку в вазу с конфетами, только вместо конфет здесь опытные образцы. Лаборант от неожиданности роняет свои склянки, и те разлетаются в мелкие дребезги.

— Стоять! — приказывает Коннор, видя, что человек собирается дать деру и позвать охрану. — Я вооружен. — Юноша засовывает руку в карман куртки.

— Н-неправда, — дрожащим голосом заявляет лаборант, видимо, посчитав слова Коннора пустой угрозой.

Коннор вынимает пистолет, доказывая, что вовсе не блефует.

У лаборанта отвисает челюсть, он пытается с хрипом втянуть в себя воздух на манер Гундоса — старого товарища Коннора, страдавшего астмой.

И вдруг Коннор соображает, что конфронтации можно избежать. Как указывала Соня, транк больше не прерогатива юнокопов. Он может также стать лучшим другом расплета.

— Извини, мужик, — говорит Коннор, — но придется послать тебя в Транкистан.

Он нажимает на спуск и… оружие дает осечку. Не заряжено! Коннор всматривается в пистолет — это не тот, что дала ему Соня. Это пистолет Бо! Тот самый, который разрядила Риса.

«Черт!»

— Погоди! Я тебя узнал! Ты Беглец из Акрона!

«Черт, черт!»

— Не валяй дурака! — говорит Коннор. — Беглец из Акрона скрывается у хопи. Новости не смотрел?

— А что новости? Ты здесь, значит, новости врут! Ты же из нашего города, так ведь? Тебя называют Беглецом из Акрона, но жил-то ты в Колумбусе!

Неужто весь Колумбус это знает? Дом Ласситеров теперь местная достопримечательность, что ли?

— Заткнись к чертовой матери, или я тебя…

Коннор прикидывает, не вырубить ли мужика. Это у него бы получилось запросто, но, пожалуй, стоит подождать — интересно, чем обернется все дело. Прибегнуть к крутым мерам он всегда успеет.

Лаборант лишь сопит, не отводя взгляда от непрошеного гостя. Ни тот, ни другой не шевелятся. Наконец мужчина произносит:

— Тебе не эти образцы нужны — они уже дифференцированы. Возьми вон те, с дальнего конца.

Такого Коннор не ожидал.

— Почем ты знаешь, что мне нужно?

— Беглецу из Акрона могла бы здесь понадобиться только одна вещь — плюрипотентные клетки. Чтобы строить органы. Но ничего из этого не выйдет. Технология выращивания органов потерпела полное фиаско, все исследования ни к чему не привели.

Коннор не отвечает — но его молчание говорит само за себя.

— Тебе что-то известно, да? — В порыве воодушевления лаборант даже осмеливается сделать шаг вперед, позабыв свой страх. — Ты что-то знаешь, иначе не пришел бы сюда!

Коннор оставляет его вопрос без ответа. Он обеспокоен тем, что его намерения, оказывается, так легко разгадать.

— У той двери, в дальнем конце?

Лаборант кивает. Коннор шагает в указанном направлении. Одним глазом все время следя за лаборантом, он выгружает содержимое сумки и наполняет ее контейнерами из последнего в ряду холодильника.

— Есть одна проблема, — сообщает лаборант. — Весь наш биоматериал состоит на учете. Если что-то пропадет, руководство тут же получит рапорт. Наверняка нам тогда сократят финансирование.

Коннор кивает на стеклянные осколки у передней двери.

— А что было в этих колбах?

Лаборант перехватывает его взгляд.

— Биоматериал. — Он вскидывает голову и улыбается, раскусив замысел Коннора. — Чертовски много биоматериала. Ну и влетит же мне, что уронил. И что позабыл его взвесить, перед тем как выкинуть.

— Да уж, — соглашается Коннор. — С кем не бывает. — Он загружает сумку под завязку, а закончив, видит, что лаборант занял место у выхода и выглядывает в прорезанное в двери окошко, как будто стоит на стреме.

— Ну что… — произносит Коннор, — меня тут не было, так ведь?

Лаборант кивает.

— Это будет наша тайна, — говорит он. — Только с одним условием.

Коннору это не нравится. Что еще за условие? Сейчас как потребует чего-нибудь невозможного…

— Чего ты хочешь?

И тогда лаборант робко просит:

— Можно… можно пожать тебе руку?

Коннор смеется — такого он никак не ожидал. Ему встречалось немало восторженных поклонников среди подростков, но этому-то старикану не меньше тридцати! Однако он тут же замечает, что его смех смутил «старикана».

— Ладно, забудь, — бурчит лаборант. — Это было глупо.

— Да нет, все нормально. — Коннор осторожно приближается к нему и протягивает руку. Лаборант сжимает ее в своей, мокрой и холодной.

— Расплетение многим не по душе, — заверяет он, — люди просто не знают, как его остановить. — Он переходит на шепот: — Но если у тебя есть задумка, найдутся те, кто пойдет за тобой. Не все, но… думаю, наберется достаточно.

— Спасибо. — Коннор теперь рад, что не транкировал мужика. Хотя Бо он все равно задаст за подмену оружия.

Коннор выскальзывает из комнаты, а лаборант принимается за уборку, счастливо насвистывая себе под нос.

«Многие хотят остановить расплетение», — сказал лаборант. Коннор слышит это не первый раз. Может быть, если ему будут повторять эти слова почаще, он тоже в них поверит.

По дороге домой они чувствуют себя настоящими триумфаторами. В машине гремит музыка, и у ребят возникает ощущение, будто они нормальные подростки, такие же, как все. И хотя Риса понимает, что это лишь иллюзия, она счастлива — пусть на короткое время она перестает быть «единственной и неповторимой Рисой Уорд».

Коннор рассказывает им с Бо о встрече с фанатом-лаборантом. Похоже, Коннор даже слегка упивается своим звездным статусом, но Риса всегда чувствовала себя не в своей тарелке, когда сталкивалась с подобным поклонением. Девушку никогда не прельщала мысль стать этакой героиней контркультуры. Единственное, к чему она стремилась — это выжить. Ее вполне устроил бы детский приют № 23 штата Огайо — жить там, играть на фортепиано, в восемнадцать лет покинуть его со средними оценками и по примеру всех воспитанников государства провалиться в ту же яму повседневности, в которой толкутся миллионы обычных людей. Может, ей удалось бы попасть в муниципальный колледж, училась бы и работала в сфере обслуживания или что-нибудь в этом роде. Она могла бы стать концертной пианисткой или, скорее всего, устроилась бы играть на клавишах в каком-нибудь в баре. Не идеал, конечно, но все же это была бы жизнь. В конце концов Риса вышла бы замуж за ничем не примечательного гитариста и завела бы ничем не примечательных детей, которых бы обожала и никогда в жизни не подкинула на чужой порог. Но ордер на расплетение перечеркнул все ее надежды на нормальное будущее.

Мысль о гитаристе наводит Рису на размышления о Кэме. «Граждане за прогресс» снова зажали его в своих тисках. Где он сейчас, что с ним?.. Впрочем, какое ей дело. Или все-таки должно быть дело?.. Что за путаный клубок разнообразных связей! Как будто кто-то взял и «сплел» всю ее жизнь из встреч с самыми оригинальными представителями человечества: от Коннора и Сони до Кэма и Грейс, не говоря уже обо всех прочих странных знакомствах…

Кто может сказать, что ждет ее через день? О годе и речи нет. Вот наилучший аргумент, почему надо жить настоящим; только… Как им жить, если все, о чем мечтаешь — чтобы это настоящее поскорее кончилось?

— Какая-то ты грустная, — замечает Коннор. — Тебе бы радоваться — хоть раз за все время мы сделали что-то правильно.

Риса улыбается:

— Мы многое сделали правильно. Иначе с чего бы это совершенно незнакомым людям пожимать нам руки? — «Или лезть с поцелуями», — мысленно добавляет она и бросает холодный взгляд на сидящего сзади Бо. Тот, закрыв глаза, колотит по воображаемым барабанам, ничего не замечая вокруг. Коннор не стал задавать вопросы насчет синяка под глазом у Бо. Ему либо все равно, либо просто не хочется ничего знать. Интересно, сколько девчонок бросались подобным же образом на самого Коннора? Эта мысль вызывает у Рисы приятную ревность. Приятную, потому что у Рисы есть то, о чем все эти безвестные девчонки могут только мечтать: Беглец из Акрона в полном ее распоряжении.

Может быть, это даже лучше, чем все мечты Рисы о нормальном существовании. У жизни на высоких оборотах, жизни на краю бездны есть свои радости, имя которым — Коннор.

— Эй, ребята, вы, кажется, знаете этого чувака, Апчерча? — вдруг спрашивает Бо.

— Кого? — недоумевает Риса.

— Хэйдена Апчерча. Ну того, что наговорил много всякого, когда его арестовали на Кладбище.

— А, Хэйден!

Риса никогда не слышала фамилии Хэйдена, и, судя по лицу Коннора, он тоже. Многие расплеты отказываются от своей фамилии из своеобразной мести родителям, отдавшим их на расплетение. Хэйден же не сделал этого, наверно, потому, что его семья давала ему многочисленные поводы для шуток.

— А почему ты спрашиваешь? — беспокоится Риса, нервно поглядывая на Коннора. — С ним что-то случилось?

— Да вроде нет. Просто он опять палит из всех стволов. В смысле словами.

В стерео звучит новая песня, и Коннор прикручивает громкость.

— А ты откуда знаешь?

— Помните старый комп в подвале, тот, что Соня дала нам попользоваться? Джейк как-то возился с ним, и говорит — раскопал что-то в Сети. Потом хотел снова найти, чтобы показать мне, но оно пропало. Говорит, Апчерч призывал к восстанию подростков, как тогда, когда его поймали. А что, очень даже может быть. — Бо на секунду задумывается. — Если так, то я знаю массу ребят — не только в подвале у Сони, но и у меня дома — пойдут за мной в огонь и в воду.

— Вот-вот, в воду с обрыва, как лемминги, — ворчит Коннор.

— Полегче, — предупреждает Бо, вытаскивая пистолет, украденный у Коннора, — не то всажу тебе заряд транка, как ты тому остолопу, Нельсону.

Риса видит, как каменеет лицо Коннора, как белеют костяшки его пальцев, вцепившихся в баранку. Она кладет ладонь ему на колено — мол, успокойся, не стоит связываться.

— Убери эту штуку! — велит она Бо. — Сейчас же, пока нечаянно не пристрелил себя!

— Это было бы просто здорово, — бросает Коннор с таким морозом в голосе, что Бо мог бы превратиться в ледышку. Затем, смягчившись, говорит: — Но я рад, что с Хэйденом все нормально. То есть, если это правда, конечно.

«Если Хэйден снова в бегах и из своего тайного укрытия призывает подростков взять дело в свои руки, — размышляет Риса, — то сколько из них откликнется на призыв?» О первом восстании такое рассказывают… После коллапса школьной системы ошалевшие подростки повалили на улицы. Они сеяли террор и хаос от океана до океана; их ярость, направленная на все и всех, наводила на людей такой ужас, что расплетение стало казаться приемлемым решением проблемы.

После окончания Глубинной войны никто не обсуждал события, приведшие к Соглашению о расплетении. Риса подозревает, что дело тут не только в неприятных воспоминаниях. Если выкинуть из головы всяческие мысли об узаконенных убийствах, тогда легко закрыть глаза и на свое соучастие в них. «Ну что ж, — думает Риса, — мы заставим людей вспомнить… и укажем путь к искуплению».

Поездка проходит спокойно до тех пор, пока они не выезжают на окраину, в один из жилых пригородов Колумбуса. Вот тут вдруг Коннор ни с того ни с сего дергает руль, машина виляет, вылетает на соседнюю полосу и едва не врезается в идущий там пикап. Водитель пикапа жмет на клаксон, воздевает средний палец и осыпает наших друзей многоэтажными ругательствами, слышать которые они не могут, но легко угадывают по губам.

— Что с тобой? — беспокоится Риса, поняв — Коннора почти в буквальном смысле что-то выбило из колеи.

— Ничего! — огрызается тот. — Вечно волнуешься по пустякам!

— Я говорил, надо было мне сесть за руль, — вмешивается Бо.

Риса не настаивает, интуитивно почувствовав в Конноре нечто такое, что лучше не трогать. Однако атмосфера в машине остается напряженной еще долго время после того, как они миновали висящий над шоссе дорожный знак, в который Коннор вглядывался с таким напряжением, что едва не погубил их всех.

Он делает шаг назад, уступая Соне честь перенести содержимое стазис-контейнера в принтер. Сам он не желает притрагиваться к биомассе.

— Материя жизни, — говорит Соня, переливая красную, густую, как сироп, жидкость в резервуар принтера. Не слишком гигиенично, но, если уж на то пошло, они в задней комнате захламленной антикварной лавки, а не в научной лаборатории.

— Похоже на Каплю[17], — замечает Грейс.

Коннор припоминает старое кино о плотоядном сгустке космического желе, пожирающем беспомощных жителей города, весьма похожего на Акрон. Он смотрел его вместе с братом, когда оба были еще малявками. В самых страшных моментах Лукас утыкал мордашку в плечо Коннора. Как все воспоминания о прежней, «дорасплетской», жизни, эта картина вызывает в нем смешанные чувства, такие же неопределенно-аморфные, как Капля.

Риса берет его за руку.

— Надеюсь, это стоит всех наших мытарств.

Только что стемнело. Здесь их четверо: Коннор, Риса, Соня и Грейс. От Бо хозяйка быстро избавилась, отправив его в подпол решать какой-то мелочный территориальный спор, возникший в период безвластия:

— Без тебя, Бо, все там внизу идет к чертям собачьим. Ступай-ка наведи порядок.

Коннор во время ее краткой речи отвернулся, не то его ухмылка, чего доброго, выдала бы руководителю «подполья», как легко его только что обвели вокруг пальца. Перед поездкой в Колумбус Бо сообщили лишь, за чем они туда отправляются, но не для чего нужны добытые клетки.

— Это лекарство для моего больного бедра, — без зазрения совести врала Соня, — чтобы мне не пришлось вставлять запасное от какого-нибудь несчастного расплета.

Бо принял все за чистую монету: частично оттого, что в нынешних обстоятельствах это было похоже на правду, но на самом деле потому, что Соня — превосходная лгунья. Можно сказать, что половину успеха ее коммерции обеспечивают россказни, которые она плетет покупателям о своем антиквариате. Уже не говоря о ее достижениях на поприще укрывательства беглых расплетов.

Заправив волшебное желе в принтер, Соня поворачивается к ним:

— Ну, кто возьмет на себя почетную обязанность?

Коннор, находящийся ближе всех к контрольной панели, нажимает на кнопку «вкл», а после секундной заминки на маленькую зеленую кнопочку «печать». Щелчок — и устройство, загудев, оживает. Зрители слегка подскакивают от неожиданности. Так просто?! Нажал на «печать» — и все? Коннор приходит к выводу: как бы далеко ни продвинулись технологии, всё в конечном итоге сводится к тому, что человек нажимает на кнопку или перебрасывает выключатель.

— И что он сейчас выдаст? — Грейс озвучивает вопрос, который занимает всех.

Соня пожимает плечами.

— То, на что Дженсон запрограммировал его в последний раз.

Глаза Сони на миг теряют свой блеск, когда старая женщина вспоминает о муже и пытается побороть свою боль. Дженсона Рейншильда нет в живых уже лет тридцать, но их любовь неподвластна времени.

Все пристально наблюдают за тем, как рабочая головка принтера бегает туда-сюда над чашкой Петри, накладывая тончайшие клеточные слои. Через несколько минут в чашке начинает вырисовываться бледный призрак какого-то органа — продолговатого, примерно трех дюймов в ширину.

Первой догадывается Риса:

— Это… Это ухо?

— Думаю да, — отзывается Соня.

Во всем этом есть что-то и чудесное, и пугающее. Как будто наблюдаешь за жизнью, зарождающейся из «первичного бульона».

— Работает, значит, — говорит Коннор, у которого не хватает терпения дождаться конца процесса. Соня молчит — она выскажется, когда завершится весь цикл. Проходит пятнадцать минут — и воцаряется внезапная тишина, от которой все опять подскакивают, в точности как тогда, когда принтер включился.

Перед ними в чашке Петри, как и предсказывала Риса, красуется ухо.

— А оно может нас слышать? — Грейс наклоняется и говорит в новорожденный орган: — Алло!

Коннор деликатно кладет ей руку на плечо и отстраняет от чашки.

— Это только раковина, — поясняет Соня. — Наружное ухо. Функциональных частей в нем нет.

— Вид у него какой-то нездоровый, — подмечает Риса. И в самом деле — ухо бледное, с сероватым оттенком.

— Хмм… — Соня достает свои очки для чтения, водружает их на нос и, наклонившись поближе, всматривается в объект. — Кровоснабжение отсутствует. К тому же, мы не подготовили клетки к процессу дифференциации кожи и хряща. Но это неважно. Главное — принтер делает именно то, ради чего его сконструировали.

С этими словами Соня подхватывает ухо двумя пальцами и опускает в стазис-контейнер, где оно погружается в густой, насыщенный кислородом гель. Коннор опускает крышку, та защелкивается, зажигается огонек, обозначающий, что включен режим искусственной гибернации. Выращенное ухо будет сохраняться в ящике бесконечно долго.

— Теперь надо доставить все это массовому производителю, правильно? — говорит Коннор. — В какую-нибудь большую медико-техническую компанию.

— Не! — трясет головой Грейс. — Только не в большую! Большие — это плохо! — Она приклеивается взглядом к контейнеру, морщит лоб и ломает пальцы. — Слишком маленькие тоже нехорошо. Надо такую, чтоб в самый раз.

Соня восхищена прозорливостью Грейс — а ведь Соню, кажется, ничем не проймешь.

— Отлично подмечено! Нужно найти компанию достаточно голодную, но не настолько, чтоб вообще не стоять на ногах.

— И к тому же, — добавляет Риса, — она не должна быть связана с «Гражданами за прогресс».

— А что, такие разве бывают? — интересуется Коннор.

— Не знаю, — задумчиво произносит Соня. — Куда бы мы ни обратились, риск есть везде. Самое лучшее, что мы можем сделать — это попробовать как-то повысить наши шансы в игре.

При этих словах Коннор вздрагивает, причем так сильно, что Риса в тревоге поднимает на него взгляд. Последние несколько лет жизнь Коннора — сплошная азартная игра. Однако несмотря на неблагоприятные шансы, ему пока удается оставаться целым. Невезение каждый раз оборачивалось удачей, доказательством чему служит то, что он все еще жив. А значит, жди беды; над ним уже давно нависла черная туча. Юноша не может избавиться от ощущения, что как бы он ни упирался, его, словно воду в раковине, неудержимо засасывает в сливное отверстие. Он клянет про себя родителей — ведь все началось с того, что они выдернули пробку из этого самого отверстия. Одновременно с гневом его охватывает бесконечная печаль. Как было бы хорошо, если бы у него достало духа не обращать на нее внимания!

— Что-то не так? — осведомляется Риса.

Коннор забирает у нее свою руку.

— Вечно ты думаешь, что у меня что-то не так!

— Потому что у тебя все время что-то не так, — парирует Риса. — Ты весь — один сплошной «нетак».

— А ты нет, что ли?

Риса вздыхает.

— Я тоже. Вот почему я безошибочно узнаю, когда тебя что-то беспокоит.

— На этот раз ты ошиблась.

Коннор встает и направляется к двери в подвал. Сундук уже отодвинут в сторону, и коврик отвернут, так что сбежать от инквизиторши Рисы не составляет труда. Он наклоняется, чтобы открыть люк, и вдруг чувствует, как кто-то вытаскивает кое-что из его заднего кармана.

Он оборачивается и видит Рису с письмом в руке. Тем самым. Соня отдала его Коннору, и с тех пор оно хранилось в его заднем кармане. Несколько раз он доставал его с намерением порвать, или сжечь, или еще как-нибудь удалить из своей жизни, но каждый раз оно возвращается обратно в карман, и каждый раз он злится чуть больше, а его решимость слабеет.

— Что это? — спрашивает Риса.

Коннор выхватывает у нее письмо.

— Не твое дело! Было б твое — сказал бы.

Он сразу прячет его в карман, но поздно: Риса уже увидела адрес. Она знает, что это за письмо.

— Думаешь, я не понимаю, что творится у тебя в голове? Не догадываюсь, почему ты чуть не угробил нас по дороге из Колумбуса?

— А это здесь при чем?!

— При том, что мы ехали мимо твоего жилого района! И ты намерен вернуться туда.

Коннор неожиданно для себя обнаруживает, что не в состоянии запираться.

— Мало ли что я намерен делать! Важно, что я делаю, поняла?!

Соня с трудом поднимается на ноги.

— А ну потише, вы оба! — шипит она. — Хотите, чтобы вас прохожие на улице услышали?

Грейс, напуганная разгулявшейся вокруг бурей, бочком протискивается мимо Коннора, торопясь убраться от греха подальше. Она подхватывает принтер:

— Заберу-ка я его вниз и спрячу снова. Нечего ему торчать тут у всех на виду.

Соня пытается ее остановить: «Подожди, Грейс!» — но не успевает.

Провод, по-прежнему соединяющий принтер с розеткой, натягивается, и устройство выскальзывает из рук Грейс.

Все бросаются наперехват. Риса ближе остальных, ее ладонь дотягивается до принтера; но инерция слишком велика, толчок — и прибор отлетает в сторону. Он едет по полу к открытому люку, подскакивает на краю и проваливается в люк. Провод опять туго натягивается. Короткое мучительное мгновение принтер болтается в пустоте, а затем вилка выдергивается из розетки.

Коннор ныряет за проводом, понимая, что это единственный шанс спасти драгоценное устройство. Он хватает провод обеими руками, но тот, вымазанный в нечаянно пролившейся биомассе, скользит между ладонями; пальцы юноши сжимают пустоту, и он, помертвев, слышит треск, подобный страшному, роковому грохоту сталкивающихся автомобилей: это разбивается вдребезги их последняя надежда на нормальное будущее.

Грейс безутешна.

— Я так виновата, так виновата, я не нарочно, простите! — рыдает она. Слезы ливнем льются из ее глаз — просто настоящий тайфун без малейшей надежды на прояснение в обозримом будущем. — Какая я дура! Я не нарочно, простите меня, простите, простите!

Риса старается успокоить ее:

— Ты вовсе не дура, Грейс, и ты ни в чем не виновата. — Она поглаживает Грейс по спине, сгорбленной под тяжестью постигшей их утраты.

— Виновата, виновата, — твердит Грейс. — Арджент говорит, что я вечно все порчу!

— Риса права, это не твоя вина, — уверяет Коннор. — Ты бы не стала так торопиться, если бы мы не начали орать друг на друга. Это мы дураки, а не ты.

Риса поднимает на него взгляд, но Коннор не может его истолковать. Что это — мольба о прощении за то, что вытащила письмо из его кармана, подобно тому как выдергивают чеку из гранаты? Или она ждет извинений от него — ведь он потерял контроль над собой? А может, в ее глазах, словно в зеркале, лишь отражается его собственное отчаяние?

Коннор подобрал все фрагменты принтера — вот они, лежат перед ним на столе в подвале. Расколотый пластик, искореженный металл, вывернутые внутренности. Соня, увидев, во что превратилось ее сокровище, буркнула что-то, вскарабкалась по ступеням и ушла домой. Коннор подозревает, что обеда сегодня не будет. Еще бы — принтер хранился в углу антикварной лавки дольше, чем Коннор живет на свете, а разломали они его в один миг.

— И чего вы так распереживались? — недоумевает Джек. — Подумаешь, старый принтер. — Он, как и остальные здешние обитатели, ничего не знает и не может понять, отчего атмосфера отчаяния, столь обычная в Сонином подвале, вдруг сгустилась до неимоверности.

— Он принадлежал мужу Сони, — отвечает Коннор. — Дорог ей как память.

— Ага, ясно, — говорит Бо. — Как память, значит. — Он медленно проводит пальцем по разбитому пластиковому корпусу. Кончик пальца вымазывается в биомассе — той самой, которую он помогал раздобывать. Бо наставляет палец на Коннора и смотрит в упор, словно в чем-то обвиняет. Коннор с холодным стоицизмом выдерживает этот взгляд, отказываясь что-либо объяснять. Бо в конце концов сдается и возвращается к своей обычной работе — руководству курятником.

Грейс, закрыв лицо руками, плачет теперь чуть тише, и Риса оставляет ее, чтобы вместе с Коннором оценить размер ущерба.

— Ты же сможешь починить его, правда? — В голосе девушки нет и следа обычной уверенности. Да и не вопрос это вовсе, а мольба. — Ты же так здорово умеешь все чинить…

— Это тебе не телевизор или холодильник, — бурчит Коннор. — Прежде чем что-то ремонтировать, я должен знать, как оно работает.

— Ну хотя бы попытайся… пожалуйста…

Раньше Коннор не осмеливался даже поднять крышку и заглянуть внутрь прибора. Сейчас он берет одну разбитую часть за другой, размещает их на столе то так, то этак, прислушивается к внутреннему голосу — а вдруг тот подскажет что-нибудь путное.

— По-моему, картридж и рабочая головка не пострадали, — неуверенно сообщает он Рисе. Затем берет в руку какой-то электронный компонент. — Это похоже на жесткий диск, и он тоже, вроде бы, в порядке; значит, в нем, скорее всего, сохранился софт, нужный для работы. Разбиты в основном механические части.

— В основном?

— Я не могу ни в чем быть уверен, Риса. Это машина. Она сломана. Вот и все.

— Ну хорошо. Но есть же где-нибудь кто-нибудь, кто знает, как ее отремонтировать!

И тут в голову Коннора приходит мысль до того тревожно-абсурдная, что ему становится одновременно и смешно, и не по себе.

— Мой отец мог бы.

Риса отшатывается, словно пытаясь избежать рокового притяжения этой мысли.

— Я ведь потому и умею все чинить, что он меня учил.

Долгое время Риса ничего не отвечает, словно с надеждой ждет, когда слова Коннора, повисшие в воздухе подобно удавленнику на крючке, умрут сами собой.

Наконец она произносит:

— Поздравляю. Ты искал оправдания, чтобы пойти к родителям, с того самого момента, как появился здесь.

Коннор открывает рот — возразить, но колеблется. В словах Рисы есть правда.

— Знаешь, все… не так просто, — решается он.

— Ты забыл — это те самые люди, что отдали тебя на расплетение? Как ты мог их простить?!

— Я и не простил! Но что если они сами не могут себя простить? Я же никогда не узнаю об этом, если не встречусь с ними лицом к лицу!

— Да ты совсем спятил?! Думаешь, они заключат тебя в объятья и сделают вид, будто этих двух лет как не бывало?

— Конечно нет.

— Тогда на что ты рассчитываешь?

— Ну не знаю я! Просто чувствую себя таким же разбитым, как этот принтер. — Он обводит взглядом разложенные на столе части. Коннор, может быть, внешне цел, но чувствует себя временами глубоко, необратимо расплетенным.

— Может быть, я смогу починить себя сам, но для этого мне необходимо встретиться с родителями на своих условиях.

Коннор оглядывается по сторонам, сообразив, что они опять разговаривают на повышенных тонах, чем привлекают к себе внимание посторонних. Эти самые посторонние притворяются, что не слушают, но куда там — ушки у всех явно на макушке. Коннор переходит на горячий шепот:

— Дело не только в родителях. Там еще мой брат. Вот уж никогда не думал, что скажу так про этого сопляка, но я по нему скучаю, Риса. Ты даже представить себе не можешь, как я по нему скучаю!

— Брат братом, но это не причина, чтобы расстаться с жизнью!

И тут до Коннора доходит, что Риса никогда не сможет понять его, и даже больше — не сможет понять, почему она его не понимает. Она росла в сиротском приюте. У нее не было родителей. Не было семьи. Не было никого, кто любил бы или ненавидел ее — до нее вообще никому не было дела. Не существовало людей, чья жизнь настолько бы концентрировалась вокруг Рисы, что ее поступки заставляли бы их гордиться ею или негодовать. Даже ее ордер на расплетение был подписан не под влиянием отчаяния, как у Коннора. Ордер Рисы — продукт равнодушия. Ее самая тяжелая, глубоко личная травма ничего не значила для тех, кто ее нанес. Риса всего лишь попала под сокращение бюджета. Коннора внезапно охватывает жалость к подруге, потому что ей не дано ощутить ту боль, которую ощущает он.

— Я всегда доверял твоему мнению, Риса, — говорит он. — В большинстве случаев ты оказываешься права. Но не на этот раз.

Она всматривается в него, по-видимому, пытаясь отыскать трещинку, в которую можно было бы впрыснуть немного сомнения. Риса не догадывается, что он весь сплошное сомнение. Однако это не изменит его решимости.

— Ну что еще мне сказать, чтобы отговорить тебя?!

Коннор качает головой. Даже если бы он знал ответ на этот вопрос, все равно не сказал бы.

— Я буду осторожен. И если удастся добраться без приключений, присмотрюсь, прислушаюсь. Если за это время их отношение к расплетению изменилось, может, они посчитают, что помощь нам — это второй шанс для них?

— Коннор, они отдали тебя на расплетение! Они убийцы.

— Но до этого они были моими родителями.

Риса наконец признает свое поражение и с тяжким вздохом отступается. Удивительно: до того как она стала его отговаривать, Коннор не был уверен, идти ему или не идти; теперь же он решился окончательно.

Риса выпрямляется, и неожиданно между ними словно разверзается пропасть.

— Имей в виду: когда твои родители выдадут тебя юновластям — а они это сделают — я ни одной слезы по тебе не пролью, Коннор Ласситер!

Ложь. Потому что слезы уже брызнули из ее глаз.

— За домом наблюдают, — втолковывает ему Соня. — Да, не так пристально, как раньше, потому что благодаря этому подонку Старки ты уже не враг народа номер один; но юнокопы по-прежнему не прочь сцапать тебя, если представится возможность.

— Я буду осторожен.

— Ты должен четко осознать, какой опасности себя подвергаешь. Ты не знаешь, что про тебя нагородили твоим родителям, не знаешь, что они о тебе думают. Им может даже прийти на ум, что ты явился убить их.

Коннор встряхивает головой, словно пытаясь избавиться от этой мысли. Неужели мать с отцом знают его настолько плохо, что подумают такое? Хотя, с другой стороны, они, наверно, чувствуют себя ответственными за все, что произошло с ним с момента подписания проклятого ордера, и поэтому могут вообразить, что он жаждет мести. А вообще — он хоть когда-нибудь желал им смерти? Нет, никогда. И не только из-за брата. Даже если бы Коннор был единственным ребенком, он не стал бы этого делать. Вот Старки в жажде отмщения вполне способен истребить собственную семью. Но ведь Коннор не Старки.

Он крутит в пальцах письмо.

— Я должен это сделать. Прямо сейчас. А то в другой раз мужества не хватит.

— Мужества-то хватит, — возражает Соня, — а вот потребность может и пропасть. Для всего в нашей жизни настает определяющий, критический момент. Думаю, тебе и правда нужно сделать это сейчас и успокоиться.

Коннор понимает: шансы, что дело обернется плохо, куда выше, чем шансы, что все будет хорошо. Вон что произошло с Левом. Попробовал — и получил страшную травму.

— Мой друг Лев — вы наверняка о нем слышали — встречался со своими родителями. Они отреклись от него.

— Значит, его родители засранцы.

Коннор прыскает от неожиданности. Не потому, что Соня чурается крепкого словца — как раз наоборот; просто он не ожидал, что она выскажется с такой определенностью. Очень ободряюще.

— Я не знакома ни с Левом, ни с его родителями, но вижу таких, как он, каждый день, — продолжает Соня. — Их мир полетел в тартарары; и они так жаждут самоутверждения, что ради него готовы взорвать себя. Родители, которые отреклись от этого парня после того, что он сделал, вернее, после того, чего не сделал, не заслуживают звания родителей. Им вообще нельзя иметь детей, уже не говоря о том, чтобы приносить их в жертву.

При воспоминании о друге Коннор улыбается. А как он сердился на Лева за отказ пойти с ним к Соне! Но сердился-то он, надо признать, из чистого эгоизма.

— Лев спас мне жизнь. Теперь уже дважды. Вот потрясающий парень.

— Если ты когда-нибудь с ним встретишься, обязательно скажи ему это. После того, что сделали его родители, ему просто необходимо слышать слова одобрения, причем постоянно.

Коннор обещает Соне — и себе тоже — что так и поступит. Затем он бросает взгляд на лестницу, ведущую в подвал. Может, сойти вниз? Нет, у него тогда найдется сотня причин не подниматься опять наверх. Чтобы взбодриться, а заодно утвердиться в своем решении, он выуживает из заднего кармана уже сильно потрепанное письмо. Коннор набирает полные легкие воздуха, надрывает конверт и вытаскивает исписанные листочки. Вообще-то, он собирался перечитать их, но не может себя заставить — ведь неизвестно, в какую эмоциональную акробатику могут ввергнуть его собственные слова.

Он поднимает взгляд и обнаруживает, что Соня не сводит с него глаз.

— Хочешь побыть один? — спрашивает она.

Он отвечает тем, что складывает листки и засовывает обратно в карман.

— Это всего лишь слова, — бросает он. Соня не спорит.

— Если ты в последнюю секунду передумаешь, то всегда можешь послать письмо по почте. — Она взглядывает на сундук. — Наклею-ка я марки да отправлю все остальные тоже. Раньше никогда не чувствовала, что пришел подходящий момент. Но если уж сам Беглец из Акрона идет домой, может, настало время, чтобы и голоса всех этих ребят были услышаны.

— Попросите Грейс помочь вам, — предлагает Коннор. — Ей сейчас это очень нужно. Постараюсь вернуться как можно скорее. Даже если мне покажется, что они готовы помочь, я все равно их сюда не приведу… — он громко сглатывает, следующее предположение дается ему нелегко: — … на случай, если они обманут.

— Правильно. — Соня делает к Коннору несколько шагов и смотрит на него оценивающе, словно он — предмет антиквариата. — Надеюсь, тогда ты обретешь хоть толику покоя. Нам всем время от времени нужен мораторий на страдания.

— Да, точно. Мораторий.

Соня меряет Коннора взглядом притворного превосходства, словно подражая ребятам его возраста.

— «Мораторий» означает «временный перерыв».

— Да знаю я!

Коннор врет. Это слово он сейчас услышал впервые в жизни.

Соня снисходительно качает головой и вздыхает.

— Сегодня воскресенье. Твои родители ходят в церковь?

— Только на праздники или когда кто-нибудь умер.

— Тогда, — подытоживает Соня, — давай надеяться, что сегодня никто не умрет.

Хеннесси мертв, Фретуэлл предстанет перед судом. Расплетение Уила Таши'ни будет отомщено. Это больше, чем Лев смел надеяться.

Уна позвонила в резервацию, так что их прибытия ждали и подготовились к торжественной встрече. Мост через Большое Ущелье закрыт для движения. Целый взвод охранников вытаскивает из багажника Мортона Фретуэлла, врага арапачей номер один — его предстоит передать в руки полиции. Они вынимают у преступника изо рта кляп, убирают связывающие его пластиковые стяжки и надевают на руки и ноги стальные кандалы. Пожалуй, для хлипкого, нескладного урода это даже немного чересчур.

Затем преступника с необычайной торжественностью ведут по мосту. Арапачи без театральности и драмы — как бы и не арапачи вовсе.

— Вы с Уной пойдете во главе процессии, — предупредил их по телефону Чал Таши’ни. — Это большое общественное мероприятие, и первыми на мосту публика увидит вас.

Чал на встречу не пришел. Лева это не удивляет. Как опытный юридический поверенный племени Чал Таши’ни сумел бы надеть на себя бесстрастную профессиональную маску, но как отец Уила он не смог заставить себя взглянуть в лицо последнему живому орган-пирату, ответственному за расплетение его сына. По крайней мере, пока не смог.

На противоположном конце моста собралась большая толпа — человек пятьсот, не меньше.

— Не вздумай улыбаться и махать рукой, — говорит Уна Леву на мосту. — Не выказывай никаких эмоций. Ничего радостного в этом мероприятии нет.

— Думаешь, сам не понимаю? — огрызается Лев. — Я не идиот.

— Но ты никогда не представал перед арапачами в качестве героя. А герой должен вести себя в соответствии с тысячелетними традициями.

Когда они достигают конца моста, из толпы раздаются приветственные возгласы. Уна была права, наставляя Лева, как себя вести: что правда, то правда, ему очень хочется понежиться в лучах славы. Процессия подходит ближе к зрителям, и приветствия сменяются негодующими криками. Лев не сразу соображает, что крики предназначены Фретуэллу, ковыляющему позади в сопровождении усиленного наряда охранников с каждой стороны.

Толпа осыпает его ругательствами и на арапачском, и на английском — чтобы у пленника не оставалось сомнений, как сильно его тут ненавидят. Зрители напирают на цепь конвоиров, словно пытаясь добраться до Фретуэлла, но Лев подозревает, что это тоже лишь своеобразное шоу. Да, они с удовольствием разорвали бы пирата в клочки, но не станут этого делать. Нет уж, пусть помучается как следует; чем дольше он будет страдать, тем больше возможностей для публичного унижения.

— А пошли вы все к такой-то матери! — орет Фретуэлл. Зрители в восторге — ругань Фретуэлла позволяет им ненавидеть его еще больше.

К процессии подходит шеф полиции — забрать преступника. Лев несколько разочарован — вождя племени не видно; но, может, Лев ждал слишком многого?

Шериф меряет Фретуэлла взглядом. В глотке орган-пирата клокочет знакомый гортанный звук — он собирает мокроту для плевка.

— Только попробуй — умрешь на месте, — предупреждает один из стражей. Адамово яблоко Фретуэлла прыгает вверх-вниз — арестант проглатывает то, чем собирался плюнуть в шерифа.

Страж закона поворачивается к героям дня и пожимает им руки.

— Отличная работа, — хвалит он.

Фретуэлла сажают в патрульный автомобиль и увозят. Конец вечеринки. Лев не в силах скрыть своего разочарования.

— А ты чего ожидал? — едко говорит Уна. — Почетную медаль? Ключ от резервации?

— Не знаю… Уж конечно чего-нибудь побольше, чем простого рукопожатия.

— Рукопожатие нужных людей значит в наших местах очень много.

И, надо сказать, рукопожатиям нет конца.

Сначала — от зрителей, пока толпа еще не рассосалась. Люди всех возрастов пробираются вперед, чтобы пожать Леву руку, высказать слова благодарности, поздравить. И наконец юноша понимает, что симпатия простых арапачей нужна ему больше, чем официальное признание заслуг. Важнее пожать руку каждому человеку по-отдельности. Именно при такой поддержке на внутреннем, личном уровне он может рассчитывать, что Совет племени отнесется к нему всерьез.

В дни, последовавшие за арестом Фретуэлла, Лев делает все, чтобы стать заметной общественной фигурой в городе.

В кафе и ресторанах его кормят бесплатно. Он благодарит за гостеприимство, но в свою очередь оставляет щедрые чаевые. Его останавливают на улицах — целые семьи желают с ним сфотографироваться. Дети подбегают за автографом. Кто бы к нему ни обратился, он ко всем относится с почтением и благодарностью. Он сдержан в выражении собственных эмоций, как его учила Уна. Это поведение воина-героя былых времен, перенесенное в современные условия.

— Не понимаю я тебя, — говорит ему Элина Таши’ни, мать Уила, женщина, которую Лев полюбил как родную мать. — Ты явился сюда, чтобы не привлекать внимания, а теперь купаешься в нем, как чушка в грязи. Может, твой дух-хранитель не эта обезьянка, а свинья?

— Свинья валяется в грязи не просто так, на это у нее есть причина, — возражает Лев. — И у меня тоже есть причина.

Элине она известна, но она беспокоится за Лева.

— Ты всего лишь мальчик. Причем один. Неужели ты думаешь, что у тебя получится перевернуть небо и землю?

Может и нет. Но он по-прежнему мечтает сорвать с неба луну.

Суд над орган-пиратом длится всего один день. Присяжным строго-настрого приказано отнестись к подсудимому беспристрастно, без мстительности. Фретуэлла признают виновным в похищении, заговоре с целью убийства и пособничестве убийце, — потому что согласно закону арапачей расплетение и убийство — это одно и то же. Вынося приговор, судья делает ход, который, однако, никого не удивляет: вместо пожизненного заключения он вводит в действие древнюю традицию.

— Пусть пострадавшие сами назначат преступнику наказание, — провозглашает судья, тем самым развязывая Таши’ни руки: те могут сделать с Фретуэллом что угодно, вплоть до самой жестокой казни.

— Где справедливость? — вопит Фретуэлл по пути в тюрьму после вынесения приговора. — По-вашему, это справедливо, да?! — Но уши окружающих глухи к его мольбам.

На следующий день Элина, Пивани и Чал Таши’ни приходят в тюрьму, чтобы впервые встретиться с Фретуэллом лицом к лицу. Их сопровождают Уна с Левом. Накануне в суде Лев заметил, что никто из Таши’ни не только не встречался с преступником взглядом, но даже избегал смотреть в его сторону. Возможно, из-за того, что их воротило от его вида, а возможно, и по другой причине: тем значительнее станет сегодняшняя встреча.

Фретуэлл в тюремной камере — жалкое зрелище. Он грязен даже в чистом бежевом комбинезоне, одежде арапачских заключенных.

Пивани, Чал и Уна остаются у двери; Элина же приближается к узнику. Лицо ее бесстрастно. Лева охватывает священный трепет: эта женщина — настоящая героиня из арапачских преданий. Элина смотрит на Фретуэлла в упор, и под ее взглядом тот поднимается на подкашивающихся ногах.

— С вами хорошо обращаются? — спрашивает Элина. Врач — всегда врач.

Фретуэлл кивает.

Она долго всматривается в него, прежде чем заговорить снова:

— Мы обсудили различные варианты наказания за похищение и убийство нашего сына.

— Он не умер! — упорствует Фретуэлл. — Все части его тела живы — я могу это доказать.

Элина не реагирует.

— Мы все взвесили и пришли к выводу, что ваша смерть от наших рук бессмысленна.

Фретуэлл выдыхает с облегчением.

— Поэтому, — продолжает Элина, — вы будете переданы в Центральный уголовный изолятор племени арапачей. До самого конца жизни вам не будут давать ничего, кроме хлеба и воды — по минимуму, лишь бы хватило выжить. Вам не будут разрешены никакие развлечения. У вас не будет никаких контактов с другими человеческими существами. Таким образом, вы останетесь наедине с собственными мыслями до конца ваших дней.

Глаза Фретуэлла наливаются ужасом.

— Как, совсем ничего? Вы обязаны дать мне хоть что-то! По крайней мере Библию. Или телевизор.

— Одну вещь вы все-таки получите, — говорит Элина. Чал достает из-за спины спрятанный там предмет.

Это веревка.

Чал вручает ее присутствующему тут же охраннику, а тот передает сквозь прутья решетки арестанту.

— Это жест милосердия, — продолжает Элина. — Когда ваше существование станет совсем невыносимым, вы сможете положить ему конец.

Фретуэлл вцепляется обеими руками в веревку и, не отрывая от нее глаз, разражается рыданиями. Удовлетворенные, Лев, Уна и Таши’ни покидают комнату.

На следующее утро Фретуэлла находят в камере мертвым — он повесился на потолочной лампе. Вот и ответ на его вопрос. С ним и вправду обошлись по справедливости.

Лев не имеет понятия, станет ли кто-нибудь во внешнем мире оплакивать этого человека. Собственное сердце юноши, похоже, зачерствело. Поимка Фретуэлла, его осуждение и жалкий конец означают для него лишь одно — благоприятный случай.

Под вечер того же дня Лев направляет в Совет племени запрос об аудиенции. Спустя неделю приходит вызов. Элина удивлена, что Совет вообще отреагировал на обращение Лева. А вот Чал принимает это как должное.

— По закону, они обязаны отвечать на любое обращение, — указывает он.

— Да, и некоторые просители ждут годами, — говорит Элина.

— Наверно, Лев слишком значительная фигура, чтобы тянуть с его делом.

Мысль о том, что он — значительная фигура несмотря на свой малый рост, щекочет самолюбие Лева и одновременно приводит в смущение.

Элина с Чалом сопровождают его в Совет, хотя Лев предпочел бы пойти один. В автомобиле Чал уверяет:

— Никому не стоит появляться перед Советом без врача и юриста. — И с лукавой улыбкой добавляет: — К тому же, изводить Совет племени — одна из моих рабочих обязанностей.

— Вот уж точно, — с притворным раздражением говорит Элина, — не то ты давно уже стал бы генеральным прокурором племени.

— И слава Богу, что не стал! — заявляет Чал. — Я с куда большим удовольствием буду представлять интересы арапачей в большом мире, чем копаться в будничных внутренних делах.

Лев двигает коленями, затекшими под тяжелым рюкзаком. Таши’ни не стали задавать вопросов, что в рюкзаке. Спроси они — и он все бы им рассказал; но он знает: они не спросят, потому что он ничего не сообщил по собственной инициативе. Впрочем, цель его похода в Совет им известна.

— Тебе необязательно это делать, — говорит Элина. — До тех пор пока ты не причиняешь хлопот, ты можешь оставаться здесь, сколько угодно.

Вот тут и кроется проблема. Потому что как раз это Лев и собирается сделать — причинить арапачам массу хлопот. Пусть и они потеряют покой, как потерял он.

Обстановка зала заседаний Совета состоит из стола в форме бублика и окружающих его стульев; все выполнено из драгоценного дуба, растущего тут же, в резервации. С внешней стороны стола сидят вождь, представители авторитетных кланов племени и выборные представители. Дважды в неделю они собирают публичные форумы, чтобы рассмотреть предложения, жалобы и петиции граждан.

Рассадка в круг была данью племенной традиции; однако с течением времени было решено, что просители должны стоять в середине десятифутовой бубличной дырки. Таким образом на посетителя нагонялся страх: под направленными со всех сторон взглядами он чувствовал себя, как муравей под увеличительным стеклом.

По словам Чала и Элины, члены Совета неофициально знали о присутствии Лева в резервации задолго до того, как юноша отправился на охоту за похитителями Уила, и так же неофициально предпочитали смотреть в другую сторону. Однако здесь, за столом Совета, смотреть в другую сторону не получится. Сегодня Лев сам поместит себя в обжигающий фокус увеличительного стекла.

— Не сказала бы, что это умно, — говорит ему Элина, входя в здание Совета, — но мы встанем бок о бок с тобой, потому что твое дело благородное.

Вот только они не могут стоять с ним бок о бок. Каждый проситель излагает свое дело Совету один. Когда настает черед Лева, он оставляет Элину и Чала наблюдать на галерее, а сам проходит сквозь узкую щель в круглом столе и оказывается в перекрестье испытующих взглядов.

Когда Лев вступает в круг, некоторые старые члены Совета надменно выпрямляются и неодобрительно хмыкают. Другим просто любопытно, а есть и такие, что усмехаются в предвкушении развлечения — ведь сейчас тут определенно посыплются искры. Все они знают, кто перед ними. Репутация паренька летит впереди него, подобно его духу-хранителю, несущемуся сквозь полог леса.

Вождь арапачей нынче фигура чисто символическая, но он является рупором Совета. Джи Квана, нынешний вождь, искусно орудует своей воображаемой властью. Он несколько кичится своей приверженностью традициям. Его облачение тщательно подобрано в соответствии со старинными обычаями племени, а волосы, заплетенные в две длинные седые косы, ниспадающие по обе стороны лица, подчеркивают волевую квадратную челюсть. Если современная культура арапачей — это брак старого с новым, то вождь Квана — жених, представляющий наследие предков.

Чал предупредил Лева: круг кругом, а обращаться он должен всегда к вождю.

— Возможно, он и не обладает всей полнотой власти выборных должностных лиц, но если ты не выкажешь ему подобающего почтения, то испортишь все дело.

Лев выдерживает пронзительный взгляд вождя целых пять секунд в ожидании, когда тот заговорит.

— Во-первых, позволь поздравить тебя в связи с той ролью, что ты сыграл в передаче орган-пирата в руки закона, — провозглашает вождь Квана. На этом с формальностями покончено, и он переходит к сути: — Теперь излагай свое дело. — Эти его слова звучат уже не так приветливо.

— Если Совет не возражает, у меня к нему прошение. — Лев вручает вождю лист бумаги, затем раздает копии всем собравшимся. Он чувствует себя неловко и двигается неуверенно — вся эта процедура действует на него устрашающе. Вокруг стола расставлены восемнадцать стульев, хотя присутствует здесь сегодня только двенадцать человек.

Вождь водружает на нос очки и проглядывает петицию.

— А кто такой этот «Мапи Кинкажу»? — Вопрос риторический, но ему просто хочется, чтобы Лев сказал это вслух.

— Это имя я получил в качестве беженца, находящегося под опекой арапачей. Кинкажу — мой дух-покровитель.

Вождь опускает бумагу на стол, даже толком не вчитавшись в нее.

— Никогда не слышал ни про каких кинкажу.

— Я тоже, пока один из них не нашел меня.

— Твое имя Левий, — твердо произносит вождь. — И к тебе будут обращаться по этому имени.

Лев не возражает, хотя никто, кроме родителей, не звал его так. А теперь родители вообще никак его не называют.

Он прокашливается.

— Мое прошение…

Но вождь не позволяет ему закончить:

— Твое прошение — полная глупость и напрасная трата нашего драгоценного времени. У нас есть дела поважнее.

— Какие? — вырывается у Лева, прежде чем он успевает сдержать себя. — Предложение дать имена пожарным гидрантам или жалобы на шум из караоке-бара? Я видел сегодняшний список ваших «важных дел».

У одного из выборных членов Совета вырывается приглушенный смешок. Вождь мечет в провинившегося убийственный взгляд, но, похоже, ему самому немного неловко за некоторые пункты повестки дня.

Лев скованно делает несколько шагов вперед, надеясь, что ему удастся изложить свое дело четко, не мямля и в нескольких словах. Он долго практиковался.

— Нация арапачей пользуется значительным авторитетом, и не только среди Людей Удачи, но и в широком мире тоже. Ваша политика — смотреть в другую сторону, когда люди берут под свое покровительство беглых расплетов. Но смотреть в другую сторону больше не достаточно! В моей петиции речь идет о том, чтобы племя открыто и официально принимало к себе подростков, стремящихся избежать расплетения.

— И к чему это приведет? — осведомляется женщина с правой стороны. Лев поворачивается и видит члена Совета примерно возраста Элины, но с куда большим количеством морщин на лбу. — Если мы официально откроем наши ворота для беглых, тут начнется настоящее столпотворение! Это будет просто кошмар!

— Нет, — возражает Лев, пользуясь неожиданно полученной подачей, — кошмар — это то, что творится сейчас! — Затем он стаскивает со спины рюкзак, запускает в него руку и начинает вынимать подшитые распечатки — толстенные стопы бумаги, тяжелые, как телефонные справочники. Он быстро раздает их вождю и другим членам Совета. — Имена расплетов содержатся в открытых источниках, так что я добыл их без труда. Здесь, на этих страницах — имена всех предназначенных к «суммарному разделению» с того самого момента, когда было подписано Соглашение о расплетении. Разве можно оставаться равнодушными, глядя на все эти имена?!

— Мы не подписали Соглашение, и никогда не подпишем, — говорит один из старейшин. — Наша совесть чиста — чего я не мог бы сказать о тебе. — Он наставляет на Лева кривой палец. — Мы приняли тебя два года назад — и что из этого вышло? Ты сделался хлопателем!

— Только после того, как ваш Совет вышвырнул меня отсюда! — напоминает Лев. Эти слова заставляют всех призадуматься. Некоторые члены Совета листают списки, печально покачивая головами при виде такого огромного количества имен. Другие отказываются даже взглянуть.

К его чести, вождь уделяет несколько минут своего драгоценного времени перелистыванию страниц, а затем говорит:

— Трагедия расплетения лежит за пределами сферы нашего влияния. А с Вашингтоном у нас отношения и без того весьма напряженные, не правда ли, Чал? — Вождь поднимает глаза на галерею.

Чал встает.

— Несколько натянутые, но не напряженные, — поправляет он.

— Так зачем натягивать их еще больше, бросая перчатку Инспекции по делам молодежи?

И тут из-за спины Лева доносится голос другого члена Совета:

— Если мы это сделаем, за нами, возможно, пойдут другие племена.

— А может и не пойдут, — отрезает вождь с решительностью, отметающей всякие возражения.

— В широком мире полно людей, не поддерживающих расплетение, — говорит Лев, адресуясь теперь не только к вождю, как его наставляли, но поворачиваясь вокруг себя и взглядывая в глаза каждого из присутствующих. — Просто многие из них не осмеливаются высказаться. Им нужен какой-нибудь центр, вокруг которого они могли бы сплотиться. Если арапачи начнут официально предоставлять беглецам убежище, они тем самым позиционируют себя как противники расплетения; и тогда вы поразитесь, как много друзей появится у вас во внешнем мире!

— Мы не ищем друзей! — выкрикивает один из старейшин, до того разъярившийся, что слюна летит из его рта во все стороны. — После стольких веков страданий и унижений единственное, чего нам хочется — чтобы нас оставили в покое!

— Довольно! — гаркает вождь Квана. — Поставим на голосование и покончим с этим раз и навсегда.

— Нет! — восклицает Лев. Он знает — для голосования еще слишком рано. Вождь, оскорбленный этой демонстрацией неуважения, наклоняется вперед и, глядя юноше прямо в глаза, чеканит:

— Ставлю на голосование, и ты согласишься с его результатом, мальчик. Все понятно?

Лев опускает глаза, смиряясь, выказывая вождю надлежащее уважение.

— Да, сэр.

Вождь возвышает голос до командного:

— Кто за то, чтобы согласиться с петицией и официально заявить о готовности племени принимать в резервацию всех расплетов, просящих убежища, поднимите руки!

Поднимаются три руки. Затем четвертая.

— Кто против?

Поднимаются восемь рук. Вот так в один миг разрушены надежды на помощь расплетам от арапачей.

— Прошение отклонено, — говорит вождь. — Однако в свете сложившихся обстоятельств я предлагаю публично и официально объявить Левия Иедедию Калдера-Гаррити полноправным сыном нации арапачей.

— Я не этого добивался, сэр.

— Но ты это получил, и будь благодарен.

Поднимаются руки — Лева единогласно принимают в племя. Затем вождь Квана предлагает членам Совета вернуть ему подшивки с именами расплетов.

— Не надо, оставьте себе, — говорит Лев. — Когда отзовут Параграф-17 и когда юновласти начнут расплетать детей без согласия их родителей, вы сможете собственноручно дописать туда новые имена.

— Ничего мы дописывать не собираемся, — чеканит вождь, — потому что всего того, о чем ты толкуешь, никогда не случится.

И вызывает следующего просителя.

Стены в комнате Лева ничем не украшены. Мебель добротно сработана, но непритязательна. Точно так же спальня выглядела и тогда, когда Лев появился в доме Таши’ни в первый раз, и когда вернулся сюда шесть недель назад. Теперь он понимает, почему ему здесь так комфортно: его душа — как эти спартанские стены. Сначала он попробовал заполнить пустоту неистовыми граффити хлопателя, но их смыло начисто. Затем он стал сияющем божеством для бывших десятин в замке Кавено, но и этот образ был стерт, словно рисунок мелом на асфальте. Он попытался стать героем в собственных глазах, спасая Коннора, но даже когда его миссия увенчалась успехом, не почувствовал ни гордости, ни благородного удовлетворения. Лев проклинает своих родителей за то, что вырастили его десятиной: как бы он ни старался убежать от судьбы, она так глубоко запечатлелась в его психике, что никогда ему от нее не избавиться. Ему не суждено почувствовать себя совершенным человеком, потому что некая часть его — нежелательная, не поддающаяся пониманию — сможет найти покой только в смерти. Самое отвратительное деяние его родителей не в том, что они отреклись от сына. Хуже всего то, что они вырастили его человеком, способным найти удовлетворение только в отказе от собственного существования.

Вечером того дня, когда попытка Лева изменить мир потерпела поражение, его навещает Элина. Редкий случай, потому что она уважает право других на личное пространство и понимает их желание побыть наедине с собой. Она застает Лева лежащим на животе поверх застеленной кровати. Подушка валяется на полу — ему безразлично, пусть валяется.

— С тобой все в порядке? — беспокоится Элина. — Ты почти ничего не съел за ужином.

— Сегодня мне хочется только спать, — отвечает он. — Поем завтра.

Она присаживается на стул у письменного стола, подбирает подушку и кладет на кровать. Лев отворачивается к стене, надеясь, что Элина уйдет, но та не двигается с места.

— Четыре человека голосовали за твое предложение, — говорит Элина. — Даже один-единственный голос можно было бы назвать выдающимся достижением, если учитывать, что Совет никак не желает занять твердую позицию в вопросе расплетения. Хочешь верь, хочешь не верь, но целых четыре голоса — это настоящий переворот!

— Который ничего не перевернул. Мое предложение провалилось. Точка.

Элина вздыхает.

— Лев, тебе еще и пятнадцати не исполнилось, а ты вплотную подошел к тому, чтобы изменить политику племени; не хватило всего трех голосов. Что ни говори, а это много значит.

Он поворачивается к собеседнице.

— Копыто и граната. — Увидев ее замешательство, он поясняет: — Так пастор Дэн говорил. Только в этих двух ситуациях «подойти вплотную» чревато реальными последствиями.

Поняв суть, Элина хмыкает, и Лев снова отворачивается.

— Может, завтра утром тебе стоит пойти с Пивани — он поучит тебя охотиться. Или помоги Уне в мастерской. Если попросишь, она, думаю, разрешит тебе поработать с ней — делать инструменты.

— И это все? Такая у меня теперь будет жизнь, да? Ходить на охоту или стать учеником гитарного мастера?..

Тон Элины становится укоризненным и слегка прохладным:

— Ты же явился сюда потому, что хотел простой, безопасной жизни. А теперь укоряешь нас за то, что мы ее тебе предоставляем?

— Я никого не укоряю… Просто чувствую себя… незавершенным.

— Добро пожаловать в ряды человечества, — отзывается она с ноткой горькой снисходительности в голосе. — Научись находить большее удовольствие в голоде, нежели в пиршестве, иначе станешь обжорой.

Лев досадливо стонет — у него нет ни сил, ни желания вникать в очередную арапачскую мудрость, на которые Элина такая мастерица.

— Истинно великий человек знает не только, когда ему надлежит исполнить свое предназначение, но и когда не надлежит, — изрекает Элина. — Истинно великий человек умеет жить обычной жизнью и радоваться ей в той же мере, что и свершению подвига.

— Ну, значит, мне никогда не стать великим.

— Нет, ты только послушай, что ты несешь! Ставишь себя мужчиной, а дуешься, словно ребенок. — Это упрек, но произнесенный таким теплым тоном, что Леву и стыдно, и приятно.

— Я никогда не был ребенком, — говорит он с грустью, которую вряд ли кто-нибудь кроме него сумел бы понять. — Я был десятиной, потом хлопателем, потом беглецом, но никогда просто ребенком.

— Так стань им сейчас, ты этого заслуживаешь. Побудь просто ребенком, хотя бы один вечер!

Лев вспоминает, что почти то же самое говорил ему пастор Дэн накануне своей гибели от взрыва, предназначавшегося Леву.

В комнате повисает тишина. Если Элине немного не по себе, она этого не показывает. Затем она начинает ласково поглаживать Лева по спине и напевать арапачскую песню. Голос у нее приятный, хоть и слегка фальшивит. Лев уже выучил арапачский достаточно, чтобы понять, о чем песня. Это колыбельная, которую, возможно, Элина пела Уилу, когда тот был малышом. В ней говорится о луне и горе: гора выпирает из земли и тянется, тянется к небу в тщетной попытке схватить луну, а луна, эта шалунья, все время прячется за верхушкой горы, так что ее не достать. Лев думает о своем духе-покровителе и его стремлении сорвать луну с неба. Интересно, понимает ли Элина, что поет? Это вовсе не колыбельная, это плач.

Когда песня заканчивается, глаза юноши закрыты, а дыхание замедляется. Он тихо посапывает. Элина уходит, полагая, что он спит. Но это лишь видимость. Сегодня ночью ему не уснуть. Как бы ни хотелось Леву тихой, нормальной жизни, у него к ней иммунитет. Он, словно наркоман, не может жить без опасности, без риска. Он должен свершить подвиг. Он должен утолить свой голод, протолкавшись к пиршественному столу.

Совет отверг его петицию без долгих дебатов. Должно быть, этот путь малоэффективен, нужны более крутые, экстремальные меры. Ну, экстрима в его жизни было немало. Он умеет играть с огнем. Может быть, в этот раз он употребит свои умения с пользой для себя самого, а не для кого-то другого?

Он не поделится этим ни с Элиной, ни с Уной, ни с кем-либо еще в резервации. В тишине и одиночестве он начинает обдумывать новый план.

Сегодня ему не удалось изменить мир.

Но завтра… Кто может знать, что случится завтра?

Служба безопасности в комплексе на Молокаи доведена до чрезмерности. Оснащение — по последнему слову техники. На территорию без ведома охраны мышь не проскочит. Наружные ограждения электрифицированы и заряжены транком. Пропускные пункты оборудованы сканерами, которые в состоянии уловить запах человека и не только определить марку его дезодоранта, но и расшифровать код ДНК. «Граждане за прогресс» не жалеют для своего научно-исследовательского комплекса никаких затрат. К несчастью, у любой системы безопасности есть недостатки и ограничения, определяемые самонадеянностью ее создателя. В данном случае самонадеянность выразилась в том, что дизайнеры решили, будто достаточно ограничиться защитой комплекса от проникновения снаружи. Никто не подумал о лисице, уже забравшейся в курятник.

Заново отлаженный и эффективно перемотивированный Камю Компри функционирует бесперебойно. Разумеется, и у него есть кое-какие слабые точки, но скоро он перейдет под крыло Армии Соединенных Штатов и заберет свои недостатки с собой. Генерал Бодекер купил не только его тело, но и эмоциональную составляющую, а значит, и его проблемы тоже, в чем бы они ни состояли.

Кэм отправляется на ежедневную пробежку. Его путь лежит к плантациям, где на обширных участках над обрывающимися в море утесами растут сахарный тростник и таро. Продукция регулярно собирается и продается: ГЗП заботится о местном населении, дает ему работу и платит зарплату намного выше обычной. А как же иначе — ведь этим деятелям необходимо ощущать себя благодетелями человечества. «Завтра начинается сегодня^TM». Роберта, как и прочие «Граждане», похоже, искренне верит в творимое ими добро, на котором, кстати сказать, они намерены неимоверно разбогатеть.

Кэм бежит не один — не разрешено. Его всегда сопровождает охранник из тех, что помясистей. Они трусят по дорожке, огибающей кромку полей, урожай на которых зреет круглый год. Некоторые участки уже убраны и подчищены, на других только зеленеют всходы. Когда бегуны, миновав убранный надел, равняются с участком высокого тростника, Кэм внезапно прибавляет скорость. Охранник захвачен врасплох. Тропинка уводит влево, и, едва скрывшись с глаз стража, Кэм резко сворачивает и углубляется в заросли тростника.

— Мистер Компри! — взывает охранник. Здесь все обращаются к нему «мистер».

Кэм точно знает цель своего маневра и пробивается вперед, стараясь не пригибать тростник, чтобы не выдать свое местонахождение слишком явно. Жесткие листья больно хлещут по лицу, но он не обращает внимания. На один миг ему кажется, что он просчитался, позабыл про какой-нибудь укромный заливчик и сейчас выскочит из зарослей тростника на край обрыва, с которого улетит прямиком в океан.

— Мистер Компри!

Без сомнения, охранник уже доложил по рации, что его подопечный ударился в бега.

Кэм выбегает на другую дорожку, пошире, но не сворачивает на нее, а пересекает и углубляется в густую поросль бамбука, намного более высокого, чем тростник. Бамбук растет густо, продраться сквозь него нелегко. Он насажен здесь с единственной целью — создать эстетичное прикрытие для лежащего за ним объекта. Другими словами, спрятать его. Это место не отмечено на картах. Его нет даже на спутниковых снимках — по крайней мере, тех, что доступны широкой публике. Снаружи здание похоже на самый обычный склад или павильон киностудии, где пустое внутреннее пространство может быть переоборудовано под что угодно.

Невозможно сказать, для чего «Граждане за прогресс» используют этот корпус. Может быть, именно отсюда они начали великое уничтожение агавы, выведя специфического паразита-долгоносика, — после того как скупили огромные запасы текилы, которая идет теперь по несколько тысяч долларов за бутылку. А может, здесь они нашивали новые лица людям, проходящим по программе защиты свидетелей — «ГЗП» заключили чрезвычайно выгодный контракт с правительством и держали его восемь лет, пока бюджет программы не был урезан, а следовательно, контракт потерял свою привлекательность. А может, здесь проводились интенсивные исследования, приведшие к созданию лекарства против мышечной дистрофии. Об этом третьем пункте «Граждане» трубили на весь мир, а вот упоминания о первых двух Кэму удалось найти, только взломав их компьютерную защиту.

Со своего наблюдательного пункта перед оградой Кэм видит у центрального входа в корпус три фургона ФедЭкс под разгрузкой. Один из шоферов в фирменной пурпурно-черной рубашке вручает планшет не кому иному как самой Роберте, ставящей подпись о приеме груза. Странно, думает Кэм, почему ГЗП не используют свои собственные частные машины для переброски грузов из аэропорта сюда? Не иначе самый главный начальник ФедЭкс входит в правление «Граждан». Как бы там ни было, это ведь благотворительное общество, с которым американские корпорации работают очень и очень охотно. Чем дольше Кэм размышляет об этом, тем больше убеждается, что прав. Замечательно придумано! Зачем трудиться, идти к горе, если можно использовать существующую инфраструктуру, чтобы заставить гору, то есть всю корпоративную Америку, прийти к тебе?

Увидев все что нужно, Кэм покидает свой наблюдательный пункт и направляется обратно сквозь бамбук, избрав, однако, другой маршрут; пробирается через плантации таро и тростника и выворачивает на аллею, по которой и завершает свою пробежку, вернувшись к особняку.

Его встречает один из вездесущих стражей, и вид у него весьма недовольный.

— Нашелся, — докладывает он в микрофон, а затем обращается к Кэму: — Где вы были?

— Побежал напрямик через плантацию тростника. Не очень удачная мысль, эта гадость меня всего исхлестала. — Он вытирает кровь, сочащуюся из мелких порезов на лице.

— Окажите нам всем большую услугу и в следующий раз не сходите с дорожки. Нам всегда здорово достается, когда вы выкидываете что-нибудь из ряда вон.

— Ну надо же как-то разнообразить вам жизнь.

— По мне, чем она скучнее, тем лучше.

Направляясь в душ, Кэм раздумывает над тем, что увидел. Точное содержимое груза ему, конечно, не известно, вот только… Контейнеры, которые рабочие выносили из фургонов, были стазис-боксами, принадлежащими ФедЭкс. Холодильники. Идеальные вместилища для перевозки живых органов, хотя обычно они используются для другого. Но опять же, «Граждане за прогресс» отлично умеют прокручивать делишки, не возбуждая ненужных подозрений. Самолеты ФедЭкс прилетают и улетают с Молокаи ежедневно. Сколько же органов каждый день привозят в этот стоящий на отшибе корпус? Когда столько впихивают внутрь, не нужно много времени, чтобы все полезло наружу…

Роберта больше не доверяет Кэму так, как доверяла прежде. Но, как и создатели защитных систем, она слишком уверена в том, что ее невозможно перехитрить. Ей следовало бы знать: создаешь существо умнее себя — жди последствий. Даже с «червем» в мозгу, рыхлящим его сознание, Кэм запросто может подделать голографическую цифровую подпись с электронного пропуска Роберты. Это-то просто. Гораздо труднее убедить компьютер охранной системы, что Роберта находится одновременно в двух местах; ибо если идентификационные сигналы придут из разных точек, включится тревога. В конце концов Кэм находит другой выход: он внушает компьютеру, что сегодня на самом деле вчера. Поскольку машине никто никогда не объяснял, что путешествия во времени невозможны, то когда лог повторяется в другом месте, компьютер не видит в этом ничего необычного.

Задняя дверь секретного отдела — корпуса, скрытого за бамбуковой рощей — открывается при помощи поддельного пропуска Роберты так же послушно, как пещера Алибабы в ответ на подлинный «сезам».

Кэм не уверен, стоит ли ему разбираться, почему он делает все это. Единственное, в чем у него нет и тени сомнения — это что Девушка, любовь к которой двигает им, достойна его усилий. То, что он не знает, кто она, больше не имеет значения: его предыдущее, не скорректированное «я» знало, а прошлому Кэму он доверяет больше, чем нынешнему.

Пять тридцать утра. Охранников здесь в избытке, но они так шумят, что Кэм успевает спрятаться задолго до прохода очередного патруля. Здание нашпиговано камерами наблюдения, но он заранее скормил системе несколько коротких закольцованных видеоклипов, так что мониторы теперь показывают тихие, безлюдные коридоры. Все, можно отправляться на разведку.

Фальшивый пропуск дает ему доступ в несколько помещений. Все они похожи друг на друга: длинные залы, заставленные пустыми койками штук по пятьдесят в каждой. В четвертой по счету палате Кэму выпадает джекпот.

Койки здесь заняты.

У Кэма были подозрения насчет того, что его здесь ожидает, но подозревать и увидеть воочию — вещи разные.

В каждой койке лежит сплет наподобие его самого… и все же не совсем такой. На некоторых еще бинты, но с других, дальше продвинувшихся по пути заживления, повязки сняты, так что видны лица и значительная часть тел. В этих сплетах нет и в помине той эстетической изысканности, с которой был выстроен Кэм. Уродливые, слепленные кое-как, словно руками какого-нибудь халтурщика, или того хуже — собранные на конвейере. Их создатели явно не заботились ни о симметрии, ни о балансе тонов кожи. Швы идут как попало, а рубцы гораздо безобразнее, чем когда-либо были у Кэма. Еще бы — за ними тщательно ухаживали, чтобы они со временем совсем исчезли, тогда как у этих ребят рубцы, судя по всему, предоставлены самим себе.

Никто из них пока еще не вышел из искусственной комы — они как бы дозревают в ожидании, когда части срастутся. Похоже, их выдерживают в таком состоянии гораздо дольше, чем Кэма. Этот корпус — их материнское чрево, и Кэму приходит в голову, что он, возможно, тоже был создан здесь. Идя по проходу между бессознательных тел и бросая взгляды то налево, то направо, Кэм вдруг обнаруживает, что ему трудно дышать — как будто из помещения улетучился весь кислород.

Помимо общей для всех неупорядоченности есть у этих сплетов еще одна объединяющая их черта: отметина на правой щиколотке. Сначала Кэм решает, что это татуировка, но, присмотревшись, понимает, что что знаки выжжены. Тавро, как у скота. И значится на них «СОБСТВЕННОСТЬ АРМИИ СОЕДИНЕННЫХ ШТАТОВ» с последующим серийным номером. Сплет, около которого Кэм сейчас стоит, носит номер 00042. Три нуля. Значит, число этих существ предположительно будет со временем исчисляться десятками тысяч.

«Я — это концепция, — размышляет Кэм, — тогда как они — реальность».

Теперь ему ясно его место большом замысле. Он — лицо, которое будет видеть мир, публичный имидж сплета-военного, с которым обществу будет приятно и уютно. Его сделают офицером, удостоят почестей и восхвалений, и в этой роли он не только откроет дверь, но и вымостит дорогу целой армии сплетов. Наверняка все начнется незаметно, мало-помалу. В мире полно мест, где требуется защищать интересы американской нации; вот туда и пошлют отряд сплетского спецназа — совершить ключевой маневр и вразумить каких-нибудь строптивых инсургентов. Пресса запестреет заголовками: СПЛЕТЫ СПАСАЮТ ПОЛОЖЕНИЕ! И публика, принявшая и полюбившая расплетение, точно так же примет и полюбит обратный процесс. «Подумать только! — станут говорить люди. — Оказывается, отбросы общества можно переформовать и перепрограммировать так, чтобы они служили всеобщему благу!» Это как с некондиционным мясом: его перемалывают, прессуют, что-то там добавляют — и получается вкусный колбасный фарш. Кэма едва не выворачивает наизнанку, однако его сдерживает мысль, что уж кому-кому, но не ему, с его заимствованным желудком, проявлять брезгливость.

— Кэм?

Он оборачивается и видит у входа Роберту. Отлично. Он рад, что она здесь.

— Вовсе ни к чему было проникать сюда тайно. Я все бы показала, тебе стоило только попросить.

Ложь, конечно. Она ведь уведомила его, что ее работа носит гриф «совершенно секретно». Первое инстинктивное побуждение Кэма — ткнуть обвиняющий палец в ее вопиюще завышенную оценку собственных «достижений»; но он овладевает собой, надеясь, что Роберта не заметит закипающей в нем желчи, и спокойно говорит:

— Я мог бы попросить, но мне хотелось все разузнать самому.

— И что скажешь?

Она внимательно смотрит на него, и Кэм зарывает свои отвращение и ярость поглубже. А на поверхности он позволяет бурлить лишь приемлемому количеству двойственных чувств.

— Я подозревал, что на мне твоя работа не заканчивается. Но видеть это воочию… Это так…

— Огорчительно?

— Отрезвляюще. И, возможно, проливает свет кое на что. — Кэм бросает взгляд на ближайшего сплета, который слегка ворочается в своем предсознательном сне. — Так ты с самого начала планировала целую армию?

— Конечно нет! — Она немного оскорблена таким предположением. — Но даже мои мечты вынуждены уступать дорогу реальности. Военное ведомство — вот кто проявил интерес к нашим экспериментам и у кого были средства на их финансирование. Так все и получилось.

И тут Кэм понимает, что сам сыграл главную роль. Это он очаровал генерала Бодекера и сенатора Кобба. Конечно, военщине ни к чему сплеты, разговаривающие на девяти языках, цитирующие поэзию и играющие на гитаре. Ей нужны сплеты, беспрекословно подчиняющиеся приказам. Не люди — существа, считающиеся «собственностью», которым не надо платить и у которых нет никаких прав.

— О чем ты думаешь? — Роберта подходит ближе и всматривается в Кэма. Тот встречает ее взгляд не дрогнув.

— О том, что это просто гениально.

— Правда?

— Солдаты, у которых нет родных; значит, им не к кому возвращаться. Они не знают другой жизни, кроме военной службы. Это же блестяще! Голову даю на отсечение: ты сможешь настроить их так же, как настроила меня — чтобы свое самое большое удовольствие они находили в службе.

Роберта улыбается, правда, несколько неуверенно.

— Молодец, Кэм. Ты быстро ухватил суть.

— Это великий план. Может быть, в один прекрасный день я стану командиром армии моих братьев-сплетов?

— Весьма возможно.

Он поворачивается и непринужденно шагает к двери. Роберта идет рядом, наблюдает. Она всегда наблюдает за ним.

— Теперь, когда ты все знаешь, ты можешь успокоиться и идти по жизни дальше. И какая же у тебя будет славная жизнь, Кэм! В этом заинтересованы сами военные. На тебя должны смотреть как на принца среди крестьян, и генерал Бодекер прекрасно об этом знает. Ты ни в чем не будешь нуждаться. Тебе будут оказывать всяческое уважение. Ты будешь счастлив!

Лицо Кэма, обращенное к Роберте, сияет, демонстрируя, что он уже счастлив. Когда-то давно его создательница сказала, что глаза достались ему от парня, который одним взглядом мог растопить сердце любой девушки. Роберте, наверно, и в голову никогда не приходило, насколько эффективны могут быть эти глаза в качестве оружия против нее же самой.

— Рассвет, — молвит Кэм. — Не знаю как ты, но я бы не возражал против раннего завтрака.

— Великолепно. Когда придем в особняк, отдам распоряжение на кухню.

В дверях Кэм оборачивается и бросает последний взгляд на зал, полный спящих сплетов.

«Это мои братья и сестры, — думает он. — И нельзя допустить, чтобы они родились».

ЗАГОЛОВКИ…

National Geographic, 4 мая 2014 года

ПЕРЕЛИВАНИЕ КРОВИ ОТ МОЛОДОГО ДОНОРА ОБРАЩАЕТ СТАРЕНИЕ ВСПЯТЬ

http://news.nationalgeographic.com/news/2014/05/140504-swapping-young-blood-for-old-reverses-aging/

В безопасности уединенной электростанции Мейсон Майкл Старки самозабвенно отдается своему пристрастию. Он и сам знает, что подсел. Химические рецепторы его мозга настроены на особенный наркотик — экстази власти, который пульсирует в его венах, наполняя тело и душу. Старки упивается славой — о такой он до ордера на расплетение и помыслить не мог. Надо бы поблагодарить приемных родителей за то, что подписали ордер и тем самым привели в движение силы, превратившие Старки в нечто большее, чем просто человек. Непутевый подкидыш стал для всех аистят новым символом свободы.

«Особенно сейчас, когда старый обветшал».

— Слышали? Прежнюю руку Статуи Свободы отправляют на гастроли по стране, — сообщил ему Гарсон Де-Грютт. — Как сокровища Тутанхамона или всю эту дрянь с «Титаника». Можно подумать, люди захотят платить, чтоб поглазеть на старую медную лапищу!

— Захотят, — ответил Старки. — Потому что люди — недоумки. Держатся за ошметки прошлого, как будто они чего-то стоят. — Он посмотрел Гарсону в глаза. — А ты — что предпочел бы ты: обрывки прошлого или все будущее целиком?

— Мой ответ вам известен! — отчеканил Гарсон.

Вот так должен отвечать каждый член Аистиного батальона. Будущее — его, Старки, будущее — подобно фейерверку на Четвертое июля, яркому и дерзкому, громкому и поражающему воображение, но смертельно опасному для любого, кто попадется на его пути. Сама Инспекция по делам молодежи боится Старки, весь мир говорит о нем, и с теневой поддержкой хлопателей нет предела высоте, на которую взовьются его праздничные ракеты. Правда, общество, которое революционеры хотят ниспровергнуть, всегда обливает их грязью, но у истории иная перспектива. История называет их борцами за свободу. Им воздвигают памятники. Старки проследит, чтобы его статуя была отлита из куда более благородного металла, чем медь.

Поскольку арсенал аистят пополнился очень сложным и разнообразным вооружением, команда боевиков, присланная хлопателями, проводит тренировки по овладению новым оружием. Что ни говори, а тринадцатилеткам не стоит браться за ручной ракетомет без основательного инструктажа. Старки благополучно «забыл», что идею тренировок предложила Бэм.

Сам Старки, желающий изучить все имеющееся в их распоряжении оружие, тренируется под руководством собственного инструктора. Он не хочет, чтобы аистята видели, как он учится чему бы то ни было. Они должны думать, будто он, совершенный воин, уже все знает и умеет от рождения.

Что же касается остальных, то каждому аистенку предназначен свой специфический вид оружия, и он обязан тренироваться с ним четыре часа в день.

До сих пор произошел только один несчастный случай.

Старки решает, что хороших аистят следует поощрять. Гарсон Де-Грютт — хороший. Достойный доверия. Самоотверженный. Беспрекословно подчиняется приказам и занимает правильную жизненную позицию. Исходя из всего вышеперечисленного Гарсон заслуживает некоторых привилегий. Вот почему Старки наведывается к девочке по имени Абигейл, по которой — это ни для кого не секрет — сохнет Гарсон.

Выясняется, что Абигейл — та самая неумелая массажистка, не угодившая Старки пару недель назад.

Он застает ее у огромной раковины за мытьем посуды и небрежным взмахом руки удаляет из помещения всех остальных судомоек.

— Чем могу служить, сэр? — робко спрашивает Абигейл.

Старки одаривает ее неотразимой улыбкой и поднимает свою больную руку, чтобы отвести со лба девушки волосы, поникшие под действием пара. Перчатка мимоходом задевает ее щеку. Абигейл прикусывает губу, как будто это прикосновение причиняет ей боль. Или вселяет ужас.

— Болит? — спрашивает она. — Ваша рука.

— Только когда я о ней вспоминаю, — отвечает Старки и переходит к делу: — Я пришел поговорить с тобой об одном парне.

Она заметно расслабляется.

— О каком?

— О Гарсоне Де-Грютте. Как он тебе? Нравится?

— Вообще-то не очень.

— Зато ты ему нравишься.

Она поднимает на вожака глаза, пытаясь угадать, к чему тот клонит.

— Он сам вам сказал?

— Да, упомянул. Как и о том, что ты дала ему от ворот поворот.

Абигейл передергивает плечами — напряженно и неловко, словно их сводит от холода.

— Я же сказала — он мне не нравится.

Старки берет полотенце и начинает вытирать тарелку. Абигейл принимает это за намек, что и ей надо заняться тем же самым.

— Гарсон отличный боец, — говорит Старки. — Преданный человек. Он заслуживает немного радости. И не заслуживает, чтобы его отвергали.

Абигейл не отрывает глаз от тарелки, которую вытирает.

— Вы хотите, чтобы я солгала ему?

— Ни в коем случае! — говорит Старки. — Я хочу, чтобы он тебе понравился. Мне, например, он нравится. Он из тех, что нравятся всем.

Она по-прежнему избегает смотреть на него.

— Но я к нему ничего не чувствую. Не могу же я себя заставить…

Старки кладет ей на плечо здоровую руку — мягко, но достаточно тяжело, чтобы чаша весов склонилась на его сторону:

— Конечно можешь.

Когда он позже в тот же день встречает Гарсона, парень весь цветет улыбками. Излишне спрашивать почему. Старки и без того знает, что сегодня Купидон был вооружен арбалетом из нержавеющей стали.

Итак, пока Гарсон наслаждается дарами Купидона, в любовной жизни самого Старки назревают проблемы. Пирсинг в нескольких местах одновременно может оказаться штукой весьма неприятной.

— Я не подставляла ей подножку нарочно! — вопит Микэйла. — Это нечаянно получилось!

— Врет она все! Хочет, чтобы я потеряла ребенка! Признавайся! — визжит Эммали.

— Давайте, порвите друг друга в клочья, нам всем от этого только легче станет! — подзуживает Кэйт-Линн.

Три девицы, составляющие личный гарем Старки, когда-то подруги, нынче только и знают, что ругаются. Он-то думал, они будут видеть друг в друге сестер; однако любовный пыл, который, казалось, объединял их поначалу, перерос в дикое, непримиримое соперничество. Старки подумать страшно, что за ад они устроят, когда все три его ребенка появятся на свет. Но до этого события еще так много месяцев, что оно кажется каким-то нереальным. В отличие от самых что ни на есть реальных разборок между девицами.

Наверно, это пресловутая «проблема трех тел[18]». А если прибавить четвертое — может, это как-то стабилизирует систему? С другой стороны, лучше, наверно, просто держаться от Микэйлы, Эммали и Кэйт-Линн подальше.

Единственное утешение — это конечный результат. Все три девушки — красавицы, и дети его будут красивыми. Благодаря отцу они вырастут в мире гораздо лучшем, чем тот, в котором родился Старки. И он будет беззаветно любить их… если только сможет управиться с девицами, которых выбрал им в матери.

— Она думает, что лучше меня, потому что была первой; но мой ребенок родится раньше, вот увидишь!

— И будет такой же ничтожной жалкой писклей, как и его мамаша!

Точно, нужна четвертая. После атаки на следующий заготовительный лагерь Старки выберет новую наложницу. На этот раз рыжую. Одно время он для маскировки красил волосы в рыжий цвет. Очень даже красиво. Хорошо бы завести ребенка, у которого этот цвет будет натуральным.

«Опереточная клака», как ехидно обзывает Хэйден организацию, стоящую за хлопателями, запрашивает встречу со Старки. Дживан настраивает кодированную телеконференцию, хотя, как подозревает Старки, хлопательское начальство наложило несколько слоев собственной кодировки. На дисплее мужчина с темными, посеребренными сединой волосами — такие называют «соль с перцем», причем, соли больше. Это самый главный начальник. Старки не перестает удивлять тот факт, что человек из самого сердца хлопательской организации, похоже, столь же радикален, как «Уолл Стрит Джорнэл». Командир аистят вынужден напомнить себе, что и этот заправила тоже был в свое время подростком, хотя Старки не может даже представить себе, чтобы тот когда-либо побывал в аутсайдерах — в любом значении этого слова.

Вожак аистят немного встревожен тем, что большой босс вступил с ним в прямой контакт — обычно их общение шло через посредников. Единственный раз, когда Старки видел начальство воочию, был тогда, когда за ним отрядили команду и захватили, пока он спал. Старки думал, что это явились юновласти и ему конец, но его всего лишь покатали на вертолете ради знакомства. Именно в тот день силы, стоящие за движением хлопателей, предложили Аистиному батальону свою полную поддержку. Именно с того дня игра пошла по-крупному. Тогда этот человек отказался назвать Старки свое имя, но спустя несколько недель один из его подчиненных проговорился. Шефа звали Дандрих. Старки достаточно умен, чтобы не выдать свое знание. По крайней мере до той поры, когда ему понадобится этот козырь.

— Здравствуй, Мейсон. Рад тебя видеть.

— Здравствуйте, взаимно.

Как и Старки, мужчина невысок ростом, и его словно окутывает ореол власти, которой он пользуется с искусством профессионала. Каким-то образом Дандрих внушает страх, даже когда смотрит на тебя с маленького компьютерного экрана.

— Я надеюсь, у тебя все в порядке? — говорит Дандрих. Светская болтовня. И почему это людям в костюмах непременно надо потрепаться о пустяках, прежде чем вцепиться тебе в глотку? Наверняка Старки ждут неприятные новости. Неужели их местонахождение стало известно властям? Или того хуже — хлопатели прекращают свою поддержку? Да нет. С чего бы им делать это, когда освобождение заготовительных лагерей идет как по маслу? Тысячи подростков вызволены; те, кто осуществлял расплетение, наказаны; сердца миллионов людей поражены страхом. Конечно, хлопатели должны быть довольны!

— Спасибо, все хорошо. Но, думаю, мы же не о моем здоровье говорить собираемся. А о чем тогда?

Дандрих весело усмехается — кажется, ему нравится прямота Старки.

— До нас дошли слухи, что ты планируешь напасть на заготовительный лагерь «На взморье Пенсаколы». Наши аналитики советуют этого не делать.

Старки откидывается на спинку, стараясь справиться с раздражением. Почему после всего, что он сделал, эти люди не могут попросту довериться его чутью?

— Вы то же самое говорили и о «Лошадином Ручье», а мы развалили его, словно карточный домик!

Дандрих никогда не теряет самообладания.

— Да, несмотря на риск, вы победили. Однако «На взморье Пенсаколы» — совсем другое дело. Это лагерь особого режима для расплетов со склонностью к насилию, и поэтому в нем повышенный уровень безопасности. У вас попросту не хватит людей, чтобы управиться с тамошней охраной. К тому же, лагерь расположен на изолированном полуострове, и вас легко могут загнать в ловушку, выхода из которой не будет.

— Вот почему я и запросил у вас катера.

Похоже, под жестким крахмальным воротничком Дандриха становится чуть жарче.

— Даже если бы мы смогли их тебе дать, было бы очень трудно скрыть армаду, наступающую со стороны Мексиканского залива.

— А зачем ее скрывать? — отвечает Старки. — Что может быть драматичней старой доброй осады? Ну, вы знаете — как у конкистадоров! Да о ней не только в новостях затрубят! Она… как бы это…

Дандрих находит нужное выражение:

— Войдет в анналы?

— Точно! Войдет в анналы!

— Но какой ценой? Смею тебя заверить: сражения при Ватерлоо и Литтл-Бигхорн[19] вошли в анналы исключительно потому, что Наполеон и Кастер были наголову разбиты. Мир помнит об их поражениях.

— Я уверен в успехе.

Но Дандрих словно не слышит его.

— Мы решили, что твоя следующая цель — Академия разделения «Мышиный Обрыв» в центральном Теннесси.

— Шутите?! Там же одни десятины!

— И потому никто не ожидает атаки на него. Ты сможешь продолжить свою традицию — казнить персонал, и у тебя не прибавиться лишних ртов, потому что там нет аистят. А десятины… Да пусть делают после освобождения что им заблагорассудится. Хотят — пусть остаются, хотят — пусть уходят, не твои проблемы. Эта операция будет для твоих ребят чем-то вроде учений, прежде чем ваше войско получит новые пополнения.

— Но это не мой подход! Инстинкт приказывает мне ударить на Пенсаколу, а я не могу идти против своих инстинктов.

Дандрих наклоняется вперед. Его лицо заполняет весь экран. Старки почти реально чувствует, как рука собеседника протягивается сквозь эфир и ложится на его плечо. Мягко, но достаточно тяжело, чтобы Старки почувствовал возросшее земное тяготение.

— Конечно можешь, — говорит Дандрих.

Старки бешено мечется по станции, вымещая свою злость на всех, кто попадается под руку. Орет на Дживана — почему, мол, тот вел себя недостаточно агрессивно во время последней атаки.

— Ты теперь солдат, а не компьютерный задрот, так и веди себя как солдат!

Напускается на ребят, со смехом возвращающихся с тренировки:

— Чего ржете? Это вам не игрушки!

Он приказывает упасть и «дать ему двадцать», и когда ребята спрашивают: «Двадцать чего?» — летит прочь, слишком разъяренный, чтобы пускаться в объяснения.[20]

Мимо проходит Хэйден, приветствуя его кивком. Старки настолько взбешен непринужденностью его поведения, что дает ему дрозда за вчерашний ужин, хотя еда была вовсе не плоха:

— Кухня — твоя работа, вот и делай ее, черт бы тебя побрал!

Ну и, конечно, Бэм.

Хорошо, что она не попалась ему навстречу, пока он слегка не остыл, не то он сотворил бы что-нибудь, в чем бы потом раскаялся. Бэм в последнее время ведет себя заносчиво, ну да он поставит ее на место. Хотя Гарсон Де-Грютт пока этого не знает, награда за преданность не ограничится одной той девчонкой. При следующей военной операции Старки поставит его во главе команды — а Бэм станет в этой же команде рядовым. Будет вынуждена подчиняться приказам Гарсона. Какое унижение! Ничего, это напомнит ей, кто здесь хозяин. А если нет, тогда он предпримет меры покруче. Вообще-то, жаль, потому что до сих пор она была верна своему вождю. Но когда верность истощается, у вождей истощается терпение.

Старки находит ее в оружейке. Несмотря на свои протесты против вооружения аистят, Бэм, по-видимому, предпочитает это помещение всем остальным. Увидев командира, Бэм не вскакивает по стойке смирно, даже не прекращает работу — она как раз собирает какой-то автомат — только поднимает глаза на Старки и тут же опускает их обратно.

— Слышала о беседе с мистером Большой Шишкой. Ты получил распоряжения?

— Распоряжения здесь отдаю я!

— Ну да, конечно. — Она смахивает пот со лба. — У тебя какое-то дело, Мейсон? Потому что я занята — нужно убедиться, что эти стволы собраны как следует. Конечно, если ты не собираешься перейти на водяные пистолеты.

Старки так и подмывает сообщить ей о понижении в чине, но он сдерживается. Поставит ее перед фактом в день атаки — тогда удар окажется гораздо чувствительнее. Может, она взбесится настолько, что наконец примет личное участие в казни персонала?

— Я пришел сказать, что изменил наши планы, — сообщает Старки. — Мы пока не пойдем на Пенсаколу.

Бэм отрывается от работы и внимательно смотрит на командира.

— Ты выбрал другое место? Куда мы двинемся?

— На север. Академия разделения «Мышиный Обрыв» в Теннесси.

— Но разве… Там ведь только десятины! Я думала, ты ненавидишь десятин.

Старки кривится, чувствуя, как внутри снова вскипает злоба на Дандриха с его неверием в успех. Раз так, Старки постарается превратить атаку на «Мышиный Обрыв» в столь же грандиозное событие, каким могла бы стать акция в Пенсаколе.

— Десятины — грязные пособники расплетения, — отрезает он. — Вот почему в этом лагере мы провернем кое-что новенькое.

Он делает глубокий вдох, укрепляясь в своем решении.

— На этот раз мы уничтожим не только персонал. Мы убьем десятин — всех до единого.

Говорит радио «Свободный Хэйден», ведущее подкаст из отравленного, во многих смыслах отравленного места. Я сегодня сам не свой. Мне совсем не до шуток — вот почему для сегодняшнего подкаста я выбрал картину Дали «Постоянство памяти». Время, размягчившееся на фоне мрачного, безжизненного пейзажа. М-да, ни прибавить, ни убавить.

Сегодня все изменится. Или ничего не изменится. Если дело пойдет как задумано и мы найдем способ предотвратить грядущие события, я стану намного счастливее, чем сейчас. Чем черт не шутит, может даже поставлю какую-нибудь музычку для вашего удовольствия, дорогие слушатели. А если все обернется плохо, то вместо музыки вы услышите всеобщий вопль, которому, возможно, не будет конца.

Не могу раскрыть вам подробности, просто поверьте на слово: каша заваривается нешуточная. Последствия могут быть смертельными. Так что если через пару дней вы услышите в вечерних новостях о событиях намного более ужасающих, чем обычно, если число погибших детей заставит вас, наконец, ощутить дискомфорт, то знайте — дела пошли не так, как задумывалось.

Если нам не удастся остановить набирающий ход поезд, подозреваю, что стану одной из его первых жертв; поэтому, может статься, вы больше никогда не услышите меня. В этом случае, надеюсь, вы назовете наше скромное восстание в мою честь.

Кстати, о восстании. Я тут кое-что надумал. Восстания не обходятся без митингов и демонстраций, значит, нужно назначить время и место. Как насчет понедельника первого ноября в Вашингтоне? Это канун выборов. Символично, что в этом году они проходят почти сразу после Хэллоуина, если принять во внимание некоторые законопроекты на голосовании. Например, добровольное расплетение за наличные; отделение у преступников мозга с последующим разделением тела; закон «о трех приводах», разрешающий Инспекции по делам молодежи забирать трижды провинившихся подростков и расплетать их без согласия родителей. Все это сильно напоминает мне путешествие по «туннелю ужасов», и даже ведьмина голова в хрустальном шаре не в состоянии предсказать, что ждет в конце.

Вот мое предложение: призываю всех, кто протестует против расплетения, собраться первого ноября в Вашингтоне, округ Колумбия. Это значит, что у вас три недели на подготовку. И если я не смогу прийти, пусть кто-нибудь из вас высечет мое имя на каком-нибудь памятнике — все равно каком — чтобы мир знал: я жил на свете.

У этого названия есть история, но случилась она так давно, что никто из ныне живущих не может ее подтвердить. Когда на старом кожевенном заводе начался пожар, все мыши, коих там было превеликое множество, кинулись спасаться. Мощный поток, перед которым померкли бы и казни египетские, устремился к протекающей поблизости реке Теннесси и обрушился в нее с высокого берега. Так Мышиный Обрыв и получил свое название.

На том месте, где когда-то стоял кожевенный завод, теперь располагается заготовительный лагерь — такой живописный, что туристы, разбивающие палатки на противоположном берегу, часто рисуют с него акварели. Вместо мышей здесь теперь хорошо воспитанные мальчики и девочки, поголовно одетые в белое; их привозят сюда на следующий же день после их тринадцатого дня рождения. Счастливые детишки с сияющими глазами свято верят, что персонал лагеря, благоговеющий перед величием их жертвы, сделает все, чтобы облегчить им переход в разделенное состояние.

Коттеджи «Мышиного Обрыва» отапливаются зимой с помощью индукционного теплого пола, а летом многозональные циркуляционные системы охлаждения обеспечивают каждому спальному месту в точности ту температуру, которую предпочитает десятина. Изысканная пища готовится под наблюдением шеф-повара, одно время имевшего собственное шоу на телевидении, и подается на стол выпускниками Международного Института современных дворецких.

Чтобы попасть в «Мышиный Обрыв», необходимо пройти жесткий отбор, как при приеме в самые престижные университеты. Принятие в Академию — источник гордости как для десятины, так и для всей его или ее семьи; а получение донорского органа отсюда — повод для похвальбы в самых высших слоях общества.

До недавнего времени главные ворота лагеря не запирались на замок. Мало того — на внутренней стороне ворот висит табличка с яркой желто-красной надписью: «ЕСЛИ ВЫ ЖЕЛАЕТЕ УЙТИ ОТСЮДА НЕРАЗДЕЛЕННЫМ, ВЫХОД ЗДЕСЬ». Но за четырнадцать лет функционирования лагеря произошло только четыре побега. Одного из сбежавших нашли потом в лесу замерзшим насмерть. Его похоронили в лагере на самом видном месте, и за могилой тщательно ухаживают. Это свидетельство любви и заботы, которую Академия проявляет по отношению к своим гостям, даже заблудшим, и одновременно напоминание для других десятин, что цена малодушия — смерть.

По требованию Инспекции в последние недели ворота стоят запертыми, а маленькую команду охраны усилили тремя вооруженными стражами. Система безопасности в Академии намного слабее, чем в лагерях, более привлекательных для яростных атак Мейсона Старки, куда подростков свозят против их воли и обитатели которых совсем не желают там находиться.

Новые охранные меры пугают десятин, напоминая о царящем в мире зле, но они черпают утешение в мысли, что оно к ним не придет. Очень скоро мирское зло вообще перестанет их заботить. Собственно, десятин учат испытывать жалость к агрессивному невежеству, ведущему к насилию против заготовительных лагерей.

Обитатели Академии «Мышиный Обрыв» не видят громоздящихся на юге черных грозовых туч. Оттуда надвигается буря гораздо более разрушительная, чем они осмеливаются себе вообразить, и способная положить конец их существованию раньше, чем они лягут под скальпель хирурга.

Вечером накануне запланированной атаки Аистиного батальона, произнеся молитву и почистив зубы, десятины укладываются спать, не ведая о грозе, которая скоро обрушится на них с неистовостью Страшного суда… если только внезапно не придет другой фронт и не утихомирит надвигающуюся бурю.

Его похитили глухой ночью, совсем не так, как это сделали в свое время хлопатели. На этот раз нападение произошло без шума и гама, без применения грубой силы. Вместо того, чтобы идти напролом, похитители проникли к нему тайно. Ни о чем не подозревающий Старки и опомниться не успел, как в бедро ему вонзился заряд транка. Не дротик, который, в общем-то, помягче и полегче, а полновесная пуля — та взрывается подобно насекомому, расплющенному о ветровое стекло, разница только, что сначала она проникает глубоко под кожу. Чертовски больно, хоть и практически безвредно.

Старки пробуждается от боли, успевает сообразить, что его транкировали, и тут же снова проваливается в беспамятство.

Спустя некоторое время он приходит в себя от удара по лицу. Весьма чувствительного, надо сказать. За ним следует второй, потому что первый не достиг нужной цели — пробудить его окончательно. И третий, нанесенный, по-видимому, только ради удовольствия неведомого нападающего.

— Ну что, очнулся, сучонок? — говорит мужчина со спутанными волосами и суровым лицом. — Или угостить еще?

— Пошел на хрен! — выплевывает Старки. И тут же получает жестокую четвертую оплеуху, на этот раз тыльной стороной ладони. Хорошо хоть отупляющее действие транка еще не совсем прошло, не то бы мало не показалось. Впрочем, он достаточно пришел в себя, чтобы ощутить на лице кровь. Кольцо на пальце мужчины разрезало Старки щеку.

— Не знаю, кто ты такой, но ты покойник, понял?! — Старки старается четко выговаривать слова. — Мои ребята найдут тебя, прикончат и вздернут за шкирку, чтобы другим кретинам неповадно было!

— Да что ты! — веселится мужик. Он нагл и самоуверен. Видимо, Старки ждут серьезные неприятности. Надо осмотреться и оценить положение.

Он где-то в лесу. Холодно. Все вокруг тонет в серых и синих тенях. Похоже, скоро рассвет. Его связали, но рот не заткнули, значит, им надо, чтобы он мог говорить. Наверно, собираются торговаться. Правда, мужик, который его ударил, явно зол на него. Причем очень сильно.

— Отпусти меня, и будем считать, что ничего не произошло, — предлагает Старки. Он знает, что из его предложения ничего не выйдет, но реакция противника позволит ему определить масштабы опасности.

Реакция следует немедленно — мужик пинает Старки в ребра, и тот чувствует, что по крайней мере два из них треснули. Старки валится на бок, воя от боли, которую не может заглушить остаточный транк. Вот масштабы и определены. Они примерно соответствуют размерам его гроба.

— Поосторожней там! — шипит кто-то в темноте. Это даже не голос, скорее призрачный свистящий шепот. Старки различает смутный контур плеча — остальная фигура скрыта за деревом. — Чем он целее, тем ценнее.

Мужик отступает, но не похоже, чтобы его злоба хоть чуть-чуть утихла. Он не так уж высок, не слишком мускулист, но гнев восполняет недостаток физической силы. Несмотря на боль в боку Старки пытается не поддаться панике. Еще не придумана та ловушка, из которой он бы не выбрался. Он сумел уйти от юнокопов, пришедших, чтобы забрать его из дому, и убил одного из них. Он скрылся с Кладбища, хотя для этого ему понадобилось раздробить собственную кисть. Вывод? Он вывернется из любого положения, надо только мыслить нестандартно и изобрести нечто совершенно невероятное.

— Дай я укокошу его! — рычит мужик — явно силовой элемент в этой группе, скорее всего, наемный головорез. — Грохнуть — и дело с концом.

— Придерживайся плана, — сипит голос во тьме. — Для нас он важнее живой.

Старки пытается вычислить, далеко ли до убежища. Становится светлее — значит, сейчас утро. Его забрали среди ночи. Возможно, от аистят его отделяют часы, а возможно, он всего в нескольких шагах за воротами старой электростанции, которую они называют своим домом. Станция расположена на берегу Миссисипи. Старки прислушивается, нет ли поблизости реки, но соображает, что течение у нее такое медленное, что даже если бы она была у него прямо за спиной, он ничего бы не услышал. Зато он ощущает запах воды. Старки глубоко вдыхает: в воздухе нет присущей Миссисипи вони гниющей органики и химических отходов. Загнанная вглубь души паника вновь выныривает на поверхность.

И все это происходит в тот самый день, когда он собирался свершить самую свою блистательную атаку!

— Чего вам надо? — спрашивает он.

Наконец, второй член банды выходит из-за дерева. А вон и третий, поменьше ростом, держится в сторонке. У него что-то в руке. Наверно, какое-то оружие. У мужика-головореза морда не закрыта, но на остальных двух черные вязаные маски-балаклавы.

— Проси пощады! — произносит третий бандит таким же свистящим шепотом, каким говорил другой похититель в маске.

— Не дождетесь! — высокомерно заявляет Старки. Наступает тишина. Поскольку руки парня связаны за спиной, ему приходится здорово поизвиваться, чтобы сесть прямо. — Но, уверен, мы сможем договориться.

— Мы знаем, кто ты такой, — отвечает головорез. — За тебя назначена награда — живого или мертвого. Я предпочитаю мертвого.

Так вот оно что. Они собираются сдать его властям за вознаграждение. Но тогда могли бы не будить — просто доставили бы куда надо в спящем виде. Значит, ожидают от него предложения получше; а с хлопателями за спиной у Старки ресурсов предостаточно.

— Называйте вашу цену, — произносит Старки. — Я заплачу больше, чем Инспекция.

Головорез вспыхивает:

— Думаешь, все на свете меряется деньгами? Нам не нужны ни твои, ни юнокопские.

Этого Старки не ожидал.

Головорез смотрит на второго бандита, словно спрашивая разрешения. Второй, который явно здесь за командира, кивает. Старки кажется, что это женщина, но тени пока еще слишком густы, чтобы определить точно.

Головорез обращается к Старки:

— Бирманская Да-Зей платит лучше, причем не только бабками. Она платит почетом. И продвижением по службе.

Страх, до сих пор лишь покусывавший Старки, теперь глубоко вонзает свои зубы. Кровь стынет в жилах, словно они внезапно обледенели.

— Что за шутки!..

Но торжественное молчание свидетельствует, что это не шутки. Есть черный рынок, а есть Да-Зей.

Старки пытается сглотнуть застрявший в пересохшей глотке ком.

— Окей, окей… Мы сможем договориться… Не надо Да-Зей, давайте договоримся! — Похоже, он все-таки молит о пощаде.

— Поздно! — рявкает головорез.

— Нет, — слышен шелест. — Пусть говорит.

Старки знает: это будет самый потрясающий фокус с исчезновением в его жизни — если его удастся провернуть.

— Я могу делать вам поставки, — предлагает он.

— Как-нибудь обойдемся! — отрезает бандит.

— Я не простые поставки имею в виду. Если вы меня отпустите, я обязуюсь обеспечивать вас расплетами для продажи в Да-Зей. Они подкидыши, сбежавшие от расплетения, так что их никто не хватится. Вообразите только — стабильный приток товара, и не какого-то там бросового. Я буду поставлять вам отборных аистят. Самых сильных, самых здоровых, самых сообразительных. Долгосрочный договор, а? Вы заслужите у Да-Зей уважение, которого так жаждете.

Вся троица несколько секунд пялится на него в молчании. Затем головорез произносит:

— Правда? Ты пожертвуешь другими аистятами, чтобы спасти собственную шкуру?

Старки кивает, ни секунды не колеблясь.

— А что непонятного? Без меня им не выжить. Они нуждаются во мне больше, чем друг в друге.

И снова воцаряется тяжелое молчание, пока бандиты обдумывают его предложение. Жаль Старки не может как следует разглядеть их глаза. И неплохо было бы увидеть выражение на физиономиях, скрытых балаклавами.

— И сколько же ты нам дашь? — спрашивает второй бандит, вернее бандитка, все тем же бесцветным шепотом.

— А сколько вам надо? — Старки выдавливает улыбку. — Десять процентов хватит? Ну, вроде как десятина. Точно, они станут нашими десятинами!

Старки чувствует — дело сдвинулось. Что же касается логистики, ее они разработают позже. Главное вырваться, а там видно будет. С последствиями всегда можно управиться, если не так, то иначе. Сначала надо сбежать.

— И ты сможешь так с ними поступить? — говорит третий. В его шепоте пробиваются едва заметные округлые интонации. Голос кажется Старки смутно знакомым, но узнавание маячит где-то на задворках ума, так что он пока не отдает себе в нем отчета.

— Смогу, потому что это правильно! — веско произносит он. — Идея войны превыше любого из ее солдат. А я и есть идея! — Он отводит взгляд в сторону. — Но вам этого не понять.

Женщина, которая до этого только шептала, внезапно говорит во весь голос:

— Мы понимаем гораздо больше, чем ты думаешь!

Старки узнает ее еще до того, как она срывает с себя маску.

— Бэм?!

Та поворачивается к третьему:

— Ну что, Дживан, все ясно?

Дживан тоже стаскивает балаклаву и отвечает, продолжая крутить в пальцах непонятный маленький предмет:

— Да, все ясно.

Его предали! Постепенно, по мере укоренения в мозгу Старки этой мысли, страх его уступает место злобе. Он натягивает веревки. Ему, конечно, удастся в конце концов избавиться от пут, но это займет некоторое время. А времени у него нет! Ему надо высвободиться сейчас, чтобы разорвать изменников в мелкие клочья.

— Его надо убить! — восклицает мужик, меряя шагами поляну за спинами бывших соратников Старки. — Будь у меня мои садовые ножницы, я воткнул бы их ему прямо в сердце!

Но, очевидно, ни у одного из присутствующих не хватает ни духу, ни желания забрать у Старки жизнь. Эта их слабость — его спасение.

— Хватит убийств, — говорит Бэм. — Иди в машину, жди там. Мы придем через минуту.

— Что это еще за клоун? — осведомляется Старки.

— Этот «клоун» — главный садовник в лагере «Лошадиный Ручей», — отвечает Дживан. — Ты взорвал его квартиру вместе с его женой. Скажи спасибо, что он сходу не выбил тебе мозги.

Старки поворачивается к Бэм, сообразив, что они все еще в процессе переговоров, впрочем, принявших сейчас несколько иной характер.

— Бэм, давай поговорим. Твоя позиция понятна, так что давай поговорим.

— Говорить буду я, — чеканит она, — а ты будешь слушать.

Бэм спокойна. Чересчур спокойна, на взгляд Старки. Ему гораздо больше нравилось, когда она выходила из себя. Взбешенным человеком управлять легко — требуется лишь подтолкнуть его в нужную тебе сторону. Но холодное спокойствие — как тефлон. Любые слова Старки соскользнут с него, не оставив следа.

— Ты должен исчезнуть, Мейсон Старки, — продолжает Бэм. — Мне наплевать, куда ты уберешься, просто покажи нам фокус с полным исчезновением. Ты не убьешь десятин в лагере «Мышиный Обрыв». Ты никогда больше не нападешь ни на какой другой заготовительный лагерь. Никогда не будешь бороться за другое какое-нибудь «дело», а самое главное — держись подальше от Аистиного батальона, с этого момента и до конца времен. Или, по крайней мере, до конца твоей жалкой жизни.

Старки смотрит на нее волком.

— С чего ты взяла, что я тебе подчинюсь?

— А вот с чего. — Она поворачивается к Дживану, все еще теребящему в пальцах вещь, которую Старки принял за оружие. Это вовсе не оружие; это маленькое записывающее устройство. Дживан нажимает на кнопку, над приборчиком возникает голограмма — миниатюрная версия поляны, на которой они находятся, в высоком разрешении, чистая и четкая, как реальная. Старки видит и слышит себя самого:

«Если вы меня отпустите, я обязуюсь обеспечивать вас расплетами для продажи в Да-Зей. Они подкидыши, сбежавшие от расплетения, так что их никто не хватится».

Старки не в силах сдержать ярость. Он крутится, выворачивается, сломанные ребра отзываются дикой болью. Он почти вывихивает себе плечо, лишь бы освободиться от пут.

— Ах ты с-сука! Ты вынудила меня сказать это! Ты заставила меня заключить договор!

Но Бэм хранит «тефлоновое» спокойствие.

— Никто тебя ни к чему не принуждал, Мейсон. Мы всего лишь дали тебе веревку, а уж повесился на ней ты сам.

Дживан гогочет:

— Здорово! «Повесился сам»!

— И если ты опять вынырнешь на поверхность, — продолжает Бэм, — мы покажем аистятам эту запись. Не только нашим — всем аистятам в широком мире. И тогда вместо спасителя они увидят тебя таким, какой ты на самом деле: эгоист и маньяк, заботящийся только о себе.

— Как это о себе?! Я сделал все это ради них! Абсолютно всё!

Старки с удовольствием расправился бы сейчас с этой парочкой, если бы мог. Изменники! Он казнил бы их без малейших колебаний. Неужели они не понимают, что делают? Они же убивают МЕЧТУ, которая стоит всех их вместе взятых. Без любимого вождя у аистят не останется никакой надежды на лучшую жизнь!

Ему хочется выть — ожесточенно, без слов, но он понимает, что нужно сохранять то же ледяное спокойствие, что и у Бэм. Он подавляет свою ярость и говорит:

— Ограниченные умы — это они разрушают все в нашем мире. Раздвинь границы своего ума, Бэм. Ты же сообразительная. Ты способна на большее.

Бэм улыбается, и Старки думает, что, возможно, она наконец понимает мудрость его аргументов. Пока та не произносит:

— Какой ты скользкий, Мейсон. Ну змея и все. В любую дырку пролезешь, лишь бы заполучить, что хочется, а заодно и убедить всех вокруг, что они хотят того же. Это был твой лучший фокус — ты заставил всех поверить, что творишь добро из самых чистых побуждений, тогда как все делалось только ради славы и благополучия Мейсона Майкла Старки.

— Неправда!

— Видишь, какая великолепная иллюзия? — усмехается Бэм. — Даже ты сам ей веришь.

Старки не собирается оспаривать ее обвинения. Он не имеет права сомневаться в себе самом, потому что сомнение — его враг. Поэтому пусть Бэм продолжает свою бессмысленную нотацию. Пусть думает что хочет. Она просто ревнует — ведь ей никогда не стать им, Старки, не сравняться с ним и не заполучить его. Он — Мейсон Майкл Старки, мститель за всех подкидышей. Пусть Бэм изгаляется в своем стремлении опорочить его — мир наградит его за все то добро, что он свершил. Он сделал это не ради славы, но он, безусловно, заслуживает ее.

— Я никогда не стану великим вождем, — говорит ему Бэм, — но одно осознание этого уже делает меня лучшим лидером, чем ты. Жаль, не поняла этого раньше.

Старки выбился из сил, борясь с веревками. Они ослабли. Ему удастся выпутаться. Не сейчас, но скоро — минут через десять-двадцать. Вопрос в другом: что делать потом? Наброситься на Бэм и Дживана или уступить их шантажу и отправиться в вечное изгнание?

— Ты слышал наши требования и знаешь, что произойдет, если ты их не выполнишь, — продолжает Бэм. — С другой стороны, если ты не будешь кочевряжиться, эта запись останется нашей тайной. Я знаю, как для тебя важен статус героя. Ты сохранишь его. Это больше, чем ты заслуживаешь. Мы расскажем аистятам, что тебя захватили в плен во время разведки на Мышином Обрыве, и ты сразу возвысишься до мученика. Что может быть лучше?

У Старки нет больше сил спорить. Его тошнит — насколько он понимает, не только от транка.

— Вы за это заплатите, — хрипит он.

— Может и заплатим, да только не тебе.

Бэм оборачивается к Дживану, который вытаскивает транк-пистолет — изящную вещицу, подарок хлопателей. Наверно, тот самый, из которого в Старки выстрелили в первый раз.

— Боимся, как бы ты не выпутался слишком скоро, — объясняет Бэм, — а рисковать нам нельзя. Да, и когда освободишься, не вздумай искать нас на станции. Мы все свалим оттуда задолго до того, как ты очухаешься.

Дживан подходит к Старки вплотную, прицеливается, но вместо того чтобы сразу выстрелить, вдруг плюет ему в лицо.

— Это за всех людей, что умерли по моей вине, — говорит Дживан. — Кто погиб из-за того, что ты заставлял меня делать!

Старки улыбается и повторяет ему то, что сказала Бэм несколькими минутами раньше:

— Я ни к чему тебя не принуждал, Дживан. Я всего лишь дал тебе веревку.

В ответ Дживан всаживает транк-пулю в промежуток между его сломанными ребрами.

Ожидание невыносимо, но Хэйден держит себя в руках, иначе можно вызвать подозрения. Он хотел пойти с Бэм и Дживаном — не потому, что не доверяет им, просто знает: Старки — стихия, совладать с которой непросто. Ему хватило ума и сил, чтобы достичь своего нынешнего положения, он сумел заворожить сотни ребят, увести их за грань — туда, где человек утрачивает представление о реальности. Кто знает — а вдруг этому доморощенному Гудини удастся выскользнуть из ловушки, которую они ему расставили?

Хэйден не перестает удивляться, как Старки удалось создать секту приверженцев собственного культа с помощью очень немногих средств, помимо искусно использованной в своих интересах общей озлобленности да пригоршни персонального магнетизма. Хотя, с другой стороны, в истории имеется немало прецедентов…

На заброшенной электростанции наступает утро. Впрочем, теперь, когда она дала приют почти семи сотням аистят, ее вряд ли можно называть заброшенной. Завтрак в разгаре. Ребята едят в три смены в подвале, пользуясь складными столами и стульями, которые, заодно с комфортабельными спальными мешками, уже ждали их, когда они прибыли сюда. Спасибо «опереточной клаке». Уж очень оно последовательное, это сообщество, исповедующее хаос и беспорядочное насилие. Хлопатели поклялись обеспечить аистятам безопасность; хотя Хэйден подозревает, что они в безопасности лишь до того момента, когда их «благодетели» решат, что пришла пора ими пожертвовать — как они жертвуют другими детьми, которых рекрутируют на службу анархии. Конечно, аистята не станут взрывать сами себя, но, в конце-то концов, упасть вслед за Старки с обрыва — судьба ничуть не лучше.

Их следующая задача всем известна; Старки сделал объявление и настроил свою армию соответствующим образом. Правда, он еще не рассказал им об их истинной цели — уничтожении всех десятин Академии «Мышиный Обрыв». Возможно, аистята так никогда ничего и не узнают. Самому Хэйдену все стало известно, потому что Бэм поделилась. Хэйден подозревает, что Старки отобрал элитную команду — та и сделает грязную работу, как только лагерь падет. А может, он сгонит всех десятин в одно здание и расправится с ними сам с помощью массивного ручного ракетомета. У них наверняка найдутся бетонобойные снаряды, способные за пару секунд размолотить любое строение в пыль.

Но это завтра. А как объяснить, почему Старки нет на станции сегодня? Хэйдену известно почему — в конце концов, это был его план. Однако аистятам знать правду не стоит.

— Он отправился на разведку со специальной группой, — сообщает он массам, встревоженным отсутствием предводителя. Большинство довольствуются услышанным, обрадовавшись, что нападение на лагерь «Мышиный Обрыв» откладывается на день-другой. Само собой, есть и такие, в ком пробуждаются подозрения. Гарсон Де-Грютт засыпает Хэйдена вопросами:

— А почему он нам ничего не сказал? Почему хлопатели не делают разведку за нас, это же их работа? — И, конечно, вопрос, занимающий его больше всех прочих: — Почему он не взял с собой меня?

Хэйден с напускным безразличием пожимает плечами.

— Разве можно знать, что на уме у гения? — изрекает он. — Может, Старки просто хотел дать тебе больше времени с Абигейл? — Гарсон обезоружен. Не давая ему опомниться, Хэйден наносит второй удар: — Знаешь, — шепчет он, — офис, где Старки любит отдыхать, сейчас пуст… Уединенное местечко, если ты понимаешь, о чем я…

При этом предположении вся кровь отливает от мозга Гарсона и устремляется в другие части его организма, забирая с собой вопросы. Хэйден быстро находит Абигейл и усаживает шелушить кукурузные початки, не оставляя ей ни секунды для Гарсона. Даже когда парень присоединяется к ней и начинает лихорадочно выковыривать зернышки, Хэйден не сомневается: работы хватит на весь день. Он подозревает, что Абигейл с большей охотой будет возиться с кукурузными початками у него на кухне, чем с початком Гарсона в уединенной каморке.

Хэйден все утро меряет шагами цех, прислушивается к разговорам (или к отсутствию таковых) и пытается уловить сегодняшнее настроение людей. Он знает: толпа как семья — если один из родителей плохо выполняет свои обязанности, то вся семья идет вразнос. А есть ли родитель хуже, чем Старки? Наверно, в этом одна из причин, почему многие из ребят охотно последовали за ним: он напоминает им о доме.

— Ну и гадость эти ваши вафли! — недовольно бурчит один из аистят. Он говорил то же самое, когда им приходилось есть водянистые омлеты из плохого яичного порошка — вот то действительно была гадость. Теперь «клака» поставляет им продукты намного лучшего качества, чем те, что они могли добыть сами. И все равно находятся недовольные.

— Прошу прощения, — язвит Хэйден. — Завтра будет шведский стол с морепродуктами. Я лично прослежу, чтобы вам, сэр, достались крабовые ножки и черная икра.

Мальчишка показывает ему средний палец и дальше заглатывает свою вафлю.

Уже две недели, с того дня, когда они прибыли на заброшенную электростанцию, Хэйден не только заведует продуктовой кладовой, но и надзирает за приготовлением пищи — по той простой причине, что предыдущий шеф-повар погиб в атаке на «Лошадиный Ручей». Похоже, все последние должности Хэйдена переходят к нему от павших на поле боя.

С каждым «освобожденным» лагерем настроение аистят становится мрачнее и взрывоопаснее. Все больше угрожающих взглядов, все больше драк из-за пустяков; новые проблемы у ребят, у которых и до того проблем было выше крыши. Последняя боевая операция оставила после себя оцепенение и неопределенную ноющую боль, подобную фантомной боли в ампутированной конечности. Хотя число аистят выросло, новые люди не в состоянии заполнить вакуум, оставшийся на месте павших. И ни малейшей возможности предугадать имена и количество тех, кто не вернется со следующей операции.

По-прежнему сохраняется группа преданных сторонников Верховного Аистократа. Когда Старки взвинчивает толпу речами до градуса, при котором и сам впадает в экстаз, эти ребята стараются компенсировать общий упадок духа, крича во всю мочь, но их усилия все менее и менее эффективны.

— Где они, Хэйден?

Он поворачивается и видит девочку — та швыряет тарелку на стоящую рядом тележку для грязной посуды; тарелка падает с сердитым стуком — этакий вопросительный знак в конце реплики. Хотя это не вопрос, а явное обвинение. Девчонка — бывшая обитательница лагеря «Холодные Ключи», того самого, директор которого убедил всех и каждого, будто Хэйден работает на юновласти. Эти ребята до сих пор придерживаются мнения, что он предатель. Но в их ненависти есть и позитивная сторона: она держит его начеку, не дает расслабиться.

— Где что? — переспрашивает Хэйден. — Ты имеешь в виду сосиски? Закончились. Зато бекона хоть отбавляй.

— Не прикидывайся дурачком. Ты сказал, что Старки ушел с группой, но я поспрашивала и выяснила, что нет только его, Бэм и Дживана. Это не те люди, с которыми он пошел бы в разведку. Сдается мне, ты как-то связан с их исчезновением.

Стычка привлекает внимание других ребят. Один парнишка встречается с Хэйденом взглядом и закатывает глаза, будто говоря: «Я на твоей стороне. Эти типы из «Холодных Ключей» — сплошь придурки». По мере вливания в батальон новых сил голоса ненавистников из «Холодных Ключей» становятся все менее и менее слышными. Хейден уверен, что даже присутствие этих ребят не помешало бы ему стать здесь лидером, если б он захотел. К счастью, он не хочет.

— Любой, у кого сохранилась хотя бы половина мозгов, сообразил бы, что Старки нужен командир штурмовой группы, чтобы определить масштабы операции, и хакер, чтобы взломать систему безопасности; иначе при атаке погибнет больше наших людей. — Хэйден подчеркивает слово «погибнет». Что оказывает нужный эффект. Ребята, сидящие с девчонкой за одним столом, беспокойно ерзают, как будто к ним в штаны налезли пауки.

— А на кой ляд нам еще один лагерь? — задает вопрос Элиас Дин, парень из тех, кто режет правду-матку. — Мы что — мало их понаосвобождали?

Хэйден улыбается. Ребята озвучивают свои сомнения вслух! Очень хороший знак.

— Старки говорит, что будем освобождать, пока не исчезнет одно из двух: либо лагеря… либо мы.

Нашествие пауков ширится и охватывает другие столы. Пауки из тех, что больно кусаются.

— Не сегодня-завтра они подготовятся как следует, — бурчит кто-то. — Мы и в ворота войти не успеем — одно мокрое место останется…

— Старки, конечно, гений, и все такое, — говорит Элиас, — но это немного слишком, а, как думаешь?

— Думать — не мое дело, — отвечает Хэйден, — хотя время от времени это со мной случается. Кстати, рад, что и с тобой тоже.

На этом он замолкает — сказанного достаточно. Не хватает еще, чтобы его обвинили в подстрекательстве к неповиновению.

«Разведывательная» группа возвращается около полудня.

— Вернулись! — кричит часовой, оставляя свой пост у ржавых ворот и вбегая внутрь станции. Поначалу Хэйден решает, что их план дал осечку или, возможно, Бэм с Дживаном отменили его, поняв, что дело не выгорит. Может, садовник, их сообщник, не явился — а его роль очень важна: его присутствие придает всей акции ощущение подлинности. Но когда Бэм с Дживаном входят в помещение, Старки с ними нет — на сей факт часовой, парнишка не слишком наблюдательный, не обратил внимания.

— Где Старки? — звучит закономерный вопрос, и не от одного аистенка, а от многих. Народ перешептывается, не осмеливаясь спросить Бэм или Дживана. Аистята перепуганы. Полны надежды. Разозлены. Словом, в них кипит слишком много разных эмоций, сразу не разберешься.

Хэйден осторожно приближается к прибывшим, зная, что за ним наблюдают. За всей их троицей в этот момент следят особенно пристально.

— Только не рассказывайте, что вас застигла буря на горном перевале и вам пришлось поступить как партии Доннера, — говорит Хэйден. — Если вы съели Старки, надеюсь, оставили мне кусочек грудинки?

— Не смешно, — отрезает Бэм немного слишком громко, так что Хэйден понимает — это она для виду. — На нас напали орган-пираты. Повезло еще, что мы вышли из переделки с целыми шкурами. — Она замолкает. Тем временем к ним подходят все новые и новые ребята, влекомые необъяснимым притяжением трагедии. — Они узнали Старки. Нас с Дживаном транкировали и бросили. Очнулись — а Старки нет. Они забрали его.

Ни ахов, ни криков, лишь молчание. Дживан пытается улизнуть, не желая оставаться в центре внимания, но Бэм крепко держит его за плечо — не вырваться.

— Старки забрали? — пищит один маленький аистенок. Хэйден припоминает — мальчуган с трудом поднимал свое оружие во время последней военной операции.

— Мне жаль, — отвечает Бэм. — Мы не смогли помешать.

И, к изумлению Хэйдена, глаза Бэм заволакиваются слезами. Либо она очень хорошая актриса, либо хотя бы частично ее эмоции настоящие.

— И что теперь? — спрашивает кто-то.

— Продолжим без него, — отвечает Бэм с едва различимыми властными нотками в голосе. — Всем собраться в турбинной. Необходимо принять кое-какие решения.

Молва о случившемся разносится быстро, и мрачная безнадежность постепенно отступает по мере того, как каждый проникается идеей мира без Старки. Три девицы из его личного гарема то утешают друг друга, то бранятся. Они единственные, кто искренне скорбит по пропавшему. Даже Гарсон Де-Грютт и прочие приверженцы вождя быстро забывают о трауре и начинают соревноваться за лидерство в новой иерархии. Но когда чуть позже Бэм обращается к народу, она держится с таким авторитетом, что каждому ясно, кто теперь командир. С этого момента борьба пойдет только за места ниже ее позиции.

Бэм не столько произносит речь, сколько объясняет, как обстоят дела. Это не полубезумный воинственный клич, какого можно было бы ожидать от Старки. В ее словах — отрезвляющая доза суровой действительности. Три основных тезиса:

• Мы — банда отщепенцев, за головы которых назначена награда.

• Наши друзья-хлопатели — хуже, чем наши враги.

• Если мы намерены остаться целыми и невредимыми, надо прекратить нападения на заготовительные лагеря. Немедленно.

И хотя кое-кто начинает хорохориться и призывать к отмщению — наверняка это то, чего хотелось бы Старки — их голоса слабы и не находят отклика у других ребят. Декларация Бэм кладет конец их самоубийственной военной кампании, и теперь у аистят новая цель — выжить. А с такой целью не поспоришь.

— Отличная работа! — хвалит Хэйден, застав Бэм в оружейной одну. — А мне ты расскажешь, что произошло на самом деле?

— Сам знаешь. Твой план произошел, вот что. Все сработало, Старки угодил прямиком в ловушку, как ты и говорил.

Бэм рассказывает о видеоклипе, предусмотрительно заложенном в компьютер, скопированном и размещенном на множестве виртуальных серверов. Что-то вроде ядерных сил сдерживания. Если Старки взбрыкнет, ему не поздоровится.

— А вдруг он возьмет и заявится обратно? — спрашивает Бэм. — Уверен, что он этого не сделает?

Конечно, ни в чем нельзя быть уверенным на 100 процентов, но Хэйден не сомневается:

— В борьбе между эго и желанием отплатить победит эго. Имидж для Старки важнее мести. Возможно, он попытается, но для этого ему сначала понадобится вновь сколотить себе армию.

Бэм кривит рот, но мина выходит не такой устрашающей, как раньше.

— Меня прям бесит, что ты знаешь Старки лучше, чем я!

— Судить о характерах — мой конек, — отзывается Хэйден. — Кстати, большинство людей не разглядело бы в тебе ничего, кроме агрессии и необходимости в дезодоранте посильнее, но мне кажется, что из тебя выйдет почти такой же хороший предводитель, как Коннор на Кладбище.

Бэм одаривает его поддельно сердитым взглядом.

— Ты хоть раз пробовал сделать комплимент и при этом не превратить его в оскорбление?

— Не-а. Это выше моих сил. В чем и заключается мой шарм.

Бэм снова принимается разбирать сваленное грудой оружие, Хэйден помогает ей. Они проверяют, разряжено ли оно, стоит ли на предохранителе. Когда дело касается смертельно опасных огневых средств, осторожность не может быть излишней.

Бэм на мгновение приостанавливается, глядя на кучу стволов перед ними.

— Ясное дело, у Старки от неограниченной власти крыша съехала, — говорит она. — Но то, что он делал… Ну, было ведь не только плохое. У нас более пятисот человек, которые были бы сейчас разобраны на запчасти, если бы не он, и это не считая не-аистят, что мы освободили из лагерей.

Хотя Хэйден не склонен оправдывать тиранию, он решает не спорить.

— Если брать общую картину, то, возможно, цель оправдывает средства, — он пожимает плечами, — а возможно и нет. Зато теперь я точно знаю, что больше никого не повесят, не застрелят, словом, не казнят во имя справедливости, как ее понимал Мейсон Старки. Да, не забудь: мы только что предотвратили поголовное истребление ни в чем не повинных детей.

— Которых теперь расплетут согласно графику, — подхватывает Бэм.

— Но это сделаем не мы.

В оружейную заходит несколько аистят — сдать свои пушки. Бэм благодарит, и они торопятся убраться, обрадовавшись, что это теперь не их забота. Решено, что отныне аистята сохранят ровно столько оружия, сколько надо для обороны — на случай если понадобится защищаться. Остальное они бросят здесь, на станции, когда уйдут; а уходить им нужно как можно скорее. Заправилы «клаки» скоро узнают, что Старки больше нет, а там поди догадайся, что они предпримут. Может, спустятся с небес целой армадой вертолетов без опознавательных знаков и сотрут их всех в порошок. С них станется.

— Я собираюсь назначить Гарсона Де-Грютта своим заместителем, раз ты отказался, — сообщает Бэм.

— Спятила?!

— Ну да, раньше он был как заноза в боку, но он уважает власть и выполняет приказы. Теперь, когда Старки нет, думаю, Гарсон — очень ценный кадр. К тому же, дела отвлекут его от мыслей об Абигейл — она бросила его, знаешь?

Хэйден смеется:

— Кухонные будни способны разрушить любые отношения! — И тут он становится абсолютно серьезен, что для него совсем не характерно. — И что теперь?

Его планы относительно Аистиного батальона дальше устранения Старки не шли.

— Я организовала аистят на поиски убежища. Мест, где можно спрятаться, навалом. Как только найдем подходящее, затаимся, а там видно будет.

— Желаю удачи, — говорит Хэйден.

Она окидывает его привычно подозрительным взглядом:

— Ты не идешь с нами?!

Хэйден преувеличенно тяжко вздыхает.

— Как бы мне ни хотелось насладиться ролью серого кардинала, заправляющего делами вместо тебя, пришло время поискать другую работенку. Вообще-то, я подумывал сколотить собственную маленькую бригаду и возобновить радиопередачи, раз уж подкасты стираются из Сети через пару часов после того, как я их выпускаю.

Бэм ржет:

— Хэйден, да твои радиопередачи никогда не выходили за пределы Кладбища! К тому же, их никто не слушал, кроме тебя самого!

— Ты права — я обожаю слушать собственный голос. Но теперь я рассчитываю расширить аудиторию с помощью Дживана и других членов нашей отборной команды. Мы будем Рупором Молодежного Восстания. Сокращенно РМВ. Потому что аббревиатуры всегда производят впечатление на публику.

Бэм качает головой.

— Ну и странная же ты птица, Хэйден.

— Это говорит аистенок по имени Бэмби.

Бэм одаривает его искренней широкой улыбкой. Редкостное зрелище.

— Назовешь меня так еще раз — башку оторву.

Он приходит в сознание ночью. Транк украл у него целый день! Сеется непрерывный моросящий дождь; Старки весь дрожит, он на грани гипотермии, но собирается с силами и заставляет себя мыслить четко. От его последующих действий зависит, выкрутится ли он из создавшегося тяжелого положения. Чтобы согреть тело, Старки заимствует частичку жара у своего пылающего духа. Адреналин гнева.

Быть свергнутым, лишиться власти — у обычного человека это вызвало бы чувство невыносимого унижения. Но с Мейсоном Майклом Старки все иначе. Возможно, потому, что сердцевина его существа превратилась в подобие мощного завихрения инь-ян: амбиции в ней переплелись с праведным негодованием. Эти движущие силы заполнили его и не оставили места для унижения. Все, что чувствует Старки — это ярость при мысли о предательстве и страстное желание вернуть утерянную власть. Она принадлежит ему по праву! Он заслужил ее. Измена — самое тяжкое преступление в любом обществе, и Старки заставит виновных расплатиться.

Он снова станет вождем аистят. Может быть, не сегодня, но скоро. Время терпит. За его спиной стоят деньги и влияние хлопателей; он знает, как войти в контакт со своими покровителями, так что есть у него и надежда, и друзья. Дандрих дал ему номер, по которому можно позвонить в чрезвычайной ситуации, а куда уж чрезвычайнее, чем эта.

Но сначала надо убраться с холода. Найти какое-нибудь пристанище. Даже в свои самые мрачные моменты Старки и помыслить не мог, что будет отброшен обратно в режим примитивного выживания. «Они забрали у меня все!» — думает он, но подавляет эту мысль, не давая ей укорениться. Старки презирает тех, кто жалеет себя. Он так низко не опустится!

Да, будет нелегко. Он — враг общества номер один. Нет такого места, где бы его немедленно не узнали. Он станет добычей первого попавшегося владельца телефона, обуреваемого жаждой заполучить огромную награду, предложенную за его поимку. Ценность Старки теперь во много раз превосходит ту, что когда-либо видели в нем его приемные родители.

Его будущее зависит от телефона: первый же попавшийся аппарат либо станет его спасением, либо приведет к гибели в зависимости от того, кто успеет набрать номер первым — Старки или владелец телефона, который, скорее всего, сразу же кинется звонить в полицию.

Все еще заторможенный после транка, Старки пробирается через лес к шоссе, заставляя свои закоченевшие ноги двигаться быстрее, чтобы согреться; однако его по-прежнему трясет при каждом шаге. Пройдя по шоссе мили полторы, он доходит до сервисной зоны и торопится в благословенное тепло магазина при бензоколонке. Быстро охватывает взглядом находящихся здесь людей: отталкивающего вида продавца; семью, спорящую, какие вкусности купить; старикана в замурзанных джинсах, пытающегося наскрести мелочи на лотерейный билет. Никто не обращает внимания на Старки. Он проскальзывает в туалет и запирает дверь. Усевшись на унитаз, полностью одетый, обезвоженный настолько, что ему даже помочиться нечем, Старки пытается взять свое тело под контроль и постепенно перестает дрожать. На это уходит довольно много времени, так что продавец в конце концов колотит в дверь:

— Эй, приятель, с тобой там все в порядке?

— Да. Уже выхожу.

Он сидит в туалете еще минуту, сгибая и разгибая пальцы здоровой руки, потом встает. Похоже, транк уже весь выветрился. Старки возвращается в торговый зал, где уже другая семья бурно обсуждает, какое лакомство купить, и женщина у кофейного автомата никак не может понять, где кофе без кофеина, а где обычный. Продавец занят — принимает у какого-то толстяка плату за бензин. Старки начинает действовать.

Он выходит наружу. Здесь толстого владельца ждет его машина; шланг все еще тянется от колонки к бензобаку. И — о чудо! — внутри на консоли стоит в заряднике телефон. Старки рвет дверцу, но не успевает еще дотянуться до телефона, как из темноты заднего сиденья раздается мальчишеский голос:

— Эй! А ну проваливай! Папа! Папа! Сюда!

Старки съеживается, но отступать поздно.

— Извини, приятель. — Он выхватывает телефон из зарядника.

Пацан продолжает вопить, и из магазина выскакивает его папаша.

Старки материт себя за прямолинейность действий. Тоже мне фокусник-манипулятор! Он всегда гордился своей сноровкой, тем, как незаметно помещал в чужие карманы или выуживал из них часы, кошельки, телефоны. До чего он дошел — вынужден красть вещи таким неэлегантным образом!

Толстяк устремляется к Старки, и тот кидается в поросшее высокими сорняками поле за магазином. Он мчится еще долго после того, как крики пацана и его взбешенного, но тяжеловесного и неповоротливого папаши затихают вдали.

Уверившись, что погоня отстала и кругом нет посторонних глаз, Старки проверяет телефон. На короткое мгновение он пугается — а вдруг тот запаролен? К счастью, толстяк не ожидал, что кто-то стырит его телефон прямо из машины. Старки набирает номер, который ему дали на случай осложнений. После двух звонков бесцветный голос отзывается стандартным «Алло?».

— Это Мейсон Старки. Случилось непредвиденное. Мне нужна помощь.

Он быстро, в нескольких словах, обрисовывает ситуацию. Спокойный голос на том конце говорит:

— Оставайся на месте. Мы придем за тобой.

Следуя полученным инструкциями, Старки не выключает телефон — его сигнал послужит пеленгом. Не проходит и часа, и с ночного неба спускается вертолет. Он, будто пресловутый аист, отнесет Старки в место, где его примут с распростертыми объятиями.

Старки понятия не имеет, куда его привезли. В какой-то город — это все, что он понял. Контуры строений, смутно вырисовывающиеся на фоне едва посветлевшего неба, ни о чем ему не говорят. Единственное, что он заметил — город лежит около большого водоема. Здесь холоднее, чем там, откуда его забрали; об этом свидетельствует порыв пронизывающего ветра, ворвавшегося в открытую дверцу вертолета, когда они сели на крышу высотного здания. Впрочем, по масштабам небоскребов, здание не из самых высоких, среднее.

Старки знал, что движение хлопателей хорошо организовано и солидно финансируется, но чтобы у него была такая штаб-квартира, да еще и расположенная у всех на виду… Старки задумывается. В его представлении хлопатели — маргиналы, контркультура, их место — в потайных комнатах на задах сомнительных клубов. То, что у них имеется собственное офисное здание, почему-то не успокаивает, а совсем наоборот. Логотип — Старки разглядел его при подлете — простой, он никогда его раньше не видел. Всего лишь три буквы: «ГЗП». Мало ли что эта аббревиатура может означать.

Два человека в черных костюмах, амбалы поперек себя шире — явные бёфы-телохранители — эскортируют Старки по ступеням вниз, к лифту, который уносит их на тридцать седьмой этаж. Бывшего вождя аистят препровождают в конференц-зал со стульями, обитыми черной кожей, и длинным столом из голубого мрамора. В помещении никого нет.

— Ожидайте здесь, — говорит один из телохранителей. — За вами скоро придут.

В комнате только одна дверь, которую охранники, уходя, запирают, и Старки остается в одиночестве. Высокие, от пола до потолка, окна выходят на восток; однако стекла в них матовые, рифленые — пропускают рассеянный свет, но препятствуют обзору. Светопроницаемые, но непрозрачные. Встающее солнце выглядит сквозь них размытым золотым пятном.

В вертолете Старки тоже был один. За все время пилот, изолированный в своей кабине, не сказал ему ни слова, кроме «пристегнитесь». Тот факт, что хлопатели так быстро выслали за ним спасателя, а потом поместили в этой роскошно обставленной комнате в своем святая святых, свидетельствует, что его ценят и уважают. И все же в Старки шевелится беспокойство — непонятное и такое же смутное, как свет, проходящий сквозь непрозрачные стекла.

Никто не приходит.

Спустя час Старки подступается к двери и безуспешно пытается расковырять замок найденной на полу скрепкой. Несмотря на то, что он мастер по взлому замков, этот ему не поддается.

— Эй! — кричит он. — Я все еще здесь, на случай если вы забыли! Эй, кто-нибудь, выпустите меня!

Он колотит в дверь — чем больший тарарам он устроит, тем скорее кто-нибудь придет, чтобы утихомирить буяна.

Никакой реакции. Весь этаж словно вымер. Или, может, тут очень хорошая звукоизоляция. Вне себя, Старки начинает с грохотом опрокидывать стулья. Но ведь если в здании никого нет, то сколько ни буйствуй — толку не добьешься. Наконец, не желая, чтобы его отругали за учиненный беспорядок, он расставляет стулья обратно. Изнуренный, он садится, кладет руки на стол и опускает на них голову. Через пару секунд он уже спит.

Ему снится Бэм. Она смеется над ним и подстрекает к тому же других. Он дает по ней очередь из автомата, но из дула вылетают только цветочные лепестки, мармеладки и попкорн, отчего все ржут еще громче. И тут Хэйден вырывает автомат из рук Старки и засовывает ствол ему в нос — так глубоко, что тот вонзается свергнутому вождю в мозг. «Ну-ка прочистим тебе пазухи!» — говорит Хэйден, и поднимается такой хохот, что можно подумать, будто гогочет целый стадион.

Чья-то рука мягко встряхивает его за плечо и милосердно вытаскивает из кошмара.

— Старки!

Он поднимает осоловелые глаза и видит холеного мужчину с аккуратной бородкой, черной с проседью. Дандрих.

— Наконец-то, — хрипит Старки.

— Я распорядился, чтобы тебя проводили куда-нибудь, где ты мог бы отдохнуть до моего прибытия, — ласково произносит он. — Приказы, однако, зачастую оставляют широкие возможности для интерпретации.

— Не мешало бы кое-кого уволить!

Дандрих призадумывается.

— Или по меньшей мере наложить взыскание. Но как бы там ни было, я надеюсь, ты отдохнул. Наверняка ты совсем измотался после того, что тебе пришлось пережить.

Старки разминает затекшую шею, пока Дандрих наливает ему воды из хрустального графина, которого здесь раньше не было.

— Что это за место такое? — интересуется Старки.

Собеседник протягивает ему стакан.

— Пожалуй, самое подходящее название — «тайное убежище».

— Какое же оно тайное, когда торчит посреди города?

— Не только беглые расплеты умеют скрываться в больших городах, друг мой, — говорит Дандрих, по-свойски присаживаясь рядом со Старки. — Для горожан большинство строений невзирая на их размеры — это лишь препятствие между домом и работой. В городах удобство и анонимность идут рука об руку. Но мы здесь не для того, чтобы разговаривать о нашей штаб-квартире, не правда ли?

Старки приступает прямиком к делу:

— Меня предали. Я знаю, кто эти изменники. Нужно расправиться с ними, если мы хотим сохранить Аистиный батальон.

Дандрих — сама безмятежность.

— Путчи штука неприятная. Если, разумеется, их устраиваешь не ты сам.

Старки вспоминает о перевороте, учиненном им самим на Кладбище. Как аукнется, так и откликнется. Вот только время бунтовщики выбрали неподходящее.

— Ничего удивительного, что после разгула в «Лошадином Ручье» кое-кто из аистят потерял мотивацию, — произносит Дандрих.

— Они сделали компрометирующую видеозапись, но с вашей помощью я смогу всех убедить, что это фальшивка. Дайте мне побольше людей и оружия, и я верну контроль над аистятами, а потом накручу их на пользу делу.

— Ни к чему. Последние атаки Аистиного батальона были столь успешны, что мы решили: надобность в ваших дальнейших действиях отпала.

— А как же «Мышиный Обрыв»?

— Никак. После «Лошадиного Ручья» это был бы шаг назад. «Лошадиный Ручей» — ваш звездный час, — говорит он с улыбкой, которая постепенно из теплой становится нейтральной. — Вы были бесподобны, но теперь ваша роль сыграна.

Старки трясет головой:

— Да, но в стране еще осталось девяносто два заготовительных лагеря! Я нужен вам, чтобы уничтожить их!

— Мейсон, ты забываешь, что в наши намерения не входит разрушение абсолютно всех лагерей.

Старки поднимается на ноги.

— Зато в мои входит!

Выражение лица Дандриха становится ледяным.

— Потакать юнцам в удовлетворении их властных амбиций — не наша задача.

Странное дело — немигающий взгляд этого тщедушного человека, почти старика, внушает бывшему вождю аистят страх.

— Так что, это все? Со мной покончено? Просто возьмете и выбросите меня на помойку?

Это предположение вызывает у Дандриха смех, и его лицо смягчается.

— Ну что ты, конечно нет! Разве можем мы выбросить на помойку такую ценность как Мейсон Старки? Ты еще послужишь нашему делу.

— К чертям собачьим ваше дело! Как насчет моего дела?

— Мудрый генерал знает, когда пора заканчивать кампанию. — Дандрих широко разводит руками. — Взгляни, чего ты достиг! Твои мечты сбылись — ты стал живой легендой. Освободил сотни расплетов. Спас множество аистят. Отважно боролся за свои идеалы. Разве этого не достаточно?

Может, он и прав, но для Старки непереносима мысль, что его выгнали взашей, а теперь еще и лишают возможности отомстить. Он грохает кулаком в стол.

— Они должны заплатить!

Дандрих невозмутим.

— Заплатят. Дай время.

Старки пробует взять себя в руки. На Кладбище терпение было самым его ценным качеством. Когда он успел его утратить? Он делает глубокий вдох, потом еще один. Если сейчас он обуздает свою жажду мести, то когда настанет час, расплата будет гораздо ужаснее и принесет намного больше удовлетворения. Пусть его предали, но то добро, которое он совершил, останется навсегда. Вот о чем нужно помнить. И в этой странной организации, ратующей за хаос и разрушение, он найдет свое место. Он придумает способы, как заставить здешний механизм работать на него, Старки. Так же, как он сделал это на Кладбище.

— Ты был предметом долгих дискуссий, — продолжает Дандрих, — и мы пришли к заключению, что наилучшим образом твой потенциал может реализоваться в подразделении, занимающемся привлечением средств.

— Привлечением средств?

— Есть множество людей, желающих завязать с тобой весьма тесные отношения, — говорит Дандрих. — Важные персоны — одни очень богаты, другие очень влиятельны.

— И вы… познакомите меня с этими людьми?

— Не лично, но смею уверить — ты попадешь в хорошие руки. — Дандрих открывает дверь, за которой ждут двое амбалов в костюмах. — Мои сотрудники проводят тебя к месту твоего нового назначения. — Он пожимает руку Старки. — Спасибо за все, что ты сделал. Я рад, что наши дороги пересеклись и пусть на время, но наши цели дополняли друг друга. Всего хорошего, Мейсон.

И он оставляет Старки на попечение двух дюжих телохранителей. Те провожают Старки в лифт, который возносит их обратно к вертолетной площадке на крыше.

— Куда я отправляюсь, если не секрет? — спрашивает Старки у одного их стражей, на вид более интеллигентного.

— Э-э… насколько я понимаю, во много разных мест.

Вот и отлично. Путешествовать с шиком? Он легко к этому привыкнет.

Одним походом на почту не обойдешься, потому что писем слишком много. Грейс решает разделить их на три части и не отправлять из одного и того же места — нужно, чтобы на конвертах значились разные почтовые индексы отправителя. Она складывает письма в хозяйственную сумку, достаточно большую и прочную, чтобы управиться со всем за три ходки.

— Так будет менее подозрительно, — объясняет она Соне. — Если главному почтмейстеру, или как там он называется, придет в голову проследить путь этих писем, он не будет знать, где искать, кроме как вообще в Акроне, а Акрон — город большой, не Нью-Йорк, конечно, но все равно большой…

Соня отмахивается:

— Делай как знаешь. Проваливай, пока не заговорила меня насмерть!

Грейс только рада — она любит, когда устройство дел оставляют на ее усмотрение. Главное, чтобы в устройстве было поменьше электроники, не то что в том орган-принтере. Она знает — поручение займет целый день, но это даже неплохо. Дело важное и к тому же позволяющее ей убраться из подвала на долгое время.

Все проходит без сучка без задоринки. Сегодня воскресенье, почта закрыта, но это ничего: Грейс наведывается ко множеству почтовых ящиков в случайно выбранных местах. К вечеру после двух ходок она опустила письма в двенадцать ящиков, принадлежащих трем разным почтовым округам.

И лишь на обратном пути, когда она идет домой за последней партией писем, происходит нечто из ряда вон. Уже поздние сумерки, ближе к ночи, чем к дню, и Грейс начинает склоняться к мысли, что третьей партии придется подождать до завтра. Загораются фонари, отчего тени становятся гуще. И там на углу, под одним из фонарей поблизости от входа в Сонину лавку, стоит кто-то, кажущийся знакомым. Очень знакомым. Грейс видит только профиль, но этого достаточно.

— Арджи? — вырывается у нее. — Арджи, это ты?

Ее охватывает невольная радость, но она тут же вспоминает, что произошло между ней и братом, когда они виделись в последний раз. Он ее не простил. Арджент не из тех, кто прощает. Подходя ближе, Грейс начинает подозревать, что с ним что-то не так. Осанка не та, фигура не та, как будто это вовсе и не Арджент… и все-таки это безусловно он. Вот сейчас она увидит его лицо, и…

Он поворачивается к ней.

— Здравствуй, Грейс.

Грейс срывается в крик. И причина не в том, что она видит, а в том, чего не видит. Девушка даже не чувствует, как в нее вонзается транк-дротик — до того она поглощена собственным криком. Она продолжает кричать, когда ноги ее подламываются и тело тяжело грохается на тротуар. Она продолжает кричать, когда затухает ее периферийное зрение. Продолжает кричать, проваливаясь в беспамятство.

Потому что когда он повернулся к ней, Грейс не увидела второй половины лица Арджента. Эта вторая половина принадлежала совершенно другому человеку.

Она поглощена своими любимыми довоенными рок-хитами и не слышит воплей Грейс в каких-то двадцати ярдах от магазина.

Спустя одну песню — как раз после наступления темноты — в лавку входит мужчина. Соня сдергивает наушники. Первый же взгляд на посетителя — и становится ясно, что человек этот какой-то уж очень странный. Причем неприятно странный. Слушая музыку, Соня перевешивала картины, так чтобы они не падали, мимоходом задетые каким-нибудь неуклюжим покупателем; и теперь она в уязвимом положении — слишком далеко от прилавка. Там, под прилавком, спрятан пистолет. Хозяйка лавки воспользовалась им лишь один раз, когда какой-то отморозок потребовал у нее содержимое кассы. Она вытащила ствол — и молодчик дал деру; даже стрелять не потребовалось. Сейчас странный посетитель стоит между ней и пистолетом.

Соня ставит картину, которую держит в руках, и старается выпрямиться несмотря на боль в бедре.

— Чем могу помочь?

Посетитель идет к ней. Соня всматривается и понимает, что в нем так ее насторожило: левая половина лица принадлежит мужчине среднего возраста, правая же, от подбородка и выше, — совсем другому человеку, гораздо моложе. Лицевые трансплантации — явление довольно распространенное, но при этом реципиент редко сохраняет донорское лицо в неприкосновенности. Однако таинственный посетитель по какой-то одному ему известной причине взял не только кожу, но и сохранил структуру лицевых костей донора. При взгляде на этого человека жуть берет, чего он, видимо, и добивался.

— Надеюсь, вы и правда сможете помочь мне, — говорит он, неторопливо приближаясь к Соне. — Я ищу один редкий стул — для комплекта. Каркас прочный, но несколько несбалансированный. Надежный, однако набивки многовато. Так сказать, раздутый от осознания собственной важности.

— Стулья вон там, в третьем ряду, — указывает Соня, хотя и поняла уже, что посетитель ищет здесь вовсе не мебель.

— Не будет его там, — отзывается незнакомец, глядя на нее в упор своими подчеркнуто разномастными глазами, один из которых, понятно, достался ему вместе донорской половиной лица. — Но не сомневаюсь, что он где-то поблизости. Этот обломок кораблекрушения называется Коннор Ласситер.

— П-ф… — Лицо Сони невозмутимо, как у игрока в покер. Она проталкивается мимо незнакомца без малейших признаков торопливости или страха. — Что Беглецу из Акрона делать в антикварной лавке? Уж не знаю, где он, но наверняка у него есть занятия поважнее, чем натирать мою мебель.

— Тогда, пожалуй, мне стоит расспросить Грейс Скиннер, — молвит он, — как только она придет в себя.

Теперь, когда посетитель остался за ее спиной, Соня делает рывок к спасительному прилавку. Одна беда — даже опираясь на трость, она не может передвигаться достаточно быстро.

Внезапно гремит выстрел. Пуля попадает в трость, та разлетается на куски, и Соня падает боком на дубовый пол. Бедро взрывается болью. Соня уверена — оно сломано. Последующие события происходят с молниеносной быстротой и в то же время странным образом растягиваясь, как в ускоренной съемке. Боль мешает старой женщине оценивать время правильно.

Незнакомец тащит ее по полу в заднюю комнату, и не успевает Соня осознать, что происходит, как ее бесцеремонно швыряют на стул, не способную даже пошевелиться от дикой боли в бедре. Двуликий прикручивает Соню к стулу цепочкой от старой висячей лампы, запутывая ее так, что освободиться теперь можно только при помощи ножниц по металлу.

Торопиться незнакомцу больше незачем, поэтому он вразвалочку, насвистывая незнакомую мелодию, выходит обратно в торговый зал, запирает входную дверь и, вернувшись, усаживается на старый сундук. «Интересно, там, внизу, слышали выстрел? — думает Соня. — Хоть бы у них хватило ума сидеть тихо, как мыши». Ее не заботит собственная жизнь, она беспокоится о своих подопечных.

— Ну что, — произносят обе половины жуткого лица, — поговорим о наших общих друзьях?

Заменив воспаленную, сожженную солнцем половину лица на здоровую, Джаспер Томас Нельсон чувствует себя новым человеком. Арджент, само собой, оказался очень несговорчивым донором.

— Ну ты же сам говорил, — втолковывал ему Нельсон перед тем, как у молодого человека забрали нетронутую часть лица, — что мы как две половины одного целого: моя — левая, твоя — правая.

Арджент, конечно, ныл, что вовсе не это имел в виду, но кого интересуют протесты донора?

И какое же это было удовольствие — увидеть выражение лица Грейс Скиннер! Весьма приятный бонус. Еще интереснее будет взглянуть на физиономию Ласситера, когда они наконец встретятся.

Грейс он угостил быстродействующим, краткосрочным транком. Примени он транк посильнее и помедленнее, она бы орала и орала, чем привлекла бы внимание посторонних. А так ей никто не пришел на помощь. Нельсон зашвырнул ее в густую живую изгородь с глаз долой, а сам направился в антикварную лавку, где, согласно данным следящего чипа, девица проводила все свое время — в смысле, до сегодняшнего дня, когда вдруг отправилась шляться по всему Акрону.

В первые же мгновения своей встречи со старухой — владелицей магазина Нельсон прочел по ее лицу все, что ему необходимо было узнать: Ласситер здесь, или был здесь, или прячется где-то поблизости; и Нельсон готов побиться об заклад, что тот мерзкий десятина-хлопатель тоже здесь. Орган-пират не смог бы сказать, что принесет ему большее удовлетворение: отправить Беглеца из Акрона на запчасти или медленно, с наслаждением замучить насмерть Лева Калдера за его фокусы на Кладбище. Это послужит гаденышу наказанием за то, что украл Ласситера и бросил транкированного Нельсона на обочине дороги на милость хищников и безжалостного аризонского солнца.

Все, что Нельсон сказал старухе в торговом зале ее лавки, служило одной цели — привести ее в смятение, заставить невольно выдать что-нибудь. И судя по ее реакции, у него это получилось. В яблочко.

Сейчас старуха в его заботливых руках. Остается только вытянуть из нее нужные сведения — задачка намного проще, чем охота за Ласситером на Кладбище. Это будет легкая прогулка, и, небо свидетель, после всех своих мытарств Нельсон ее заслужил.

Этот человек — не юнокоп. Даже орган-пиратом его можно назвать лишь с натяжкой. Соня знает — с ним что-то капитально не так. Внутри он еще более уродлив, чем его ужасающая харя.

— Если верить средствам массовой информации, сладкая троица снова вместе, — говорит он. — Коннор Ласситер, Лев Калдер и Риса Уорд. Надеюсь, ты это подтвердишь.

Соня отмечает его взгляд, скользящий по запасам продовольствия, которыми забита каморка. Она проклинает себя за то, что не перенесла их в подвал.

— Да ты, похоже, тут целую орду кормишь. ДПРовское убежище, вот это что такое. А я думал, их уже не осталось.

Соня не отвечает. Коврик под сундуком аккуратно разглажен; ни малейших признаков того, что сундук недавно двигали. Или что под ним люк в подвал. Ясное дело, этот тип подозревает, что здесь укрываются беглые расплеты, но где, он не имеет понятия.

Не услышав от Сони ответа, двуликий вздыхает, встает и подходит к ней.

— Не думай, что мне доставит удовольствие то, что я собираюсь сделать, — говорит он. — Просто деваться некуда. — С этими словами он изо всех сил придавливает большим пальцем ее левое бедро как раз в месте перелома.

Боль не просто непереносима — она немыслима. Соня пытается задушить вопль, но он слабым дрожащим стоном прорывается сквозь стиснутые зубы. В глазах извиваются темные черви, грозящие пожрать ее, но отступают, когда мучитель убирает палец и отходит, чтобы оценить результат своих усилий. Боль, однако, никуда не девается, и Соня чувствует себя совсем слабой — такой она еще никогда в жизни не была. Ах как бы ей хотелось всадить расщепленный конец своей трости прямо в украденный глаз этого подонка!

— И снова — где Коннор Ласситер?

Соня по-прежнему не отвечает. Пусть ее убивают, она не заговорит. Вот сейчас он опять подступится к ней и возобновит пытку… Но вместо этого мучитель поворачивается к сундуку и уверенно отпихивает его ногой в сторону, после чего откидывает коврик и являет миру люк в подвал.

— Ты думала, я дурак? Я же был юнокопом — хорошим юнокопом. Я только вошел сюда и нюхом учуял, где тут тайник. И сколько же этих вонючек у тебя там, внизу, а? Десять? Двадцать?

С Соней эта тактика намного более эффективна, чем пытка, и ублюдок это знает.

— Не трогай ребят! Ты здесь не ради них! — напоминает она.

— Твоя правда.

Он присаживается на край стола, совсем близко от своей жертвы. На столе стоит чаша, полная старинных зажигалок — Соня полировала их, подготавливая для продажи. Мерзавец вытаскивает одну — серебряную с эмалевой алой розой, лепестки которой похожи на пламя.

— Мне по-настоящему жаль тебя, — говорит он. — Старушка, кормящая голубей и позволяющая им размножаться и распространять заразу. — Он щелкает зажигалкой и наблюдает за пляшущим язычком пламени. — Ты бедная заблудшая душа, отдающая город на растерзание крысам, потому что думаешь, будто их вид под угрозой вымирания. — Он издевательски поводит горящей зажигалкой в опасной близости от ее лица, и Соня не в силах помешать ему. — Ты уже достаточно стара, чтобы помнить, как все это было. Люди боялись нос из дому высунуть от страха перед сорвавшимися с цепи подростками, в то время как другие люди без всякой на то необходимости умирали от различных заболеваний — от порока сердца до рака легких. — Он снова щелкает зажигалкой, гася огонек, но не кладет ее на место. — Я поражаюсь таким, как ты: неужели вы не видите, что расплетение — это благо?

И хотя Соне не хочется удостаивать негодяя ответом, сдержаться ей не удается:

— Эти дети — человеческие существа!

— Были, — поправляет он. — Каждый из них расценивается не только обществом, но и собственными родителями как бесполезный мусор. С чего ты взяла, что ты умнее других?

— Ты закончил?

— Зависит от некоторых обстоятельств. Коннор Ласситер — он там, внизу, с остальными пташками?

Соня обдумывает свой ответ и решает, что в ее положении, пожалуй, полезней всего будет полуправда.

— Коннор покинул голубятню. Был да весь вышел. Он предпочитает не торчать в одном и том же месте слишком долго.

— Тогда ты не станешь возражать, если я проверю, а?

Он сует зажигалку в карман и вытаскивает пистолет, затем второй; проверяет обоймы. Один, должно быть, заряжен транком, другой — боевыми патронами. Судя по тому, как выстрел раздробил ее трость, Соня приходит к выводу, что пули в этих патронах — разрывные, верная смерть. Миниатюрные гранаты, взрывающиеся при контакте. У ее подопечных нет ни шанса.

И тут ей в голову приходит отчаянная идея.

— Коннор ушел… но Лев Калдер остался. Я сделаю так, что он поднимется наверх, только ты должен уйти и не трогать моих расплетов.

Он улыбается.

— Вот видишь, это оказалось не так трудно. Я верил, что с тобой можно договориться. — Он подходит к крышке люка и наклоняется над ней. — Уж постарайся, — говорит он Соне, — будь убедительна. Если я уйду отсюда с Левом, обещаю: остальной выводок не пострадает.

С этими словами он поднимает крышку и кивает Соне.

— Лев! — кричит Соня. — Лев, поднимись, пожалуйста, наверх. Мне нужна твоя помощь.

Нет ответа.

— Попытайся еще раз и проникновенней, — шепчет двуликий.

— Лев! Тащи сюда свою задницу! — снова зовет Соня, на этот раз громче. — У меня мало времени!

И Соня закрывает глаза в безмолвной молитве: хоть бы ребята оказались достаточно сообразительными, чтобы понять происходящее и сделать то, что необходимо сделать!

За четыре минуты до того, как открывается люк в подвал, Риса слышит выстрелы и глухой звук падения — что-то или кто-то валится на пол. Это слышат все обитатели подполья и мгновенно застывают, как статуи.

— Тс-с! Никому не двигаться! — приказывает Бо. И шепотом: — И не говорить!

Внезапно у всех возникает чувство, будто пол под ногами — вернее, над их головами — превратился в тонкий лед, который может треснуть от самого крохотного шажка. Первое, что делает Риса — инстинктивно оглядывается в поисках Коннора, но в следующий миг вспоминает, что его здесь нет. По словам Сони, он отправился «поставить точку в неоконченном деле», и хотя старая женщина не вдавалась в подробности, Риса догадывается, о каком деле речь. Так же, как тогда, когда он спас Диди, подобрав ее с чужого порога, Коннор импульсивно выбрал неправильный момент, чтобы свершить правильное дело. Риса мысленно обругивает его и одновременно возносит благодарственную молитву: по крайней мере, он сейчас не здесь.

Все взгляды обращены вверх: там кто-то тащит по полу какую-то тяжесть из торгового зала в заднюю комнату. Кого же это тащат — Соню? Или Грейс? Она ведь тоже где-то снаружи, тоже «ставит точку в неоконченном деле». Что если пуля попала по назначению? Что если кто-то из них убит?!

Бо выключает свет — весь, кроме одной тусклой лампочки, висящей на проводе в центре подвала, потому что полная темнота была бы совсем невыносима.

— Что нам теперь делать? — спрашивает Элли, девочка, всегда смотрящая на Рису как на высший авторитет.

— Слушайся Бо, — шепчет та. — Не двигайся и молчи!

Однако, вопреки собственным словам, Риса первая нарушает всеобщее оцепенение. Она пускается на поиски какого-нибудь оружия и находит гвоздодер. Остальные ребята, следуя ее примеру, тоже тихо снуют по подвалу и подбирают что-нибудь, что сойдет в качестве оружия.

Риса замечает, как Бо примеривается взглядом к единственному в подвале окошку, расположенному в дальнем углу под потолком. Стекло такое грязное, что через него ничего не видно, как снаружи, так и изнутри.

«Никогда не открывайте это окно, — вечно внушает им Соня. — Бог знает, кто может оказаться в проулке». И на всякий случай, чтобы никто не поддался соблазну, рама заколочена наглухо.

Бо забирает у Рисы гвоздодер и вручает взамен гаечный ключ. Та понимающе кивает, и парень пробирается к окошку, где принимается расшатывать гвозди, стараясь выдрать их из деревянной рамы.

Пока Бо трудится у окна, Риса потихоньку прокрадывается к лестнице. Один парнишка пытается остановить ее, но она обжигает его таким взглядом, что тот пятится. Риса всходит по ступенькам и затаивается в темном пространстве под самым люком. Если крышку откроют, она узнает об этом заранее, услышав скрежет отодвигаемого сундука.

Риса склоняет голову, фокусируя все свое внимание на звуках, доносящихся сверху. Шум, царивший там всего несколько мгновений назад, затих; теперь слышны только голоса. Какой-то мужчина разговаривает с Соней. Риса с облегчением выдыхает — старая женщина жива. Девушка готова броситься ей на помощь, но это не так-то просто — люк можно открыть только снаружи. Риса бросает взгляд вниз. Обитатели подвала вооружились всем, что подвернулось под руку: обрезками труб, ножницами, кирпичами и досками.

И в этот момент раздается вопль Сони.

Он приглушен, но нет сомнения — это крик боли. Затем кто-то отодвигает сундук. Риса скорее чувствует это, чем слышит: вибрация деревянных ступеней резонирует в ее теле. Она спускается вниз и затаивается в тени — так же, как и остальные жители подвала.

Бо отходит от окна — ему удалось выдрать только один гвоздь.

— Ну вот и все, — говорит он Рисе. — Если мы сейчас напортачим, нам конец.

Пошел ты со своим фатализмом, хочется ей сказать, но она не может, потому что Бо прав. «Может, Коннор вернется как раз вовремя, — надеется Риса, — увидит, что происходит наверху, и сделает что-нибудь…» У Коннора ведь особый талант по части попадания прямо в гущу всяческих неприятностей.

— В любом случае, мы будем драться! — добавляет Бо.

Люк открывается, и ступени заливает резкий желтый свет, намного более яркий, чем маломощная лампочка в подвале. А затем слышен голос Сони, и говорит она нечто странное:

— Лев! Лев, поднимись наверх. Мне нужна твоя помощь.

До Рисы не сразу доходит, о чем она. Лев? При чем здесь Лев? Бо смотрит на Рису и мотает головой — он тоже ничего не понимает.

— Лев! Тащи сюда свою задницу! — повторяет Соня погромче. — У меня мало времени!

И тут наконец Рису осеняет. Соня говорит им: «Я даю вам преимущество. Произошло нечто ужасное, но я даю вам преимущество. Воспользуйтесь им!»

Риса обводит глазами группу и останавливается на Джеке — белокуром тихом мальчике, который, пожалуй, сойдет за Лева на целых пять секунд. Она хватает его за руку, и у парнишки глаза становятся огромными, как у персонажей манги.

— Скажи, что сейчас поднимешься! — командует Риса.

— Что?

— Просто скажи и все!

Джек прочищает горло и кричит наверх:

— Сейчас, иду! — Он смотрит на Рису большими умоляющими глазами, но та кладет руки ему на плечи.

— Все будет хорошо, — уверяет она. — Обещаю. Я иду сразу за тобой, прикрою.

Бо кивает ей и, сделав знак остальным держаться в темноте, присоединяется к Рисе.

— Ты прикрываешь его, я — тебя, — говорит он.

И все трое во главе с Джеком всходят по ступеням навстречу неведомой опасности.

Он твердо намерен выдержать условия их договора. Как-никак, а он человек чести. Хозяин своему слову. В ожидании пока Лев поднимется из подвала, Нельсон позволяет себе немного порадоваться: хоть и половинчатая, но это все же победа. Он усыпит Лева, а затем заберет туда, где никто не услышит его криков, и выпытает, куда ушел Ласситер; потому что даже если старуха этого и не знает, то Калдер, безусловно, в курсе. Получив всю нужную информацию, он убьет мальчишку; и это будет страшная, мучительная смерть, которую Нельсону еще предстоит изобрести. Вкус мести гораздо изысканнее, если сервировать ее с выдумкой и в подходящий момент.

— Вы звали меня, мэм? — спрашивает мальчишка. Как только он поворачивается к Нельсону лицом, тот понимает — его надули. И в этот миг из подвала появляется еще кто-то и заезжает тяжелым гаечным ключом ему по ногам. Икра взрывается болью, и Нельсон сразу осознает свой промах. Конечно же, обитатели подпола должны были сообразить, что это уловка! Они ведь слышали выстрел. Боль в ноге — расплата за ошибку.

Нельсон наклоняется, чтобы вырвать ключ из руки атаковавшей его девчонки, но та замахивается и снова бьет, на этот раз попадая ему по тыльной стороне ладони. Опять боль, но Нельсон умеет справляться с болью, да и не настолько она сильна, чтобы остановить его. Девчонка замахивается третий раз, но Нельсону удается вырвать у нее ключ и отбросить далеко в сторону. И в этот миг из отверстия в полу выскакивает еще кто-то с гвоздодером в руке. Нельсон уклоняется от удара, отступает и пинает сундук, намереваясь поставить преграду между собой и парнем с гвоздодером. Сундук опрокидывается, крышка раскрывается, и на пол высыпается по меньшей мере сотня писем. Парень делает шаг вперед и поскальзывается на одном из конвертов, словно на банановой кожуре. Нельсону этой заминки достаточно — он толкает противника растопыренной пятерней в грудь, и тот падает обратно в люк и дальше, вниз. Нельсон мгновенно захлопывает крышку люка ногой и сразу же валит полку с книгами, так что она с грохотом падает на крышку; книги разлетаются по комнате. Больше этим путем из подвала никто не выберется.

Теперь он остался с девчонкой, белобрысым мальчишкой и старухой, которая кричит: «Бегите!» — но соплякам не хватает смекалки бросить все и спасать собственную шкуру. Девчонка шарит по полу в поисках гаечного ключа, а белобрысый кидается на Нельсона с ножом для вскрытия писем, который схватил со стола. Нельсон вынимает один из своих пистолетов и прицеливается в пацана — во-первых, он ближе других, во-вторых, Нельсона чертовски бесит, что это не Лев.

Ну, вообще-то, он хотел вытащить пистолет с транк-зарядами, но кто осудит его за то, что в суматохе он перепутал стволы?

Гремит выстрел, и на груди пацана расцветает неистово-красное пятно Роршаха. Кровь забрызгивает все вокруг. Мальчишка убит наповал.

— Нет! — верещит девка. — Ах ты сволочь!

И в этот момент, когда оба они стоят, подняв каждый свое оружие — Нельсон пистолет, а девчонка гаечный ключ — он узнает ее. Он узнает ее несмотря на новую прическу и изменившийся цвет глаз, и понимает: сегодня ему достанется шикарный приз. Очень ценный. Интересно, сколько Дюван отвалит за Рису Уорд?

Риса налетает на него в тот момент, когда он дотягивается свободной рукой до второго пистолета, и заезжает ключом ему по голове. Удар приходится на ухо — чувствительно, но он переживет и эту боль, как пережил предыдущие. Нельсон утыкает ствол транк-пистолета девчонке в живот и нажимает на спуск. Заряд вонзается глубоко под кожу. Риса охает, роняет ключ и падает без сознания — Нельсон едва успевает ее подхватить.

Он бережно опускает ее на пол рядом с мертвым мальчишкой, а затем поворачивается к старухе, прикованной к стулу; та плачет.

— Это все твоя вина! — заявляет он. — Целиком и полностью. Смерть этого пацана на твоей совести, потому что ты мне соврала!

Карга может лишь реветь.

Теперь, когда бой окончен, Нельсон оценивает урон, нанесенный ему гаечным ключом. Видимо, раздроблена кость — голень распухла, кровь в ней болезненно пульсирует. Правое ухо горит огнем, тыльная сторона кисти побагровела и тоже вспухла. Ничего себе денек выдался. Ну да ладно, боль — это хорошо. Она высвободит массу эндорфинов и не даст расслабиться.

— Пожалуйста, уйди… — воет старуха. — Уйди!..

Конечно, он уйдет… но сначала покончит с делами.

На столе лежит надорванный конверт, а у Нельсона в кармане — зажигалка. Он замечает, что все вокруг: и поваленная полка, и гора книг, и стопки бумаг на письменном столе, не говоря уже о деревянной антикварной мебели — словом, вся комната, а точнее, вся лавка набита легковоспламеняющимися предметами.

Он берет конверт, вынимает зажигалку и щелкает ею до тех пор, пока не взвивается маленький язычок пламени.

— Не надо! — кричит сквозь слезы старуха. — Я выдам Ласситера! Клянусь, я это сделаю, если ты уйдешь и не тронешь остальных!

Нельсон колеблется. Он понимает: это очередная игра, но он готов поиграть. Это даст ему время, чтобы глубже проникнуться жестокостью задуманной расправы.

— Помилуй меня, Господи, — бормочет старуха. — Помилуй меня, Господи…

— В настоящий момент, — напоминает Нельсон, — ты больше нуждаешься в моем помиловании.

Старуха кивает, не поднимая глаз — вот почему он догадывается, что сейчас она скажет ему правду. Вот только всю ли?

— Он у тебя в руках, — хрипит она. — У тебя в руках, а ты об этом даже не догадываешься. — Соня опускает голову — возможно, признавая поражение, а возможно, чтобы скрыть отвращение к себе самой.

Нельсон теряется в догадках, что она имеет в виду… пока взгляд его не падает на зажатый в пальцах пустой конверт с надписанным на нем адресом:

Клэр и Керк Ласситер

3048 Розенсток-роуд

Колумбус, Огайо 43017

Нельсон смотрит на усыпавшие пол конверты. Судя по почеркам, все они надписаны детьми.

— Ты заставляла расплетов писать письма родителям?

Она кивает.

— Что за бессмысленное занятие.

Она кивает.

— И наш друг Ласситер пошел вручить его самолично?

Тут Соня наконец поднимает взгляд, и на лице ее написана такая ненависть, что любо-дорого посмотреть: просто огнедышащий вулкан.

— Ты получил, что хотел. А теперь убирайся к черту!

В жизни Джаспера Нельсона не счесть моментов, когда его лишали права выбора. Как, например, в тот знаменательный день два года назад, когда его транкировал Коннор Ласситер. Или когда его с позором выгнали из Инспекции. Он утратил свою спокойную, обеспеченную жизнь — это тоже был не его выбор. Однако здесь и сейчас у него есть возможность выбирать. Нельсона охватывает что-то вроде священного трепета, потому что он знает: сегодняшнее решение определит его дальнейшую жизнь.

Можно, конечно, сразу уйти на поиски Ласситера. А можно сначала немного помучить здешнюю компанию.

В конце концов чувство гражданской ответственности одерживает верх. Разве не долг всякого хорошего гражданина способствовать очищению общества от вредителей?

Он запоминает адрес, поджигает конверт и роняет его в кучу писем на полу.

— Нет! Что ты наделал! Что ты наделал! — кричит старуха. Письма занимаются, и пламя разгорается все ярче.

— То, что диктуют необходимость и моя совесть, — отчеканивает Нельсон. Затем подхватывает с пола безвольно обмякшее тело Рисы Уорд и выносит его в заднюю дверь, не испытывая ни малейшего раскаяния.

Как она могла так поступить?! Какой же дурой надо быть, чтобы поверить, будто стоит этому человеку получить желаемое, и он оставит их в покое? Она сдала Коннора ни за что. Это не спасло детей в подвале. Это вообще никого не спасло!

Пламя ползет по занавескам, кипа газет в углу вспыхивает, словно облитая бензином. Соня бьется, пытаясь освободиться, но все ее усилия приводят лишь к тому, что стул опрокидывается. Бедро отзывается горькой жалобой, когда стул падает на пол в нескольких дюймах от разгорающегося огня.

Соня Рейншильд знает — смерть близка. По правде сказать, ее саму удивляет, как ей удалось протянуть так долго, если принять во внимание, какое множество активистов ДПР убито в «случайных» терактах хлопателей. Но потерять детей, спасающихся в ее подвале — слишком тяжкое испытание. Бедняга Джек, лежащий неподалеку, легко отделался по сравнении с тем, что ожидает остальных.

Жар постепенно усиливается, а воздух уже не воздух, а иссиня-черный дым. И в этот момент до ушей Сони доходит самый чудесный звук из всех, которые ей когда-либо доводилось слышать. И все мгновенно меняется.

Страхи и раскаяние покидают старую женщину. Она улыбается и делает глубокий вздох, потом еще один и еще, подавляя кашель, принуждая свое тело поддаться усыпляющему действию дыма, так чтобы ей не пришлось мучиться, сгорая живьем.

Она уходит к своему мужу. Они с Дженсоном встретятся в том неведомом месте, куда уходят все. И уйдет она туда с миром в душе…

…потому что волшебный звук, донесшийся до нее из подвала, был треском выламываемого окна.

Замерзшая, недоумевающая, вся исцарапанная, Грейс выползает из-под колючей живой изгороди. Голова кружится; девушку охватывает страх — в первые несколько мгновений она не понимает, как оказалась здесь. Может, ее сбило машиной и отбросило в кусты? А может, кто-то оглушил ее ударом по голове?

Постепенно начинает возвращаться память. Но Грейс сопротивляется всплывающему на поверхность воспоминанию, поскольку заранее догадывается — оно окажется плохим. И она права.

Грейс видела Арджента, но то не был Арджент, и тем не менее то был он. Она завопила и грохнулась в обморок — то ли от потрясения, то ли от чего-то еще. Небо сейчас чуть темнее, чем когда она потеряла сознание, но все-таки еще не ночь, лишь поздние сумерки. Сколько же она провалялась? Десять минут? Двадцать?

Ее внимание привлекают то затухающие, то разгорающиеся оранжевые сполохи. Где-то за углом пожар.

Борясь со слабостью в коленях, Грейс несколько секунд держится за уличный фонарь, потом бредет за угол и обнаруживает, что горит Сонин магазин. Жар такой, что девушка ощущает его с противоположной стороны улицы. Она в панике бежит к горящему зданию, но не успевает достичь даже тротуара, когда стеклянная витрина взрывается. Грейс опрокидывается назад и падает на канализационный люк, обдирая локти о железную крышку.

Улица заполняется людьми; возможно, они и рады помочь, но поздно. Все, что они могут — это стоять, прижав к ушам телефоны. Звонят 911. Целая дюжина одновременных вызовов.

— Соня! — вскрикивает Грейс, поднимаясь на ноги. Затем обращается к зрителям: — Кто-нибудь видел Соню?

Те беспомощно смотрят на нее — вот и весь ответ.

— Да с вас никакого толку! Что за народ!

Она всматривается в пламя, но видит лишь горящую мебель. А затем уголком глаза Грейс замечает ребят, выскальзывающих из проулка позади магазина. Она торопится туда и… слава Богу, это ребята из Сониного подвала, как она и надеялась!

— Что случилось? Что случилось? — допытывается она.

— Мы не знаем! Не знаем!

В глубине проулка Бо протискивается наружу из выломанного подвального окошка; он последний. Грейс не видит Коннора среди спасающихся, а это значит, что он еще не вернулся со своего тайного поручения. Рисы тоже нет.

— Грейс, ты жива! — обрадованно говорит Бо. — Бежим, надо убираться отсюда, пока пожарные не приехали.

— Где Риса? Где Соня?

Бо качает головой.

— Мертвы. Какой-то маньяк. Мы пытались его остановить, но не получилось. А потом он поджег дом.

— Мужик с перекореженной мордой?

— Ты его знаешь?

— Нет, знаю морду. Вернее, ее часть.

Сквозь кроны деревьев до них доносится вой сирен — отдаленный, но с каждой секундой становящийся все ближе. Час от часу не легче. И тут Грейс кое о чем вспоминает, отчего положение представляется еще хуже, чем до сих пор.

— Где принтер?!

Бо смотрит на нее с тем же тупым выражением, что и зеваки на улице:

— Что? Какого черта! Нашла, о чем волноваться — о каком-то дурацком принтере!

Он же ничего не знает! Они никому не рассказали, какая это бесценная вещь. Коннора и Рисы нет, так что некому спасти принтер. Коннор говорил, что хотя механизм и корпус разбиты, но самая важная часть — картридж — в порядке. Вроде бы. Но если принтер сгорит, то не останется даже «вроде бы».

Бо хватает ее за руку.

— Пошли с нами, Грейс. Я найду, где спрятаться. Клянусь, все будет хорошо!

Она осторожно высвобождает руку.

— Позаботься о них, Бо. Бегите на север или на восток, потому что большинство людей удирают на юг или запад. Думай головой и сохрани этих ребят целыми, слышишь?

Бо кивает, а Грейс поворачивается и опрометью кидается к пылающему дому.

Жар так силен, что Грейс не может даже подойти к задней двери. В нескольких футах дальше, в стене над самой землей виднеется единственное окно, ведущее в подвал. Но дым из него не валит, скорее, наоборот — через него внутрь всасывается воздух, подпитывая кислородом бушующее наверху пламя.

Грейс опускается на колени и заглядывает в окошко, но ничего не видит. Значит, внизу огня нет!

Во всяком случае, пока. Наверно, уже слишком поздно, чтобы спасти Соню и Рису, и, по всей вероятности, Коннор тоже мертв. Возможно, Грейс — единственный человек в мире, кому известно о существовании орган-принтера.

Наверху падает что-то тяжелое. Слышен треск — это пламя пожирает дом с отвратительной, злобной жадностью.

Окошко узкое, а Грейс девушка ширококостная, ей ни за что в него не протиснуться! Но она обязана попытаться. Как это будет ужасно, если всем их надеждам придет конец только потому, что окно маленькое, а она большая! Шансы, что она попадет в подвал — пятьдесят на пятьдесят, и что доберется до принтера раньше огня — тоже пятьдесят на пятьдесят. Это дает двадцать пять процентов. Паршиво, но с каждой секундой промедления шансы снижаются.

Грейс заглушает свой инстинкт самосохранения и ныряет в маленькое прямоугольное отверстие головой вперед.

Как она и подозревала, ей не удается протиснуться сразу полностью. Бедра застревают в жесткой деревянной раме, и Грейс приходится проталкиваться, извиваясь и выкручиваясь. Голову ей нестерпимо печет. Она видит свет: разъяренный огонь словно подсматривает за ней через щели в потолке — так солнечные лучи пробиваются сквозь закрытые жалюзи.

Грейс вцепляется в несущую балку, подтягивается изо всех сил и наконец падает в подвал; осколки стекла, валяющиеся на полу, впиваются ей в кожу.

Здесь, внизу, воздух практически чист, потому что дым всегда поднимается вверх. Но жар стоит неимоверный! Грейс чувствует, как покрывается волдырями кожа на голове. Пригибаясь как можно ниже, она заворачивает за выступ стены и… Там, в углу, на том же месте, где ее оставил Коннор, стоит коробка с разбитым орган-принтером, терпеливо ждущая возможности сгореть. «Как бы не так!» — думает Грейс и хватает коробку, затем заглядывает в стазис-контейнер — тот слишком велик, чтобы забрать его с собой — и, выудив из густой зеленой биомассы склизкое ухо, засовывает его в карман блузки. Со всем этим богатством она пускается в обратный путь к окошку.

За ее спиной несущее перекрытие поддается огню, и останки магазина проваливаются в подпол. Пламя в насыщенном кислородом воздухе многократно усиливается и разливается по всему подвалу, словно вода в наводнение. Грейс подбегает к окну, выталкивает принтер наружу и приступает к монументальной задаче: выйти отсюда тем же путем, каким пришла.

Ей не на что опереться и не за что ухватиться снаружи. Она опять застревает — одна половина туловища здесь, вторая там — и чувствует, как огонь лижет ей ступни; обувь начинает плавиться.

— Нет! — с неистовым упорством вопит она. — Я не умру! Не умру, не умру, не умру!

И вдруг к ней приходит спасение в лице какого-то незнакомца. Он хватает ее за плечи и дергает.

— Держу! — говорит он.

Он дергает еще раз, второй, третий. Четвертый рывок — и Грейс выскальзывает наружу.

В ту же секунду она сбрасывает горящую обувь; незнакомец помогает сбить пламя, охватившее край ее джинсов. Грейс понятия не имеет, кто этот человек — просто сосед, должно быть, — но она не может удержаться и кидается ему на шею:

— Спасибо!

Сирены доносятся уже со всех сторон.

— Сейчас «скорая» приедет, — говорит спаситель. — Давай помогу!

Но Грейс уже на ногах и мчится прочь, прижав коробку с принтером к груди, словно ребенка.

«Есть места, где ты мог бы спрятаться, — говорила ему когда-то Ариана. — У такого сообразительного парня, как ты, хорошие шансы дожить до восемнадцати».

Он опять на виадуке, на уступе за дорожным указателем. Когда-то это было его любимое прибежище/укромный уголок для обнимашек/источник опасности и адреналина. На этот раз ничего такого здесь не ощущается. И на этот раз он здесь один.

Он побывал во многих из тех «мест», о которых говорила Ариана. Ни одно из них нельзя было бы назвать полностью безопасным. Правда, ему удалось дожить до восемнадцати. Казалось бы, чего еще желать. Но нет… Сумерки перетекают в ночь, а он так и торчит здесь, над дорогой, собираясь с духом.

Ариана, девушка, которую он предположительно любил до того, как узнал, что такое настоящая любовь, обещала убежать вместе с ним, но когда он в ту ночь появился у ее двери, даже не захотела шагнуть за порог. Она явно раскаивалась в своем поступке, но значительно сильнее в ней было другое чувство — облегчение от того, что она находится по другую сторону двери, по-прежнему желанная в своем собственном доме. От этого ощущение одиночества становилось еще мучительней.[21]

Коннор разобиделся на нее в ту ночь и еще долго держал камень за пазухой. Однако сейчас он сердит на себя самого. Желание подвергнуть Ариану тяготам жизни беглеца было чистой воды эгоизмом. Если девушка действительно была ему небезразлична, он обязан был оградить ее от опасности, а не тащить за собой.

Да, он сильно изменился с тех пор. Коннор где-то слышал, что все клетки человеческого тела полностью обновляются за семь лет. То есть, каждые семь лет ты становишься в буквальном смысле новым человеком. Коннор же прошел эту трансформацию за два года. Как если бы его расплели и сплели заново.

А папа с мамой — поймут ли они, какая с ним произошла перемена? И будет ли им вообще до нее дело? Возможно, они увидят на своем пороге совершенно чужого человека. Или, может, они сами окажутся чужими для него. И вдобавок брат, Лукас… Коннор не может вообразить его себе иначе, чем тринадцатилетним. А ведь тот вырос. Интересно, каково это — быть младшим братом печально знаменитого Беглеца из Акрона? Наверно, Лукас его презирает.

Поездка сюда началась удачно. Соня, конечно же, не предложила Коннору свою машину — в случае поимки ни одна ниточка не должна привести к ее антикварной лавке. Вместо этого он угнал автомобиль, под колесами которого намело кучки мусора и пыли — свидетельство того, что им давно не пользовались и, значит, вряд ли скоро хватятся. Коннор постарается вернуть машину на место, и хозяин даже не догадается, что его собственность погуляла где-то на стороне.

На дорогу из Акрона в Колумбус ушло меньше двух часов. Это была самая легкая часть задачи. А вот приблизиться к когда-то родному порогу — совсем другое дело.

Сначала Коннор проехался по жилому району днем, желая разведать обстановку, и эта поездка показала, насколько трудно ему придется. Воспоминания о жизни до побега выныривали из-за всех углов, такие осязаемые и реальные, что пару раз он резко вилял в сторону, словно пытаясь объехать настоящее препятствие — точно так же, как случилось во время путешествия за стволовыми клетками с Рисой и Бо. Все их тогдашние усилия пойдут прахом, если им не удастся починить принтер. Коннор может сколько угодно внушать себе, будто идет домой, чтобы договориться с отцом о ремонте, но Риса права — это лишь оправдание. И все же, если родители, как ему мечталось, изменили свое отношение нему, то они, конечно, не откажут в помощи.

Его родные места на вид практически не изменились. Внутреннему взору Коннора почему-то представлялась смутно-апокалиптическая картина: заросшие, неухоженные дворы с печатью заброшеннности, как будто весь район некоторым образом страдал из-за его отсутствия. Но ничего подобного — газоны и изгороди были ухоженными и подстриженными. Коннор хотел было сначала проехать по улице, где жила Ариана, но передумал. Не все прошлое стоит ворошить; некоторым вещам лучше оставаться нетронутыми.

Когда он наконец повернул на свою улицу, ему пришлось крепко вцепиться в баранку обеими руками — так они дрожали.

Дом, милый дом…

Приветливый и уютный с виду, он так и звал заглянуть на огонек, хотя приглашение не стоило принимать за чистую монету. На мгновение Коннор испугался: а вдруг его родные переехали? Но тут он увидел номерной знак LASITR1 на новеньком «ниссане-купе», стоящем на подъездной аллее. Машина его брата? Нет, Лукасу только пятнадцать, у него еще нет прав. Наверно, кто-то из родителей поменял седан на более компактный автомобиль, поскольку теперь у них на одного сына меньше.

Окно на втором этаже было открыто, и оттуда доносились звуки электрогитары. Лишь тогда Коннор вспомнил, как брат клянчил у родителей электрогитару примерно в то время, когда они подписали ордер на расплетение. По части игры Лукасу до Кэма Компри как до луны пешком. Этот набор трескучих диссонансов — именно то, что нужно, чтобы выводить из себя отца. Удачи, Лукас!

Опасаясь, не прячутся ли где-нибудь полицейские в гражданской машине, Коннор дважды проехал улицу из конца в конец и никого не обнаружил. Да и кто станет поджидать его здесь, ведь юновласти уверены, что он за полстраны отсюда, скрывается у хопи, давших ему убежище.

Уже тогда можно было бы постучаться в дверь — к чему откладывать? — однако Коннор предпочел не торопиться.

Нужно было обдумать предупреждения Рисы насчет возвращения домой.

Нужно было прислушаться к собственному сердцу и узнать, стоит ли идти на риск.

Вот он и отправился на нависающий над шоссе выступ, как делал это бессчетное количество раз в прошлом, когда требовалось над чем-то поразмыслить.

Тесное пространство за указателем заплетено паутиной. Пауки даже не догадываются о существовании широкого мира, он для них ограничен этим виадуком. Смешно — Коннор столько времени провел здесь за мрачными раздумьями о несправедливости жизни (еще до того, как жизнь действительно показала всю свою несправедливость), а так и не сподобился узнать, что же написано на дорожном знаке. Он узнал это в тот день, когда они ехали здесь с Рисой и Бо.

ЭТА ПОЛОСА ВЕДЕТ НА ВЫЕЗД

При мысли об этом Коннор смеется, хотя и сам не знает почему.

Стемнело. Собственно, стемнело-то уже давно. Если он собирается исполнить задуманное, ждать больше нельзя. Коннор задается вопросом, пригласят ли его в дом, и если да, принимать ли приглашение? Визит нужно предельно сократить — на случай, если родители втайне позвонят в полицию. Придется держать ухо востро и не выпускать обоих из поля зрения все время, пока он там. То есть, если он вообще решится войти. Он все еще может передумать в последнюю минуту.

Наконец, юноша перелезает через балюстраду, оставляя дорожный знак в прошлой жизни, и возвращается в припаркованную неподалеку машину. Не торопясь заводит двигатель. Не торопясь едет на свою улицу. Подобная медлительность совсем ему не свойственна; но это действо — возвращение домой — обладает такой инерцией, что кажется, будто он толкает в гору тяжелый камень. Остается только надеяться, что камень не покатится обратно и не придавит его.

Кое-где в доме горит свет: в гостиной на первом этаже и в комнате Лукаса на втором. В бывшей комнате Коннора темно. Интересно, что там сейчас. Швейная мастерская? Тьфу, что за глупость, его мать не умеет шить. Может, там просто кладовка для всякого хлама, накапливающегося в любом доме. «А может, они оставили там все как было?» Неужели в Конноре живет крохотная надежда на это? Он ведь знает, что это еще менее вероятно, чем швейная мастерская.

Он проезжает мимо, паркуется чуть в отдалении и вытаскивает из кармана четыре сложенных листка — свое письмо. Он несколько раз перечитал его там, на выступе, чтобы подготовиться к тому, что предстоит сейчас. И все равно он не готов.

Миновав подъездную аллею, Коннор сворачивает на узкую, вымощенную плиткой дорожку, ведущую к передней двери. Сердце колотится как сумасшедшее, словно хочет вырваться из груди.

Может, он просто отдаст им письмо и уйдет. Или все-таки поговорит с ними. Он пока не знает. Вот это незнание все и усложняет: неизвестно не только, как поступят родители, но и как поступит он сам.

И все же, что бы ни случилось, плохое или хорошее, оно поставит точку в деле. Это он знает доподлинно.

Коннор на полпути к двери, когда из глубоких теней на веранде выныривает какая-то фигура и заступает ему дорогу. И тут же Коннор ощущает жгучий укол в грудь. Юноша падает на землю, не успев даже сообразить, что ему всадили заряд транка; зрение мутится, так что он толком не может разглядеть лица нападающего, когда тот подходит ближе. Только на один миг что-то в нем наводит Коннора на мысль об Ардженте Скиннере; но это не Арджент. Совсем не Арджент.

— Как буднично, — произносит незнакомец. — А ведь такой момент! Хотелось бы чего-нибудь более торжественного.

Пальцы Роланда, до этого крепко стискивавшие письмо, разжимаются, листки выпадают, и Коннор погружается в химическое ничто.

Какая же это изнурительная задача — постоянно делать хорошую мину при плохой игре! Клэр Ласситер берет паузу. Ей послышался какой-то шум снаружи, у входной двери, почему-то вызвавший странное, щемящее предчувствие. Ну что ж, ничего нового. Она подскакивает каждый раз, когда с крыши падает сосновая шишка или белка пробегает по водостоку. Клэр так давно не знает покоя, что и не упомнит времени, когда не нервничала.

Ей определенно нужен отпуск. Им всем нужен. Но никуда они не поедут. В ящике комода на втором этаже лежат так и не использованные билеты. Наверно, давно следовало бы их выбросить, но они этого не сделали. Они живут теперь словно по инерции, ничего не желая, ни на что не решаясь…

Шум снаружи. Точно, на газоне перед входной дверью что-то происходит. Клэр торопится к двери и распахивает ее, возможно, ожидая увидеть на пороге кого-нибудь из друзей Лукаса. Или сорвавшуюся с привязи собаку. Или, может быть… может быть…

Может быть, вообще ничего. Снаружи пусто, только ветер несет по траве какой-то мусор. Клэр немного задерживается, давая ночи возможность предложить ей что-нибудь получше, и когда этого не происходит, ее охватывает беспокойство. Как будто стоять на пороге — все равно что искушать судьбу. И она закрывает дверь — как много раз до этого.

— Что там? — спрашивает ее муж. — Там кто-то был?

— Нет, — отвечает она. — Послышалось. Наверно, очередная шишка скатилась с кровли.

А тем временем листки бумаги, валяющиеся на газоне, уносит ветром. Им суждено пасть жертвой колючих ветвей, дождевальных установок и автомобильных колес. Вскоре от них останутся лишь измятые бесформенные клочки с неразборчивыми письменами, которых никто никогда не прочтет. Они станут добычей птиц, строящих гнезда, да жестких вращающихся метелок утренних уборочных машин.

БОДИ-АРТ: ПРОИЗВЕДЕНИЯ ИСКУССТВА, СДЕЛАННЫЕ С ИСПОЛЬЗОВАНИЕМ ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ ПЛОТИ, КРОВИ И КОСТЕЙ.

Статья в журнале WebUrbanist за подписью «Стеф», рубрика «Скульптура и рукоделие» в категории «Искусство», 23/08/2010

…Человеческое тело постоянно служит объектом изображения, но, мне кажется, гораздо интереснее другой, довольно редкий аспект: использование частей тела как средства искусства… Двенадцать нижеперечисленных художников творят боди-арт, часто принимающий разноречивый, а иногда и чрезвычайно пикантный характер.

Марк Куинн

Если тебе хочется сотворить автопортрет, то почему бы не создать скульптуру из собственной замороженной крови? Именно так и поступил скульптор Марк Куинн… Версия его статуи «Self» 2006-го года была приобретена Национальной Портретной галереей Великобритании за 465 000 долларов.

Эндрю Красноу

… В самом деле, являются ли его сомнительного характера творения глубинным отображением человеческой жестокости? Художник создает флаги, абажуры, башмаки и прочие повседневные предметы из кожи людей, завещавших свои тела медицине. Красноу говорит, что каждое его произведение — это декларация американских этических ценностей…

Гюнтер фон Хагенс

Наверно, ни один другой художник из тех, кто использует человеческую плоть в качестве средства искусства, не снискал такой широкой известности, как Гюнтер фон Хагенс, личность, стоящая за экспозицией Body Worlds («Миры тела»), на которой были представлены залитые в пластик человеческие трупы. Но за всеми гневными протестами публики, осуждающей «неуважение» к человеческим останкам, ощущается столь же сильная очарованность его работами…

Франсуа Робер

Увлеченность Франсуа Робера человеческими костями началась с необычной истории: однажды он купил предположительно пустой шкаф, в котором, однако, обнаружился человеческий скелет, кости которого были соединены между собой проволочками. Осознав открывающиеся перспективы для творческого самовыражения, Робер поменял скелет на другой, в котором кости не были сочленены, что дало художнику возможность соединять части скелета по своему желанию, творя самые различные формы…

Энтони-Ноэль Келли

Досконально изучая человеческое тело, британский художник Энтон-Ноэль Келли следовал по стопам многих своих предшественников, включая Микеланджело. Но, в отличие от этих художников, Келли незаконно выносил человеческие останки из Королевского хирургического колледжа и делал с них гипсовые слепки, которые покрывал серебрянкой. В 1998 году Келли попал под суд за это необычное преступление, был признан виновным и провел девять месяцев в тюрьме…

Тим Хокинсон

Тонкий, деликатный, почти прозрачный птичий скелетик на первый взгляд кажется удивительно простым — так хорошо он сохранился несмотря на хрупкость маленьких косточек. Но при ближайшем рассмотрении оказывается, что это вовсе не косточки. Это срезанные ногти художника…

Вики Сомерс

Скульптуры Вики Сомерс выглядят массивными и предельно реалистичными несмотря на недостаток цвета. Такое впечатление, будто они отлиты из бетона. Но эти повседневные объекты на самом деле не совсем то, чем представляются. Они сделаны из органики — из человеческого пепла… «Мы можем предложить дедушке вторую жизнь в качестве кресла-качалки или даже пылесоса, или тостера, — сказала Вики в интервью «Геральд Сан». — Как вам кажется, наверно, тогда мы будем более привязаны к этим предметам?»

Иллюстрации и всю статью полностью можно найти здесь: http://weburbanist.com/2010/08/23/body-art-creations-made-of-human-flesh-blood-bones/

Узкий диапазон частот, высокая антенна. Необозримые кукурузные поля. Кукуруза заполонила Средний Запад. Вся американская глубинка теперь сплошной генетически измененный маис. Маис для масс.

Машина с группой из пяти человек сворачивает с проселочной дороги. Они вооружены пушками, полученными от деятелей, которые снабжают, платят и управляют людьми, стоящими за движением хлопателей. Теперь это оружие используется с целью прямо противоположной той, для которой его предназначали богатенькие поставщики. Какой бы ни была эта их цель.

Пятерка всегда осмотрительна в выборе своих объектов — маленьких радиостанций, вещающих из загаженных углов в захудалых поселках, а еще лучше — вообще из ниоткуда. Ну вот как эта, примостившаяся на краю кукурузного поля. Чем дальше на отшибе, тем лучше. По их расчетам, местному шерифу понадобится минимум девять минут на полной скорости, с ревущей сиреной, чтобы добраться сюда из кафешки, где он в настоящий момент вкушает завтрак.

Они едут на минивэне, об угоне которого еще не заявлено в полицию. Другого выхода не было. Времена испытаний превращают порядочных ребят в преступников, а преступников — в убийц. К счастью, в компании, о которой речь, настоящих преступников нет. Наверно, именно поэтому они входят в парадную дверь, а не пытаются пролезть через черный ход.

— Всем доброе утро! Я счастлив сообщить, что сегодня ваш первый перерыв на кофе начнется несколько раньше обычного.

Когда ты входишь в скромное учреждение с пушкой, судя по виду, снятой с палубы линкора, оказать сопротивление не отважится никто. Заряжено твое оружие или нет — неважно. Вообще-то один из стволов заряжен — на самый крайний случай.

— Мой сотрудник, может, и меньше своего пулемета, но он парень — огонь. То есть в случае чего сначала поливает огнем, потом думает. Так что я бы на вашем месте не делал резких движений.

Служащие радиостанции, эти диванные вояки, воображающие себя героями покруче персонажей любого телесериала, немеют и застывают на месте, воздев руки к потолку, наподобие безгласных статистов в тех же сериалах.

— Будьте любезны удалиться в подсобку, там хватит места на всех. Можете захватить с собой блокноты; напишете душераздирающие мемуары о страданиях, которые вы претерпели от наших безжалостных рук.

Кое-кто пытается незаметно набрать номер на телефоне в кармане. Этого и следовало ожидать.

— Сделайте одолжение — звоните и просите помощи. Само собой, все исходящие сигналы нами заблокированы, но кто мы такие, чтобы лишать вас последней, пусть и ложной надежды?

 Незваные гости запирают служащих радиостанции в тесной подсобке, где те и развлекаются, как могут: главный менеджер кипятится, секретарша плачет, а остальные хватают со стеллажа чипсы и шоколадки и нервно поглощают их, размышляя о высоких философских материях, например, о собственной смертности.

Тем временем налетчики подсоединяются к широкой радиовещательной сети, тем самым увеличивая дальность сигнала на тысячу миль, и вещают в течение целых пяти минут. Неплохо для полудесятка беглых расплетов.

Покидая захваченную территорию, они незаметно отпирают подсобку. Служащие радиостанции обнаруживают, что свободны, только минуту спустя. Робко, словно черепаха из панциря, они выглядывают из каморки. В аппаратной пусто, но передача продолжается. Нельзя же подвергать станцию мукам радиомолчания, это слишком жестоко. Поэтому в эфир транслируется песня, которую группа Хэйдена оставляет повсюду в качестве подписи. Бархатистый голос струится в радиоволнах:

«Ты стала частью меня…»[22]

В резервации арапачей дни приходят и уходят незаметно. И не скажешь, что жизнь здесь проста — где в современном мире можно найти простую жизнь? Но она необременительна. Избрав изоляцию, арапачи успешно защитили свой способ существования, обеспечив себе безопасность и душевное здоровье в больном мире. Поскольку они самые богатые из всего союза племен, кое-кто называет их «обществом закрытого типа» по аналогии с престижными жилыми поселками, обнесенными стеной, куда простым смертным ходу нет. Арапачи не слепы, видят, что творится за воротами, но это где-то далеко, за тридевять земель, и их не касается.

Естественно, всякая попытка сократить «тридевять» хотя бы до «три-восьми» встречает мощное противодействие. И все же Лев полагал, что в его силах было изменить положение вещей. После всего, что ему довелось пережить, он все равно не готов примириться с разочарованием. Может, именно это и делает его человеком? А может, в этом заключается его изъян, причем, опасный?

Заперев дверь, Лев становится перед зеркалом в ванной комнате в доме Таши'ни и смотрит в глаза своему отражению, пытаясь нащупать связь с другой версией самого себя. С тем, кем он был, кто он сейчас и кем он еще может стать.

Кили колотит в дверь, нетерпеливый, как все двенадцатилетки.

— Лев, ты что там, уснул? Мне тоже надо!

— Иди в другую ванную.

— Не могу! — ноет Кили. — Моя зубная щетка здесь!

— Возьми чужую.

— Ф-фу-у!

Кили топает прочь, и Лев возвращается к прежнему занятию. Чем дольше он изучает себя в зеркале, тем менее знакомым кажется ему его лицо. Так бывает, когда слишком долго крутишь в голове какое-нибудь слово — оно полностью утрачивает смысл.

Всегда, когда Леву было к чему стремиться, когда перед ним стояла четкая и ясная цель, он вкладывал в ее достижение всю душу. В дни, когда он еще не утратил своей невинности, он до самозабвения увлекался бейсболом. Ударить по мячу, поймать, убежать… Даже в свою бытность хлопателем Лев старался превзойти самого себя, стать примером беззаветного служения делу. Имеется в виду, до того момента, когда отказался взрываться.

Итак, Совет племени непоколебим, как гранит. Лев проиграл схватку. Арапачи не вступят в войну против расплетения. Будут и дальше закрывать глаза на проблему.

Коннор называл его наивным, и был прав. Несмотря на все выпавшие на его долю испытания Лев по-прежнему, возможно, и глупо, питал надежду, что разум и решительность победят. «Ты всего лишь один мальчик, с одним голосом, — внушала ему Элина после поражения в Совете. — Не пытайся больше изображать из себя хор, не то потеряешь этот голос, и кто тогда услышит тебя?»

Она обняла его, но он не ответил на ее жест. Он не желал, чтобы его утешали. Это его гнев, и он не позволит его погасить! Он должен поддерживать в себе этот огонь, потому что, как знал Лев, из его неистовства может вырасти нечто новое. Нечто более действенное, чем какая-то жалкая петиция.

После поражения Лев много размышлял над этим; собственно, он отдавал раздумьям все свое время и пришел к следующему заключению: нужен новый подход, причем такой, который бы зависел только от него одного. Больше он не станет рассчитывать ни на чью помощь, потому что другие, скорее всего, подведут. Он должен взять дело в свои руки, раз и навсегда.

Поэтому он и вглядывается в отражение в зеркале, ища в себе новую решимость, еще более глубокую, чем прежде. То, что написано на его лице, слишком трудно прочитать. Но он знает, как можно упростить дело.

Лев берет с умывальника ножницы, которые захватил с собой и решительно отрезает свой конский хвост; тот падает на пол. Прическа теперь — просто загляденье: белобрысая кособокая щетка. Лев подхватывает одну прядь и отрезает ее как можно ближе к корням. Потом проделывает то же самое с другой, с третьей, и так пока волосы не устилают весь пол, а голова не становится похожа на свежескошенный луг.

И снова Кили барабанит в дверь.

— Лев, я не могу больше терпеть!

— Еще немного, — отвечает Лев. — Скоро закончу.

Он кладет ножницы и намыливает неровную щетину на голове. А потом заносит бритву…

В эти дни татуировки делают себе в основном молодые, собирающиеся покинуть резервацию арапачи, те, что решились выйти в широкий мир, прихватив при этом с собой постоянное напоминание, откуда они и кто они — символ, который можно было бы с гордостью демонстрировать другим.

В резервации мастеров татуировки можно по пальцам пересчитать, да и то лишь один из них обладает настоящим талантом. Остальные так, рисовальщики по трафаретам. Лев отправляется к Джейсу Тазе, мастеру с талантом, и ждет снаружи, пока не уходит последний посетитель.

Джейс окидывает его взглядом с ног до головы, не зная, беспокоиться ему или радоваться.

— Ты беглец, скрывающийся у Таши’ни, да? Тот, что поймал орган-пирата?

Лев мотает головой.

— Ты разве не слышал? Я больше не беглец и не скрывающийся. Я теперь полноправный член племени.

— Здорово! — Джейс показывает на обритую голову Лева. — А куда подевалась твоя грива?

— Не нужна больше.

Так Лев ответил Таши’ни и отвечает всякому, кто спрашивает. Его бритая голова, как он и предвидел, встревожила Элину, но приемная мать считает, что он имеет право на собственный выбор.

— Чем могу помочь? — спрашивает Джейс.

Лев вручает ему несколько бумажных страниц и объясняет, чего хочет. Джейс просматривает страницы, затем с сомнением смотрит на собеседника:

— Ты это серьезно?!

— А что, похоже, что я шучу?

Джейс просматривает страницы снова и снова.

— Уверен, что тебе этого хочется?

— Уверен.

— Столько чернил и всё разом?

— Да.

— Смотри, будет больно. Очень больно.

Лев уже все обдумал заранее.

— И пусть будет больно, — говорит он. — Должно быть больно, иначе весь смысл теряется.

Джейс окидывает взглядом мастерскую, указывает на свои многочисленные рисунки.

— Слушай, а может, лучше вот этого красавца-орла? Или медведя? Ты не арапач по рождению, так что можешь выбрать себе духа-хранителя сам. Горный лев тоже классно выглядит в наколке.

— У меня уже есть дух-хранитель, и я не хочу накалывать его. Мне надо вот это! — И он указывает на страницы в руке Джейса.

— Это займет уйму времени. Много дней.

— Устраивает.

— А плату потянешь? Мои услуги стоят недешево.

— Заплачу сколько скажешь.

Таши’ни обеспечили Лева таким количеством карманных денег, что хватило бы надолго. Этого более чем достаточно, чтобы заплатить Джейсу за его время и его талант. А после окончания работы Леву арапачские деньги больше не понадобятся, потому что за пределами резервации они не в ходу.

Он не сообщил Элине и Чалу, что покидает их. Он вообще никому ничего не сказал, потому что все, конечно, примутся его отговаривать или, по меньшей мере, постараются выяснить, куда он направляется. А это должно остаться тайной.

Лев вынимает из бумажника пачку купюр и показывает Джейсу. Как везде в мире, деньги — лучший аргумент.

Несколько минут спустя начинается их первая сессия. Лев дает Джейсу полную творческую свободу.

— С чего начнем? — спрашивает Джейс.

— С макушки и вниз, — отвечает Лев, затем откидывается в кресле и закрывает глаза, готовясь к предстоящим мучениям.

Риса приходит в себя и первое, что слышит — сиплый гул какой-то машины, громкий и одновременно приглушенный. Девушка лежит на огромной двуспальной кровати в комнате, отделанной полированным красным деревом и латунью. Риса все еще в тумане. Подташнивает. Кровать под ней слегка покачивается. Последствия транка.

— Не торопись, — произносит незнакомый мужской голос. — Ты была под транком восемь или девять часов подряд, поэтому будешь приходить в себя дольше, чем обычно. Я бы отнесся к тебе с большим милосердием. Использовал бы транк полегче.

Мужчина разговаривает с переливчатыми интонациями и восточно-европейским акцентом. Возможно русским. Нет, не совсем, но где-то близко.

Зрение Рисы фокусируется, и она видит собеседника — тот стоит в другом конце комнаты, смотрится в зеркало и приглаживает волосы. Стройный, хорошо одетый, темная шевелюра. Риса настороженно подтягивает колени, опасаясь, не случилось ли чего во время ее долгого беспамятства.

Мужчина скользит по ней взглядом, замечает ее движение и усмехается:

— Беспокоиться не о чем. Тебя никто пальцем не тронул, пока ты спала.

Голова Рисы словно пеной накачана — этакий гоголь-моголь, взбитый из пустоты. Девушка может задать лишь один вопрос, лежащий на самой поверхности:

— Где я?

— На «Леди Лукреции», — отвечает он. — В моем заготовительном лагере.

Теперь у нее достаточно кусочков, из которых можно сложить хотя бы часть мозаики. Человек, ворвавшийся в антикварный магазин, был орган-пиратом, значит, она сейчас у дельца черного рынка. Орган-пират убил Джека, того мальчика, которого Риса обещала защитить, а по сути послала на смерть. И что с Соней?

— В заготовительном лагере… — повторяет она, надеясь вытянуть из собеседника больше информации.

— Да. И ты, и твой друг Коннор.

Вот этого она не ожидала. Риса трясет головой, не желая верить услышанному:

— Неправда! Коннора там не было!

Собеседник смотрит на нее с любопытством:

— Вот как? Я думал, вас поймали вместе. Хотя, вообще-то, Нельсон в подробности не вдавался…

«Нельсон? Тот самый Нельсон? Не может быть!..» Однако, вызвав в памяти лицо орган-пирата, Риса понимает, что видела его и раньше. Вернее, его половину. Внезапно вся комната сотрясается, и желудок девушки подкатывает к горлу. Ее выворачивает, едва она успевает перегнуться через край кровати.

Иностранец садится рядом и участливо поглаживает Рису по спине, а у той даже нет сил, чтобы отпрянуть.

— Меня зовут Дюван, и пока ты на моем попечении, тебе не будет причинено вреда. — Он достает из мини-бара около кровати банку клуб-соды и дает Рисе глотнуть. — Я понимаю, слишком много всего тебе пришлось сейчас переварить, вот желудок и не справился. — Он отдает ей банку с напитком. — Не беспокойся, сейчас пришлю кого-нибудь убрать здесь. А пока я должен заняться делами. Отдыхай, Риса. Мы еще поговорим, когда ты окончательно придешь в себя.

Дюван направляется к двери, но на самом пороге оборачивается:

— Если тебе опять станет нехорошо, думаю, стоит выглянуть в окно — поможет.

Как только он скрывается за дверью, Риса перекатывается на другой край кровати и дергает занавеску. За ней обнаруживается окно, но вовсе не такое, какое она ожидала увидеть. Оно овальной формы, а за ним — облака. И больше ничего.

Не тратя лишних слов: Антонов АН-225 «Мрия» — самый большой летающий объект из когда либо построенных человеком. Шесть двигателей огромного грузового самолета могут похвастаться большим числом лошадиных сил, чем вся наполеоновская кавалерия. Сдвинуть гору? Этому самолету такая задача по плечу. Их построили всего два. В первом разместился музей авиации Украины. Второй принадлежит богатому чеченскому предпринимателю Дювану Умарову, который в настоящее время ведет переговоры о покупке первого.

Снаружи самолет похож на Боинг 747, страдающий ожирением. Однако попав в его обширный пещерообразный трюм, приготовьтесь испытать чувство сродни религиозному восторгу: своды возвышаются над вами с захватывающей дух торжественностью собора, который к тому же может поднять вас миль на восемь ближе к царствию небесному.

Однако внутреннее пространство «Леди Лукреции», как Дюван окрестил самолет, утратило свою изначальную пустоту. Интерьер подвергся тщательной перепланировке, и теперь на борту помещается как роскошная резиденция, так и целый заготовительный лагерь во всей его функциональности. Самолет приземляется только для заправки горючим и расплетами, поставляемыми всемирной сетью орган-пиратов, созданной Дюваном, да для выгрузки продуктов расплетения, ценность которых во много раз больше, чем жизнь детей-доноров.

В последнее время Дюван почти постоянно в полете. Его враги не знают жалости, поэтому лучше не задерживаться на одном месте; ко всему прочему, уникальный, можно сказать, бесценный груз, который несет сейчас «Леди Лукреция», требует его личного надзора. Он может гордиться — Коннор Ласситер достался ему, а не американской Инспекции по делам молодежи и не подлой Да-Зей! Дюван будет оставаться на борту и пристально следить за ходом дел, пока драгоценность по имени Коннор Ласситер не пойдет с молотка, а его органы не будут доставлены счастливым покупателям.

Проснувшись в следующий раз, Риса чувствует себя немного крепче. Теперь у нее достаточно сил, чтобы исследовать свое непосредственное окружение. Дверь в спальню, само собой, заперта снаружи. Выглянув в окно, девушка видит, что они по-прежнему где-то в поднебесье и что сейчас то ли утренние, то ли вечерние сумерки. Риса понятия не имеет ни о времени суток, ни в каком она часовом поясе.

У противоположной стены для нее приготовлен столик с едой: легкие закуски, слоеные пирожные, все такое. Риса ест, перебарывая желание отказываться от всего, что ей здесь предлагают.

Делец возвращается. Он доволен, что Риса поела, отчего девушке тут же хочется выблевать все обратно прямо ему в рожу.

— Если хочешь, я мог бы показать тебе самолет, — предлагает Дюван.

— Я пленница, — бесстрастно напоминает Риса. — Разве пленников водят на экскурсии?

— У меня нет пленников, — возражает он. — У меня гости.

— Гости? Вот как вы называете детей, которых отправляете под нож?

Он вздыхает.

— Нет, их я никак не называю. Видишь ли, если бы я их как-то называл, это сделало бы мою работу намного тяжелее.

Он протягивает ей руку, но Риса уклоняется.

— И почему же это я «гость», а не одна из этих несчастных?

Дюван улыбается.

— Ты, наверно, будешь приятно удивлена, Риса, но мои клиенты заинтересованы в тебе corpus totus. То есть в совокупной личности. Разве не чудесно, что из всех находящихся на борту расплетов ты единственная, кто стоит дороже целиком, чем по частям?

Почему-то Рису это не утешает.

— Что это за клиенты, которые хотят купить кого-то corpus totus?

— Богатые люди с наклонностями коллекционеров. Например, один саудовский принц просто одержим тобой. Предложил начальную цену в несколько миллионов.

Риса пытается скрыть отвращение.

— Надо же.

— Не волнуйся, — говорит Дюван. — Я меньше заинтересован в этой сделке, чем ты, возможно, думаешь.

Он снова протягивает ей руку, и снова Риса отказывается ее принять. Однако она встает и идет к двери.

— Наша экскурсия на многое раскроет тебе глаза, — говорит Дюван, распахивая дверь. — А по дороге можешь тешить себя планами побега и воображать различные способы моего убийства.

Впервые за все время она смотрит ему прямо в глаза, слегка шокированная, потому что именно об этом она как раз сейчас и думала. В ответ он одаривает ее взглядом куда более теплым, чем ей бы хотелось.

— Не удивляйся, — говорит он. — Ну как же мне не знать, о чем ты в настоящий момент думаешь?

Если бы не ровный гул моторов и редкие турбуленции, было бы невозможно поверить, что все это помещается в одном-единственном самолете. Дверь спальни выходит в большую сводчатую гостиную, простирающуюся на всю ширину воздушного судна. Обстановка проста: диванная группа, обеденный стол и мультиэкранный развлекательный центр.

— Кухня и продуктовый склад внизу, — поясняет Дюван. — Шеф-повар у меня мирового класса.

В дальнем конце, доминируя над всем пространством, возвышается нечто невероятное. Рисе требуется несколько минут, чтобы понять, что же это такое. Это музыкальный инструмент. Орган наподобие церковного, вот только вместо сияющих латунных труб — лица. Десятки лиц.

— Впечатляет, правда? — с гордостью произносит Дюван. — Я приобрел его у одного бразильского художника, который сделал карьеру на работах с человеческой плотью. Он утверждает, что своим творчеством протестует против расплетения, но позволь спросить: как этот протест согласуется с тем, что он использует в своих произведениях продукты расплетения?[23]

Рису тянет к инструменту, как зеваку к месту автокатастрофы. Она видела этот орган раньше! Во сне. То есть, она думала, что это сон — один и тот же, возвращающийся много раз. Только теперь девушка понимает, что сон имел своей основой реальность. Должно быть, она видела этот инструмент по телевизору, хотя и затрудняется сказать когда.

— Художник называет его Orgão Orgânico — «Органический орган».

Все налысо обритые головы сейчас в инертном покое; они симметрично расположены над клавиатурой на разных уровнях и соединены с ней трубками и шлангами. Это само воплощение мерзости, настолько чудовищное и гротескное, что даже не способно вызвать у Рисы никаких эмоций. Инструмент слишком ужасен, чтобы хоть как-то на него реагировать. Девушка медленно-медленно протягивает руку и нажимает на клавишу.

И прямо напротив нее голова, лишенная тела, открывает рот и издает чистейшее до первой октавы.

Риса взвизгивает и отскакивает назад, прямо на Дювана. Тот мягко придерживает ее за плечи, но она высвобождается.

— Бояться нечего, — успокаивает он. — Уверяю тебя, их мозги где-то в других местах — возможно, помогают богатым бразильским детишкам лучше соображать. Вот только глаза время от времени открываются, и это немного неприятно.

Наконец, Риса пытается озвучить собственное мнение, далеко не такое ясное и четкое, как прозвучавшая нота:

— Эта… штука… эта вещь…

— Невероятна, я знаю. Даже я пришел в замешательство, увидев ее впервые. И все же, чем больше я смотрел на нее, тем больше она меня очаровывала. Такие прекрасные голоса достойны быть услышанными, правда? К тому же мне не чужда некоторая ирония. «Леди Лукреция» — мой «Наутилус», и у меня, как у капитана Немо, должен быть свой орган.

Хотя Риса отвернулась от инструмента, она чувствует, как ее тянет оглянуться, посмотреть назад. Она в смятении: что если «эта штука» посмотрит в ответ?

— Не хочешь поиграть? — спрашивает Дюван. — Я неважный музыкант, а ты, как я слышал, превосходная пианистка.

— Да я скорее отрежу себе руки, чем трону эту дрянь еще раз! Пойдемте отсюда.

— Как угодно, — отвечает Дюван, заметно разочарованный. Он ведет Рису через комнату к лестнице. — Сюда, пожалуйста.

Риса побыстрее стремится убраться от Orgão Orgânico. И все же, как говорил Дюван, образ страшного инструмента не покидает ее. И еще это странное чувство притяжения — такое испытываешь, стоя над пропастью, когда хочется наклониться вперед и отдаться на волю земного тяготения. Как бы ни ужасало Рису это восьмидесятивосьмиликое чудовище, еще больше ее ужасает осознание того, что она не прочь поиграть на нем.

Они покидают уютные жилые помещения Дювана и спускаются в чрево громадного самолета, в коридорах и переходах которого нет ни полированного дерева, ни кожи — лишь практичные алюминий и сталь.

— Заготовительный лагерь занимает две передних трети «Леди Лукреции». Уверен — на тебя произведет впечатление, как эффективно мы организовали пространство.

— Зачем? Зачем вы мне все это показываете? У вас какие-то особые цели. Какие?

Дюван приостанавливается около большой двери.

— Я твердо верю, что чем скорее ты преодолеешь первоначальный шок, тем скорее обретешь покой и примиришься.

— Никогда я ни с чем здесь не примирюсь!

Он кивает — возможно, принимая ее высказывание, но не соглашаясь с ним.

— Если есть на свете что-то, в чем я разбираюсь, то это человеческая природа. Мы принадлежим к высшему виду живых существ, не так ли? Потому что обладаем замечательной способностью к приспособлению, и не только физическому, но и эмоциональному. Психологическому. — Он кладет ладонь на ручку двери. — У тебя изумительные способности к выживанию, Риса. Не сомневаюсь — ты приспособишься, причем самым блистательным образом.

И он распахивает дверь.

• • •

Давно, еще когда Риса жила в детском доме, ее вместе с другими воспитанниками повели на экскурсию на фабрику, где производили шары для боулинга. Самое большое впечатление на Рису произвела почти полная непричастность людей к производству. Все делали машины: штамповали заготовки, полировали поверхность, сверлили в шарах дырки в точном соответствии с указаниями компьютера.

Как только Риса переступает порог «заготовительного лагеря», она сразу понимает: никакой это не лагерь. Это самая настоящая фабрика.

Здесь нет раскрашенных в веселые тона спальных корпусов, нет лучащихся энтузиазмом консультантов. Все это заменяет огромный цилиндрический барабан по меньшей мере двадцати футов в диаметре — вровень со стенками самолета. В барабане больше сотни ячеек, и в каждой лежит расплет. Словно мертвецы в катакомбах.

— Не позволяй внешнему виду обмануть тебя, — замечает Дюван. — Их постели — из самого высококачественного шелка, машина удовлетворяет все их нужды. Они отлично накормлены и содержатся в идеальной чистоте.

— Но они же без сознания!

— Только наполовину. Им вводят мягкое снотворное, держащее их в сумерках, на границе сна и бодрствования. Это очень приятное состояние.

У дальнего конца цилиндра со спящими расплетами находится большой черный ящик размером со старинную медицинскую барокамеру. Риса не хочет даже думать, для чего он предназначен.

— Где Коннор?

— Здесь. — Дюван неопределенно обводит рукой барабан с расплетами.

— Я хочу его видеть.

— Не стоит. Может быть, в другой раз.

— Вы имеете в виду, когда его уже расплетут?

— К твоему сведению, до его расплетения еще по меньшей мере несколько дней. Аукцион, на котором будут проданы органы Беглеца из Акрона — мероприятие масштабное, на его подготовку потребуется много времени.

Риса обводит взглядом спящих расплетов и снова чувствует дрожь в коленях, как будто еще не весь транк вышел из ее организма. А Дюван с беззаботной уверенностью шагает сквозь цилиндр.

— Бирманская Да-Зей обитает в самом мрачном углу так называемого черного рынка. Медленное расчленение без анестезии в антисанитарных условиях. Возмутительно! У меня все совершенно по-другому. Я даю этим расплетам все самое лучшее — такой заботы они не получат ни в одном официально санкционированном заготовительном лагере. Комфорт, покой, безболезненная электростимуляция, держащая их мышцы в тонусе, постоянная эйфория, в которой они ожидают своего расплетения. У меня приобрели органы многие мировые лидеры, хотя они никогда в этом не признаются. Включая и кое-кого из твоей страны, должен добавить.

Барабан внезапно оживает и начинает вращаться вокруг них, ячейки с расплетами перемещаются. Механическая рука протягивается к одной из них и касается спящего там расплета с ласковой заботливостью матери.

— Надеюсь, экскурсия окончена? Даже если нет — мне плевать. С меня хватит!

Дюван провожает Рису обратно в гостиную. Она старается не смотреть на живой орган, но невольно замечает его отражение в зеркале. Войдя в спальню, они обнаруживают там какого-то человека, заправляющего постель. При их появлении слуга начинает работать быстрее.

— Я почти закончил, сэр.

Тщедушный служитель, на вид немногим старше Рисы, слегка напуган, как будто его застали за каким-то недостойным занятием. Он поворачивается к ней, и девушка ошеломленно вздрагивает. У парня отсутствует фрагмент лица; его замещает пластичный биобандаж цветом чуть бледнее настоящей кожи, покрывающий глазницу и большую часть правой щеки. Ни дать ни взять одноглазый Призрак оперы. Левая половина его физиономии, обезображенная шрамами, еще совсем свежими, выглядит ненамного лучше.

— Ваш холоп, должно быть? — говорит Риса.

Дюван непритворно оскорблен.

— Я не какой-нибудь феодал, чтобы обзаводиться холопами. Это Скиннер, мой слуга.

Риса горько усмехается, хотя ей вовсе не весело:

— Надо же, какую точную кличку вы ему подобрали![24]

— Чистое совпадение. Это его настоящая фамилия.

Скиннер быстро уходит, раболепно пригнувшись, и закрывает за собой дверь. Только тут Риса вспоминает, что фамилия Грейс тоже Скиннер. Неужели это ее милый братец, о котором она им все уши прожужжала? Риса представляет себе сохранившуюся часть его лица, и чем дольше она всматривается, тем больше убеждается в несомненном сходстве с Грейс.

— Чего вы от меня хотите? — спрашивает Риса Дювана, хоть и страшится услышать ответ.

— Одной очень простой вещи. Простой для тебя, во всяком случае. Я хотел бы, чтобы ты играла для меня на Orgão Orgânico. У меня не хватает таланта, а такой инструмент просто молит о прикосновении опытных рук.

Его предложение повисает в воздухе. Риса не отваживается даже вообразить себя за этой… вещью.

— Как бы хорошо я ни играла, в конце концов музыка вам надоест, и я тоже, — говорит Риса. — И что потом?

— Если это случится, я отпущу тебя.

— Отпустите? Предварительно разрезав, конечно. На сколько кусков?

Дюван закатывает глаза.

— Риса, я не такой уж плохой человек. Мой бизнес, возможно, попахивает дурно, но не я сам. Возьми, к примеру, фермера, который выращивает мясной скот. Разве он заслуживает осуждения за то, что все его стадо пойдет под нож? Конечно нет! Так и я. Только мой продукт иного рода… и произвожу я его намного более гуманным образом. — Он подходит к ней. — Не в пример тому поставщику, что поймал тебя, я сумел отделить себя от своей работы.

Риса делает шаг в сторону, отказываясь отступать назад, и держит безопасную дистанцию.

— Твой выбор прост, — продолжает Дюван. — Остаться здесь либо пойти с молотка. В первом случае я могу пообещать тебе покой, терпение и уважение. А вот как будет обращаться с тобой саудовский принц — за это я ручаться не могу.

Угроза действует, и Риса вопреки себе самой ощущает приступ клаустрофобии. Однако она находит в себе достаточно смелости, чтобы выдвинуть встречное предложение:

— Я сделаю, как вы хотите, но при одном условии.

— Да?

— Вы отпустите Коннора.

Дюван в восторге хлопает в ладоши.

— Браво! Сам факт, что ты вступила в переговоры, можно расценивать как шаг в правильном направлении. К несчастью, твое условие невыполнимо.

— В таком случае катитесь к черту.

Дюван не только не обижается — ему весело.

— Я дам тебе время на размышление. А пока представлю на аукцион другого весьма ценного расплета.

Риса не может удержаться от вопроса:

— И кто же это?

— Враг общества номер один, — отвечает Дюван. — Я заплатил «Гражданам за прогресс» небольшое состояние, но прибыль, которую я извлеку, покроет мои расходы с лихвой. На свете очень много людей, желающих заполучить кусочек Мейсона Майкла Старки.

Ему надо хорошо соображать. Ему надо вести себя осмотрительно. Но больше всего ему надо выказывать послушание.

— Мне стало жаль тебя, — сказал ему Дюван после того, как здоровая половина лица Арджента была снята с него и пересажена Нельсону. — Кто-то другой на моем месте расплел бы тебя полностью, но… Я так редко испытываю к кому-нибудь настоящую жалость, что решил прислушаться к голосу сердца.

Однако жалость жалостью, а благотворительностью Дюван заниматься не намерен. Вместо того чтобы возместить Ардженту потерянную часть лица, он залатал ее биопластиком — словно вмятину на стене заштукатурил.

— То, что тебе нужно, стоит слишком дорого, чтобы дать это тебе за красивые глаза, — пояснил Дюван. — Но если ты поработаешь у меня шесть месяцев, то сможешь выбрать лицо из моих запасов. А потом решишь, останешься ли служить у меня или вернешься к прежней жизни.

Хотя Арджент ничего не сказал, он не испытывал ни малейшего желания возвращаться к прежней жизни. Начать новую, возможно, в новом городе, с новым лицом… Однако сейчас, немного пообвыкнув на «Леди Лукреции», Арджент начинает думать, что за полгода здешняя жизнь так засосет его, что ему не захочется отсюда уходить. Он старается выкинуть эти мысли из головы и сосредоточивается на будничных делах и заботах: убирать, стирать, изображать благодарную аудиторию, когда Дювану приспичит выступить с очередной философской лекцией. Больше всего на свете Дюван любит слушать собственные разглагольствования, и Арджент — идеальный слушатель, потому что никогда не возражает и никогда ни о чем не имеет собственного мнения. Собственно, «отсутствие мнения» Арджент рассматривает теперь как главный пункт своей должностной инструкции.

Однако появление Коннора Ласситера перевернуло размеренное существование Арджента с ног на голову.

Он наблюдал из окна за передачей «товара», произошедшей прямо на летном поле. Вид Нельсона, щеголяющего здоровой половиной Арджентова лица как своей собственной, нанес его бывшему ученику такой удар, что под ним едва ноги не подкосились. Он-то думал, что ненавидит Беглеца из Акрона за то, что тот с ним сотворил; но это лишь бледное подобие той ненависти, которую Арджент питает к своему бывшему наставнику.

Он опасался, что Нельсона пригласят на борт вслед за его добычей, но Дюван этого не сделал.

— Нельсон хороший орган-пират, возможно, даже самый лучший, — сказал Дюван Ардженту, — но это не значит, что я жажду его компании.

При этом Дюван пообещал собственноручно вручить Нельсону глаза Коннора. Поскольку заготовительное предприятие работает в полностью автоматическом режиме, подчиненные Дювана заглядывают туда нечасто; даже фельдшер, в обязанности которого входит заботиться о пациентах, редкий гость там, потому что всю работу проделывает машина.

Лайл, фельдшер, не знает, что Арджент подменил его запасной ключ запасным ключом к личной ванной комнате Дювана. Время от времени, когда Скиннер твердо уверен, что за заготовительной фабрикой не наблюдают, он прокрадывается туда и разглядывает расплетов, придумывает им истории и воображает себе их прежнюю жизнь. Примеряет на себя их лица. Арджент всего на три года перерос разрешенный возраст расплетения, но чувствует себя намного старше. А что, будет здорово опять ходить с молодым лицом…

Однако сегодня он появляется в «заготовителе» с совсем иной целью.

Пока Дюван, сидя перед экраном своего развлекательного центра, расставляет по ранжиру участников аукциона, Арджент проникает в «заготовитель», находит Коннора в цилиндрическом спальнике и вращает барабан, пока Коннор не оказывается прямо перед Арджентом. Теперь надо отключить его от системы машинного мониторинга и отсоединить капельницу с успокоительным, держащим его в полубессознательном блаженстве.

— Это все ты виноват! Слышишь?

Коннор что-то лениво и неразборчиво бубнит в ответ. Ничего, скоро его сознание прояснится.

— Смотри, что Нельсон сотворил со мной! Он бы никогда так не поступил, если бы ты не приложил руку раньше! — Он отвешивает Коннору такую пощечину, что тот весь сотрясается. — Зачем ты это сделал? Ведь мы могли бы стать одной командой! — Он снова бьет его, еще сильнее. — Такие дела могли бы провернуть! Благородные разбойники — вот кем мы могли бы стать! А теперь у меня даже морды, и той нет! С одной стороны сплошные шрамы, а на другой — вообще ни черта!

Он хватает Коннора и трясет:

— Где моя сестра, будь ты проклят?

Коннор поворачивается к нему лицом, моргает, зевает и наконец узнает его:

— Арджент!

— Где Грейси? Если ты позволил Нельсону тронуть ее хоть пальцем, я тебя укокошу!

Похоже, Коннор пока еще не воспринимает, что ему говорят.

— Если здесь ты, то я, должно быть, в преисподней, — бормочет он.

— Прямо в точку!

Коннор пытается сесть и стукается головой о низкий потолок своей ниши. Арджент надеется, что ему очень больно.

— Я разбудил тебя, чтобы сообщить: ты пойман и скоро пойдешь на запчасти. Мне, вообще-то, до лампочки, но ты заслуживаешь узнать это. Риса тоже у Дювана, но, судя по всему, останется целой.

— Риса здесь? Он поймал Рису? Кто этот Дюван?

Арджент не собирается повторять все еще раз. Он всаживает Коннору чувствительный удар под ребра. Коннор пока слишком слаб, чтобы оказать сопротивление, и Арджента это вполне устраивает.

— Думал, ты такой умный, да? Раскроил мне харю и доволен? А кто сейчас умный, а? И ГДЕ МОЯ СЕСТРА?!

— В антикварной лавке, — мямлит Коннор. — Была там, когда я видел ее последний раз. — Он с трудом поднимает руки. — Что это на мне за дрянь? Как будто паутиной опутали…

— Комбинезон из железного микроволокна — что-то вроде нижнего белья. Его не нужно снимать перед расплетением. Мы так их и называем — «расплезоны».

Внезапно барабан с расплетами пробуждается к жизни, начинает сам собой вращаться, и Коннора уносит прочь от Арджента. Цилиндр делает четверть оборота и останавливается; затем пара механических рук, словно в старинных музыкальных автоматах, выбирающих пластинку, вынимает из ниши девочку-расплета и кладет на короткий транспортер, ведущий к дверце разделочной камеры — той самой штуковины на другом конце «заготовителя», которую Арджент надеется никогда не увидеть изнутри. Он знает, что случится дальше. Девочку приведут в сознание; она обнаружит, что может двигаться, и закричит, прося помощи, но никто не отзовется. Затем, когда аппарат убедится, что она полностью пришла в сознание, дверца камеры откроется и лента понесет девочку внутрь.

— Нужно, чтобы они были в сознании, иначе это не расплетение, — объяснял ему как-то Дюван. — Процедура должна быть гуманной, безболезненной, но они должны отдавать себе отчет в происходящем, шаг за шагом.

Арджент как-то стоял над одним расплетом и пытался его успокоить. Молол всякую утешительную чушь, говорил, будто родители все равно любят его, но пацан несмотря ни на что впал в панику и отправился в камеру точно в таком же истерическом состоянии, как и все прочие. После этого Арджент больше не пытался их утешать.

Барабан останавливается, и Скиннер, найдя глазами Коннора, вручную возвращает его обратно.

— Что происходит? — спрашивает Коннор, выговаривая слова чуть более отчетливо, чем несколько мгновений назад.

— Аукцион сегодня, вот что происходит, — отвечает Арджент. — Четверых ребятишек продают с молотка. Меньше, чем обычно, зато четвертый — вот где будет масса деньжищ. Дюван специально выставляет на торги первых трех, чтобы довести покупателей до нужной кондиции перед главным номером дня. Кстати, то же самое случится, когда настанет твой черед. Тебе теперь полные кранты, куда хуже, чем мне! Веселись, приятель!

С этими словами он, еще раз сунув Коннору как следует, вновь запускает капельницу и уходит.

Он так и не увидел, что Коннор, не сразу впавший в дрему, сумел выдернуть канюлю из руки.

Как только Арджент скрывается за дверью, Коннор начинает действовать. Но даже обретя ясность сознания, он не может придумать, как ему выбраться из «заготовителя» целым. Дверь, через которую пришел и ушел Арджент, заперта на ключ; а обыкновенный старомодный ключ — это тебе не код, который можно было бы попытаться взломать. Все равно что быть замурованным в Великой Пирамиде. Что касается камеры для расплетения, то это машина, вещь бездушная. Черный прямоугольный ящик, подвешенный на пружинистых ногах, компенсирующих неожиданные турбуленции, похож на паука-сенокосца. Есть контрольная панель, но Коннор не представляет, как ее открыть, не говоря уже о том, чтобы получить доступ к управлению.

— Помоги! Помоги мне, пожалуйста! Сделай же что-нибудь!

Девочка на транспортере приходит в себя настолько, что начинает понимать хотя бы часть происходящего. Коннор пытается снять ее со стальных салазок, на которых она покоится, но все его усилия ни к чему не приводят. Он понимает почему, когда его запястье «приклеивается» к салазкам: они сильно намагничены. Как только включается электромагнит, «расплезон», как его называет Арджент, фиксируется намертво, получше всяких цепей. Только упираясь и дергая изо всей силы, Коннору удается освободить запястье. В конце концов ему приходится смириться и беспомощно наблюдать, как транспортер уносит обреченную девочку внутрь разделочной камеры. Дверца закрывается, и звуконепроницаемые стенки заглушают крики жертвы. Сбоку у машины имеется оконце, но Коннор не в силах заглянуть в него. Да и кому захотелось бы видеть происходящее внутри?

Проходит еще пятнадцать минут — и из другого конца камеры начинают выкатываться стазис-контейнеры самых разных размеров; механические руки аккуратно складывают их в грузовую клеть. Сорок пять минут — и девочка разделана, что намного быстрее, чем в обычной «живодерне». Неужели так будет осуществляться расплетение в будущем? Будет ли когда-нибудь узаконено применение подобных автоматов?

Барабан опять начинает вращаться — колесо Фортуны выбирает следующего злосчастного победителя.

— Эй! Это ты! Ты Беглец из Акрона! Ты можешь спасти меня! Ты должен спасти меня!

Коннор смотрит, как второй расплет отправляется по стопам первого. Юноша предпринимает попытки остановить процесс, но машина знай делает свое дело. Коннор едва сам не лишается руки, когда дверь камеры захлопывается. Похоже, в «электронных мозгах» аппарата реакция на внешнее вмешательство не предусмотрена. И хотя единственная охранная видеокамера постоянно обводит помещение своим глазом, за ее показаниями, должно быть, не следят, потому что Коннор уверен: он, конечно же, не раз попал в поле ее зрения, но никто не является, чтобы навести порядок. Здесь, как в каком-нибудь мавзолее, охрана не нужна. Извне сюда никому не проникнуть, а здешние обитатели беспокойств не причинят.

— Á l’aide! Á l’aide! Je ne veux pas mourir![25]

Следующую жертву — девочку, не говорящую по-английски — затягивает в аппарат несмотря на все усилия Коннора спасти ее. Он понимает, что нет смысла даже пытаться, но что еще прикажете делать?

И вот трое первых ребят расплетены, покупатели достаточно «разогреты». Гидравлический манипулятор вынимает из барабана последний лот и помещает его на ленту транспортера. Поначалу Коннор думает, что у него галлюцинация — результат остаточного действия транквилизаторов, но по мере того как жертва подъезжает ближе, его сомнения улетучиваются. Это Старки.

Коннор ошеломленно таращится на Старки, а тот, постепенно приходя в сознание, смотрит на него таким же взглядом, каким Коннор пялился на Арджента — не столько с неверием, сколько с этаким отстраненным от реальности любопытством.

— Ты? — произносит Старки. — Где я? И почему ты здесь?

Впрочем, он быстро уясняет себе ситуацию, и как только это происходит, Коннор из лютого врага превращается в спасителя. Старки начинает умолять его — в точности, как все прочие:

— Пожалуйста, Коннор! Я знаю, ты ненавидишь меня, но сделай же что-нибудь!..

Коннор и в самом деле предпринимает попытки освободить его, но только ради моральной поддержки, потому что знает — затея безнадежна. Если уж такой мастер исчезновений, как Старки, ничего не может поделать, то что с Коннора-то взять? Старки осталось пять минут, и все, что Коннор может для него сделать — это стоять рядом, составляя ему последнюю компанию. Беспомощность над безнадежностью.

— Привлечение средств! — стонет Старки. — Хлопатели сказали, что я буду полезен в подразделении, занимающемся привлечением средств! Какой же я дурак!

Он рвется из магнитных пут, точно так же, как другие, и со слезами произносит:

— Я только хотел дать аистятам возможность постоять за себя! И еще хотел отомстить за несправедливость и плохое обращение. И ведь я этого добился, правда? Я изменил мир! Ну скажи, что изменил!

Коннор дает ему тщательно взвешенный ответ:

— Ты заставил людей обратить на вас внимание.

Если бы он мог спасти Старки, стал бы он это делать? Зная обо всех смертях и разрушениях, которые тот причинил? Зная, какое маниакальное направление приняла его вендетта? Зная, насколько его личная война способствовала делу сторонников расплетения? Если кто и заслуживает пойти на разделку, то это именно Старки!

И все же, если бы Коннор мог, он спас бы его.

Он решительно кладет руку бывшему врагу на плечо.

— Этот фокус с исчезновением тебе не удастся, Мейсон. Постарайся расслабиться и используй оставшееся время, чтобы приготовиться к неизбежному.

— Нет! Это невозможно! Должен быть способ спастись!

— Ты на самолете посреди неба, одному Богу известно где! — взрывается Коннор. — Там, впереди — машина, которую нельзя остановить! Тебе остались считанные минуты, Мейсон! Используй это время, чтобы подвести итог своей жизни!

И внезапно Коннор осознает, что говорит это не только Старки, но и себе самому. Он полагал, что, находясь в трезвом сознании, сможет что-нибудь придумать, но на самом деле лишь острее чувствует всю безвыходность положения. Он пытается уверить себя, что бывал в переделках и похуже, но интуиция, такая же мощная, как самолет, несущий их в поднебесье, говорит, что целым ему отсюда не выйти. Скоро Коннор сам будет лежать перед пастью чудовища, это лишь вопрос времени.

Старки берет себя в руки. Опускает веки, делает несколько глубоких вдохов, а когда вновь открывает глаза, в них светится не виданная ранее решимость.

— Ты можешь спасти меня, — говорит он.

Коннор мотает головой:

— Я же сказал: ничего нельзя сделать!

— Нет можно. — В голосе бывшего вожака аистят звенит сталь. — Ты можешь меня убить.

Коннор отшатывается и лишь смотрит на него, не в состоянии ответить.

— Убей меня, Коннор. Я хочу, чтобы ты меня убил. Мне нужно, чтобы ты меня убил.

— Я не могу!

— Можешь! — отрезает Старки. — Вспомни Кладбище. Вспомни, как я увел самолет. И знаешь еще что? Я убил Трейса Нейхаузера. Я мог бы спасти его, но дал ему утонуть.

Коннор скрипит зубами.

— Прекрати, Старки!

— Убей меня за все, что я сделал, Коннор! Знаю, ты считаешь, я заслуживаю смерти, и лучше я умру от твоей руки, чем отправлюсь в эту камеру!

— Ну и что с того! Ты все равно угодишь в камеру!

— Нет! Мое тело уйдет туда, но не я сам. Меня расчленят, но не расплетут!

Коннор больше не может выносить мольбу в глазах Старки. Он отводит взгляд, а в следующее мгновение обнаруживает, что смотрит на акулу. Злобную, жестокую, хищную акулу. Взор Коннора скользит дальше по руке, к привычно стиснутому кулаку. Юноша разжимает и вновь сжимает пальцы, чувствуя, как они наливаются силой.

— Давай, Коннор. Делай быстро — я не буду сопротивляться.

Коннор взглядывает на приемную дверь разделочной камеры — та готова открыться в любой момент.

— Погоди, дай подумать!

— Некогда думать! Сделай это для меня. Пожалуйста!

Можно ли оправдать хладнокровное убийство? Можно ли считать его актом милосердия, а не жестокости? Если Коннор выполнит просьбу своего бывшего врага, останется ли он прежним Коннором? Если Старки не убить, его расплетут. Если же он будет мертв, то его лишь расчленят. Старки прав — во власти Коннора предотвратить его расплетение. Ужасная власть. Но, похоже, воспользоваться ею необходимо.

— Будь ты на моем месте, — вопрошает Старки, — что бы ты выбрал?

Коннору выбор ясен. Ему ни за что в жизни не захотелось бы узнать, что ждет его в этом отвратительном черном ящике. Он предпочел бы сначала умереть.

Быстро, боясь, что передумает, Коннор стискивает пальцы Роланда на горле Старки. Тот хватает ртом воздух, но не сопротивляется, как и обещал. Коннор давит сильнее… еще сильнее… и в тот момент, когда он перекрывает Старки доступ воздуха, происходит нечто совершенно неожиданное.

Кулак Роланда разжимается.

— Не останавливайся! — хрипит Старки. — Не останавливайся!

Коннор снова сцепляет пальцы вокруг шеи бывшего вожака аистят и давит, давит, ощущая, как под ними бьется пульс… и вновь его ладонь необъяснимо разжимается. Коннор хватает ртом воздух — он и не заметил, что перестал дышать, как и Старки.

— Трус! — воет Старки. — Ты всегда был трусом!

— Нет, — говорит Коннор, — дело не в этом.

И наконец до него доходит, что, собственно, не так.

Роланд пытался задушить Коннора этой же самой рукой накануне собственного расплетения… и не смог этого сделать.

Потому что Роланд не был убийцей.

Коннор медленно переводит взор с правой руки на левую, свою собственную, ту, с которой рожден. И вот эту самую руку он кладет на горло Старки. Эта рука впивается ему в глотку и сжимает, сокрушая трахею. В этой руке достаточно упорства и решимости, чтобы сделать то, что необходимо.

«Роланд никогда не был убийцей, — думает Коннор. — А вот я…»

Это труднее, чем Коннор когда-либо мог себе вообразить. В глазах его стоят слезы. «Прости меня, — говорит он, — прости меня!» Он даже не знает, перед кем извиняется. Юноша не отводит взгляд от умирающего… Глаза Старки выкатываются из орбит, он дрожит всем телом, лицо приобретает синюшный цвет… и все равно Старки заставляет уголки своего рта приподняться в торжествующей улыбке.

«Еще несколько мгновений… всего лишь несколько мгновений…»

Коннор знает точно, когда Старки умирает. Не потому, что видит смерть в его глазах, а потому, что контрольный датчик на лодыжке его бывшего врага издает пронзительный сигнал тревоги. Коннор убирает руку с шеи Старки и, услышав щелчок замка во внешней двери, прыгает на стенку барабана и забирается в свою ячейку как раз в ту минуту, когда распахивается внутренняя дверь.

Первым входит фельдшер, за ним — какой-то мужчина, должно быть, Дюван. Коннор из-под прикрытых век наблюдает за разворачивающейся сценой и пытается успокоить дыхание, чтобы его ненароком не услышали.

— Как это могло произойти? — вопит Дюван. — КАК ЭТО МОГЛО ПРОИЗОЙТИ?

— Понятия не имею! — нервно оправдывается фельдшер. — Может, инфаркт? Врожденный порок, о котором мы не знали?

— Я только что продал его с аукциона! Ты хотя бы соображаешь, сколько денег я теряю?! ОЖИВИ ЕГО! НЕМЕДЛЕННО!

Фельдшер торопится прочь и возвращается с дефибриллятором. Целых пять раз он пробует вернуть Старки к жизни, и хотя грудь парня вздымается аркой при каждом разряде, конечный результат неизменен. Мейсон Майкл Старки, кровожадный Верховный Аистократ, мертв.

Пока фельдшер тратит усилия без всякой пользы, Дюван в гневе мечется по помещению. После провала всех попыток он берет себя в руки и подходит к делу с практической стороны:

— Ну хорошо, он мертв, но мы по-прежнему можем взять его органы.

— Но не мозг, — возражает фельдшер. — Он уже начал разрушаться.

— С мозгом разберемся позже. Но даже если мы его и потеряем, остальное можно спасти, если действовать без промедления. Включи машину в экспресс-режим, анестезия не нужна… да, и понизь температуру до тридцати трех градусов.

Фельдшер откидывает дверцу контрольной панели и производит необходимые корректировки. Затем, когда камера открывается, Дюван, словно одержимый, заталкивает тело Старки внутрь, не ожидая, когда это сделает транспортер.

Дверь захлопывается, и процесс начинается. Фельдшер с Дюваном переводят дух.

— Жаль, — говорит фельдшер. — Такое впечатление, что он умер вам назло.

— Если это и вправду было сделано намеренно, — цедит Дюван, — то ему помогли. — Он поднимает голову и обводит взглядом цилиндр с расплетами.

Коннор плотно закрывает глаза и лежит тихо, как мышка.

— Пошли обратно на контрольный пункт. Мне надо, чтобы ты проверил показатели жизнедеятельности по каждому расплету, — слышит он удаляющийся голос Дювана. — Узнай, не зашкаливают ли они у кого-нибудь.

За ним приходят через двадцать минут. Их трое: фельдшер, какой-то член экипажа, который явно нервничает, и молчаливый амбал с мордой, словно вырубленной киркой, рожденный, чтобы наводить страх. Коннор готов к их появлению — насколько можно быть готовым в подобной ситуации. Спрятавшись за дверью, он поливает вошедших из огнетушителя и отнимает у кого-то пистолет. Транк-пистолет. Они все вооружены только транком. Коннор стреляет и успевает уложить на пол нервозного парня прежде, чем оружие выбивают из его рук.

Его пытаются схватить, но он уворачивается и убегает за дальний конец разделочной камеры, туда, где стоят готовые к отправке контейнеры с органами. Коннор прекрасно понимает, что дерется только из желания сохранить лицо. Сбежать отсюда нельзя, но если он сможет принести своим врагам хоть какие-то неприятности, устроив небольшую потасовку — игра стоит свеч.

Фельдшер пытается выманить его жалким враньем:

— Дюван только хочет поговорить с тобой! Тебе нечего опасаться!

Коннор не снисходит до разговоров. На одно мгновение в его голове вспыхивает мысль открыть крепящийся на петлях носовой обтекатель, расположенный как раз перед разделочной камерой[26]. Грузовой отсек самолета рассчитан на перевозку танков, а не людей. Если Коннор поднимет обтекатель, их всех вынесет в ледяную безвоздушную бездну в тридцать семь тысяч футов глубиной, а самолет грохнется на землю. Рубильник — вот он, под рукой. Коннор не стал бы колебаться, если бы не другие ребята в «заготовителе» и… и если бы где-то здесь, на борту, не было Рисы.

Наконец Коннора загоняют в угол и скручивают, но только после того, как он отвешивает им пару-тройку увесистых тумаков. Нападающие не отвечают ударами на удары — портить товар нельзя. Они даже не транкируют его. Наверно, все же вранье не совсем вранье. Может, Дюван и правда хочет поговорить с ним, причем сейчас, а не дожидаясь окончания его визита в Транкистан.

Связав Коннору руки кабельной стяжкой — достаточно плотно, чтобы он не вырвался, но так, чтобы не повредить кожу — они уводят его из «заготовителя», по дороге переступая через тело транкированного парня, который в своем глубоком забытьи больше уже не нервничает.

Коннора приводят в обширное, элегантно обставленное помещение в задней части самолета, где его ожидает Дюван. На стенке позади него расположена поразительная коллекция человеческих лиц, каким-то образом придающая фигуре Дювана дополнительную мрачную торжественность.

— Здравствуй, Коннор, — говорит он со спокойствием, которого не выказал при виде кончины Старки. — Меня зовут…

— Я знаю, кто ты такой, — обрывает Коннор. — Барыга с черного рынка, а остальное меня не волнует.

— …Дюван Умаров, — продолжает тот, не обращая внимания на выпад Коннора. — А ты довольно драчливый постоялец, как я погляжу. Как, скажи на милость, тебе удалось очнуться?

— Должно быть, канюля выпала, — говорит фельдшер. Глаза у него совсем заплыли после взбучки, заданной Коннором. — Аппарат должен был подать сигнал тревоги…

За спиной Дювана суетится Арджент, убирая с обеденного стола. Парень до того дрожит за собственную жизнь, что боится даже глаза поднять. Неужели и правда думает, что Коннор накапает на него начальству и потеряет единственного человека, которого с большой натяжкой можно считать союзником?

— Э, погоди-ка, — говорит Коннор, изображая крайнее потрясение, — а это случайно не Арджент Скиннер? — Он смотрит на парня с хорошо разыгранным изумлением. — Какого черта он здесь делает? И что у него с лицом?

— Эй ты, заткнись! — рявкает Арджент, подыгрывая Коннору, хотя и не так убедительно. — Я здесь из-за тебя, так что заткни хлебало!

Дюван, по-видимому, знает печальную историю их не сложившихся отношений — на что Коннор и надеялся — и проглатывает обманку. Вздох облегчения, который испускает Арджент, мог бы показаться подозрительным, если бы кто-нибудь уделил лакею хоть кроху внимания.

Дюван меряет Коннора взглядом:

— Окажусь ли я прав, если предположу, что это ты отправил Мейсона Майкла Старки к праотцам до того, как его расплели? — И, не получив ответа, добавляет: — Ну же, тебе что, нечего сказать?

Коннор пожимает плечами и удостаивает Дювана ответом:

— Классные носки, — говорит он с довольной ухмылкой.

Дюван неотрывно смотрит ему в глаза.

— Воистину. Это «сервельт», волокно из шерсти новозеландского оленя. Тысяча долларов за пару. Со скидкой. — Он отвечает Коннору точно такой же ухмылкой, отчего тот чувствует, что у него украли половину удовольствия.

— Скиннер! Принеси Коннору что-нибудь выпить. Лимонаду.

Арджент, в это время смахивавший пыль с органа, вздрагивает и нечаянно нажимает несколько клавиш. На стене перед ним три расположенные в ряд головы открывают рты и издают диссонантное созвучие. Коннор сглатывает и пытается уверить свой рассудок, что он этого не видел и не слышал.

— Должен сознаться, — говорит Дюван, — я намеревался потратить целую неделю, чтобы как следует накрутить покупателей перед твоим аукционом, но после того, что произошло с мистером Старки, единственное, чего мне хочется — это избавиться от тебя как можно скорее.

Он жестом подзывает амбала и фельдшера, и те хватают пленника, чтобы увести.

— Где Риса? — требовательно спрашивает Коннор. — Я хочу с ней поговорить! Если уж ты собираешься расплести меня, дай, по крайней мере, попрощаться!

— Глупости, — отмахивается Дюван. — Ни к чему усугублять ее скорбь.

Арджент приходит с лимонадом, но коварный стул, стоящий на его пути с правой стороны, наносит ему удар из слепой зоны. Врезавшись в него, Арджент роняет стакан на пол, чем исторгает из груди Дювана долгий страдальческий вздох.

— Прошу прощения, сэр! Прошу прощения!

— Перед Коннором извиняйся — это был его лимонад.

— Прошу прощения, Коннор.

— Все нормально, Арджент, — говорит Коннор. — Все путем. — И, повернув голову так, чтобы Дюван не увидел, подмигивает Скиннеру.

Дюван приказывает не только не развязывать Коннору руки, но держать его в полной изоляции.

— А мы он не транкировать? — спрашивает амбал на чем-то, смахивающем на английский. Акцент у него гораздо сильнее, чем у Дювана.

— Нет, — отвечает Дюван. — Разве можно наказать его сильнее, чем оставить наедине со своими мыслями?

За двадцать лет на этой земле Ардженту Скиннеру ни разу не удавалось претворить свои чаяния во что-то реальное. Мальчишкой он мечтал стать звездой футбола, но не позволило тщедушное телосложение, так что пришлось опустить планку до простого болельщика. Подростком он метил в звезды баскетбола, и хотя кое-какой талантец у него имелся, Ардженту не хватало упорства и целеустремленности. Поэтому он опять опустил планку и удовлетворился тем, что грел скамью в течение того единственного сезона, когда ему выпала удача попасть в школьную команду.

После окончания школы прошло больше двух лет, когда в круг интересов Арджента попал Коннор Ласситер. В течение этого времени Арджент приблизился к целям своей взрослой жизни не в большей степени, чем в детстве. Ардженту хотелось разбогатеть. Хотелось снискать уважение. Хотелось обожания прекрасных женщин, которые вились бы вокруг него стаями. Но, так же как и во всем остальном, ему не хватало дальновидности, требующейся для реализации подобных целей, поэтому пришлось в очередной раз опустить планку ожиданий. Все, чего он желал сейчас — это заработок, которого хватило бы на содержание его старой колымаги да на пиво — потусить с приятелями, такими же неудачниками, как он сам, и позлословить о людях, которым удалось претворить свою мечту в жизнь.

Вот тогда-то в его жизни и появился Коннор. Арджент искренне верил, что если он подружится с Беглецом из Акрона, то, уцепившись за хвост его сверкающего метеора, сможет подняться над посредственностью.

Из этого ничего не вышло.

Тогда Арджент решил прилепиться к матерому орган-пирату, благодаря которому в его, Арджента, жизни появится интрига и смысл. Ведь к тому времени у него имелся уже кое-какой опыт по части сбывания налево продуктов, стибренных из магазина, в котором работал. Ведь можно же это считать опытом операций на черном рынке? Ну почти? Арджент уже рисовал в мечтах свое радужное будущее в качестве орган-пирата.

Из этого тоже ничего не вышло.

И теперь он здесь. Наверно, случаются вещи и пострашней, чем стать прислугой у богатенького торговца человечьим мясом; и, кто знает, может, когда Арджент получит новое лицо, Дюван даст ему менее неблагодарную должность… Хотя кого он пытается обмануть? Ему ведь известны методы Дювана. Стоит Ардженту крупно проштрафиться — и его без всяких церемоний отправят на расплетение. Если же все обойдется, то Дюван, конечно, поступит честь по чести и даст ему то, что обещал — но не больше. Арджента бросят в каком-нибудь аэропорту с новым лицом, прощальным рукопожатием и все тем же отсутствием будущности, что и раньше.

Но теперь… Подумать только, как невероятно может измениться вся твоя жизнь из-за одного простого подмигивания!

Арджент себя не помнил от страха, когда Беглеца из Акрона притащили к Дювану. Он был уверен, что Коннор наставит на него обвиняющий палец — вот, мол, кто разбудил его раньше времени. Сам Арджент именно так бы и поступил: перенаправил бы хозяйский гнев на другого — пусть и этот другой тоже страдает. Сначала Арджент никак не мог взять в толк, почему Коннор не выдал его. Наверняка задумал какую-нибудь гадость похуже.

И тут Коннор подмигнул ему. Это все объяснило. Когда-то Арджент мечтал о том, чтобы создать с Беглецом из Акрона единую команду. Он думал, что надеждам конец, но жест Коннора свидетельствовал об ином. О том, что они не только одна команда — они заговорщики, а это лучшая из команд. В это мгновение Арджент из лакея у торговца мясом превратился в тайного агента! В инсайдера, маскирующегося под ничтожного прислужника. Ты нужен мне, Арджент, — вот что сказало это подмигивание. Ты нужен мне, я вверяю тебе свою жизнь.

В это мгновение оба: и Арджент, и его герой — простили друг другу былые прегрешения.

Весь остаток дня Скиннер выполняет свои обязанности вприпрыжку, что для него абсолютно нехарактерно; а все потому, что знает кое-что, о чем не догадывается Дюван. Арджент теперь не просто один из винтиков на этом громадном самолете, а часть великого дела.

Раньше Арджент ненавидел Коннора за, то что тот его изуродовал, а сейчас он с той же силой любит его, любит как брата. И если он правильно разыграет свою партию, то его жизнь навсегда переплетется с жизнью Коннора. А ради такой цели Арджент Скиннер готов рискнуть чем угодно!

Говорит радио «Свободный Хэйден». Приветствуем дорогих слушателей из из местности, насквозь пропахшей пикантными ароматами фермы.

Вы только посмотрите, что творится в мире! Хлопатели, беглые расплеты, аистята — елки-палки!.. А также из донесений разведки мы получаем просто-таки горы информации о свежих инициативах юновластей. Например, в их обновленном бюджете предусмотрено увеличение числа оперативников, патрулирующих улицы, на целых двадцать процентов — такой резкий прирост правоохранителей в мирное время мы наблюдаем впервые. Поневоле задумаешься, а «мирное» ли это время вообще?

Но хватит о юнокопах. Поговорим лучше о Мейсоне Майкле Старки, политическом диссиденте, борце за свободу, психопате и массовом убийце. Что бы вы о нем ни думали, какое бы мнение у вас ни сложилось, вот вам несколько объективных фактов.

Факт номер один:

Две последние акции перед его исчезновением были спонсированы теми же людьми, которые поставляют обществу подростков со взрывным характером. В прямом смысле слова. Они и в самом деле взрывают себя. Да, народ, Мейсон Старки не только использовал хлопателей в своих военных операциях; эта организация его финансировала.

Факт номер два:

Общественная поддержка Инспекции по делам молодежи, по существу, усилилась после того, как Старки начал освобождать заготовительные лагеря. Да-да. Чем больше он их освобождает, тем меньше обществу хочется свободных тинэйджеров.

Факт номер три:

В этом году рекордное количество законопроектов и предложений, выдвинутых на голосование в Вашингтоне, касаются перспектив расплетения. Станем ли мы расплетать заключенных? Разрешим ли добровольное расплетение взрослых? Наделим ли Инспекцию по делам молодежи правом расплетать детей без согласия их родителей? И это только часть вопросов, решение по которым нас просят принять.

Так какое все это имеет отношение к ценам на запчасти в Парагвае? Нам постоянно внушали, что хлопатели стремятся дестабилизировать наш мир, создать хаос ради хаоса. Но они совершили роковую ошибку, сделав ставку на Мейсона Старки, потому что тем самым раскрыли свои карты. И теперь нам видны их истинные мотивы.

Забавно: чем людям страшней, тем чаще они обращаются к Инспекции по делам молодежи за решением своих проблем: «Расплетите нехороших ребяток!», «Защитите моих детей от вон тех детей!», «Превратите мир в безопасное место для законопослушных граждан!».

Знаете, если бы я поставил перед собой задачу обеспечить юновластям все более и более широкую поддержку, я бы морочил головы рассерженным подросткам, пока они не стали бы сами делать из себя ходячие адские машины, а потом обвинял бы во всем этих же самых подростков. Ба-бах! — все чисто, и все довольны. Ну, вообще-то, очень даже нечисто, но вы меня поняли.

Позвольте мне выложить вам все прямо и без обиняков: хлопатели хлопают отнюдь не как попало; за их тщательно продуманными действиями стоит индустрия трансплантации, желающая обеспечить свое будущее, а значит, заинтересованная в том, чтобы расплетению никогда не был положен конец.

Если вы мне не верите, то посмотрите и убедитесь сами. Кому это выгодно? Кто выигрывает от усиления Инспекции? Кто в конечном итоге наживается на террористических актах хлопателей? Следы искусно заметаются, но они есть, и если кто-нибудь из вас унюхает запах пороха — сообщите нам на radiofreehayden@yahoo.com

Я слышу вой приближающихся сирен, значит, приходится с сожалением признать, что наше краткое свидание подошло к концу; но вот вам еще веселый мотивчик напоследок. Услышимся через неделю! И помните: правда поможет вам остаться целыми!

«Ты стала частью меня…»

Юнион Стейшн, центральный транспортный узел Денвера. Восемнадцатая остановка на маршруте идущего в восточном направлении «Зефира» — одного из немногих трансконтинентальных поездов, еще ходящих по расписанию. Лев платит за билет наличными. Кассир бросает на юношу беглый взгляд, затем еще один и неодобрительно качает головой, однако просовывает билет в узкое отверстие внизу окошка. Лев отходит от кассы и слышит, как кассир говорит следующему в очереди: «Ну и типы тут у нас попадаются…»

На вокзале полно юнокопов. Беглые расплеты вечно пытаются воспользоваться железной дорогой, но им, как правило, не удается даже в вагон сесть. Один коп подозрительно прищуривается на Лева и преграждает дорогу:

— Сынок, дай-ка взглянуть на твое удостоверение личности.

— Охрана уже проверила меня. Инспекция по делам молодежи не имеет права требовать удостоверение личности без должного основания.

— Прекрасно, — парирует коп. — Можешь официально жаловаться на нарушение своих прав. Потом. А сейчас предъяви удостоверение.

Юноша вынимает бумажник и протягивает карточку. Фотография совсем свежая, и Лев на ней такой, какой он сейчас. Коп влипает носом в карточку, явно разочарованный, что немедленного ареста не получится.

— Мапи Кинкажу. Навахо, что ли?

Хитрый вопрос.

— Арапач. Там разве не так написано?

— Прошу прощения, — буркает коп, отдавая карточку. — Счастливого пути, мистер Кинкажу.

Коп не такой дурак, чтобы связываться с арапачами. Эти сутяги по судам затаскают, узнав, что молодой человек, вышедший из резервации, подвергся придиркам со стороны властей.

Лев читает имя на значке полицейского.

— Как только я доберусь до места назначения, то непременно заявлю о неправомочности ваших действий, офицер Триплитт. — Конечно, Лев этого не сделает, но пусть ретивый служака помучается; поделом ему.

Лев находит свой поезд и забирается в вагон, не обращая внимания на косые взгляды; правда, иногда на него таращатся так беспардонно, что он отвечает тем же и смотрит на наглеца до тех пор, пока тот в смущении не отводит глаза. Никто его не узнаёт. И не узнает и впредь. Его новый внешний вид полная тому гарантия.

Пассажиры, уже рассевшиеся по местам, исподтишка бросают взгляды на идущего по проходу Лева. Одна женщина проворно ставит сумочку на свободное соседнее сиденье:

— Здесь занято!

Лев минует три вагона, и, наконец, в следующем не так многолюдно. Он находит место без соседей, лишь по другую сторону прохода какая-то девица уютно расположилась лагерем сразу на двух креслах. Ее черные волосы перечеркивает кобальтово-синяя полоса, ногти раскрашены в самые разные кричащие цвета. Девице лет семнадцать-восемнадцать. Наверняка из беглых расплетов, сумевших пережить возрастной ценз. А может, и обычная девчонка, просто строит из себя бунтарку. Один взгляд на Лева — и она решает, что нашла собрата по духу.

— Привет! — говорит она.

— Привет, — отзывается Лев.

После краткого неловкого молчания, девица интересуется:

— И кто они?

Лев делает вид, что не понимает:

— Ты о ком?

— Закари Васкес, Кортни Райт, Мэтью Прейвер, — читает она надписи на его лбу, — ну и все остальные?

У Лева нет причин лгать ей. Он для того и вытатуировал эти имена, чтобы их видели все. Дни, когда он прятался от мира, прошли.

— Расплеты. Их некому было оплакать. А теперь у них есть я.

Девица одобрительно кивает.

— Круто! И смело. Мне нравится. — Она перемещается из кресла у окна в кресло у прохода. — Так что — они у тебя везде?

— С головы до ног, — подтверждает Лев.

— Обалдеть! И сколько их всего?

— Триста двенадцать, — говорит Лев и с улыбкой добавляет: — Еще чуть-чуть — и, пожалуй, было бы аляповато.

Девчонке смешно. Она разглядывает его лицо и чисто выбритую голову.

— Слушай, патлы отрастут обратно. Тебе придется бриться постоянно, если хочешь, чтобы люди видели эти имена.

— У меня такой проблемы не будет.

Поезд трогается, и новая знакомая пересаживается в кресло рядом с Левом. Она берет его руки в свои и читает имена на предплечьях, кистях и пальцах. Юноша не противится, наслаждаясь позитивным вниманием в той же степени, в какой недавно наслаждался негативным.

— Цвета классно подобраны. А еще ты молодец, что не пощадил лицо. На такое не у всякого хватит пороху.

— Никого из них не пощадили, так с чего бы мне щадить лицо?

Лев проследил, чтобы на его теле не осталось ни одного места, не покрытого именами расплетенных детей. Единственное, о чем он жалеет — что не поместилось больше. Джейс был прав: слишком много чернил в слишком короткий срок. Кожа горела так, что Лев едва сдерживал слезы; несколько ночей он провел без сна. Прошло уже довольно много дней, а болит по-прежнему; но он терпел, терпит и будет терпеть дальше. Надписи красными, черными, синими и зелеными чернилами издали выглядят как боевая раскраска; и только если подойти на расстояние, с которого можно рассмотреть глаза Лева, становится видно, что рисунок составлен из имен. Джейс настоящий художник.

— По-моему, очень даже красиво, — произносит девушка с синей прядью. — Может, я тоже сделаю, как ты. — Она смотрит на свою правую руку. — Наколю вот тут. Но только одно. Бывают, знаешь, времена, когда меньше значит больше.

— Сабрина Фаншер, — предлагает он.

— Что?

— Сабрина Фаншер. Это имя стало бы триста тринадцатым, если бы было где его написать.

Девушка хмурит брови.

— А кто она такая?

— Знать бы. Все, что у меня есть — это их имена.

Собеседница вздыхает:

— Память о ней развеяло ветром. Что может быть печальнее. — Затем она кивает: — Значит, решено. Сабрина Фаншер.

Девушка представляется: Амелия Сабатини. Услышав ее итальянскую фамилию, Лев вспоминает Мираколину. Амелия спрашивает, как его зовут. Он отвечает не сразу — все никак не привыкнет к своему новому псевдониму.

— Мапи. Мапи Кинкажу.

— Какое интересное имя.

— Мне дали его Люди Удачи. Можешь звать меня Ма.

— Все лучше, чем Пи. Или Кинки,[27] — хихикает она. Лев решает, что Амелия ему, пожалуй, нравится. Только этого сейчас и не хватало. Его нынешние планы не оставляют места для дружбы.

— Далеко едешь? — спрашивает он.

— В Канзас-сити. А ты?

— До конца.

— В Нью-Йорк, значит?

— Знаешь, как говорят: покорить Нью-Йорк или умереть.

— Надеюсь, до этого не дойдет! — Амелия опять хихикает, на этот раз немного нервно. — А что у тебя за дела в Большом Яблоке?

Что это: она его прощупывает? С каждым таким неделикатным вопросом собеседница нравится Леву все меньше и меньше. Поэтому он переводит стрелки на нее:

— А у тебя что за дела в Канзас-сити?

— У меня там сестра, которая худо-бедно может меня выносить. А у тебя в Нью-Йорке родственники? Или друзья? А ты случаем не из дому сбежал? — Она ждет ответа. Она его не получит.

— Хорошо, когда есть кто-то, кто может тебя выносить, — молвит Лев. — Не каждому выпадает такая удача.

Он отворачивается и смотрит в окно до тех пор, пока собеседница не переселяется обратно на свою сторону прохода.

В мире существует более трех тысяч заброшенных аэродромов. Одни — реликты войны, позабытые в мирное время. Другие обслуживали некогда процветающие регионы, пришедшие в упадок. Третьи были построены в расчете на экономический бум, который так и не случился.

Из этих трех тысяч аэродромов примерно девятьсот по-прежнему используются. Из этих девятисот примерно полторы сотни располагают взлетно-посадочной полосой достаточной длины, чтобы принять такой огромный самолет, как «Леди Лукреция». Из этих полутора сотен «Леди» регулярно навещает двадцать, разбросанных по всем обитаемым континентам.

В сегодняшнем расписании — северная Европа.

Шесть маленьких частных самолетов уже стоят на поросшем травой летном поле в Дании, словно цыплята в ожидании мамы-наседки. Этот ритуал повторяется несколько раз в месяц на каждом из аэродромов; вмешательства властей можно не опасаться — везде, где нужно, щедро подмазано.

Доставка товара — процедура гораздо менее хлопотная, чем само расплетение. «Леди Лукреция» приземляется, ее нос задирается кверху, открывая необъятный грузовой трюм; контейнеры, заранее рассортированные по пунктам назначения, перегружаются в самолеты поменьше, которые и доставляют их к нетерпеливым покупателям. В мире не существует более эффективной системы доставки, чем эта. И в мире нет бизнесмена более гордого своими достижениями, чем Дюван Умаров.

Она наблюдает за разгрузкой из окна гостевой спальни, впрочем, видно ей очень немногое. Это приземление — третье за то время, что девушка в сознании. В первые два они находились на земле всего минут по десять, после чего снова разбегались и взмывали в небо; наверняка и на этот раз будет то же самое. Дюван расплетает быстро, а избавляется от своего груза еще быстрее.

В дверях слышен шум, и Риса поворачивается, ожидая увидеть Дювана. Может, несмотря на все свои заверения он все-таки продал ее, и покупатель ждет сейчас на летном поле, чтобы оценить свое приобретение? Интересно, а если двинуть счастливца в самое чувствительное место, снизится ли в его выпученных глазах ценность покупки?

Но в двери не Дюван, а брат Грейс с уполовиненной мордой.

— Ты пришел выпустить меня отсюда? Если нет, то проваливай.

— Я не могу тебя выпустить, — отвечает Арджент, — зато могу проводить к Коннору.

Арджент мгновенно становится лучшим другом Рисы.

— Надо тихонько и надо по-быстрому, — говорит он, ведя ее из комнаты. Его манера речи напоминает Грейс. — Дюван сейчас снаружи, следит за разгрузкой, но пара минут — и он вернется.

Арджент провожает девушку в заднюю часть самолета, в другую гостевую спальню, почти такую же роскошную, как у Рисы. На первый взгляд, Коннор лежит в безукоризненно заправленной постели, но, присмотревшись, Риса видит, что это не одеяла, а целая дюжина плотных брезентовых полос, в которые он завернут, как в пеленки; концы полос закреплены в стальных кольцах в полу по обе стороны кровати. Какое там сбежать — Коннор толком даже шевельнуться не может.

И все же он находит в себе силы улыбнуться Рисе и произнести:

— По-моему, это спа не совсем такое, как обещал буклет.

По дороге сюда Риса поклялась себе, что не позволит Коннору увидеть ее слезы, но кто знает, как долго ей удастся продержаться.

— Мы вытащим тебя отсюда, — говорит она, опускаясь на корточки, чтобы рассмотреть крепления в полу. — Арджент, помоги!

Но тот не двигается с места.

— Нельзя, — бормочет он. — И даже если б его удалось распутать, то выпустить не успеем — мы скоро взлетим.

— Ну и что?! Можно же хотя бы попытаться!

— Риса, перестань, — тихо говорит Коннор.

— Мне бы нож поострее…

— Риса, прекрати! — говорит Коннор чуть громче. — Успокойся и выслушай меня!

Но слезы, которым она не дает пролиться, похоже, наводняют ее рассудок, не дают ясно мыслить, и Риса впадает в панику:

— Я этого не допущу! Я спасу тебя!

Она продолжает дергать стягивающие его путы, пока Арджент не обращается к Коннору:

— Ну я же говорил — от нее не будет никакого толку!

Эти слова отрезвляют Рису, так что теперь она в состоянии выслушать Коннора.

— Риса, у меня есть план.

Девушка глубоко вдыхает, чтобы успокоиться.

— Говори. Я слушаю.

— План такой… Ты остаешься целой, меня расплетают.

— Какой это к черту план! — кричит она.

— Тс-с! — шикает Арджент. — Тебя же на весь самолет слышно!

И словно в ответ «Леди Лукреция» содрогается и издает механический скрежет.

— Риса, это план. Не слишком хороший, но уж какой есть. Арджент расскажет тебе подробности.

— Носовой обтекатель закрывают! — причитает Арджент. — Дюван вернется в любую секунду, если уже не вернулся. Нельзя, чтоб он застал меня здесь!

Но Риса не может уйти, пока еще не может. Сначала она скажет Коннору те слова, которые так трудно произнести, но которые значат сейчас больше, чем все слова на свете. Она боится, что другой возможности не представится.

— Коннор, я…

— Не надо! — Нижняя губа Коннора дрожит. — Если ты это скажешь, прозвучит как прощание, а я к нему не готов.

И хотя девушка не произносит этих слов, они здесь, незримо парят между ними, и они сильнее и прекраснее всего, что Коннор и Риса могли бы сказать друг другу.

Она наклоняется, целует его и торопится к двери, где ждет Арджент, оставшаяся половина лица которого багрово пылает от тревоги. И только когда они уходят, Коннор дает волю чувствам и произносит то, чего больше не в силах держать в себе:

— Я люблю тебя, Риса. До конца, каждой своей частью.

— Надеюсь, ты голоден.

Коннор вытягивает шею и видит Дювана, входящего с подносом в руках. Пленник отвечает тюремщику убийственным взглядом.

— Похоже, я зря надеялся, — говорит Дюван, — но все же советую покушать. И желаю тебе получить удовольствие от еды.

Дюван садится на единственный в комнате стул, ставит поднос на столик и снимает серебряную куполообразную крышку; из-под нее к потолку подымается ароматный парок.

— Ладно, — отзывается Коннор. — И тогда ты не сможешь расплести меня еще целые сутки. Ведь, кажется, так положено? Нельзя расплетать на полный желудок.

— Ох уж эта мне Инспекция по делам молодежи… — сетует Дюван, разворачивая салфетку с серебряным столовым прибором, — сколько у нее всяких правил и установлений. Но здесь у нас несколько иные подходы.

— Заметил.

В комнате воцаряются аппетитные запахи масла и чеснока. Рот пленника против воли наполняется слюной, и юноша еще сильнее ненавидит Дювана — по его милости даже собственное тело восстает против Коннора.

— Ты когда-нибудь ел омара, Коннор?

— Я думал, они вымерли.

— Их все еще разводят на частных фермах. Надо только знать, где искать.

Уголком глаза Коннор следит, как Дюван производит хирургическую операцию по вскрытию алого панциря и извлекает кусок бело-розового дымящегося мяса величиной с кулак.

— Если хочешь, чтобы я поел, придется развязать мне руки.

Дюван усмехается.

— Развязать тебе руки? Но тогда в твою голову, пожалуй, полезут всякие неуместные идеи, а они в свою очередь породят надежду в совершенно безнадежной ситуации. Подать тебе несбыточную надежду было бы очень жестоко с моей стороны, так что… прости, но твои руки останутся связанными. Как и все остальное. — Дюван режет мясо, а затем, нанизав кусочек на вилку, подносит его ко рту Коннора. — Я буду кормить тебя. Тебе остается лишь наслаждаться.

Коннор упорно сжимает губы, но Дюван терпеливо ждет, держа вилку у самого рта юноши. Ничего не говорит, просто ждет. Коннор осознает, что эта трапеза так же неизбежна, как его расплетение. Через пару минут он открывает рот, и Дюван скармливает ему самое дорогое кушанье, которое Коннору когда-либо доводилось есть.

— Коннор, прошу, пойми: я тебе не враг.

Проглотить это Коннору гораздо труднее, чем омара.

— Да ну? Что ты говоришь!

— Несмотря на то, сколько мне стоила твоя проделка со Старки, в моем сердце живет только восхищение тобой. Нельсон, может, и вел против тебя вендетту, но я — нет. Собственно говоря, не выражайся твоя стоимость цифрой со многими нулями, я, пожалуй, отпустил бы тебя.

Мысль о том, что его органы стоят миллионы, поражает Коннора до такой степени, что он молча посылает Дювану удивленный взгляд — не шутит ли тот случаем. Но Дюван невозмутимо подносит к губам пленника следующий кусочек.

— А чему ты удивляешься? Ты же мировая знаменитость, кумир масс. По правде говоря, твой аукцион принес мне вдвое больший барыш, чем я ожидал.

— Так ты меня уже распродал?

— Аукцион закончился час тому назад. Покупатели живут во всех частях света. — Дюван улыбается. — Над тобой никогда не будет заходить солнце, Коннор Ласситер. Очень немногие могут сказать о себе то же самое.

И он гладит Коннора по волосам, словно любящий отец. Юноша отворачивается, но Дювана это не останавливает.

— Я разрешил тебе меня покормить, — цедит Коннор. — Но трогать не разрешал!

— Прости, — говорит Дюван и отправляет ему в рот ложку чесночно-овощного гарнира. — Хочешь верь — хочешь не верь, но я чувствую душевную близость со своими расплетами. Знаешь, иногда я сажусь рядом, подбадриваю, когда они едут в операционную камеру. Большинство, конечно, глухи к моим утешениям. Но время от времени в их глазах, обращенных ко мне, читаются понимание и признательность. Не много найдется на свете вещей, доставляющих такое удовлетворение.

— А что с остальными, которых ты распродал сегодня? Над ними солнце будет заходить?

— У каждого расплета свой путь следования, — поясняет Дюван. — Сегодня было продано пять, и продано быстро. — Помолчав, он добавляет: — Мальчик перед тобой ушел всего лишь к трем покупателям. Они его, само собой, перепродадут; но пока я получаю свою цену, что они будут делать со своим товаром, меня не касается.

Коннор делает глубокий, дрожащий вдох, надеясь, что Дюван его не заметит. Тот и не замечает: больше заинтересованный в продолжении банкета, он кладет в рот Коннору очередной кусочек волокнистого белого мяса.

— Ну, как тебе омар?

— Как креветка с раздутыми амбициями, — отвечает Коннор и добавляет: — Но как бы он ни выпендривался, в конце концов, он всего лишь подонок — ползает по дну и питается падалью.

Дюван обтирает губы Коннора шелковой салфеткой.

— Что ж, даже мы, подонки — нужное звено экосистемы.

По логике, чем больше Коннор растягивает трапезу и чем дольше занимает Дювана беседой, тем дальше он отодвигает время своего расплетения. Но дело не только в этом. Собеседник и вправду пробуждает в нем любопытство. Как может человек проворачивать делишки, которые проворачивает Дюван, и при этом считать себя кем угодно, но не тем, кто он есть — пособником Сатаны?

— Насилие мне претит, — заявляет Дюван. — Я вырос в окружении насилия. Я происхожу из семьи торговцев оружием. Но когда пришел мой черед управлять семейным бизнесом, я сделал полный разворот от торговли смертью к поддержанию жизни. Мои руки чисты.

— Зато ты торгуешь чужими. Руками, ногами и всем остальным.

Дюван кивает — без сомнения, это он слышал и раньше.

— Как приятно, что ты сохраняешь чувство юмора даже в эти предпоследние минуты. — Он снова кладет еду в рот Коннора, вытирает ему губы и с маниакальной тщательностью складывает салфетку. — Я хочу, чтобы ты знал: о Рисе не стоит волноваться. О ней хорошо позаботятся.

— Хорошо позаботятся… — передразнивает Коннор. — По-твоему, я должен плясать от радости? Зная, что ты о ней заботишься?

— Случаются вещи и похуже.

На что Коннор отвечает:

— Верхние круги ада — это все равно ад.

Дюван бросает взгляд на поднос и кладет вилку.

— Поздравляю, Коннор. Ты полностью очистил свою тарелку. Твоя мама гордилась бы тобой.

Коннор закрывает глаза. «Мама… Сколько ярдов оставалось до нее, когда меня схватили? Еще немного, и я бы узнал, что она испытывает по отношению ко мне — стыд или что-то другое. А теперь я этого никогда не узнаю».

Подняв веки, он обнаруживает, что Дюван наклонился над ним и в глазах его странная тоска, словно ему на мгновение передалось все отчаяние расплетов.

— Пожалуйста, Коннор, не думай обо мне плохо.

Из клубка владеющих сейчас Коннором эмоций на поверхность вырывается самая сильная — гнев.

— Да что тебе за дело до моего мнения?! Скоро ты разорвешь меня в клочья и раздашь покупателям. Думаешь, если я прощу тебя — если хоть кто-нибудь из нас когда-нибудь простит тебя — это сделает тебя достойным прощения? Разбежался!

Дюван выпрямляется; личина отстраненной изысканности сменяется отчаянием, таким же ледяным и пустым, как воздух за бортом. Откровение длится всего лишь один миг, но Коннор успевает распознать его; и в этот момент он понимает, что у него есть кое-что, к чему этот человек стремится со всей страстью души, но чего ему никогда не обрести: уважение к самому себе.

— Давай заканчивать, — говорит Коннор, понимая, что тем самым приближает неизбежное, но если честно, ему теперь все равно. — Я устал от твоего вида. Расплети меня.

Дюван встает, и его внушительная фигура кажется не такой внушительной, а безупречная осанка — не такой безупречной. Он отводит глаза в сторону, не в силах выдержать горящий взор Коннора, и молвит:

— Как пожелаешь.

Час спустя Риса сидит перед Orgão Orgânico, опустив руки. В ее голове звучит «Реквием» Моцарта. Она цепляется за последнюю ниточку надежды, в то время как сзади на нее взирает Дюван, с комфортом развалившийся на софе. Самолет дрожит, попав в область турбуленции.

— Это происходит сейчас? — спрашивает Риса. Она отказывается смотреть на Дювана. И на ряды обвиняющих лиц перед ней. Она смотрит только на клавиши — белые и черные в мире неумолимой серости.

— Он скоро окажется в камере, если уже не там, — подтверждает Дюван. — Постарайся не думать об этом. Сыграй что-нибудь веселое.

Голос Рисы едва слышен, когда она шепчет:

— Нет.

Дюван вздыхает.

— Ну что за бессмысленное сопротивление! Ох уж эта твоя высокая мораль! Пик благородства, за который ты так цепляешься — не что иное, как зыбучий песок.

— И пусть он меня затянет.

— Он тебя не затянет. Ты ему не позволишь сделать это, и ты будешь играть. Возможно, не сегодня, но завтра или послезавтра. Потому что выживание заложено в твоей натуре. Видишь ли, Риса, выживание — это пляска между нашими потребностями и нашей совестью. Когда потребность очень велика, а музыка играет достаточно громко, мы пляшем усерднее, тем самым втаптывая нашу совесть в грязь.

Риса закрывает глаза. Этот танец ей хорошо знаком. Она танцевала его для Роберты и «Граждан за прогресс», когда согласилась выступать в защиту расплетения. Да, конечно, Рису шантажировали, и она делала это ради ребят на Кладбище, но все равно. Плясала? Плясала.

— Таков этот мир, — продолжает Дюван. — Взять хотя бы расплетение, этот грандиозный гавот общества с закрытыми глазами. Безусловно, когда-нибудь настанут времена, люди откроют глаза, посмотрят друг на друга и скажут: «Боже мой, что мы наделали?» Но не думаю, что это произойдет в ближайшем будущем. А до тех пор танец нуждается в музыке, хор должен петь. Дай ему голос, Риса. Играй для меня.

Но пальцы Рисы не отзываются на его просьбу, и Orgão Orgânico продолжает хранить непреклонное молчание могилы.

Черный ящик внутри очень ярко освещен. Так ярко, что Коннор зажмуривается в ожидании, когда глаза приспособятся.

— Добрый день, КОНнорЛАСситер. Добро пожаловать в незабываемое путешествие! Я Интель-Капсула Автоматического Расплетения, ты можешь называть меня ИКАР.

Голос лишен пола, ровен, приветлив. ИКАР, похоже, и вправду намерена сделать этот день счастливейшим днем в жизни Коннора.

— Перед тем как начать, КОНнорЛАСситер, мы должны проработать несколько пунктов, чтобы переход в разделенное состояние прошел как можно более гладко и эффективно. Пункт первый: определение уровня комфорта. Пожалуйста, оцени свой уровень комфорта по шкале от одного до десяти, где десять — самый высокий уровень.

Коннор решает не удостаивать машину ответом.

— Прошу прощения, ответ неясен. Пожалуйста, оцени свой уровень комфорта по шкале от одного до десяти, где десять — самый высокий уровень.

Сердце Коннора не подчиняется ему, оно колотится, как сумасшедшее. Юноша пытается успокоиться, говоря себе, что он всего лишь один из многих, ушедших этим же путем. Что прожил еще целых два года после подписания ордера. Такое мало кому удавалось.

— Хорошо, будем полагать, что уровень твоего комфорта удовлетворительный. В течение следующих секунд ты ощутишь покалывания с обеих сторон шеи — это я буду вводить анестезирующую синтетическую плазму, призванную облегчить разделение; благодаря ей ты не будешь чувствовать ни малейшей боли. Пока я этим занимаюсь, давай настроим твое путешествие под тебя. Я могу спроецировать ряд прекрасных пейзажей. Пожалуйста, выбери из следующего: горная цепь с высоты птичьего полета; океанское спокойствие; оживленный городской пейзаж; всемирные достопримечательности.

Коннор пытается подавить страх, но не может. А он-то думал, что стойкости ему не занимать. Теперь он жалеет, что не нашлось никого, кто сделал бы то же самое, что он сделал для Старки, то есть убил бы, до того как ИКАР запустила в него свои когти.

— Повторить меню? Пожалуйста, скажи «да» или «нет».

— Заткнись! — выходит из себя Коннор. — Заткнись, сволочь!

— Прошу прощения, ответ не засчитывается. Поскольку ты, по-видимому, затрудняешься с выбором, я оставляю его за собой. Твой выбор… всемирные достопримечательности.

Перед Коннором проплывают различные картины, сменяясь в медленном, безжалостном ритме: гора Рашмор, Эйфелева башня, мост Золотые Ворота… Коннору трудно разобраться, где кончается он, а где начинается уже не он; анестезия размывает эту границу. Образы наводняют его мозг, словно спроецированные туда напрямую.

— Сейчас у тебя появится легкий зуд в конечностях, наиболее заметный в запястьях, локтях, коленях и лодыжках. Это абсолютно нормально, для волнения нет причин.

Великая Китайская стена. Скала Гибралтара. Ангкор Ват. «Над Коннором Ласситером никогда не будет заходить солнце. Между моими отдельными частями пролягут тысячи миль». Стена Плача. Пизанская падающая башня. Ниагарский водопад. «Я что, отправлюсь во все эти места? Будь моя воля, то черта с два».

— Я также могу предоставить широкий выбор музыкальных жанров. Пожалуйста, сделай свой выбор сейчас, КОНнорЛАСситер. Достаточно только сказать «техно-данс» или «довоенный рок».

Теперь вся надежда на Арджента и Рису.

Риса…

Коннор цепляется за ее образ, проецирует его на свой внутренний экран, перекрывая картины достопримечательностей. В комнате, где его держал Дюван, Коннор был так туго связан, что не мог прикоснуться к Рисе. Он все отдал бы за то, чтобы еще один, последний, раз провести ладонью по ее щеке. И неважно, чьей ладонью — своей собственной или Роланда.

— Пожалуйста, сделай выбор музыки сейчас.

Он знает: его жизнь стоила того, чтобы ее прожить, и он отлично справлялся с этой задачей последние два года, несмотря на слабые карты, сданные ему судьбой. Он знает, что это такое — спасти бессчетное количество жизней. Знает и каково это — прервать чью-то жизнь. Но лучше всего он знает, что значит любить. Он заберет свою любовь с собой, что бы его теперь ни ждало: пустота забвения, или пресловутый «лучший мир», или необъятная глобальная сеть пунктов назначения.

— Хорошо, я могу сделать выбор за тебя. Твой музыкальный жанр… диско двадцатого века.

Пришло время оставить поле боя. Пусть другие продолжат его дело. Все это время Коннора передергивало от клички «Беглец из Акрона», но сейчас он с гордостью принимает ее. Теперь, когда его личность растворится, сам Коннор не исчезнет — он окончательно превратится в легенду, а его прозвище станет символом противодействия расплетению.

«Не заберешь ли меня в Фанкитаун?»[28]

А что сталось с орган-принтером? Остается только надеяться, что прибор удастся починить и он попадет в правильные руки. И что Кэм разоблачит «Граждан за прогресс», и что Лев обретет мир и покой. Все это действительно стоит того, чтобы надеяться. Удивительно: даже здесь, в чреве монстра, Коннор способен ощущать надежду.

— Возможен небольшой дискомфорт, когда ты почувствуешь, что утратил способность дышать. Для волнения нет причин. Дышать тебе больше не требуется.

Наверно, это действие анестезии, но на Коннора снисходит покой. Вместо того, чтобы отчаянно цепляться за ускользающий мир, Коннор отпускает его на свободу.

— Скоро мы уберем аудивизуальную составляющую твоего путешествия. Разреши мне воспользоваться возможностью и выразить свою признательность. Служить тебе, Коннор Ласситер, в твой великий день было истинным удовольствием!

Коннор уже не пытается вообразить себе части своего тела, которых более не чувствует, и фокусируется на том, что ему пока еще доступно, проживая каждое мгновение во всей его полноте, пока это мгновение не заканчивается. Пока биение его сердца не становится воспоминанием. Пока сама память не становится воспоминанием. Пока суть, средоточие того, что есть Коннор Ласситер, не расщепляется, словно атом, отдающий свою энергию застывшей в ожидании вселенной.

Видят ли Расплетенные сны? Там, в холодных сумерках между собственным бытием и бытием как части другого пытается ли их фрагментированный разум перебросить мост через пропасть? Для Расплетенного эта пропасть шире, чем расстояние между звездами.

И все же, если Расплетенные, как гласит закон, живы, то они должны видеть сны, подобно всем другим людям. Многие из «обычных» живых утверждают, что не видят снов. На самом же деле они просто отказываются помнить сюрреалистические картины надежд, страхов и воспоминаний, сплетаемые их собственным мозгом.

Для Рисы ночь после расплетения Коннора наступает быстро, потому что «Леди Лукреция» летит на восток. Сны Рисы в ту ночь отрывочны и исполнены безысходности. Ей снится, что она пьет чай с Соней в ее магазине во время землетрясения. Хрупкие фарфоровые фигурки падают с полок и разбиваются, но Соня не обращает внимания. Повсюду на стенах старинные часы самых разных форм и размеров, и все они тикают в тревожной, хаотической аритмии.

— Они расплели Коннора, — говорит Риса между содроганиями почвы. — Они расплели Коннора!

— Я знаю, дорогая, знаю, — сочувственно отвечает Соня, словно пытаясь ее утешить, но ничто не может утешить Рису, погруженную в трясину горя.

— Иногда, — добавляет Соня, — случайные события, о которых я говорила, срабатывают против нас, и мы не в силах ничего с этим поделать.

— Мне нужно забрать принтер! — кричит Риса, перекрывая трескотню часов и грохот землетрясения. — Потому что этого хотел бы Коннор!

— Это больше не твоя забота, — возражает Соня, — но заверяю тебя, дорогая, что буду бороться и не сдамся до тех пор, пока в моих легких сохраняется хоть капля воздуха.

И тут Рисой овладевает еще более глубокий страх: она подозревает, что в легких Сони воздуха больше нет. Соня наверняка мертва. Человек, напавший на них — не из тех, что оставляют свидетелей.

— Не забывай, что Коннор по-прежнему рассчитывает на вас, — напоминает ей мертвая Соня. — Теперь все зависит от тебя и этого непутевого братца Грейси. У Коннора был план. Вот и выполняйте его!

Земля снова вздрагивает. Люстры над головой дребезжат, грозя сорваться и упасть; и внезапно Риса видит в антикварной лавке кое-что еще. За спиной Сони постепенно проявляются восемьдесят восемь лиц ужасающего инструмента Дювана.

— Что-то не так, дорогая?

Но прежде чем Риса успевает ответить, все глаза открываются и смотрят на нее в немом обвинении.

Она мгновенно просыпается, хватая ртом воздух… Риса одна в темной спальне самолета, несущегося сквозь насыщенную турбуленциями ночь.

Сны Кэма, обычно более бессвязные, чем у других людей, сегодня соединяются из разрозненных воспоминаний его внутреннего сообщества во что-то почти осмысленное. Перед ним высится мраморная лестница, которой, похоже, нет конца. Он взбирается по ней, пока не достигает храма — сияюще-белого Парфенона с его ровными рядами безукоризненных колонн. Все сооружение кажется монолитным, словно вырубленным из одного камня. Внутри, в святилище, возвышаются огромные золотые идолы богов — «Граждан за прогресс», а в дальнем конце красуется статуя Роберты.

— Возляг на мой алтарь! — велит она. — Ибо кровь многих должна быть пролита, а ты, Кэм — сосуд крови многих.

Кэм не знает, как долго он сможет противиться ее повелительному голосу.

Грейс снится, что она снова на вышке для прыжков в воду, той самой, с которой отказалась когда-то в детстве прыгать. Но на этот раз вышка упирается вершиной в небеса, так что Грейс стоит на высоте летящего лайнера. Арджент где-то внизу, кричит, чтобы она прыгала, но она не может: у нее на руках ребенок. Кто-то подкинул ей его. Но кому и с какой стати это делать? Грейс приближается к краю платформы, и тут вдруг понимает, что это вовсе не ребенок. У нее в руках орган-принтер.

— Прыгай, Грейси! — вопит Арджент. Он так далеко внизу, что его даже не видно. — Всем обламываешь кайф!

И тогда она прыгает с принтером на руках в бассейн, который отсюда, с головокружительной высоты, кажется не больше почтовой марки.

Сон Лева куда проще, чем у всех других этой ночью. Он в желтеющих кронах городского парка, над скамейкой, на которой, собственно, и спит. В его сне он бесплотно порхает с ветки на ветку, пока дальше двигаться некуда: деревья расступаются перед обширной водной гладью. Лев крепко держится за последнюю ветку и смотрит на пляшущую в волнах луну, которая увлекает его взгляд дальше, к статуе на маленьком острове в гавани. И он знает: рассвет наступит скоро, слишком скоро.

Друзья, с глубоким, глубоким прискорбием сообщаю, что Билль о приоритете принят в Палате представителей и сейчас рассматривается в Сенате, где, как ожидается, его тоже примут. Для тех, кто в танке, и для тех, кому случайно наварили по башне, объясняю: теперь Инспекция по делам молодежи на шаг ближе к тому, чтобы законно ворваться в твой — или любой другой — дом, забрать любого подростка от тринадцати до семнадцати лет и расплести без согласия родителей. От юнокопов требуется только доказать его «неисправимость», а юридическое определение этого термина сформулировано весьма туманно.

Хорошая новость — если вообще искать в этой истории хоть что-то хорошее: Билль о приоритете пока еще только законопроект. Ему предстоит пройти через Сенат, а затем его должен подписать президент — только тогда он станет законом. Смею вас уверить, он им и станет, если мы ничего не предпримем.

Сегодня я говорю не со сторонниками Билля о приоритете. И не с его противниками. Я обращаюсь к тем, с чьего молчаливого согласия творится весь этот ужас, к тем, кто осознает ненормальность происходящего, но слишком напуган хлопателями, шпаной с соседней улицы или даже собственными детьми, чтобы протестовать публично. Вы думаете, что от вас ничего не зависит, но это не так! Ведь движущая сила этих решений — не тайный сговор во властных кругах. Ну, то есть, конечно, денежные мешки проталкивают эти законопроекты, но лоббисты в Вашингтоне существовали всегда. Ничего нового, ничего удивительного. Нет, дело в другом. Если принимаются такие законы, то лишь потому, что мы позволяем их принять. Мы выбираем страх, а не надежду. Это наш выбор — добиваться от детей послушания с помощью кнута. В ТАКОМ мире вам хотелось бы жить?

Голосование в Сенате состоится в ноябре, а значит, у нас еще есть шанс сказать свое веское слово. Сейчас нам как никогда необходима акция протеста. Помните: мы собираемся в понедельник первого ноября, в День всех святых, на рассвете, в парке Нэшнл Молл между Капитолием и Монументом Вашингтона. Неважно, сколько нас будет — десять или десять тысяч; мы должны сделать так, чтобы нас услышали. Иначе в следующий раз, когда прозвучит твой голос, он может раздаться из чужого рта.

Паромная переправа на Либерти-айленд за сто лет почти не претерпела изменений. Разве что обновлялись сами паромы, но даже они выглядят реликтами давно ушедшей эпохи. Одно время поговаривали о строительстве под заливом линии метро, которая соединила бы великую даму с материком, но, не в пример другим случаям, разум восторжествовал и проект благополучно похоронили. Добраться до статуи по-прежнему можно лишь на дорогущем, битком набитом пароме. Основной туристский ритуал Нью-Йорка сохраняется в своем первозданном виде.

Как во всех подобных местах, здесь усиленные меры безопасности: юнокопы, копы по найму и просто копы из нью-йоркской полиции кишмя кишат как в Бэттери-парке, у причала, так и на самих паромах; полно блюстителей закона и на Либерти-айленде, только здесь они принадлежат к полиции Нью-Джерси, поскольку формально мисс Свобода — гражданка «Штата Садов». Жители Нью-Йорка не желают примириться с тем, что Либерти-айленд фактически принадлежит Нью-Джерси. Как бы там ни было, здешние полицейские вооружены до зубов, причем отнюдь не транк-пистолетами, потому что снотворным свободу не защищают. Это делается с помощью керамических пуль, специально созданных для того, чтобы убивать хлопателей, не вызывая при этом взрыва.

Долгое время в обществе сохранялись опасения, что хлопатели взорвут статую, но до сих пор ничего такого не случалось. Власти объясняли это тем, что нагнетание страха перед террористическими актами более выгодно хлопателям, чем сами акты. В действительности же «Граждане за прогресс», почитая себя истинными патриотами, не допускают даже мысли о том, чтобы учинить такую гнусность — превратить мисс Свободу в шрапнель.

На острове постоянно проводятся различные акции протеста. Обычно они носят мирный характер; несколько десятков человек с транспарантами и рупорами почти не привлекают внимания прессы. Сторонники насильственных протестов сюда не суются. Свое недовольство системой они выражают в местах менее символичных, где заодно можно достичь большего эффекта.

Ясный солнечный день в начале октября. В три часа пополудни мальчик с бритой головой и татуировками по всему телу поднимается на паром, направляющийся к Либерти-айленду.

Из Бэттери-парка статуя выглядит намного меньше и дальше, чем он думал. И переправа занимает больше времени, чем он предполагал.

Три раза у него спрашивали удостоверение личности: первый — в Бэттери-парке, второй при посадке на паром и третий — на борту. И каждый раз копы сдают назад, увидев, что он арапач. Никому не хочется навлечь на себя гнев могущественного племени.

Паром обходит Либерти-айленд по кругу, чтобы пассажиры могли осмотреть достопримечательность со всех сторон и нащелкать фотографий. У Лева нет фотоаппарата, но он, как и все, жадно вглядывается в статую.

Из позеленевших медных складок ее струящихся одежд вздымается, серебристо лучась на солнце, новая алюминиево-титановая рука с таким же новым факелом. Они весят вдвое меньше старых. Лев читал, что руку собирались покрасить под цвет окислившейся меди, так чтобы она не отличалась от остальной фигуры. Но испытания показали, что краска плохо держится на новом сплаве, а значит, быстро осыплется и вид у новой руки будет такой, словно она начала разлагаться. Поэтому решили оставить все как есть, пока не найдется иной способ окраски или пока публика не привыкнет к нынешнему виду статуи. Сам сплав никогда не поржавеет, но вот болты, скрепляющие панели между собой, без защитного слоя краски быстро подвергнутся коррозии на соленом морском ветру.

Паром приближается к острову, и Лев замечает, что болты уже начали ржаветь. Всего-то месяц прошел, а швы на руке и факеле изменили свой первоначальный цвет. Инженеры, должно быть, трудятся в поте лица, ища решение проблемы.

Паром причаливает, воодушевленные пассажиры отправляются на исследование острова или пристраиваются в хвост длинной очереди, чтобы подняться внутри статуи до самой короны и в новый факел. Это много лет было невозможно из-за нестабильности старой руки. Лев присоединяется к стаду туристов, валящему с парома.

— Ну ты и разрисовался, фрик, — раздается сзади из толпы. Удивительно, как много людей думает, что под защитой анонимной людской массы им сойдет с рук любое оскорбление. Да ладно, пусть смеются. Пусть презирают. Лева уже очень давно перестало заботить, что о нем думают. По крайней мере, что думают посторонние.

Сегодня здесь проходит очередная общественная акция. Человек пятьдесят собрались в поддержку прав албанцев. Лев не в курсе, кто лишил албанцев их прав, но, должно быть, кто-то лишил. Есть тут и маленькая команда от прессы. Репортаж еще не начался, и помощник спрыскивает волосы репортерши сверхсильным спреем, чтобы они не растрепались на непрекращающемся ветру. Помощник успокаивается лишь тогда, когда прическа приобретает жесткость пластика.

Перед митингующими возвышается небольшая трибуна. Лев пробирается к ней сквозь толпу.

Коннору от него не было бы никакого проку. Попытка повлиять на Совет арапачей провалилась. Но сегодня, здесь и сейчас, Лев поднимет свое собственное одинокое восстание. Сегодня он будет услышан! В этой точке сойдутся все силы, действовавшие в его жизни. Юноша не испытывает ни страха, ни гнева — вот почему он знает, что поступает верно. Проталкиваясь сквозь толпу, он напоминает себе кинкажу из своих снов, с радостной целеустремленностью летящего сквозь полог тропического леса.

Дует резкий прохладный ветер, но Лев, невзирая на высыпающие на коже пупырышки, стаскивает с себя рубашку и открывает взору еще сто шестьдесят имен, наколотых на его плечах, груди и спине. Продолжая двигаться к трибуне, он сбрасывает кроссовки, потом расстегивает джинсы и, на миг приостановившись, стягивает их. Люди вокруг начинают обращать внимание на разрисованного парня, прорывающегося к трибуне и раздевающегося на ходу. Никто пока не знает, как на это реагировать. Может, странный парень — участник митинга и так задумано?

Когда Лев добирается до трибуны, на нем остаются только трусы, и теперь взору открыто большинство написанных на его теле имен, если не все триста двенадцать. Репортерша и ее команда проявляют к нему внезапный интерес, наводят камеру и снимают, как Лев взбирается на трибуну. Оратор, выступающий за права албанцев, замолкает на полуслове. Некоторые слушатели смеются, другие ахают, третьи шушукаются… И тут Лев широко разводит руки. Он ничего не говорит. Только держит разведенные в стороны ладони, а затем… сводит их вместе.

Реакция не заставляет себя ждать. Толпа в панике бросается наутек.

Лев снова расставляет руки и снова сводит их вместе, и опять, и опять — так хлопает крыльями птица, борющаяся с ветром. Поднимается крик, люди бегут, лезут по головам, сбивают друг друга с ног…

Лев продолжает хлопать, но ничего не происходит. Потому что в его крови нет ни химикалий, ни взрывчатки. Он не взрывается. Но блюстителей порядка это не останавливает; они начинают действовать — как Лев и предвидел.

Первый выстрел приходит от одного из юнокопов. Керамическая пуля прошивает грудную клетку с правой стороны, и юношу разворачивает кругом. Он не знает, откуда раздаются второй и третий выстрелы, потому что они попадают ему в спину. Ноги его подгибаются. Он падает. Четвертая пуля вонзается в живот, пятая свистит мимо уха — промах. Но это неважно, потому что первые четыре выполнили свою задачу.

Мир узнает, что здесь сегодня произошло: безоружный мальчик был расстрелян среди бела дня на глазах у сотен свидетелей. А когда станет известно, кто был этот мальчик, все замрут на долгое, мучительное мгновение.

ПОЧЕМУ, ЛЕВ, ПОЧЕМУ? — снова будут вопрошать заголовки; но на этот раз ответ людям будет известен, и ответ этот — имена, написанные на его теле. И тогда народ направит свой гнев против тех, кто хладнокровно застрелил мальчика под немигающим взором Свободы. Его жертвоприношение изменит мир.

Он лежит на спине, истекая кровью; глаза его, широко распахнутые от боли, устремлены в небо. В вышине над ним факел великой статуи указывает на луну — бледный призрак, зависший почти в зените.

Он тянется к луне окровавленными пальцами, фокусирует на ней свое меркнущее зрение, и ему кажется, будто она растет, разбухает…

И Лев счастлив. Потому что знает: он наконец ухватил луну и сбросил ее с небосвода.

В Сонином сундуке помещалось 2162 письма. 751 из них сгорело при пожаре, но 1411 усилиями Грейс Скиннер были оправлены, а затем и аккуратно доставлены адресатам, рассеянным на пространстве от одного океана до другого — потому что в течение многих лет беглые расплеты стекались в Сонин подвал со всех концов страны.

Женщина в городке Астория, штат Орегон, вскрывает письмо без обратного адреса. Она не узнаёт почерка на конверте, потому что с тех пор как ее дочка случайно обнаружила ордер на расплетение и кинулась в бега, прошло три года.

Женщина начинает читать письмо и с первой же строчки догадывается, кто его написал. И как бы ни хотелось ей броситься вон из комнаты, она словно приклеилась к кухонной табуретке, не в силах прервать чтение. Закончив, она сидит в молчании, не зная, что теперь делать, и понимая лишь одно — она должна что-то сделать.

Мужчина в Монпелье, штат Вермонт, приходит сегодня домой раньше жены. Он просматривает почту — кучу всяких счетов и воззваний о пожертвованиях — пока не берет в руки любопытный конверт. Он узнает почерк своего сына, посланного на расплетение пять лет назад. Хотя юновласти официально не признались, но до них с женой дошел слух, что в заготовительный лагерь их сын так и не прибыл.

Мужчина прислоняет письмо к вазе в столовой и сидит, уставившись на него, целых десять минут, прежде чем набраться храбрости, чтобы вскрыть конверт.

Сначала ему кажется, что письмо написано совсем недавно; но нет, на первой странице значится дата — больше трех лет назад. Его сын жив, он неизвестно где. Возможно. Он боится вернуться домой? Или просто не желает? Или, может, его все-таки поймали? Одно время семья подумывала переехать в другое место, боясь, что беглец вернется и потребует расплаты. И как же отцу сейчас стыдно за саму эту мысль!

Жена придет с минуты на минуту. Показывать ей письмо или нет? А дочке, когда та вернется с тренировки по плаванию? Он не знает даже, помнит ли она своего брата.

И хотя в комнате нет никого, кроме собаки, отец прикрывает лицо руками. Он плачет, давая выход своей скорби, в чем отказывал себе с того мгновения, когда его сына забрали из дому.

Супруги в Айова-сити сидят у камина и разбирают почту, накопившуюся за время их путешествий. Мужу попадается ничем не примечательный на вид конверт. Он вскрывает его, начинает читать, затем вдруг останавливается, складывает письмо и засовывает обратно в конверт.

— Что там? — спрашивает жена, заметив его внезапную бледность.

— Ничего. Очередная реклама.

Но она читает правду по его лицу так же ясно, как если бы сама открыла письмо. Что ж, тут можно сделать только одно.

— Брось его в огонь, — говорит она.

Так он и поступает; и больше они никогда не возвращаются к этой теме.

Письмо приходит в Индианаполис в тот самый день, когда вступает в силу решение о ее разводе. Она читает, и как ни старается, не может унять дрожь в пальцах. Она подписала ордер на расплетение своего сына после того, как он страшно подрался с ее мужем, своим отчимом. Понадобилось почти два года, чтобы понять: она выбрала не ту сторону. Но письмо возвращает ей надежду. Сын, возможно, еще цел и скитается где-то вдали. Если это так, она с радостью примет его обратно — как есть, с акулой на руке и всем прочим…

Среди людей, получивших 1411 писем, нашлись такие, что остались холодны и упорно отказывались признать свою неправоту, но более тысячи восприняли обращение своих утраченных сыновей и дочерей как событие, способное изменить жизнь. Для населения страны, насчитывающего сотни миллионов, такое малое количество — лишь капля в море, но… если капель наберется много, море может выйти из берегов.

На уединенном аэродроме недалеко от канадского города Калгари ожидает добрая дюжина маленьких частных самолетов. Здесь, на севере, листья уже начали опадать. Под порывом ветра лес вокруг аэродрома колышется, словно пламя, играя оранжевой, желтой, алой красками… Но ветер тут же стихает: похоже, даже он замер в ожидании прибытия лота номер 4832 — Коннора Ласситера в разделенном виде.

Среди элегантных самолетов затесался автомобиль «порше», водитель которого не сводит взгляда с вынырнувшего из низких облаков гигантского воздушного судна, даже издалека выглядящего исполином[29].

Джаспер Нельсон с волнением ожидает пару новых глаз, сидя в «порше», подаренном ему Дюваном за поимку Беглеца из Акрона. Пусть все остальные части Коннора Ласситера достанутся миллиардерам, живущим по всему свету; для Нельсона главное — его глаза. Тогда все вернется на круги своя. Как только он посмотрит на мир этими глазами, он сможет наконец вытащить себя из помойки и стать уважаемым человеком. Сегодня возмутителя спокойствия Коннора Ласситера постигнет участь опадающих осенних листьев, тогда как для Джаспера Нельсона долгая зима его недовольства превратится в сияющее лето — стоит только заполучить глаза парня, испоганившего ему жизнь.

Самолет приземляется с оглушительным ревом крылатого армагеддона, и в тот же миг, когда он останавливается, наземная команда Дювана принимается его заправлять. Боковой пассажирский люк открывается, из него выдвигается трап. Нельсон приезжает на северо-американский аэродром Дювана всего лишь второй раз за всю свою пиратскую карьеру. Либо бизнес идет так бойко, что Дювану приходится постоянно мотаться по свету, либо у него есть другие причины не оставаться долго на одном месте. Через пару секунд Дюван сходит по трапу в сопровождении фельдшера с небольшим стазис-контейнером в руках. Оба направляются прямиком к Нельсону.

— Носи на здоровье, друг мой, — говорит ему Дюван.

Носовой обтекатель самолета со скрежетом задирается вверх, давая доступ в грузовой трюм. Еще до того, как он открывается полностью, становится ясно, что что-то не так.

Из трюма выливается целый поток ребят. Они мчатся, бегут, ковыляют врассыпную. Не три-четыре человека, а десятки. Все, что были в трюме!

Внезапно у Дювана появляются более важные дела, чем церемонии с Нельсоном. Он кричит своему телохранителю:

— Остановить их! Немедленно!

Здоровенный мужичище выхватывает транк-пистолет, срывается с места, стреляет на бегу, промахиваясь так же часто, как и попадая в цель. Оно и понятно: охота за беглецами — не его ремесло. Зато это ремесло Нельсона.

— Дайте-ка я! — говорит Нельсон Дювану, вытаскивает свой транк-пистолет, прицеливается. — Обожаю стрелять по движущимся мишеням!

И правда — каждый выстрел Нельсона попадает в цель, и за десять секунд он укладывает десять человек; но бегущих слишком много, даже Нельсон не в силах остановить всех.

— Чьих это рук дело?! — вопит Дюван и убегает за помощью.

Ответ на этот вопрос Нельсону известен. Ее очень легко приметить: в отличие от прочих бегущих она одета не в серый комбинезон. Риса Уорд снова принялась за свои старые штучки! Но недолго ей веселиться.

Нельсон, не обращая внимания на других, наводит ствол на главный приз.

Он нажимает на спуск, и в этот миг кто-то набрасывается на него сзади. Дротик летит неведомо куда, а противник умело берет шею Нельсона в удушающий захват, такой плотный, что кровь перестает поступать в мозг орган-пирата. В глазах у него темнеет, ноги становятся ватными; но прежде чем грохнуться без сознания, он видит лицо нападающего.

И, к его ужасу, это вряд ли можно назвать лицом.

Фельдшер по-прежнему не имеет понятия, что Арджент присвоил запасной ключ к «заготовителю».

Дюван не имеет понятия, что Ардженту известен код доступа к контрольной панели ИКАР, который тот скопировал из маленького блокнота на ночном столике хозяина.

Арджент не раз в жизни убеждался, что людей, считающих тебя дурачком, очень легко самих оставить в дураках.

За тридцать минут до приземления «Леди Лукреции» фельдшер забрал из грузового отсека маленький стазис-контейнер с наклейкой «Лот № 4832 — ГЛ-Л/П». Арджент, не удержавшись, усмехнулся себе под нос. Уж кому-кому, а ему, бывшему работнику магазина, отлично известно, что наклейки зависят от придурка, который их лепит.

Когда самолет начал снижение, Арджент наведался в «заготовитель», зная, что хотя незадачливый фельдшер и проводит почти всю свою жизнь на высоте в тридцать семь тысяч футов, летун он нервозный, и перед посадкой всегда пристегивается к креслу в помещении для экипажа. Эта его привычка и дала Ардженту возможность провернуть кое-что, что сделал бы Коннор Ласситер, не будь он расфасован на тыщу порций: отключить систему впрыскивания снотворного и отвернуть следящую камеру к стене, на случай если кому-нибудь взбредет в голову проверить картинку. Арджент подождал, пока не проснулся первый расплет, мальчик цвета умбры; тот выкатил глаза, узнав, где он и что с ним происходит.

— Когда остальные очухаются, проследи, чтоб сидели тихонечко, — предупредил Арджент. — Смотрите не перебеситесь тут со страху. И как только носовой конус откроется, делайте ноги, не то лишитесь их, как и всего остального.

После чего Арджент покинул трюм и как ни в чем не бывало пристегнулся рядом с фельдшером.

Но его работа на этом еще не закончилась.

Как только самолет приземлился и Дюван сошел на летное поле, Арджент отпер дверь спальни Рисы и повел девушку в «заготовитель», по дороге повторив ей то, что сказал мальчику цвета умбры. К этому моменту все ребята уже проснулись и, перепуганные, метались по трюму; однако само присутствие Рисы успокоило и утихомирило их.

— Что с Коннором? — спросила Риса, но времени на вопросы-ответы не было.

— Все схвачено, уж поверь мне.

— В том-то и дело, что не могу поверить.

— Ну и на фиг, можешь не верить.

Ардженту не следовало здесь задерживаться: в любую секунду Дюван мог чего-нибудь от него потребовать. Стакан минералки, там, или крем от солнца для его нежной кожи. Дювану вечно чего-нибудь было надо.

— Если тебе удастся спастись и ты увидишь мою сестру, — произнес Арджент, — расскажи ей, что это я тебя спас. Она окончательно рехнется на радостях.

— Погоди… Ты не пойдешь с нами?

Арджент ушел, не ответив на вопрос, потому что ответ был ясен и так. Он заключил с Дюваном договор: полгода службы за лицо. Ему необязательно быть воротиле лучшим другом, достаточно выполнять свою часть договора; и пока Арджент разыгрывает из себя недоумка, Дювану и в голову не придет, что за сегодняшними событиями стоит его собственный лакей. Для Арджента Скиннера глупость — лучшая маскировка.

А уж когда расплеты разбегутся в разные стороны, Дюван и не заметит, как Арджент применит к Нельсону свой знаменитый удушающий захват.

За годы своей деятельности на поприще торговца живым мясом Дюван Умаров не раз попадал в неприятные ситуации. Чего он только не перевидал! Тут были и неудовлетворенные покупатели с отвратительным характером, и беспринципные конкуренты, которых приходилось устранять, и, само собой, Да-Зей — постоянная угроза его бизнесу и личному благополучию. Но Дюван всегда побеждал и ухитрялся при этом оставаться джентльменом. Во всех превратностях судьбы надо сохранять голову холодной — таково было его правило. Один раз он потерял самообладание — когда умер Старки; но сегодня Дюван твердо намерен не поддаваться эмоциям.

Он охватывает взглядом общую картину: ребята разбегаются кто куда, наземная команда несется за ними. Половина беглецов уже по ту сторону заграждения.

— Пусть уходят, — говорит Дюван. Затем громче: — ПУСТЬ УХОДЯТ!

Телохранитель в недоумении оборачивается к хозяину:

— Но они убегать…

— Стоит ли гоняться за серебром, когда следует позаботиться о золоте?

Дюван, еле сдержавшись, чтобы не отвесить телохранителю оплеуху, поворачивается к своему лакею, беспомощно хлопающему единственным глазом.

— Скиннер! Помоги собрать транкированных и сунь их обратно в стойло! Остальные пусть катятся. — Дюван переводит взгляд вниз, на валяющегося на земле Нельсона. — Что это с ним?

— Не знаю, — отвечает Скиннер. — Должно быть, схлопотал транка.

Нельсон тоже пусть катится.

— Чего ждешь? — рявкает Дюван на Скиннера. — Иди работай!

Скиннер кидается прочь, а Дюван сосредоточивается на выполнении главной задачи дня. Он наблюдает за разгрузкой, обращая особенное внимание на стазис-контейнеры, помеченные номером 4832. Его сокровище. Разнообразные и многочисленные части Коннора Ласситера.

И только когда все ящики перегружены на самолеты, которые доставят их покупателям, Дюван позволяет себе перевести дыхание. Скиннер докладывает, что девятнадцать из ста семнадцати расплетов водворены обратно «в стойло». Что же до остальных, то разве это потери! Всего разок облететь вокруг земли, и его «заготовитель» снова заполнится. Дюван осматривается — кажется, все в порядке. Маленькие самолеты выстраиваются в очередь на взлет. Машина Нельсона здесь, но его самого не видно. Ну и плевать. Дюван свои дела здесь закончил. Он хлопает Скиннера по плечу:

— Отличная работа! А теперь приготовь-ка мне ванну.

Скиннер послушно трусит вверх по трапу; но Дюван, прежде чем вернуться в самолет, ненадолго задерживается и обдумывает, что произошло. Ясно одно: Да-Зей приложила тут свою руку. Из чего следует, что в его команде завелся предатель. Это последняя капля, переполнившая чашу терпения Дювана. Да-Зей хочет войны? Она ее получит. Дюван наберет армию опытных головорезов и покончит с Да-Зей навсегда.

Но первым делом надо разобраться с предателем, и Дюван уверен, что знает, кто это. Фельдшер был единственным человеком, у которого был доступ в «заготовитель» и в день, когда умер Старки, и сегодня. Дюван гордится тем, что вознаграждает за верность и добросовестную работу. Предательство и саботаж, напротив, должно немедленно и решительно пресекать. На бонсай времени нет. Прежде чем подняться на борт, Дюван подзывает телохранителя:

— Приказываю освободить фельдшера от его обязанностей. Приступай.

— Освободить от обязанностей, — повторяет амбал. — Транк?

— Транк, — веско произносит Дюван, — предназначен для беглецов и других капризных детишек. Фельдшеру нужно нечто более капитальное. Какая у нас следующая остановка? Корея? Наймем там нового.

С этими словами Дюван, противник насилия, поднимается на борт — пусть телохранитель делает свое дело, лишь бы все произошло не на глазах у Дювана.

Он провалялся в отключке добрых двадцать минут. А теперь он уже не на летном поле. И вообще непонятно где. Постепенно приходя в себя, Нельсон соображает, что лежит в вызывающем клаустрофобию ящике, похожем на гроб, но гораздо, гораздо хуже.

— Добрый день, ГОВнюкЗАсранец, — произносит бодрый электронный голос. — Добро пожаловать в незабываемое путешествие! Я Интель-Капсула Автоматического Расплетения, ты можешь называть меня ИКАР.

— Нет! Не может быть! — Он пытается пошевелить рукой или ногой, но они не подчиняются. Кажется, на нем такой же серый комбинезон, как у убегавших расплетов. Только сейчас до него доходит, что комбинезон сделан из металлических нитей, а сам Нельсон зафиксирован на месте с помощью магнита.

— Перед тем как начать, ГОВнюкЗАсранец, мы должны проработать несколько пунктов, чтобы переход в разделенное состояние прошел как можно более гладко и эффективно.

— Эй кто-нибудь! Выпустите меня отсюда! — Нельсон с трудом выворачивает шею и видит, как кто-то заглядывает в окошко разделочной камеры. — Дюван, это вы? Помогите мне! Пожалуйста!

— Пункт первый: определение уровня комфорта. Пожалуйста, оцени свой уровень комфорта по шкале от одного до десяти, где десять — самый высокий уровень.

И тут Нельсон, к немалому своему ужасу, узнает лицо в окошке.

— Арджент! — вопит он, — Арджент, ты не можешь так поступить!

Но тот лишь взирает на него стоическим взглядом циклопа.

— Прошу прощения, — говорит ИКАР, — ответ неясен. Пожалуйста, оцени свой уровень комфорта по шкале от одного до десяти, где десять — самый высокий уровень.

— Арджент, я сделаю что угодно! Дам тебе все, что хочешь! — Но он знает, чего хочет Арджент. Правую половину своего лица. Прямо сейчас.

— Хорошо, — произносит ИКАР, — будем полагать, что уровень твоего комфорта удовлетворительный. Я вижу, что задействована экспресс-программа расплетения без анестезии. Это означает, что мы можем приступить немедленно.

— Что? Что такое? — Адреналиновая паника. Все тело Нельсона начинает трястись. — Подожди! Остановись! Стоп!

— Боюсь, ГОВнюкЗАсранец, что без анестезии ты начнешь испытывать крайний дискомфорт, начиная с запястий, локтей, щиколоток и колен, быстро распространяющийся на все тело. Это абсолютно нормально, учитывая заданную программу.

Процесс начинается. Нельсон смотрит в бесстрастные глаза Арджента и внезапно понимает, что тот не только собирается расплести его, но будет следить за процедурой до последней секунды. И наслаждаться.

— Чтобы отвлечь тебя от неприятных ощущений, я могу спроецировать ряд прекрасных пейзажей. Пожалуйста, выбери из следующего: горная цепь с высоты птичьего полета; океанское спокойствие; оживленный городской пейзаж; всемирные достопримечательности.

Ответом машине служит лишь вой, от которого кровь стынет в жилах.

— Прошу прощения, — говорит ИКАР, — ответ не засчитывается.

И снова в эфире радио «Свободный Хэйден». По крайней мере, до тех пор, пока нас не прогнали со станции. Дорогие слушатели, сегодня у меня есть для вас нечто особенное. Эта новость пришла к нам со страниц главной национальной газеты. Тот же материал появился сегодня утром во всех печатных и онлайновых СМИ. Конечно, некоторые газетенки попытались спрятать ее на двенадцатых полосах среди рекламы уцененных матрасов, но респект тем, кто поместил ее на первой странице под симпатичным заголовком, вроде такого:

АРАПАЧИ ПРЕДОСТАВЯТ УБЕЖИЩЕ РАСПЛЕТАМ

Вчера Совет племени арапачей — самого богатого и влиятельного среди Людей Удачи — провел открытое голосование и официально сообщил, что все расплеты, стремящиеся остаться целыми, получат у племени пристанище и защиту. Представитель юновластей заявил, что они не признают права арапачей на поддержку беглых расплетов, и клятвенно пообещал: все беглецы будут принудительно изыматься с территории племени. На что Чал Таши’ни, юридический поверенный арапачей, ответил: «Любое вторжение Инспекции по делам молодежи на наши суверенные земли будет расценено как военные действия против народа арапачей и встречено огнем на поражение».

На чьей бы вы ни были стороне, вам придется признать, что Людям Удачи потребовалось недюжинное мужество — вот этак крутануть рулетку и пойти ва-банк. И если юновласти полагают, что некогда отважные воины блефуют, их ждет большой сюрприз.

И потому песня недели — а вы ее знаете — посвящается нашим друзьям арапачам. Надеемся увидеть их — хотя бы одного-двух — на нашей акции протеста в ноябре. А до той поры…

«Ты стала частью меня…»

В живописных садах комплекса на Молокаи встречаются роскошные фиолетовые акониты. Садовники работают в перчатках — не только чтобы защитить руки от шипов роз, но и из-за аконитов, которые, как известно, просто сочатся смертельным ядом, вызывающим паралич дыхания. Самое опасное в этом растении — его корни, особенно если изготовить отвар и выпарить его до концентрированного токсина.

Камю Компри снова удается обойти систему безопасности все тем же способом — похлопав ее сзади по плечу и заставив тем самым устремить взгляд в другую сторону. Сейчас ночь. Не слишком поздняя — около десяти — но к этому моменту жизнь в исследовательском корпусе практически замирает. Никто так и не смог разгадать, каким образом Кэм в первый раз обманул систему видео-наблюдения, поэтому он повторяет свой трюк, немного его видоизменив. Теперь сигнал от видеокамер передается с задержкой на 15 минут — именно столько времени ему потребуется, чтобы сделать всю работу прежде, чем кто-то поймет, что происходит.

В помещение, где лежат спящие сплеты, он проникает незамеченным, держа в руке сумку, набитую шприцами и склянками со своим оригинальным аконитовым эликсиром. Нужно только ввести иглу в отверстие внутривенного катетера — и сплет умрет в течение минуты. По подсчетам Кэма, стоит ему войти в ритм, и он произведет эвтаназию всем пятидесяти за двенадцать минут.

Кэм думает, что держит все под контролем, уверен в непогрешимости своего плана. И тут он совершает роковую ошибку. Надо было начинать с дальнего конца помещения, где лежат новенькие сплеты, замотанные в бинты, как мумии, и пребывающие где-то глубоко за гранью сознания. Вместо этого Кэм подходит к ближайшему от двери ряду, а здесь ребята уже без бинтов и далеко продвинулись по пути заживления. Слишком далеко.

Наполняя первый шприц смертоносным раствором, Кэм случайно опускает глаза на сплета.

И наталкивается на ответный взгляд.

Сплет смотрит на него испуганно и настороженно, словно кролик, готовый сорваться с места. Кэма гипнотизируют его разные глаза — один зеленый, другой темно-карий, почти черный. Шрамы на лице — словно беспорядочная путаница улиц в старом городе. Руки — сиенна и умбра — натягивают ремни, привязывающие его к койке.

— Муха? — умоляюще произносит сплет. — Муха в паутине? Муха?

Любому другому это показалось бы полной бессмыслицей, но Кэму ясен способ мышления сплета. Он понимает те причудливые связи, которые пытается установить его лоскутный мозг, перепрыгивая через конкретные понятия, схватывая лишь смутные впечатления. Метафоры. Из всех языков, на которых говорит Кэм, этот пришел к нему первым. Внутренний язык сплетенного разума.

Кэм знает, откуда взялся этот образ. Из старого фильма. Человеческая голова на теле мухи. «Помоги мне, — говорит существо, пытаясь вырваться из паутины. — Помоги мне, помоги!» А потом его уничтожают.

— Да, — отвечает сплету Кэм, — я здесь, чтобы помочь тебе. В некотором смысле.

Он выдавливает из шприца воздух, мутноватая ядовитая жидкость брызгает из кончика иглы. Кэм находит отверстие катетера и настраивает себя на то, чтобы покончить с жизнью бедняги сплета.

— Лес. Поход, — произносит будущая жертва. — Говорил же: надень длинные брюки. Намазаться лосьоном.

— Знаю, у тебя все чешется. Но ядовитый плющ тут ни при чем, — отвечает ему Кэм. — Сочувствую. Этот зуд… так всегда бывает.

В темном глазе сплета скапливается единственная слеза, стекает по краю грубого шрама и падает в ухо.

— На спине футболки? На карточке в кошельке? На именинном торте, написано синим?

— Нет! — говорит Кэм, сам не понимая, почему злится. — Я не знаю, кто ты. Я не могу назвать твое имя. Никто не может!

Он обнаруживает, что рука, держащая шприц, дрожит. Лучше поторопиться. Покончить с этим поскорее. Почему же он медлит?

— Муха… муха…

Отчаяние, абсолютная беспомощность в глазах сплета невыносимы. Кэм знает, что необходимо сделать, но… не может. Просто не может и все! Он убирает шприц, в ярости за собственное сострадание.

«Значит ли это, что я цельная личность? Сострадание — это добродетель, присущая душе?»

— Все хорошо, — говорит Кэм. — Паук тебя не тронет.

Сплет шире распахивает глаза, но уже не со страхом. С надеждой.

— Спасательный круг? Решающий гол?

— Да, — подтверждает Кэм. — Ты в безопасности.

Иногда мы вынуждены убить собственное дитя. Таков основной принцип любого творческого или научного эксперимента. Сосредоточишься на единственном аспекте, слишком к нему привяжешься — и рискуешь испортить всю работу. Если за деревьями не видишь леса, провала не избежать.

Надежды на будущее Кэма пошатнулись после той бурной встречи с Коббом и Бодекером в Вашингтоне, когда Кэм, не сдержавшись, дал выход своей ярости — пусть лишь на словах, не на деле.[30] Высокие чины сделали вид, будто поверили, что Кэм никуда не убегал, а оставался все это время на Молокаи; но, по подозрениям Роберты, среди обслуживающего персонала есть стукач, который и проинформировал сенатора с генералом, что их «собственность» была в бегах.

— Мы решили, что это существо слишком нестабильно для наших целей, — выговаривал ей Бодекер этим утром. Генерал всегда называет Кэма «это существо», что раздражало Роберту раньше, но теперь она начинает понимать практичность такого подхода. — Мы предпочли бы, чтобы все наши инвестиции полностью пошли на реинтегрированную пехоту. — Этим эвфемизмом Бодекер заменяет выражение «армия сплетов». Роберта предполагает, что эту самую «реинтегрированную пехоту» представят широкой публике как «Мозаичную команду», употребив, таким образом, еще более туманный эвфемизм, а все ради того чтобы выставить «сплетов» в наиболее привлекательном свете.

Что касается Кэма, то он сыграл роль большого пальца ноги, которым пробуют воду в ванне. Он заинтриговал публику, можно сказать, пленил ее и продемонстрировал, что вода подходящей температуры. Теперь остается одна задача: аккуратно опустить публику в ванну так, чтобы ей не показалось слишком горячо, не то заартачится. Если все сделать с умом, «Мозаичная команда» естественно вольется в армию, и никто даже толком не заметит, как это произошло.

— Ваша замысел — выше всяческих похвал, — сказал Бодекер Роберте, — но Камю Компри нужно сбросить со счетов. Это существо свою миссию выполнило.

Роберта не понимает, почему ей так больно. Ведь это нормальное явление: бета-версия всегда уступает место конечному продукту. Правда, конечный продукт получился гораздо проще, без наворотов, но тут уж ничего не поделаешь. Всегда приходится чем-то поступаться.

Поэтому когда в тот же вечер охрана ставит ее в известность, что Кэму опять удалось проникнуть в реинтеграционный корпус, Роберта знает, как поступить. Она надевает льняной блейзер, безумно жаркий для тропиков, зато имеющий большой накладной карман, в котором можно много чего спрятать. Роберта понимает, что должна сделать. Это будет страшно трудно, но иначе нельзя. Какой же она ученый, если не предпримет все необходимое ради окончательного претворения в жизнь своего великого замысла?

Войдя в корпус, она обнаруживает у входа в палату со сплетами нескольких охранников и лаборантов, ломающих пальцы от смущения и растерянности. При виде Роберты все расступаются.

— Ну, и что у нас здесь? — спрашивает она.

— Он просто сидит там и все, — отзывается один из лаборантов и, заметив сомнение на ее лице, добавляет: — Да посмотрите сами!

Она заглядывает через окошко в запертой двери. Так и есть: Кэм сидит на полу посреди палаты, обнимая руками колени и слегка покачиваясь взад-вперед. Роберта достает свой электронный пропуск.

— Черта с два, — бурчит один из охранников. — Он заблокировал замок. Никто не пройдет.

Однако Роберта проводит карточкой, и замок открывается.

— Это вы не пройдете, — говорит Роберта. Ясно, что Кэм ждет ее и только ее. — Возвращайтесь на свои места, — командует она. — Я здесь сама разберусь.

Они неохотно удаляются. Роберта толкает дверь и осторожно входит.

В палате гудят контрольные мониторы, слышно шипение аппаратов искусственного дыхания, нагнетающих воздух в легкие тех сплетов, которые еще не могут дышать самостоятельно. Стоит запах антисептика, и едва уловимо пованивает несвежими бинтами. Надо дать нагоняй санитарам и медсестрам.

— Кэм, — тихо зовет она, приближаясь к нему. Тот не реагирует. Даже взгляда не поднимает.

Она замечает лежащие около него сумку и шприц с мутной жидкостью. Игла закрыта колпачком. Роберту охватывает страх, и она окидывает палату взглядом. Ни один из мониторов не подает сигнала тревоги, но, может, Кэм сумел управиться и с мониторами?

И тогда, словно читая ее мысли, он произносит:

— Я не смог их убить. Пришел ради этого, но не смог.

Она понимает, что с ним надо обращаться осторожно. Как с фарфоровой статуэткой.

— Конечно, ты не смог. Ведь они — твои духовные братья и сестры. Забрать их жизнь было бы все равно что забрать свою собственную.

— Духовные? — повторяет он. — Я и не знал, что это слово имеется в твоем лексиконе.

— Разве я когда-либо отрицала существование жизненной силы? — возражает она. — Но споры о том, что она собой представляет и в чем ее смысл, вечны.

— По всей вероятности, ты права. — Он наконец поднимает на нее глаза — воспаленные, умоляющие. — Я узнал много такого, что хотел бы забыть! Ты можешь забрать у меня эти знания, как забрала ее?

— Зависит от знания.

— Я говорю о «Гражданах за прогресс», — говорит он. — Я взломал их компьютерную сеть, и теперь мне известна вся правда: что «Граждане за прогресс» контролируют Инспекцию по делам молодежи и что они хотят увеличить масштабы расплетения, чтобы потом сплести обреченных детей и составить из них армию, чем ты и занимаешься.

Роберта вздыхает.

— Мы не контролируем Инспекцию, мы всего лишь имеем на нее значительное влияние.

— «Мы», — ловит ее Кэм. — Значит, обратно к «мы». Не «они». Должно быть, ты успешно прошла их «прогрессивное чистилище».

— Меня высоко ценят без всяких «чистилищ», Кэм. Моя работа говорит сама за себя. И так было всегда.

— А хлопатели тоже твоя работа? — спрашивает он. — Ты ведь в курсе, что и их создали «Граждане за прогресс», не так ли?

Она понимает, что запираться не стоит, это лишь внесет раскол в их отношения, а ей сейчас это не нужно. Ей нужно, чтобы Кэм доверял ей без оглядки. Поэтому она нарушает все протоколы и говорит правду.

— Во-первых, хлопатели — не моя область работы. Во-вторых, мы их не создавали. Хлопатели взрывали себя задолго до того, как мы начали с ними какие бы то ни было отношения. «Граждане» лишь направляют их действия и снабжают деньгами. Благодаря нам их насилие обретает цель, а это значит, что оно служит общему благу.

Он кивает, принимая ее объяснение, хотя, возможно, и не одобряя его.

— Да, можно манипулировать обществом через страх. В истории такое случалось.

— Я смотрю на это иначе. Мы раскрываем людям глаза, чтобы они по-прежнему видели в расплетении смысл и пользу.

Кэм опускает взгляд и медленно качает головой.

— Я не хочу, чтобы кто-то раскрывал мне глаза, предпочитаю держать их закрытыми. Я не хочу ничего этого знать! Пожалуйста, Роберта, ты не можешь опять меня перенастроить? Дай мне нового червя, пусть съест все это!

Она опускается на корточки и, обняв его за плечи, притягивает к себе.

— Бедный Камю, как тебе больно. Мы найдем способ избавить тебя от страданий.

Он опускает голову ей на плечо. Кажется, ему полегчало. Так и должно было случиться. Она в этом не сомневалась.

— Спасибо, Роберта. Я знаю — ты позаботишься обо мне.

Она сует руку в карман блейзера.

— Я всегда заботилась о тебе, разве не так?

— Да, ты всегда оказывалась рядом в трудную минуту. Когда я сбился с пути, ты вправила мне мозги. Когда я сбежал, ты нашла меня и привела домой.

— Я и сейчас с тобой рядом, — говорит она и вытаскивает пистолет — он постоянно хранится в ее прикроватной тумбочке, но до нынешнего момента ни разу не использовался.

— Обещай, что все исправишь!

— Обещаю, Кэм, — говорит она и приставляет дуло к его лбу, зная, что таким образом действительно исправит все.

А затем нажимает на спуск.

Кэм не был уверен, чем все закончится, пока не увидел сияющую вороненую сталь пистолета. Роберта воркует свои утешения и подносит пистолет к его лбу, и юноша закрывает глаза. Он подозревал, до чего может дойти дело, но не хотел верить. А сейчас у него нет выбора.

Он принял решение. Он не будет ей мешать. Не станет сопротивляться. Пусть она приведет в исполнение свой смертельный замысел.

Спусковой крючок нажат.

Курок спущен.

Ударник летит к патрону и бьет по капсюлю.

Но вместо выстрела звучит лишь безвредное «клик». И все же этот слабый, бессильный звук разрывает мозг Кэма почище пули. Роберта подвела его. Он не удивлен, но глубоко разочарован.

И прежде чем та успевает среагировать, он выкручивает ей кисть и отнимает пистолет.

— Ты и вправду считаешь меня жалким хлюпиком, который будет сидеть здесь и дожидаться, пока ты его убьешь?!

Кэм вскакивает на ноги. Роберта, выпрямляясь, теряет равновесие, оступается и ломает каблук.

— В твоем пистолете не было настоящих пуль с того самого момента, как мы прибыли сюда. Я позаботился, чтобы патроны в нем были такими же фальшивыми, как ты сама.

— Кэм, прошу, дай мне объяснить…

— Не надо — опять соврешь! Твои действия говорят сами за себя. И так было всегда. Давай-ка лучше я тебе кое-что объясню. — Он обводит помещение рукой с зажатым в ней пистолетом. — Палата нашпигована видеокамерами. Обрати внимание: несколько из них смотрят прямо на нас и запечатлели произошедшее здесь с разных ракурсов. Остальные направлены по-прежнему на сплетов… и каждая из них транслирует картинку в общественный нимб в режиме реального времени.

Несостоявшаяся убийца громко хватает воздух ртом. Роберта Грисволд потеряла дар речи! И это такое чудесное зрелище, что Кэм победоносно улыбается, ощущая, как все швы на лице зудят от радостного возбуждения.

— У меня есть информация, что СМИ подхватили и ретранслируют эти видео. Само собой, одной картинки без звука недостаточно, поэтому я задействовал твой телефон на передачу аудио. Все, что ты сейчас сказала: об армии, которую создают «Граждане за прогресс», о том, как они спонсируют и куда «направляют» хлопателей — все это теперь достояние общественности; в настоящий момент тысячи, а может, и миллионы людей слушают нашу с тобой беседу. Ты хотела поразить мир своими достижениями. Что ж, моя дорогая мамочка, тебе это только что с блеском удалось!

Роберта открывает и закрывает рот, словно золотая рыбка, выпрыгнувшая из аквариума.

— Я тебе не верю, — наконец произносит она дрожащим голосом. — Ты не можешь быть таким коварным!

— Я и не был… вначале, — признает он, — но научился у тебя. — Он смотрит на ряды сплетов справа и слева. — Я не смог убить их, но ведь им необязательно умирать, чтобы программа была закрыта. Я прав?

И тут телефон Роберты звонит.

Кэм подмигивает ей:

— А вот и окрик от начальства. Ну же, возьми трубку. Ваш разговор тоже пойдет в живой эфир; и, уверен, великое множество людей с удовольствием послушают, что имеют сказать по этому поводу твои хозяева.

Она вынимает телефон и проверяет номер. Кэм не знает, кто звонит, но кто бы это ни был, Роберта в ужасе. Она бросает телефон на пол и разбивает его оставшимся каблуком.

— Конец связи, — подытоживает Кэм, приподняв бровь. — Ну и ладно, все равно дело уже сделано.

Он не торопясь вынимает из пистолета обойму и, достав из кармана новую, с боевыми патронами, вставляет ее на место с щелчком куда более внушительным, чем давешняя бессильная осечка.

— Слышишь, как все рушится, Роберта? Не только твоя работа, но и алебастровые пилоны, которые поддерживают здание «Граждан за прогресс», то самое, что ты с такой самонадеянностью считала нерушимым. И все из-за тебя. Не могу даже представить, что теперь с тобой сделают. Имею в виду не только общественность, но и твоих приятелей из «ГЗП».

С этими словам Кэм протягивает ей заряженный пистолет.

— Но тебе повезло. Камеры по-прежнему передают картинку; шоу еще не окончено. — Он кивает — уже без злорадства, торжественно признавая ее ответственность перед миром и самой собой. — Подари публике достойный финал, Роберта.

Он поворачивается и решительно выходит из палаты, не оглядываясь назад.

Она смотрит вслед удаляющемуся Кэму и перед тем, как тот исчезает за дверью, прицеливается ему в затылок. Роберта держит пистолет недрогнувшей рукой… но не стреляет. Если она его сейчас убьет, ей будет только хуже. Пусть уходит. Дверь закрывается, и Роберта остается одна.

Нет, не одна, потому что вокруг — плоды ее труда: пятьдесят отталкивающего вида сплетов, которым теперь не стать солдатами. Не будет и осторожного подсовывания их общественности — никакие умельцы медийных манипуляций не исправят картины и не сделают ее менее отвратительной. Публика увидит в этом порождении «Граждан за прогресс» зверство, а не новые возможности. Сплетов засунут куда-нибудь с глаз долой, Роберту ждет всеобщее презрение, а бывшие соратники отдадут ее на растерзание, если вообще оставят в живых.

Кэм поступил правильно, дав ей пистолет. Это был акт горького милосердия, потому что хоть так, хоть эдак, а ее жизнь кончена.

И вот, под обращенными на нее взорами всего мира Роберта Грисволд падает на колени, приставляет дуло пистолета к виску и…

…держит его.

Держит…

Держит…

…пока не осознает, что ничего не выйдет. У нее не хватает смелости нажать на спуск.

Такой они и застают Роберту, когда, наконец, являются за ней: на коленях, с пистолетом у виска, захлестнутую волной страха, но все же неспособную избавить себя от участи худшей, чем смерть, надвигающейся на нее из-за океана, словно цунами.

— Меня зовут Грейс Элинор Скиннер, вы можете называть меня «мисс Скиннер» или «мисс Грейс», но «мисс» — обязательно, потому как это признак уважения, а вы обязаны проявить ко мне уважение из-за того, что я вам принесла.

Джон Рифкин, вице-президент по продажам, сидит в кожаном офисном кресле. Кресло большое, но отнюдь не роскошное, деньгами от него не пахнет, а пахнет просто офисом. Стол тоже ничего так, но видно, что собран при помощи торцового ключа, то есть не из дорогих. По мнению Грейс, это очень хорошо. Компания должна быть голодной. И эта компания — как раз то, что требуется.

Мистер в кресле, похоже, откровенно забавляется. Ну и ладно. Грейс только потому и пропустили аж в самый офис, что подчиненным Рифкина показалось, будто небольшое развлечение посреди серых будней не повредит. Знали бы они!..

— Так что же у вас в коробке, мисс Скиннер?

Грейс начинает аккуратно вынимать часть за частью и расставлять их на столе по размеру, слева направо. Менеджер по продажам, сохраняя на лице полуулыбку, крутится в кресле. Наверно, думает, его разыгрывают. Пусть думает, что хочет, лишь бы не мешал ей излагать дело.

— Похоже на разбитые части принтера, причем какого-то устаревшего, — молвит Джон Рифкин, вице-президент по продажам, тем снисходительным тоном, которым солидные люди разговаривают с детьми и низкокортикальными взрослыми. — Но я, знаете, не собираю старье, так что вы, кажется, не туда пришли.

— Как раз туда, куда надо. Я пришла в вашу компанию, потому что есть еще шесть других, производящих медицинское оборудование, и они больше и успешнее вашей. Я навела справки.

Джон Рифкин, вице-президент по продажам, слегка теряется:

— Навели справки? Вы?

— Да, навела, я. К тому же, в отличие от этих компаний, «Рифкин Медикл Инструментс» не связана с «Гражданами за прогресс».

— Нет, мы не связаны. Наверно, потому и сидим на седьмом месте, — говорит Рифкин, раздосадованный тем, что приходится это признать.

— Кроме того, я разузнала и про вас, — продолжает Грейс. — Компания называется «Рифкин Медикл Инструментс», но фамилия теперешнего ее президента — другая. Из чего я делаю вывод, что вы вцепитесь когтями и зубами в любой шанс, чтобы рвануть вверх по лестнице. Я права?

Ему становится не по себе.

— Кто вас подослал? Боб, да? Боб?

— Не знаю никакого Боба, я сама по себе. — Грейс указывает на разложенные на столе детали. — Это — орган-принтер. Сейчас он вроде как в расплетенном виде, но еще недавно работал. Дело стоящее.

Джон Рифкин немного расслабляется и одаривает Грейс покровительственной улыбкой:

— Мисс Скиннер, этот обман развенчан много лет назад. Идея орган-принтера сама по себе неплохая, но реализовать ее на практике пока никому не удалось.

— Кое-кто хочет, чтобы вы так и думали, — шепчет Грейс. — Но Дженсону Рейншильду было лучше знать.

Внезапно он выпрямляется, будто первоклассник в свой первый школьный день.

— Вы сказали «Дженсон Рейншильд»?

— Вы слышали о нем?

— Мой отец слышал. Этот человек был гений, но, говорят, он сошел с ума?

— Или его свели. Но сначала он смастерил вот это.

Вот теперь Рифкин заинтересован. Он принимается постукивать авторучкой по столу — похоже, эту мисс Скиннер стоит принять всерьез.

— Если его сделал Рейншильд, то почему он у вас?

— Получила от его вдовы. Старуха держала лавку антиквариата в Огайо.

Рифкин хватает телефон.

— Не трудитесь, она умерла. Большой пожар. Но я знала: она хотела, чтобы из всех вещей в лавке я спасла именно эту. Вот я и спасла. А теперь собираюсь отдать ее вам.

Он протягивает было руку к одной из частей, но, вдруг засомневавшись, спрашивает:

— Можно?

Грейс кивает, и он осторожно берет часть, крутит ее, рассматривая со всех сторон.

— И вы сказали, что один раз он сработал?

— Один раз — это когда я видела, как он работал. А потом я нечаянно задела его, и он свалился с лестницы. — Тут Грейс вытаскивает из кармана последний, решающий аргумент: полуразложившееся ухо в маленьком пластиковом пакете. — Я видела, как принтер сделал вот это.

Рифкин смотрит на ухо одновременно с благоговением и брезгливостью, а затем протягивает к пакету руку.

— Вряд ли стоит его оттуда вытаскивать, — предупреждает Грейс. — Сохранилось не больно-то хорошо.

Он отдергивает руку и лишь неотрывно смотрит на ухо.

— Держу пари, вы сможете починить принтер и понапечатать еще таких штуковин. Целую кучу, разных форм, размеров и цветов.

Рифкин изучает ухо, части принтера и даже пустую коробку, а Грейс изучает Рифкина. Для бизнесмена он выдержкой не отличается, плохой из него игрок в покер. На лице написано, что он производит в уме расчеты.

— Сколько вы за него хотите? — спрашивает Рифкин.

— Может быть, я вам его просто подарю.

Он всматривается в ее лицо. Затем бросает взгляд на дверь, как будто боится, что там кто-то шпионит, обходит стол и опускается на стул рядом с посетительницей.

— Грейс…

— Мисс Грейс.

— Мисс Грейс. Если эта штука действительно то, что вы утверждаете, вам не следовало бы отдавать ее даром. Давайте договоримся так: я передам ее в наш отдел исследований и разработок, и если, как вы говорите, дело действительно стоящее, то я дам вам очень хорошую цену.

Грейс откидывается на стуле, довольная его словами, а еще больше довольная собой. Она хватает руку дельца и резко встряхивает ее.

— Поздравляю, мистер Джон Рифкин. Вы прошли тест.

— Простите?

— Если бы вы ухватились за мое предложение, это значило бы, что вы человек нечестный, но вы так не поступили. Значит, ваша компания заслуживает того, чтобы стать номером один. И если вы правильно разыграете вашу партию, так оно и случится. Вдобавок, вы наверняка станете президентом компании. — Она достает телефон.

Джон Рифкин слегка обеспокоен.

— Подождите… Кому вы звоните?

— Своему адвокату, — подмигивает Грейс. — Он ждет снаружи. Вот с ним вы и обсудите цену.

В эфире радио «Свободный Хэйден»! Мы вещаем из местечка, где можно понаблюдать за жизнью коров. Как вам видео с солдатами, сплетенными на Гавайях? Лично меня чуть не стошнило. А вам, случайно, не хочется выблевать все органы, которые вы, возможно, получили от таких ребят, как я?

На случай, если вы пропустили, цитируем в записи слова генерала Бодекера, руководителя проекта:

«„Мозаичная команда“ — это пилотный проект, призванный оценить, насколько целесообразно создание вооруженных сил без привлечения дополнительных ресурсов, только за счет излишков, то есть донорских органов, оставшихся невостребованными».

Круто сказано, черт возьми! Не успел генерал произнести эти слова, как его немедля поволокли в военный трибунал, а Пентагон распространил следующее заявление:

«Ответственность за эту авантюру целиком и полностью лежит на генерале Бодекере. Руководство Армии США не было поставлено в известность и не давало разрешения на подобные действия. Разумеется, деятельность лиц, вовлеченных в проект, включая генерала Бодекера и сенатора Бартона Кобба, будет подвергнута тщательному расследованию. Виновных ждет наказание по всей строгости закона».

Так их! А шрапнель все летит. Вояки прикрывают уязвимые члены, вполне убедительно отрицая свою причастность и сваливая вину на Бодекера; возможно, они говорят правду, а возможно, и нет. Но, по крайней мере, эта история отобьет у них желание сплетать себе солдат. Тем не менее, респект одному доброму сплету — Камю Компри, разоблачившему столь гнусную затею прежде, чем она успела пустить корни. Но что если ей на смену придут новые гнусные затеи? Легко могу себе представить обслуживающий класс, состоящий из сплетов. Они будут выполнять грязную работу, за которую не желают браться другие.

Если вы не хотите жить в таком мире, давайте вместе поднимем шум! Встретимся в понедельник первого ноября в парке Нэшнл Молл. Но если вы не придете в парк, а пройдете мимо — что же, видимо, ничего лучше, чем расплетение, вы не заслуживаете.

Мы покидаем эфир, и на прощание вам — всеми любимая мелодия. И помните: правда поможет вам остаться целыми.

«Ты стала частью меня…»

Он бухгалтер, тридцати пяти лет от роду. Когда-то бегал за команду Лос-Анжелесского университета, но по причине сидячей работы нажил себе несколько автомобильных покрышек вокруг туловища. Теперь он топчет «бегущую дорожку» в местном спортзале в компании посторонних людей, несмотря на все усилия ни на дюйм не приближаясь к пальмам за окнами.

— Ну и ну! — говорит человек на соседней «бегущей дорожке». — Это же надо! Бедный парнишка!

— Да уж, — пыхтит бухгалтер, сразу догадавшись, о ком речь. — Как они его… просто застрелили… и все…

Они говорят, конечно, о том десятине-хлопателе, Левии как-его-там. Парень, едва выбравшийся из своего убежища, оглянуться не успел, как на него набросились копы — им бы только пострелять. Половина висящих в спортзале телевизоров крутит этот сюжет, хотя после происшествия прошло уже несколько дней.

— Как по мне, — продолжает посторонний, — так всю Инспекцию неплохо бы отдать под следствие. Поснимать бы пару-тройку голов.

— Да уж.

Хотя среди троих стрелявших был лишь один юнокоп, все шишки летят в Инспекцию — и поделом, надо сказать. Телевизоры над головой показывают акции протеста, которые повлек за собой расстрел мальчика. Такое впечатление, что вся нация возмутилась.

Бухгалтер старается успокоить дыхание, чтобы можно было задать соседу вопрос.

— Ну и как — дали они ему органы?

— Шутишь? Юновласти, конечно, дураки набитые, но не настолько же.

Поначалу, чтобы успокоить разъяренную общественность, Инспекция пообещала предоставить все органы, нужные для спасения мальчика. Но, конечно, это были бы части расплетов; получилось, что юнокопы попытались затушить огонь с помощью бензина. Залатать парня, который протестует против расплетения, органами других ребят? Они что, вообще рехнулись?!

— Не-е… — говорит бегун с другой стороны. — Его подключили к аппаратам жизнеобеспечения, а потом, когда люди забудут, отключат потихонечку и все. Ублюдки.

— Да уж…

Но, вообще-то, бухгалтер считает, что память у людей не такая короткая.

В пригородном поезде, направляющемся в Чикаго, едет женщина. Ей опять предстоит провести день в бессмысленных встречах с самодовольными всезнайками, воображающими, будто разбираются в недвижимости.

Правда, сегодня в поезде происходит кое-что небывалое, просто неслыханное в общественном транспорте: пассажиры разговорились между собой. Не только люди, знакомые друг с другом, а совершенно посторонние. Человек, сидящий напротив агента по продаже недвижимости, отрывается от газеты и говорит, обращаясь ко всем сразу и ни к кому в отдельности:

— Вот уж не думал, что когда-нибудь скажу такое, но я одобряю вчерашний теракт хлопателей в деловом центре.

— Ну, не сказала бы, что одобряю, — отзывается женщина, едущая стоя и держащаяся за поручень, — но и слезы проливать не собираюсь.

— А оставшиеся в живых заслуживают пожизненного заключения, — добавляет кто-то еще.

Агент по продаже недвижимости чувствует непреодолимое желание присоединиться к разговору.

— Я вообще не думаю, что это были хлопатели, — говорит она. — Кто-то сыграл под них, вот и все. Люди очень разозлились, наверняка полно желающих отправить «Граждан за прогресс» на небеса.

— Точно, — соглашается кто-то. — Если эти самые «Граждане» контролируют хлопателей, то с чего бы им подрывать собственную штаб-квартиру? Конечно, это кто-то другой!

— Тем, кто это сделал, нужно дать медаль, — слышится голос из передней части вагона.

— Насилие ничем нельзя оправдать, — возражает пассажирка, едущая стоя. — Но верно говорят: что посеешь, то и пожнешь.

Агент по продаже недвижимости согласна с ней. Подумать только, эти «благотворители» манипулировали Инспекцией по делам молодежи, подкупали политиков, подталкивали общественность к поддержке расплетения! Слава Богу, что все это выплыло на свет до выборов. Не в силах сдержать праведный гнев, агент оборачивается к сидящему рядом угрюмому мужчине в толстовке. Еще несколько дней назад она бы сделала вид, что его не существует.

— Видели фотографии тех несчастных сплетов, что они кропали на Гавайях?

Мужчина мрачно кивает.

— Кое-кто говорит, к ним стоило бы применить эвтаназию.

Женщине становится не по себе при этом замечании.

— А разве у них нет прав? Они же все-таки человеческие существа! Как по-вашему?

— Закон утверждает другое…

Агент крепче прижимает к себе сумочку, словно боится, как бы ее не отняли; но на самом деле беспокоится она вовсе не о сумочке.

— Тогда, — говорит она, — следует изменить закон.

Рабочий-строитель без работы уже несколько месяцев. Сейчас он сидит в кафе и просматривает объявления о вакансиях. Первое за многие недели собеседование состоится сегодня вечером в компании, которая занимается строительством заготовительного лагеря в сельской Алабаме. Надо бы радоваться такой возможности, а у него в душе полный раздрай. Зачем строить очередной заготовительный лагерь? Ведь одна фирма на днях объявила, что может выращивать любые органы! Если это правда, то зачем тогда резать детишек? Даже плохих?

«Это всего лишь работа, — пытается он успокоить себя. — Я свалю оттуда гораздо раньше, чем там кого-нибудь расплетут». И все же стать молчаливым пособником Инспекции… Неделю назад он, может, и не задумался бы, но сейчас…

За соседним столиком пожилой человек отрывается от лаптопа и с отвращением качает головой.

— Вот елки-палки! — произносит он. Строитель не имеет понятия, о чем это он: сейчас где ни копни, наткнешься на такое, что только руками развести.

Пожилой обращается к нему:

— Я вот уже добрых пять лет разгуливаю с печенью от расплета. Но, сказать по правде, если б отмотать время назад, я б лучше бросил пить да пользовался бы своей собственной.

Строитель с пониманием кивает, а потом прикидывает кое-что в уме. После чего вытаскивает телефон и отказывается от интервью. Сегодня, может, ему и несладко, зато не придется раскаиваться через пять лет.

Вернувшийся из спортзала домой бухгалтер желает своим детям спокойной ночи. Задержавшись у двери их комнаты, он оборачивается и смотрит на спящих малышей. Он любит их до самозабвения — не только родного, но и двоих аистят. Сегодняшние новости и разговоры заставили его призадуматься. Он никогда и ни за что не отдаст своих детей на расплетение. Но… разве все родители не говорят то же самое, пока их дети еще малы? Не передумает ли он, когда когда они начнут его раздражать, выкидывать всякие коленца, станут строптивыми и неразумными, как все дети в определенный период их жизни?

В нем произошла какая-то перемена. Наверно, ее можно назвать пробуждением, случившимся под влиянием всех последних событий.

Будь то лишь расстрел бедного мальчика…

Будь то лишь обнаруженные армейские сплеты…

Будь то лишь сообщение об орган-принтере и технологии, которую, по всей вероятности, держали в тайне много-много лет…

Словом, случись только что-то одно, происшествие, возможно, привлекло бы к себе его внимание на день или два, а потом жизнь потекла бы как обычно. Но события нахлынули все разом. Бухгалтер, каждодневно перемалывающий горы цифр, знает, что иногда они не желают «перемалываться», а начинают вдруг громоздиться друг на друга, вырастая до небес. Так и здесь: события, на первый взгляд, не связанные между собой, наложившись одно на другое, разбудили в его душе что-то огромное.

Подходит жена, и он обнимает ее.

— Послушай, кажется, через несколько недель в Вашингтоне должен состояться митинг против расплетения? — спрашивает он.

Жена смотрит на него, пытаясь понять, к чему он заговорил об этом.

— Ты же не собираешься туда идти?

— Нет, — говорит он. И, чуть помолчав: — Может быть.

Она колеблется, но только одно мгновение.

— Я тоже пойду. Дети побудут с моей сестрой.

— Боюсь, они предпочтут расплетение.

Жена в притворном гневе двигает его кулачком:

— Не смешно! — А затем одаривает его самой теплой улыбкой и уходит готовиться ко сну.

Бухгалтер еще ненадолго задерживается в дверном проеме, прислушиваясь к ровному дыханию детей, и вдруг на него накатывает озноб, как при явлении призрака; но он знает, что сверхъестественное тут ни при чем. Это больше похоже на предчувствие страшного будущего. Будущего, которого нельзя допустить!

И впервые за всю свою жизнь он задает себе вопрос, безмолвно повторяющийся в тот вечер во многих домах:

«Боже мой… что мы натворили?»

НОВОЕ СЛОВО В 3D-ПРИНТЕРНОЙ ПЕЧАТИ

Использование человеческих стволовых клеток в качестве рабочего материала для 3D-принтера может привести к созданию органов из собственных клеток пациента.

Автор Аманда Кусер, 5 февраля 2012 года, 16:31

Когда-нибудь в будущем, если вам понадобится новая почка, вы сможете получить ее, «выписанную» на 3D-принтере специально для вас. Если ученым удастся достичь этой ключевой вехи, они, возможно, с благодарностью оглянутся на пионеров в этой области — научных сотрудников двух организаций: шотландского Университета Хэриота-Уатта и компании Рослин Селлаб, специализирующейся на работе со стволовыми клетками.

Разработанный ими принтер создает сфероиды, используя культуры зародышевых клеток, погруженные в биомассу в виде маленьких капель. Так создаются своеобразные «биологические чернила». Каждая капля содержит до пяти стволовых клеток. По существу, метод сводится к использованию стволовых клеток вместо пластика или иных материалов для 3D-печати.

Доктор Уилл Шу, один из исследователей Университета Хэриота-Уатта, говорит: «В перспективе мы видим разработку технологии, позволяющей создавать живые органы для трансплантации из собственных клеток пациента. Тем самым устраняется необходимость в использовании донорских органов, решаются проблемы подавления иммунитета и отторжения чужеродных клеток».

…Результаты исследований только что опубликованы в научном журнале «Биофабрикейшн» под заголовком «Разработка специальной принтерной технологии с целью формирования сфероидных агрегатов из зародышевых стволовых клеток человека».

… эта инновация способна перевернуть мир.

Полностью со статьей можно ознакомиться здесь: http://news.cnet.com/8301-17938_105-57567789-1/3d-printing-with-stem-cells-could-lead-to-printable-organs/

В его горло вставлена трубка. Через нее в легкие нагнетается воздух, а затем диафрагма сама выталкивает его обратно. Его грудь поднимается и опускается в размеренном ритме. Уже некоторое время Лев чувствовал это, но только сейчас сообразил, что происходит. Его подсоединили к аппарату искусственного дыхания. Это еще что такое?! Мученик не может выжить, иначе какой же он тогда мученик? Неужели даже это он провалил?!

Лев открывает глаза, и хотя может охватить взглядом лишь малую часть окружающего, сразу угадывает, где находится. Это подсказывают ему форма и убранство комнаты — обширного круглого помещения с окнами, сквозь которые проникает свет раннего утра. Вот всяком случае, похоже, что сейчас утро, потому что вьюнки в горшках на подоконнике широко раскрыты навстречу солнцу. Кабинки для пациентов окружают палату по периметру, и изножье каждой кровати обращено к центру помещения, где успокаивающе журчит фонтанчик. Лев в клинике арапачей, в отделении интенсивной терапии. Похоже, все дороги Лева, даже дорога к смерти, ведут в резервацию.

Он закрывает глаза и ведет счет, следуя ритму аппарата искусственного дыхания, пока не засыпает опять.

Когда он просыпается в следующий раз, вьюнки уже закрылись, а возле его кровати сидит и читает книгу кое-кто, кого он ожидал увидеть здесь в последнюю очередь. Лев таращит глаза. Наверно, у него галлюцинация. Заметив, что он проснулся, галлюцинация закрывает книгу.

— Наконец-то! — говорит Мираколина Розелли. — Вот и хорошо. Значит, я первой из всех могу официально уведомить тебя, что ты круглый дурак.

Мираколина! Девочка, которая упорно стремилась принести себя в жертву и которую он спас. Девочка, в которую он влюбился несмотря на то, что она его терпеть не могла. А может как раз именно поэтому. Девочка, которая в темном, нагоняющем клаустрофобию багажном отсеке «грейхаунда» отпустила ему все грехи, которые он успел в жизни совершить. Он боялся даже вспоминать о ней, опасаясь, что ее поймали и расплели; а она… вот она, здесь!

Забыв про торчащую в горле трубку, Лев пытается заговорить, закашливается, и машина, зарегистрировав участившееся дыхание, тревожно пищит.

— Ты только полюбуйся на себя! Я тебя даже не узнала под всеми этими именами на физиономии и с белобрысым ежиком на голове!

Он приподнимает слабую руку и складывает пальцы в универсальном жесте, означающем «дай чем писать».

Мираколина вздыхает с выражением «ты безнадежен».

— Сейчас, — говорит она, затем выходит из палаты и возвращается с блокнотом и ручкой. — Надеюсь, ты все еще в состоянии писать разборчиво, раз уж тебе не прострелили голову, — ворчит она.

Он берет ручку и пишет в блокноте: «Почему я жив?»

Она читает, прищуривается, словно сердится, и отвечает:

— Ах, ну да, кто про что, а ты про себя любимого. Нет чтобы сказать: «Привет, Мираколина, я так по тебе скучал! Как я рад, что ты жива!»

Он забирает у нее блокнот и пишет все это, но, само собой, поздно.

— Ну и глупость же ты учинил! Но что самое противное — она сработала, — говорит Мираколина. — Народ вдруг начал смотреть на Инспекцию по делам молодежи как на врага. Только не воображай, что это тебя оправдывает!

Мираколина явно наслаждается тем, что Лев лишен возможности огрызнуться в ответ, а значит, она может песочить его без помех.

— Чтоб ты знал, твоя выходка стоила тебе печени, поджелудочной железы, обеих почек и обоих легких.

Учитывая, сколько пуль в него попало, масштабы ущерба неудивительны. Постой-ка… Если он потерял оба легких, то как же он дышит? И вообще — почему он до сих пор жив?! Есть только один способ остаться в живых после потери стольких органов. Лев в панике шарит по постели, нащупывает ручку и блокнот и пишет огромными печатными буквами:

НИКАКИХ ОРГАНОВ ОТ РАСПЛЕТОВ! ПУСТЬ ИХ НЕМЕДЛЕННО УБЕРУТ!

Она смотрит на него с поддельной издевкой:

— Прошу прощения, самоубийца ты недоделанный, но да будет тебе известно: у тебя нет ни одного органа от расплетов. Чарльз Ковак из Монпелье, штат Вермонт, пожертвовал легкое, которым ты сейчас дышишь.

Лев понимает руку — писать, но Мираколина останавливает его.

— Не спрашивай, кто это такой, не имею понятия. Просто человек, предпочитающий жить с одним легким, чем позволить тебе умереть. — И она продолжает перечислять: — Женщина из Юты дала часть печени; один парень, пострадавший в автокатастрофе, перед смертью завещал тебе свою поджелудочную железу. А когда тебя привезли в нью-йоркскую больницу, похоже, туда заявилось полгорода, чтобы отдать тебе кровь.

Наконец, она улыбается ему, хотя, как подозревает Лев, улыбка попросту прорвалась сквозь ее линии обороны.

— Не знаю, что произошло, — говорит Мираколина, — но все тебя вдруг страшно полюбили, Лев. Хоть ты и выглядишь как пугало огородное.

Он пытается улыбнуться в ответ, но с трубкой во рту это затруднительно.

— Словом, — заключает Мираколина, — все, кто пожертвовал тебе свои органы, были совершенно посторонними людьми. Кроме одного.

То ли анестезия на него так действует, то ли он от рождения тупой, но Лев не догадывается, кто этот «не посторонний». Мираколине приходится встать, повернуться, задрать блузку и продемонстрировать шестидюймовый рубец на левой стороне спины.

— Полагаю, — произносит она, — теперь, когда я отдала тебе свою почку, имею я право называть тебя круглым дураком?

«Да, имеешь, — пишет Лев. — И да, я круглый дурак».

Весь остаток дня Лев принимает посетителей. Первой приходит Элина — она, разумеется, его лечащий врач. Мираколина отлучается, и Элина рассказывает ему, что девушка не отходила от него с того самого дня, когда прибыла сюда две недели назад.

— Она отдала тебе свою почку с условием, что ей и ее родителями будет позволено жить в резервации, пока ты поправляешься. — Помолчав, Элина добавляет: — Славная девочка, хотя изо всей силы старается это скрыть.

У Чала сегодня очень напряженный день, но он урывает немного времени, чтобы коротко ввести Лева в курс дела по юридическим вопросам. Он сообщает, что Совет племени снова поставил на голосование петицию Лева о предоставлении убежища беглым расплетам, и на сей раз она прошла. В настоящий момент племя собирается объявить Инспекции по делам молодежи войну. Юноше хотелось бы думать, что к таким результатам привела его неудачная попытка стать мучеником, но Совет принял свое решение на день раньше — когда Билль о приоритете прошел в Конгрессе. И все же заронил эту идею в головы членов Совета именно Лев.

— Да, еще одно, — говорит ему Чал. — Чтобы забрать тебя сюда, в резервацию, нам пришлось попрыгать сквозь кое-какие юридические обручи. Мы с Элиной должны были стать твоими официальными опекунами. Самое простое было усыновить тебя. Так что, боюсь, придется тебе переделывать свои визитные карточки, — подшучивает Чал. — Потому что теперь ты Лев Таши'ни.

— Похоже, ты растешь как личность, — подхватывает Элина. — В смысле, ко всем прочим твоим личностям прибавилась еще одна.

Приходит Пивани и некоторое время сидит у его постели в стоическом молчании. Затем ближе к вечеру заявляются Уна и Кили. Они приносят кое-что, чего Лев никогда в жизни не надеялся увидеть воочию. Сказать по правде, он вообще больше ничего не надеялся увидеть в этой жизни, уже не говоря, что такого он точно не ожидал. За плечо Кили цепляется маленькое пушистое существо, чьи огромные выразительные глаза живо оглядывают всю палату, прежде чем уставиться прямо на Лева.

Они принесли ему кинкажу.

— Это Кили придумал, — открещивается Уна.

— Ну он же твой дух-покровитель, — защищается мальчик, — и люди держат их как домашних животных. Иногда.

Он отдирает кинкажу от своего загривка и кладет на постель к Леву; зверек с готовностью забирается новому хозяину на голову, пристраивается поудобнее и пускает струйку.

— Ой! — Кили подхватывает животное, но уже поздно. Лева, однако, происшествие смешит. Он бы расхохотался, если бы мог.

«Кажется, он меня застолбил», — пишет Лев.

На что Уна отвечает:

— Думаю, ты первый его застолбил.

Элину, вошедшую мгновением позже, едва не хватает удар.

— Заберите это отсюда немедленно! Вы что, с ума сошли? Теперь придется все стерилизовать, купать больного и перевязывать заново! Вон! Все вон!

Но прежде чем удалиться, Уна произносит нечто уму непостижимое:

— Хоть твоего нового дружка и выгоняют отсюда, но я тебе разрешаю взять его с собой на свадьбу.

Леву приходится еще раз прогнать услышанное сквозь свои извилины, чтобы увериться, что не ослышался.

«Какую свадьбу?» — пишет он.

— Мою, — отвечает ему Уна с улыбкой, в которой столько же печали, сколько и радости. — Я выхожу замуж за Уила.

В тысяче миль оттуда, на другой больничной койке Коннор лежит без сна. Он не помнит, что это такое: «проснуться», просто знает, что не спит. И знает: что-то не так. Не то чтобы совсем неправильно, просто по-другому. Совершенно по-другому.

Кто-то наклоняется и внимательно всматривается в него. Это лицо Коннору знакомо. Стариковское. Морщинистое. Строгое. Идеальные зубы. Адмирал.

— Ты вовремя пришел в себя, — сообщает давний знакомец. — Я уже приготовился порвать хирургам задницы, за то что сшили из тебя овощ.

Его слова влетают Коннору в одно ухо, но из другого не вылетают, а застревают, запутавшись где-то посередине. Вроде бы все понятно, но только пока реплика звучит; стоит собеседнику умолкнуть — и смысл сказанного ускользает.

— Говорить можешь? — спрашивает Адмирал. — Или язык проглотил — плохо пришили? — И сам смеется над собственной мрачной шуткой.

Коннор пытается ответить, но у него во рту словно все не на своих привычных местах. Он знает, что это ерунда, такого просто не может быть, но от ощущения никуда не деться. «Где я?» — хочет спросить Коннор и не может подобрать слова. Он закрывает глаза, пытаясь нащупать нужное в своем мозгу, и лишь один образ проступает перед его внутренним взором — глобус в школьной библиотеке. Название компании-изготовителя, написано крупными черными буквами поперек Тихого океана. «Где я?» — хочет спросить Коннор, но вместо этого произносит:

— Рэнд? МакНэлли? Рэнд МакНэлли?[31]

— Понятия не имею, о чем ты, — отвечает Адмирал.

— Рэнд МакНэлли!

Коннор закрывает рот и досадливо рычит сквозь зубы. Потом снова смежает веки, пытаясь понять, что с ним творится. На ум приходит еще один образ.

— Зоопарк, — говорит он. Животные в клетках. Так и его мысли и воспоминания. Никуда не делись, но будто заперты — каждое в своей клетке.

— Что за невнятица, парень!

— Невнятица, — повторяет он. Ну что же, он хотя бы в состоянии подражать.

Кажется, Адмирал немного встревожен его реакцией, и это беспокоит Коннора.

— Проклятье! — восклицает Адмирал и обращается к медсестре — еще пару секунд назад Коннор ее в палате не видел. — Врачей сюда, живо!

Входит доктор, за ним следующий. Коннор их не видит, только слышит. Но улавливает смысл их речей лишь частично. Что-то вроде: «значительный ущерб для мозга». И еще: «наниты восстанавливают внутренние связи». И слово «терпение», повторенное несколько раз. У него что теперь, мозг ущербный? — недоумевает Коннор.

Адмирал возвращается к койке. Кажется, он немного успокоился.

— Ну что же, по крайней мере, ты растешь как личность. В смысле, ко всем прочим твоим личностям прибавилась еще одна.

Коннор посылает собеседнику вопросительный взгляд. То есть, надеется, что вопросительный. Видимо, это ему удается, потому что Адмирал объясняет:

— Сначала ты был Беглецом из Акрона, потом, на Кладбище, тебя звали Роберт Элвис Маллард, а теперь ты Брайс Барлоу. — Он делает паузу, в явном намерении запутать Коннора, хотя тому путаница нужна сейчас меньше всего. — Это имя значилось на всех сорока шести контейнерах, в которых ты сюда прибыл. Брайса Барлоу мы приобрели на аукционе. А потом твой приятель Арджент сыграл, как заправский наперсточник — поменял этикетки местами.

Вот теперь воспоминания возвращаются к Коннору, и он погружается в их бурный поток.

Его собственное расплетение.

Жизнерадостный голос ИКАР.

И план. Сумасшедший, безрассудный, отчаянный.

Честно говоря, Коннор и сам не верил в удачу — уж слишком этот план был сложен, слишком многое могло пойти не так. Во-первых, Рисе нужно было как-то связаться с адмиралом — единственным их знакомым, который располагал достаточной суммой, чтобы принять участие в аукционе. Во-вторых, Арджент должен был придумать, как ввести Адмирала в аукцион через нескольких подставных лиц, не вызвав при этом у Дювана подозрений. В-третьих, Адмиралу требовалось выкупить все до единой части какого-то бедняги-расплета, перекрыв ставки на торгах. А дальше, словно до этого этапа трудностей было недостаточно, оставалось надеяться, что Арджент — далеко не самый смышленый парень на свете — заменит наклейки, ничего не перепутав. Причем дело не ограничивалось только переклеиванием ярлычков, каждый стазис-контейнер имел свой цифровой код. Лот 4832 нужно было заменить на лот 4831. Все контейнеры без исключения.

И даже если бы удалось свести воедино все детали плана, это не означало, что получится свести воедино самого Коннора. Никто прежде не пытался восстановить расплета из его собственных органов. Похоже, Коннору удалось стать Шалтаем-Болтаем, которого собрала «вся адмиральская рать». Но иначе, чем Харлана Данфи[32].

— Конечно, мы привлекли всю возможную помощь, — поясняет Адмирал. — Я укомплектовал команду высококлассных хирургов, которым удалось из мясного рагу собрать живого Коннора.

— Пасту обратно в тюбик, — замечает тот.

Адмирал доволен, что собеседник, наконец, выдал что-то понятное.

— Да уж, ни отнять ни прибавить.

Коннор обнаруживает, что зацепился мыслями за несчастного Брайса Барлоу. Никто не боролся за его воссоединение, никто не пожелал его вернуть. И почему же Коннор больше заслуживает спасения, чем он?

Да — а что там с Рисой? Он-то здесь, но это вовсе не означает, что ей удалось сбежать от Дювана.

— Рояль! — требовательно восклицает он. — Кресло-коляска! Сердцебиение! Поцелуй! — Он снова досадливо рычит, мучительно, с боем пробиваясь сквозь заграждения своего мозга, и с триумфом вытаскивает на поверхность имя: — Риса! Рэнд МакНэлли Риса?

И тут он слышит тихий голос откуда-то из дальнего угла:

— Я здесь, Коннор.

Она была здесь все это время, но держалась на расстоянии. Как же, должно быть, жутко он выглядит, если подруга не набралась смелости подойти к нему! Или она просто пытается справиться со своими эмоциями, не желая, чтобы Коннор видел ее в слезах. Риса не выносит, когда окружающие видят ее плачущей.

Как только любимая появляется в поле зрения юноши, Адмирал отступает в сторону. А может, это мозг Коннора не в состоянии воспринимать обоих одновременно. «Ущербный мозг», — вспоминает он.

Риса берет его за руку. Коннору больно, но он не сопротивляется.

— Я так счастлива, что ты проснулся. Мы все очень беспокоились. Это просто чудо!

— Чудо, — повторяет он. — Счастье. Чудо.

— Сначала будет трудно думать и двигаться. Реабилитация займет какое-то время, но я знаю, ты очень быстро станешь самим собой.

«Самим собой», — мысленно повторяет он, и вдруг что-то словно бьет его изнутри, вызывая шквал беспокойства.

— Челюсти! Кровь на воде!

Риса качает головой, не в силах понять. Невзирая на боль, Коннор поднимает правую руку и находит то, что ищет.

Акулу.

«Она здесь! Слава богу, она здесь!» Непонятно почему, тот факт, что акула осталась при нем, утешает его.

Коннор облегченно вздыхает.

— Камин. Какао. Плед.

— Тебе холодно?

— Нет, — отвечает он, радуясь, что нашел правильное слово. Удача вдохновляет его на новые подвиги: он снова углубляется в джунгли своего мозга в поисках подходящих слов: — Тепло. Безопасно. Благодарен.

Клетки в зоопарке открываются, мысли выходят на свободу.

Риса рассказывает ему обо всем, что происходило, пока он был «в переходном состоянии», и о том, что с момента сплетения он две недели находился в коме.

— Сласти или напасти[33], — говорит он.

— Еще нет, — отвечает Риса. — До Хэллоуина пара недель.

Она продолжает рассказ: как сбежала от Дювана вместе с плененными расплетами, как Арджент остался там. Сообщает, что аукционы Дювана загадочным образом прекратились.

— Мы думаем, он сосредоточился на войне с бирманской Да-Зей.

— Годзилла, — после некоторых раздумий констатирует Коннор. — Годзилла против Мотры.

— Именно, — подтверждает Адмирал, остающийся за пределами видимости. — Лучший способ спасти человечество — натравить монстров друг на друга.

Стараясь подбодрить Коннора, Риса рассказывает о Кэме, о том, что тот совершил в одиночку.

— Он теперь герой! Уничтожил «Граждан за прогресс», как и обещал. Эту страшную женщину, которая меня шантажировала, судят за преступления против человечности. Ее уже наградили прозвищем — мадам Менгеле. Не могу представить, кому бы оно подошло больше.

Дальше — про остальных друзей: Лева, который чуть не умер; Грейс, сумевшей выгодно пристроить орган-принтер; Хэйдена, агитирующего за митинг в Вашингтоне. Но Коннор уже не в силах уловить подробности, поэтому закрывает глаза и позволяет себе просто впитывать хорошие вести, как целительное заклинание.

Он знает, что это не навсегда. С каждым днем ему будет все лучше и лучше. Вряд ли легче, но лучше. И все же… он чувствует — сам факт расплетения отнял у него нечто важное. Швы на теле зарубцуются, но никуда не исчезнет незаживающая боевая рана глубоко внутри. Теперь он понимает, что ощущает Кэм. Возможно, не столь огромную пустоту, но дыру между прошлым и настоящим, словно пузырек воздуха, застрявший в шрамах его души. Он пытается облечь это чувство в слова, объяснить подруге, но получается лишь:

— Шрам… — Он крепче сжимает ее руку. — Шрам, Риса, шрам…

Она улыбается в ответ.

— Да, Коннор, шрамы заживут. Ты цельный. Ты наконец стал цельным.

РЕКЛАМА

После сердечного приступа доктора сказали мне, что без донорского сердца дни мои сочтены. Однако сама мысль о том, чтобы взять орган расплета, вызывала у меня сильный дискомфорт. Видимо, за отсутствием альтернативы, мне пришлось бы на это пойти… Но теперь выбор есть!

Принтер «Биобилдер Скиннер-Рифкина», основанный на применении самых передовых технологий, изготавливает новые органы по заказу клиента. И главное — это устройство использует мои собственные стволовые клетки! Теперь я могу расслабиться: мое сердце принадлежит только мне, и ради него никого не пришлось расплетать.

Если вы планируете трансплантацию, не соглашайтесь на устаревшие методы. Уже сегодня вы можете обратиться к своему врачу с вопросом о «Биобилдере Скиннер-Рифкина».

Попрощайтесь с расплетением и приветствуйте нового настоящего себя!

Гранитные и мраморные памятники истории хранят воспоминания, забрать которые у них невозможно. Особенно это касается памятников в Вашингтоне, округ Колумбия. Они были свидетелями бурления и стагнации, славных подвигов во имя справедливости и постыдных провалов демократии. Линкольн и Джефферсон видели, как сбылась мечта Мартина Лютера Кинга, и приветствовали его, когда каменный Кинг воздвигся между ними. И те же немигающие глаза видели, как разгоняли слезоточивым газом демонстрации протеста против войны во Вьетнаме и нашпиговывали транком участников первого восстания тинэйджеров. Они не могут забыть все это, как не могут военные мемориалы стереть выгравированные на них имена.

В последние дни октября перед этими бдительными глазами начинает собираться народ. Авиакомпании втискивают в свои расписания дополнительные рейсы, метро снует без передышки, а автомобильное движение в столице такое, что по поверхности земли лучше передвигаться пешком — быстрее окажешься на месте.

Обширный газон Нэшнл Молла пестреет палатками, число которых медленно, но верно растет по мере приближения знаменательного события, назначенного на первое ноября. Пресса уже окрестила его «Восстанием Всех Святых».

А с Капитолийского холма виден обсидианово-черный грозовой фронт, надвигающийся со стороны Чезапикского залива. Зловещее предзнаменование.

Далеко на западе тоже собираются люди, правда, в меньшем количестве. В коммуне неподалеку от Омахи, штат Небраска, справляют свадьбу. Этот обряд в лучшем случае можно было бы назвать горько-сладким — так необычны его обстоятельства и участники. Уна Джакали выходит замуж за Уила Таши’ни единственно возможным образом.

Совет арапачей запретил проводить свадьбу на территории племени. И хотя членам семьи Таши’ни Уна очень дорога, они не нашли в себе сил поддержать её идею и предпочли не присутствовать.

Выход подсказал Лев, предположив, что коммуна воссоединения, место, предназначенное для виртуального союза разделенных частей, с большей готовностью воспримет выдвинутую Уной концепцию «совокупного брака». И Лев знает, к кому обратиться.

СайФай и его папы не только с радостью согласились предоставить место для проведения церемонии, но и вызвались найти людей, которые получили части Уила Таши’ни. Теперь, когда все кроличьи норы в базе данных «Граждан за прогресс» открыты для публичного просмотра, это не составляет труда.

Не все люди с органами Уила Таши’ни согласились прийти, но отозвалось достаточно — кто из любопытства, кто в жажде новых ощущений, а кто для того чтобы познакомиться с Камю Компри, который тоже ожидается на свадьбе. Всего будет двадцать семь «женихов», представляющих почти две трети Уила Таши’ни. Некоторые из них будут женщинами, и этот факт, пожалуй, несколько выбивается из привычного круга вещей.

— Ну и что? — сказал один из пап СайФая. — У нас тут соберется свой «круг». Он, конечно, будет сюром почище лестниц Эшера[34]. Но что это за жизнь без толики головокружения?

— Знаешь, что я тебе скажу, Малек? Ну ты и номер отколол! Вернее, наколол — вон какой весь размалеванный. А эта твоя меховая шапка ваще отстой.

Лев стаскивает кинкажу с головы, где тот часто гнездится, но больше не писает. Вот, пусть сидит на плече.

— Во-первых, — возражает он СайФаю, — это не номера, а имена. А во-вторых, не оскорбляй Мапи, не то он тебе глаза выцарапает.

— Чего-о? У этой мартышки есть когти?

Лев улыбается. Здорово снова встретиться с СайФаем, пусть и при необычных обстоятельствах. Любые обстоятельства лучше, чем те, при которых ребята виделись в последний раз.

— Я слышал, у тебя завелась подружка? — поддразнивает СайФай.

— Что-то вроде того. Отношения на расстоянии. Они с родителями вернулись в Индиану, а я все еще в резервации в Колорадо.

СайФай шевелит бровями.

— Могло быть и хуже, если ты въезжаешь, о чем я.

Солнце выглядывает из-за приблудившегося облачка и озаряет сад. Поскольку день выдался не по сезону теплый, решено было провести свадьбу на открытом воздухе, в каменном кругу в центре сада: участники внутри, гости снаружи. Традиций проведения подобных церемоний не существует, так что приходится импровизировать. Как раз сейчас женихи бродят внутри круга, знакомятся и пристают к пастору с разными вопросами по поводу процедуры; тот в ответ лишь пожимает плечами.

И вдруг перед самым началом церемонии, за спиной Лева раздается знакомый голос:

— Елки-палки, стоит оставить тебя без присмотра на пять минут, и ты тут же творишь очередную дикость.

Лев оборачивается — позади стоит Коннор, да не один, а с Рисой! У Лева перехватывает дыхание, он кашляет и хватает воздух ртом. Тяжело жить с одним легким. Но скоро в резервацию должна поступить одна из тех новых машин, и Элина вырастит ему второе легкое, так что все это временное явление.

— Ой-ой, — говорит Коннор, — вот уж не думал, что напугаю тебя до потери дыхания.

— Все нормально, я в порядке, — наконец, отдышавшись, сипит Лев. Но взглянув на друга внимательнее, понимает, что этого нельзя сказать о самом Конноре. Тот опирается на трость; элегантный пиджак не может скрыть швы на запястьях, шее, даже на нижней челюсти. Лев подозревает, что под одеждой их еще больше.

— Что с тобой стряслось? — спрашивает он.

Коннор обменивается с Рисой многозначительным взглядом и отвечает:

— Ну, скажем так, несчастный случай в саду, на грабли напоролся.

Лев, зная Коннора, решает дальнейших вопросов не задавать. Только тут до него доходит, как же давно они все трое — он, Коннор и Риса были вместе в последний раз. Вообще-то, собственно говоря, сегодня их первый раз, потому что до этого они по-настоящему вместе и не были. Когда Коннор взял Лева в заложники, тот был десятиной и сбежал от них при первой же возможности. Потом, когда они опять встретились на Кладбище, Лев уже отстранился от всех и вся. Он уже стал хлопателем. Сейчас все трое, пройдя каждый через свой несчастный случай в саду, собрались в одном месте. Что бы под этим ни подразумевалось.

— Ладно, — говорит Лев, — главное — вы здесь. — И тут он кое-что соображает: — Погодите… а как вы оказались здесь?

— С тобой повидаться, конечно! — отвечает Риса. — Сайрус сказал, что ты будешь в их коммуне. — Она поворачивается к СайФаю. — Привет, Сайрус. Приятно снова видеть тебя.

— То есть как? — недоумевает Лев. — Вы что, знакомы?

Но Риса не успевает ответить — звучит гитара, и Лев хватает ртом воздух, едва не закашлявшись снова, потому что сразу узнает музыку. Это играет Уил! Лев оборачивается и видит сидящего в центре круга Камю Компри — одного из немногих женихов, облачившихся в смокинг. Он играет прекрасно, с такой проникновенностью выражая в звуках гитары душу Уила, что Лев мог бы поклясться: Уил сейчас здесь.

В следующую минуту из главного здания выходит Уна, одетая в традиционный костюм, с цветами и лентами в длинных волосах. Девушка не улыбается, сохраняет на лице бесстрастное выражение, под которым, однако, скрывается целая буря эмоций.

Уна входит в круг, становится перед пастором, и Кэм берет ее за руку. Но когда приходит время, то клятвы произносит другой мужчина, у которого голос Уила. Уна произносит свои клятвы, глядя в глаза следующего человека. И хотя кольцами она обменивается с Кэмом, но при словах пастора: «Вы можете теперь поцеловать невесту» — в дело вступает кто-то следующий. Внутренний компас Лева крутится, как сумасшедший. Уму непостижимо, как одна и та же вещь может быть столь прекрасной и столь ужасающей одновременно.

— Это какая ж толпа набьется в брачную постель, — изрекает Коннор, и Лев, не удержавшись, прыскает, но, быстро опомнившись, возвращается к мрачным раздумьям. И эта коммуна, и эта свадьба — побочный ущерб расплетения. Даже если невозможное случится и Соглашение о расплетении будет упразднено, всем им еще долгие годы придется залечивать свои психические травмы.

— Я хотела тебе кое-что показать, — говорит ему Риса, когда все во главе с Уной и ее «женихами» направляются в главное здание, где состоится скромный прием. Риса вытягивает правую руку. На ее запястье вытатуировано имя.

— Ты тоже, да?

Лев не удивлен. Это теперь в порядке вещей: каждый выкалывает себе на правой руке имя расплетенного. Вернее, не имеет значения, какая это будет рука; важно написать имя на таком месте, где оно ежедневно будет бросаться в глаза. Ходит острота, мол, вашингтонским политиканам стоило бы сделать тату на своих пузах.

— Ты знаешь этого Брайса Барлоу? — спрашивает Лев.

Риса грустно смотрит на свое запястье.

— Нет, это как с теми именами, что на тебе — просто мальчик, которого я никогда не встречала.

— Последние новости слышали? — вмешивается Коннор. — Кто-то предложил соорудить памятник из старой руки статуи Свободы и выгравировать на нем имена всех, кто был расплетен юновластями.

Лев поглаживает сидящего на плече Мапи и улыбается друзьям, стараясь запечатлеть в памяти этот момент, чтобы хранить его до конца жизни.

— Надеюсь, так и поступят, — говорит он. — И я страшно рад, что наших имен там не будет.

Жених, получивший во время церемонии кольцо, ходит по залу, прислушиваясь к разговорам участников приема.

— Я слышала, весь союз племен, не только арапачи, грозит выйти из федерации, если Билль о приоритете пройдет в Сенате, — говорит женщина, у которой, как помнится Кэму, печень Уила Таши’ни. — А это несколько десятков племен. Может разгореться вторая Глубинная война.

— Ничего такого не случится, — возражает один из пап СайФая, тот, что повыше ростом. — Президент пообещал наложить вето, если Билль пройдет.

Некоторые участники свадьбы, обладатели коры головного мозга Уила, собрались вместе и делятся сопряженными воспоминаниями. Кэм задается вопросом, ощущают ли эти люди присутствие Уила. Что же касается самого Кэма, то после всех треволнений дня, особенно после обмена кольцами с Уной, он не совсем уверен в своих чувствах. Знает только, что ощущает присутствие Уила каждый раз, когда играет на гитаре. Для него этого достаточно.

Он пытается присоединиться к беседующим «мозгам», но, как это всегда случается, в ту же секунду всеобщее внимание приковывается к нему.

— Считаю, это просто здорово — то, что ты сделал, Камю. Можно называть тебя Камю?

— Ублюдки из «Граждан за прогресс» получили по заслугам.

— А эту кошмарную бабу надо бы посадить пожизненно.

Кэм вежливо извиняется и отходит. Он продолжает прислушиваться к разговорам, стараясь оставаться незаметным, чтобы беседы не переходили на него. Было время, когда ему нравилось всеобщее внимание, его прямо раздувало от самодовольства; но с тех пор он столько раз надувался и сдувался, что выработал иммунитет.

Коннор, следивший за Кэмом с самого начала приема, наконец приближается к нему с несколько смущенным и несчастным видом.

— Эмпатия, — выпаливает Коннор и, прочистив горло, добавляет: — В смысле, теперь до меня дошло и… ну… просто… хочу, чтобы ты это знал.

Кэм не может сообразить, что «дошло» до Коннора, пока тот не рассказывает о своем близком знакомстве с кухонным комбайном под названием «ИКАР», нарезавшим его кубиками и ломтиками, и последующим сшивании означенных частей обратно в единое целое. А потом Коннор задает вопрос, которого не понял бы никто, кроме Кэма.

Схватив собеседника за руку, Коннор заглядывает ему в глаза:

— Как ты заполняешь это? Как ты заполняешь… э… пустоту?

И к собственному изумлению Кэма, у него есть ответ.

— Кирпичик за кирпичиком. И не в одиночку.

Коннор удерживает его руку еще пару секунд, осмысливая услышанное, а затем отходит, удовлетворенный. В этот момент Кэм сознает: в нем нет больше ненависти к Коннору. Теперь он может лишь восхищаться им. Основания для соперничества исчезли. Кэм недоумевает, с чего он вообще когда-то так взъелся на этого парня.

Кэм не знал, что Девушка тоже здесь. Да и откуда ему было знать? Даже если он и видел ее издали, то стоило только отвести взгляд, и он все забывал. И вот она подходит к нему, как раз когда он пытается выбрать хоть что-то из оставшихся на буфете закусок. Такое впечатление, будто сразу по окончании церемонии на буфет напала целая стая коршунов.

— Кэм, я хотела сказать спасибо за все, что ты сделал для нас в ту ночь в Акроне.

Он помнит ночь. Помнит Грейс и Коннора, но…

Как только Кэм поворачивается и видит ее прямо перед собой, его мозг начинает биться в конвульсиях. Ему так больно, что он вынужден отвернуться. Мучительная тоска по утраченному мешается с болью, причиняемой нанитами, выполняющими свою проклятую работу. Кэм прислоняется к стене, чтобы не упасть. Вот почему он знает, кто перед ним.

— Кэм, с тобой все в порядке?

— Да, да, все хорошо, — говорит он, стараясь сфокусировать зрение на участке стены повыше плеча собеседницы. Он видит Девушку лишь краем глаза — неясно, как в тумане — но даже теперь боль слишком сильна, и ему, в конце концов, приходится отвернуться совсем.

— Кэм, зачем ты так…

— Нет, — прерывает он. — Ты не понимаешь. Они заставили меня… заставили меня… — Он пытается объяснить, но мысли путаются, разбегаются, и он уже не сообразит, что хотел сказать. Ведь он даже имени ее не знает! Как ему разговаривать с ней, если он не помнит, как ее зовут? Поэтому он закрывает глаза, сортирует фрагменты и говорит то, что в состоянии сказать.

— Все, что я сделал, — произносит он, не открывая глаз, — я сделал ради тебя. Но теперь мне нужен новый стимул.

Секундное молчание. А затем она говорит:

— Я понимаю. — Ее голос так нежен. И в нем столько боли.

— Но… но… — Ему необходимо это сказать, потому что, он знает, другого шанса не будет. — Я все еще помню, что чувствовал, когда любил тебя…

Кэм ощущает ее поцелуй на своей щеке. А когда открывает глаза, ее уже нет, и он дивится, с чего это он стоит над буфетной стойкой с закрытыми глазами.

Прием длится не дольше часа. Первыми уходят «глаза» — наверно, насмотрелись достаточно — а за ними быстро следуют и все прочие части и фрагменты Уила Таши’ни. Уна на приеме отсутствовала. Кэм находит ее на заднем крыльце главного здания — сидит одна, спрятав лицо за волосами, чтобы никто не увидел слез.

Он присаживается рядом. Его присутствие не спугивает Уну. Хороший знак.

— Все прошло, как ты ожидала? — задает он вопрос.

— А ты как думаешь? — горько спрашивает она.

— Я думаю, что ты очень верный и очень упрямый человек, миссис Уна Таши’ни.

Он вынимает что-то из кармана.

— Кстати, я должен кое-что тебе показать. — Он вручает ей водительские права, полученные на Гавайях. Уна бросает на них незаинтересованный взгляд.

— Ну, ты умеешь водить машину. Подумаешь, дело великое.

— Великое. Это официальное удостоверение личности. После всего случившегося на Молокаи власти штата провели специальный референдум и официально объявили меня человеком. Признали факт моего существования. По крайней мере, на Гавайях. Остальной мир не уверен.

Она отдает ему карточку.

— Тебе не нужно водительское удостоверение, чтобы доказать, что ты существуешь. Я знаю, что ты существуешь.

— Спасибо, Уна. Ты не представляешь, как много это для меня значит. — Впрочем, непонятно, верит ли она ему.

— Чем теперь займешься? — спрашивает Уна.

Кэм пожимает плечами.

— Предложений достаточно. Пригласили играть в Карнеги-холле и возглавить Парад роз[35].

— Значит, как был звездой, так и остался.

— Наверно. Но теперь это из-за того, что я сделал, а не из-за того, кто я такой. Огромная разница.

Уна обдумывает сказанное.

— Да, наверно, ты прав.

— Само собой, теперь мне не нужна Роберта, чтобы устраивать свои дела. Я обзавелся агентом, и она нагоняет на меня почти такой же страх.

Уна смеется, и Кэм счастлив. Если он заставил ее смеяться в этот странный день печальной свадьбы, то сражение, можно сказать, наполовину выиграно. Он смотрит на одинаковые кольца на их руках. Уна замечает это, и обоим становится неловко.

— В общем, — произносит Кэм, — я на некоторое время возвращаюсь на Молокаи. Похоже, теперь, когда усадьба конфискована в пользу государства, никто не знает, что делать со всеми этими сплетами. Нужен человек, который бы говорил от их имени и помог им стать цельными умственно и физически.

— Их что, просто оставят там и все?

— Никто не хочет иметь с ними дело, никто не хочет признать само их существование, но когда кто-то предложил применить эвтаназию, публика встала на дыбы. — Кэм вздыхает. — Когда-то Молокаи был колонией для прокаженных. Похоже, остров не собирается отказываться от традиций.

Кэм замолкает. «Ты заполняешь пустоту кирпичик за кирпичиком, — вспоминает он. — И не в одиночку». Он берет ладонь Уны, крутит кольцо на ее пальце… Она не отдергивает руку, и тогда он говорит:

— Я был бы очень рад, если бы ты поехала на Молокаи вместе со мной.

Уна вперяет в него долгий взгляд.

— А с какой стати?

— Потому что я попросил? — отвечает он вопросом на вопрос. — Потому что ты этого хочешь?

— Я надела это кольцо на твою руку. Но я не вышла замуж за всего тебя.

— Знаю. Но хочешь мою руку — бери и остальное.

Она ухмыляется:

— Вот еще! Где моя бензопила?

— Ах, — роняет Кэм. — Старые добрые времена.

Снова повисает молчание, но на этот раз не такое неловкое.

Уна отбрасывает с лица волосы. Слезы ее уже почти высохли.

— А как там, на Молокаи? Жара и парилка? Какую одежду взять с собой?

— Значит, поедешь?! — задохнувшись от счастья, спрашивает Кэм.

Вместо ответа девушка наклоняется к нему и целует. Затем, зарывшись пальцами в его разноцветную шевелюру, едва заметно улыбается, вглядывается в его неотразимые, по всеобщему признанию, глаза и нежно шепчет:

— Как я тебя презираю, Камю Компри!

А потом целует его еще раз.

Как только все «женихи» уходят и обитатели коммуны воссоединения возвращаются к своим делам, сумерки наполняются той мягкой меланхолией, которая всегда наступает после выдающегося события.

— Сегодня Хэллоуин, — замечает СайФай. Они с Коннором, Рисой и Левом помогают убирать в особняке. — Вот я и думаю, что это сегодня было: сласти или напасти?

— Наверно, и то, и другое, — предполагает Риса. Она слишком крепко сжимает руку Коннора, и тот содрогается от боли.

— Прости! — лепечет Риса.

Его раны глубоки, и как наноагенты ни стараются ускорить процесс заживления, боли сплетенному не избежать — ни физической, ни моральной.

Лев пересаживает кинкажу, цепляющегося за его пояс, себе на загривок.

— Как это было? — спрашивает он Коннора. До сих пор никто не отваживался задать ему этот вопрос, но Лев, который тоже побывал за гранью собственного существования, имеет на это право, как никто другой.

— Словно… словно выдох, который никогда не кончается, — отвечает Коннор. — И все под живенькое диско.

— Нет, я не про расплетение, — говорит Лев. — Что ты чувствовал, когда был в разделенном виде?

Коннор смотрит ему прямо в глаза — тогда он может видеть самого Лева; иначе он видит лишь имена, вытатуированные на его лице. И в глазах друга он читает страстное желание узнать — такое жгучее, что Коннор не может отвести взгляд в сторону.

— Ты ушел в свет? — допытывается Лев. — Видел лик Бога?

— Думаю, для этого надо сначала пройти в дверь, — произносит Коннор. — А когда ты разделен — это как если бы тебя подкинули на коврик у этой самой двери.

Лев, поразмыслив над его словами, кивает.

— Интересно. Хозяин, конечно, открыл бы, если бы посчитал, что пришло время впустить тебя.

Коннор улыбается:

— Хорошо, когда веришь в это.

— А ты во что веришь?

И как бы Коннору ни хотелось избежать этого вопроса, он дает Леву максимально правдивый ответ:

— Я верю в то, что я сейчас здесь. Я здесь, хотя не должен бы быть после всего случившегося. В этом что-то есть, но как раз сейчас я не собираюсь снова расплетать свой мозг, чтобы узнать, что кроется за этим «что-то». Дай мне сначала поразмыслить о воде, прежде чем я задумаюсь, как бы превратить ее в вино, окей?

Он рассчитывал, что друг улыбнется, но не тут-то было.

— Ты прав, — говорит Лев.

Кинкажу выглядывает из-за его плеча. Глаза у зверька большие и невинные, но его когти смертельно опасны. И Коннор понимает: как бы сильно Лев ни изменился, где-то в глубине его существа будет вечно жить все тот же большеглазый десятина. И хлопатель.

Перед тем как уехать на Молокаи, Уна с Кэмом собираются отвезти Лева обратно в резервацию. В палисаднике у главного входа Риса обнимает юношу так крепко, что даже чуть-чуть отрывает от земли. Она ахает и извиняется, сообразив, что, возможно, сделала ему больно. Но Лев улыбается. Улыбка редкий гость на его лице, поэтому когда она появляется, в ней столько радости, что Коннор может чувствовать ее с расстояния в пять футов. Он обнимает Лева немного осторожнее.

— Так ни ты не взорвешься, ни я не распадусь на части, — шутит Коннор. Он чувствует, как у него щиплет в глазах, и видит, как слеза течет по щеке Лева от Джастина Левитца через Марию Мендосу к Седрику Беку, а потом скатывается с подбородка.

— Спасибо, что спас меня, Лев. — Коннор едва в состоянии выдавить из себя эти слова. Все-таки он того и гляди распадется на части.

— Ты спас меня первым.

Коннор трясет головой:

— Я использовал тебя вместо живого щита.

— Ты мог бы бросить меня, как только попал в лес, но ты этого не сделал, — возражает Лев. — Потому что не хотел, чтобы я вернулся обратно. Ты не хотел, чтобы меня принесли в жертву.

Против этого не возразишь. Наверно, так и было: Коннор схватил Лева от отчаяния, но удержал из сострадания, хотя тогда он не отдавал себе в этом отчета.

— У тебя все еще сохранился тот шрам, ну, помнишь, когда я укусил тебя? — спрашивает Лев.

Коннор смотрит на свою правую руку. Конечно, следа от укуса там нет.

— Извини, друг, но он ушел вместе с рукой. — И тут он впервые замечает, что зубы акулы находятся примерно в том месте, где был бы шрам от укуса Лева.

Кинкажу, видимо, жаждущий внимания, перебирается с бедра юноши на плечо и принимается тянуть его за ухо. Должно быть, требует, чтобы Лев наконец двинулся в путь. Не только сегодня, а вообще — дальше по жизни.

— Позаботься о нем, — напутствует Коннор.

— Конечно, — отвечает Лев.

— Я к мартышке обращаюсь, а не к тебе.

И Лев опять улыбается, широко и радостно.

По настоянию СайФая, Коннор с Рисой остаются в коммуне на ночь. День выдался трудный, и измученное тело Коннора нуждается в отдыхе. Он лежит в постели, а Риса осторожно смазывает его рубцы специальной заживляющей мазью, которую вручил им перед отъездом Кэм.

— Подарок вам к Рождеству, авансом, — сказал он. — Среди моих любимых продуктов «Граждан за прогресс» эта штука стоит на втором месте.

Коннор проявил себя настоящим тормозом, ляпнув:

— А что на первом?

— Я, конечно, — отозвался Кэм.

Мазь успокаивает. Согревает. Но не столько мазь, сколько прикосновение любимых рук.

— Помнишь, как я тебе на Кладбище массировал ноги?

— Для меня это было лучшее время дня, — говорит Риса.

— Для меня тоже.

Массаж закончен, и Коннор поворачивается к Рисе. Она целует его, он прижимает к себе любимую, и в этом объятии нет и следа сомнений или неуверенности. Все страхи и боль нашего мира исчезают, тонут в пуховых подушках и льняных простынях, и Коннор узнаёт, что Риса заполняет собой ту пустоту, что образовалась в его душе, после того как его разъяли на части и соединили заново.

В ту ночь Коннор долго не может заснуть. Обнимая Рису, он грезит наяву: ах если бы можно было расплести время, если бы можно было снова и снова переживать заново каждое мгновение этой ночи…

Это чувство не оставляет его до утра, когда за ними приходят.

АНОНИМНЫЕ АКЦИИ ПРОТЕСТА ПРОТИВ ОТВРАТИТЕЛЬНОЙ ТАЙНОЙ ИНДУСТРИИ «ТРУДНЫХ ПОДРОСТКОВ»

Автор Рой Клэбин, 27 марта 2013 года, PolicyMic.com

Одна из группировок сетевого сообщества «Анонимус» выбрала своей целью так называемую «индустрию трудных подростков», придавая огласке случаи чудовищного насилия, сексуальных домогательств, психологического террора и даже смерти детей в коммерческих исправительных учреждениях.

Рекламная приманка проста: «Если ваш подросток эмоционально неустойчив, неразборчив в контактах, употребляет наркотики — помощь рядом, достаточно лишь позвонить. Мы используем образовательные программы, построенные на освоении подростками жизненно важных умений и навыков, что помогает детям исправиться и обрести самоуважение»… Сотрудники такого учреждения могут забрать тебя из дому посреди ночи, выдернув из постели. И всё с позволения твоих родителей.

Разоблачение дисциплинарной индустрии медленно набирает обороты… Но, похоже, родители по-прежнему безоглядно доверяют лицемерным заверениям этих компаний, несмотря на то, что у каждого интернет-сайта корпораций, обещающих покой и счастье, имеется теневой сайт, на котором выжившие делятся своими трагическими историями.

…в мире, наводненном веб-камерами, спрятать жертву уже не так легко… Но существуют места, где не разрешается пользоваться ни мобильными телефонами, ни интернетом. Детей увозят в глушь, изолируют от какой бы то ни было цивилизации и там «исправляют их поведение», подвергая многообразным издевательствам и мучениям.

В сообщество #OpTTIAbuse входят хакеры, правозащитники, жертвы, родители и выжившие после «коррекции»; они пытаются сделать достоянием общественности насилие над детьми, творящееся в закрытых учреждениях по всей стране…

Случаи, когда дети умирали от плохого обращения, недостатка медицинской помощи и голода, редко приводят к каким-либо последствиям для организаторов. Отчасти это происходит из-за недостатка регулярного надзора; кроме того, в некоторых штатах для реализации подобных программ даже не требуется лицензия…

Некоторые из таких учреждений — настоящие тюрьмы, где у детей вообще нет возможности пожаловаться на жестокое обращение… Чаще всего дети не имеют доступа к телефонам, а когда им разрешают позвонить, разговор проходит под пристальным наблюдением. Если ребенок скажет своим родителям что-то «негативное», например, «я скучаю, я хочу домой», его накажут якобы за попытку «манипуляции».

Анонимные группы постоянно публикуют рассказы тех, кто пережил печальный опыт пребывания в дисциплинарном заведении, но при недостаточном внимании к этим вопросам со стороны прессы успехи активистов незначительны. Крупнейшим коррекционным компаниям даже удалось сколотить лоббистскую группу, которая блокирует реформы, касающиеся частных «исправительных» центров…

Полностью со статьей можно ознакомиться здесь: http://www.policymic.com/articles/31203/anonymous-rallies-against-horrific-abuse-riddled-troubled-teen-industry

Утром Риса с Коннором спускаются к завтраку, и тут, как гром среди ясного неба, начинается облава. В дом набивается возникшая из ниоткуда толпа вооруженных спецназовцев, чья численность превосходит все разумные пределы. Все происходит так быстро, что Коннор не успевает даже опустить ложку, которой ел хлопья. Нет времени ни для паники, ни для сопротивления. На них направлено бессчетное количество стволов. Коннор смотрит в глаза сидящей напротив Рисе, та отвечает таким же потрясенным взглядом. Как же он не подумал, что появляться в этом месте небезопасно! СайФаю и его отцам можно доверять, но этого не скажешь обо всех «женихах» и Людях Тайлера, живущих в коммуне. Наверняка кто-то из них донес на Рису и Коннора ради вознаграждения.

— Что это вы так долго копались? — интересуется он у нападающих. Те не отвечают и даже не трогаются с места, чтобы скрутить его. Просто стоят и ждут. В комнату входит человек в темном костюме. Как банально. Фантазии не хватает на более оригинальный наряд?

— Да мы, кажется, поймали двоих птенчиков вместо одного! — говорит «костюм» и жестом приказывает своим орлам опустить стволы, что те и выполняют.

Коннор в свою очередь опускает ложку.

— Я пойду с вами, не сопротивляясь, только не трогайте Рису.

— Даже не думай! — вскидывается та.

«Костюм» буравит Коннора взглядом.

— Ты не в том положении, чтобы торговаться.

Тогда Риса выскакивает из-за стола и бросается к «костюму».

— Риса, нет!

Она не успевает преодолеть и половины расстояния, когда один из бойцов всаживает в нее заряд транка; другой подхватывает падающую девушку. Риса добилась своего: теперь куда бы ни отправился Коннор, она отправится вместе с ним. Черт, вот упрямая!

СайФая и его отцов эскортируют на первый этаж. Отец-юрист протестует против нарушения их гражданских прав.

— Нет времени на церемонии, — отрезает «костюм» и обращается к Коннору: — Итак, вот тебе договор: мы берем с собой твою спящую красавицу, ты идешь с нами без сопротивления; и тогда они не будут арестованы за укрывательство беглых.

Коннор не секунды не сомневается, что СайФая и его отцов так просто не отпустят, но что ему остается? Драться и получить заряд транка, как Риса? Тогда у него вообще не будет шанса договориться насчет нее. К тому же, с эти человеком что-то не то. «Костюм» старается вести себя как истинный профессионал, даже с этакой небрежностью, но в нем ощущается некая скованность. Человек в костюме чего-то боится. Чего?

Коннора поворачивают, чтобы надеть наручники, заламывают руки за спину. Он болезненно морщится.

— Осторожно! Мои швы!

— Твои что? — переспрашивает «костюм». — Нет, не отвечай, не хочу знать. — Он велит сковать Коннору руки впереди, а не сзади.

Затем его ведут, а Рису несут к самолету, стоящему на заросшем сорняками пустыре через дорогу, причем там нет даже намека на взлетно-посадочную полосу. Все ясно. Коннор видел такие самолеты раньше, на Кладбище.

— Бесшумный бомбардировщик «харриер»?

— Разбираешься, — подтверждает «костюм». — Рабочая лошадка Глубинной войны. С вертикальным взлетом-посадкой. Совершенно бесшумный.

— А бомбы, конечно, мы с Рисой?

«Костюму» явно не по себе.

— Поживем — увидим.

Они загружаются в самолет: Коннор с Рисой и «костюм» в передний отсек, остальные — в задний. Устрашающего вида бёф бережно опускает Рису в кресло и даже, странное дело, застегивает привязной ремень, потом поворачивается, чтобы уйти к своим товарищам.

— А тележку с напитками прикатишь? — куражится Коннор.

Воздушное судно взмывает вверх с места, словно вертолет; двигатели издают лишь еле слышный гул. Затем машина, набирая скорость, устремляется на восход. Риса, все еще без сознания, безвольно обмякает в кресле; от падения ее удерживают лишь ремень безопасности и плечо Коннора. Сидящий напротив «костюм», похоже, весьма доволен собой. Коннор раздумывает, как бы это ему исхитриться и, будучи в наручниках, выбросить мужика из самолета. Но «костюм» вдруг произносит:

— Поздравляю — вы под защитой федерального правительства. Нам пришлось забрать вас на всякий случай, из опасения, как бы Инспекция по делам молодежи не сцапала вас раньше.

Коннору требуется некоторое время, чтобы осмыслить услышанное.

— Подождите… так вы не юнокопы?

— Будь мы юнокопами, вы бы уже были мертвы.

Коннор недоверчиво прищуривается:

— Если я под защитой, то почему вы надели на меня наручники?

«Костюм» криво усмехается:

— Потому что я доверяю тебе еще меньше, чем ты мне.

Он представляется как специальный агент Арагон, привычным жестом демонстрируя значок агента ФБР, как будто для Коннора это сейчас имеет какое-то значение.

— Мы тебе не враги, — говорит Арагон.

— Как раз так враги всегда и говорят.

Арагон пристально вглядывается Коннору в глаза. Такое впечатление, будто хочет сделать то, что не удалось Нельсону — забрать их себе.

— Ты веришь в демократию, Коннор?

Такого вопроса юноша не ожидал.

— Когда-то верил. Я верю в ее принципы, в то, как ей положено работать.

— Демократия всегда работает как ей положено, — возражает Арагон. — Все скулят и грызутся друг с другом, пока кто-то один не одержит верх — вот что такое демократия. — Он достает планшетник и чиркает пальцем по экрану, пока не находит нужное. — На сегодняшнее утро сорок четыре процента американцев готовы отвергнуть идею расплетения.

— Все равно это не большинство.

Арагон приподнимает брови.

— Ты не видишь общей картины. — Он разворачивает планшетник к Коннору. На экране круговая диаграмма. — Сегодня утром количество поддерживающих расплетение упало до рекордно низкой отметки — тридцать семь процентов. Девятнадцать процентов «не уверены». К твоему сведению: девятнадцать процентов НИКОГДА не будут уверены. Из чего следует, что в результате всей грызни и скулежа верх одержала одна сторона, и эта сторона — ты, Коннор.

Арагон натянуто улыбается и подмигивает ему.

Коннор никогда не доверял людям, которые подмигивают.

— Вот так, значит, все просто?

— Уж кто-кто, а ты-то должен бы знать, что это вовсе не просто.

Тут он прав. Стоит Коннору подумать о том, через что ему пришлось пройти — и все его шрамы, как видимые глазу, так и невидимые, начинают ныть.

— Многие прекрасно понимают, что ты — далеко не Мейсон Старки. Так что, считай, этот психованный ублюдок оказал тебе услугу. На тебя смотрят теперь как на меньшее из двух зол.

При мысли о вожаке аистят Коннор едва не извергает наружу то немногое, что успел съесть за завтраком.

— Старки мертв, — сообщает он Арагону. — Я убил его.

Тот вглядывается в Коннора — не шутит ли.

— Надо же, какое разочарование для тех, кто хотел сделать это собственноручно.

Риса наваливается на плечо Коннора, но он подозревает, что она будет в отключке еще минимум час, а то и больше, в зависимости от силы транка. Коннор неловко двигает плечом, чтобы усадить подругу ровно, потом протягивает Арагону руки. Пусть снимет наручники, он тогда сможет держать Рису по-человечески.

— Снимем, когда придет время, — бросает Арагон. И снова Коннор ощущает, как тот напрягся. — Да ты, кажется, не догадываешься, что тебе предстоит?

— Я никогда не знаю, что со мной стрясется в следующий момент. Пару-тройку недель назад я существовал в виде четырех десятков кусков, а сейчас я целый. Десять минут назад я сидел на кухне, а сейчас лечу в небесах. Скажите мне, что я отправляюсь на луну, и это меня не удивит.

— Что там луна! — восклицает Арагон. — Если вы с мисс Уорд переживете этот день, то образуете свои собственные созвездия. Теперь, когда «Граждане за прогресс» торпедированы и пошли ко дну, а в дело вступают орган-принтеры, весь мир изменится. Ты будешь поражен, сколько у вас вдруг появилось высокопоставленных друзей.

— Не нужны мне такие друзья!

— Очень даже нужны. Потому что еще много тех, кто по-прежнему жаждет твоей крови. Но паразиты могут защитить тебя от хищников.

Это уж чересчур. В голове не укладывается. Как будто различные части его исцеляющегося мозга стараются отторгнуть друг друга.

— Слушай, кто ты такой? — спрашивает Коннор.

— Я говорил — заурядный агент ФБР. Но как и всякий, стремлюсь достигнуть большего.

— Ты, значит, мой первый паразит.

Арагон опять подмигивает.

— Начинаешь схватывать.

Самолет потряхивает. Коннор выглядывает в иллюминатор и видит, что земля исчезла за пеленой облаков.

Арагон бросает взгляд на часы.

— Там, куда мы летим, девять утра. До одиннадцати должны успеть.

— А куда мы летим?

Арагон отвечает не сразу. То напряжение, что интуитивно ощутил в нем Коннор, начинает проявляться более явственно. Еще чуть-чуть — и мужик начнет обливаться потом.

— Не знаю, в курсе ты или нет, — произносит Арагон, — но арапачи вместе с остальными племенами готовятся объявить войну. Во всех больших городах беспорядки. Мы на пороге такой разборки, в сравнении с которой Глубинная война покажется легкой домашней перепалкой.

— Так куда мы летим? — повторяет Коннор.

Арагон набирает полные легкие воздуха и снимает с юноши наручники.

— К твоему давнему другу.

Она просыпается в объятиях Коннора, и на какое-то мгновение ей кажется, что все так, как должно быть. Но постепенно в голове проясняется, Риса видит, где находится, и вспоминает, что произошло. Их схватили. И все же рука Коннора лежит на ее плече. Увидев, что Риса пришла в себя, он улыбается. И где он нашел повод для улыбок?

— Мы уже рядом, — говорит сидящий напротив мужчина. Тот самый, что схватил их. — Взгляните.

Риса медленно поворачивает голову, зная, что после транкирования резкие движения крайне нежелательны, и выглядывает в иллюминатор.

Первое, что бросается в глаза — безошибочно узнаваемая игла Монумента Вашингтона. Оказывается, они летят не на вертолете, как подумала сначала Риса. Другая скорость и траектория движения, а кроме того, не слышно грохота винтов. По мере приближения она осознает: что-то не так. Газон парка Нэшнл Молл, от Капитолия на востоке до Мемориала Линкольна на западе, должен быть зеленым. Или, по нынешнему времени года, желтым. Вместо этого он весь мельтешит цветовыми пятнами, словно «снег» на экране старинного лампового телевизора. Через пару мгновений Риса понимает — это люди. На всем протяжении парка, протянувшегося на две мили в длину. Тысячи и тысячи людей!

— Митинг Хэйдена, — объясняет Коннор.

— Хэйдена? — переспрашивает Риса, по-прежнему не в силах осознать: весь Нэшнл Молл заполнен. — Нашего Хэйдена?

Коннор знакомит ее с агентом Арагоном, чью руку Риса пока не готова пожать, и наскоро объясняет, что происходит. Но Риса, совсем недавно пробудившаяся от искусственного сна, вникает с трудом. Коннор показывает ей письмо. Сначала она думает, что то самое, с которым он не расставался в лавке Сони, но этого не может быть. Приглядевшись, Риса различает государственную печать.

— Официальное заявление будет сделано в полдень, — говорит Арагон. — Но эти люди должны услышать его сейчас и именно от вас.

— Погодите, какое заявление? — Она поворачивается к Коннору. — Ты позволишь этому типу диктовать тебе, что говорить?

— Не волнуйся, я уже знаю, что скажу, без него или с ним — неважно, — успокаивает ее Коннор.

Они облетают Монумент Вашингтона — слишком близко, по мнению Рисы, затем, снижаясь, направляются в дальний конец парка к Капитолию.

Риса по-прежнему немного тормозит:

— Но как мы приземлимся — там же полно людей?

— Ничего страшного, — отвечает Арагон. — Когда тебе на голову спускается бесшумный бомбардировщик, хочешь — не хочешь подвинешься.

По мере их снижения картина внизу становится все отчетливей. Толпа очень плотная — яблоку негде упасть. Тут и там виднеются ряды полицейского спезназа по противодействию уличным беспорядкам. Они стоят плечом к плечу, готовые броситься вперед при первых же признаках насилия, практически неизбежного при столь многочисленных, столь взбудораженных сборищах.

— Боже мой, это не митинг, это пороховая бочка какая-то, — отмечает Риса.

— Вот поэтому вы и здесь, — подтверждает Арагон. — Чтобы всех утихомирить.

Рисе попадается на глаза футболка с крупной надписью: «ГДЕ ОНИ?». А вот еще одна такая надпись, и еще; их здесь сотни наряду с другими фразами в том же духе — вся толпа пестрит ими. Риса чувствует головокружение, когда до нее начинает доходить, о ком вопрошают футболки.

— Ходят слухи, что юновласти похоронили вас обоих в безвестных могилах, — объясняет Арагон. — А вы продемонстрируете людям, что это не так, прежде чем они настроятся мстить.

— Похоже, им понадобятся новые футболки, — замечает Коннор.

Люк опускается, и становится понятно, где они приземлятся — прямо в зеркальный пруд перед Капитолием. По краям водоема люди вытягивают шеи, пытаясь разглядеть прибывших. Коннор поднимается первым и поворачивается к Арагону, не сдвинувшемуся с места:

— А вы разве не пойдете?

Тот качает головой.

— Это должно быть ваше шоу, а не мое — только тогда затея сработает. Удачи!

Коннор протягивает руку Рисе, и хотя та еще не готова предстать перед таким множеством народа, она все-таки берет любимого за руку и ступает в воду.

— Холодная, черт возьми, — говорит Коннор.

Толпа реагирует мгновенно.

— Это они!

— Это Беглец из Акрона!

— Это Риса Уорд!

Новость стремительными волнами разносится по парку и электризует всех присутствующих. Рисе увиделись тысячи? Да здесь больше миллиона! И не только подростки. Люди всех возрастов, всех рас, возможно, со всей страны.

Пересекая водоем, к ним приближается Хэйден.

— Эффектный выход! Вы единственные из моих знакомых, кто может заявиться вот так, словно бог из машины, и все разрулить.

— Хэйден, я понятия не имею, о чем ты, — отвечает Коннор.

— Неудивительно. — Он быстро обнимает обоих. — Рад, что слухи о вашей смерти слегка преувеличены.

Он ведет их из пруда и дальше сквозь толпу к ступенькам Капитолия. Люди расступаются, в лихорадочном волнении шепча их имена. Некоторые даже пытаются дотронуться до героев дня. Какая-то женщина хватает Рису за блузку и едва не срывает ее.

— Руки не распускайте! — говорит таким Хэйден. — Может, вам показалось, что они идут по воде, но пруд на самом деле воробью по пузо.

С трибуны на вершине ступенек Капитолия выступает некто, призывая к справедливости, честности, открытости и прочим красотам, которых люди требуют, но так редко получают от своих властителей. Его слова распространяются по всему парку через аудиоколонки, будто выросшие из-под земли сами собой. Риса узнает выступающего — это не кто иной как рок-звезда Брик Макданиэл. И еще больше знаменитостей ждут очереди, чтобы сказать свое веское слово.

— Призывая народ на этот митинг, я даже не был уверен, что меня хоть кто-то слышит, — комментирует Хэйден.

У подножия ступенек выстроился ряд спецназовцев, блокируя проход, и митингующие задирают их, провоцируя на нападение. У Рисы возникает чувство, как будто она только что ступила в мышеловку, которая вот-вот захлопнется. Неужели Хэйден ничего этого не видит? С чего это он весь такой из себя воодушевленный?!

— Не вижу ни одного юнокопа, — замечает Коннор. Оглянувшись вокруг, Риса осознает, что он прав. Здесь есть спецназ, обычные полицейские, вооруженные до зубов военные бёфы в камуфляже, даже «коммандос», но ни одного юнокопа.

— Говорят, Герман Как-его-там — ну, тот лживый урод, который руководил Инспекцией — вне игры, — просвещает их Хэйден.

— Шарпли уволили? — поражается Коннор.

— Скорее, ему преподнесли его собственные яйца на блюде.

— Он был любимой марионеткой «Граждан», — вспоминает Риса.

Хэйден выдает свою фирменную ухмылку.

— Я думал, меня арестуют, как только я здесь появлюсь. Но все власть предержащие удирают врассыпную, как беглые преступники. Понятия не имею, где они в итоге приземлятся, но хорошо бы их при посадке расплющило, как гнилые помидоры.

Приблизившись к строю полицейских, Хэйден произносит: «Сезам, откройся», и они действительно расступаются, пропуская его. Но прежде чем Риса с Коннором успевают пройти, копы снова смыкают ряд и хватаются за кобуры.

— Прощу прощения, — говорит Хэйден, — разве вы не видите, кто это?

Один из стражей бросает взгляд на Коннора, потом на Рису, и, узнав их, мгновенно вытаскивает из кобуры пистолет. Рисе неизвестно, чем заряжено оружие — транком или настоящими пулями — но это не имеет значения. Если оно выстрелит, толпа бросится в атаку и здесь начнется кровавая баня. Риса заглядывает в злющие глаза офицера и спрашивает:

— Чего вы хотите: стать тем, кто начал войну, или тем, кто ее предотвратил?

И хотя злоба не сходит с лица копа, в глазах его мелькает нечто человеческое и, кажется, толика страха. Еще мгновение он не трогается с места, а потом делает шаг в сторону, давая им пройти.

Коннору очень тяжело подниматься по лестнице. При каждом шаге он кривится, и Риса помогает ему по мере сил. Завидев их приближение, Брик Макданиэл, останавливается на полуслове и освобождает микрофон c некоторым даже благоговением. Вся толпа от Капитолия до Мемориала Линкольна замолкает в ожидании.

Не доходя несколько ступенек до трибуны, Риса останавливается рядом с Хэйденом.

— Они должны услышать именно тебя, — заявляет она Коннору. — Я уже купалась во всеобщем внимании. Теперь твоя очередь.

— Один я не справлюсь, — говорит он.

Риса улыбается.

— А разве похоже, что ты один?

Коннор приближается к трибуне, сжимая в руке смятое письмо и стараясь успокоить дыхание. Он никогда не видел столько людей одновременно. Юноша наклоняется к микрофону.

— Привет всем… Я Коннор Ласситер.

Его голос разносится над собравшимися, и ответное громовое приветствие едва не сбивает Коннора с ног. Рев толпы эхом отражается от стен Капитолия за спиной юноши; кажется, даже деревья содрогаются от грохота. Коннор представляет себе, как звуковая волна распространяется вдоль Потомака, выплескивается в Чезапискский залив, катится через Атлантику и дальше вокруг земного шара. И тут он соображает, что так оно и случится. Все, что сегодня произойдет здесь, увидит и услышит весь мир!

— Я здесь затем, чтобы сказать, что я жив. И Риса Уорд тоже. — Он замолкает, пережидая очередное громогласное выражение восторга, и когда толпа затихает, говорит: — У меня тут есть кое-что для вас…

Он устремляет взгляд вниз, на письмо, но вдруг понимает, что это ни к чему: он столько раз перечитал текст, пока летел в самолете, что запомнил наизусть. Неудивительно — он никак не мог поверить в реальность происходящего.

— Я счастлив сообщить, что президент наложил вето на Билль о приоритете.

На этот раз реакция следует поначалу сдержанная, но постепенно приветственный крик вырастает до громоподобного раската. Коннор не ждет, пока все утихомирятся.

— Но это еще не все. Президент сзывает законодательное собрание, чтобы объявить мораторий на расплетение. И приостановить деятельность «живодерен» во всех заготовительных лагерях, пока не будет услышан каждый голос! — Он чувствует, как его собственный голос напитывается силой от энергии толпы, черпает мощь изнутри его собственного существа. — И мы будем стоять здесь! — кричит Коннор. — Перед Капитолием! Пока! Они! Не будут услышаны!

От рева толпы дрожит земля. Коннор чувствует, как вибрируют ступени под ногами, как сотрясается фундамент великого здания, возвышающегося за его спиной. Неизвестно, этого ли желал Арагон, Коннору же хочется только одного: наэлектризовать миллионы, однако настроить их не на насилие и кровавую месть, а на мирный и при этом упорный протест против узаконенного убийства, определявшего жизнь целого поколения.

— Встаньте рядом со мной! — призывает Коннор. — И я клянусь: ВСЕ ИЗМЕНИТСЯ!

Над головами наворачивают круги вертолеты прессы, внизу многочисленные репортеры передают слова Коннора в каждый дом, на каждое рабочее место, в каждый выпуск новостей. И юноша знает: на одного присутствующего на этом митинге там, в широком мире, приходится тысяча, и эти тысячи поднимаются сейчас, чтобы присоединиться к ним. Это вовсе не восстание тинэйджеров, к которому призывал Хэйден. Это пробуждение целой нации от ее самого мрачного кошмара.

И тут сквозь гомон толпы Коннор слышит, как кто-то окликает его по имени. Нет, не кто-то случайный, посторонний. Голос ему знаком. Может, он стал чуть ниже, старше, чем ему помнилось, но этот голос он никогда не сможет забыть. Коннор вглядывается в толпу и видит, как из переднего ряда выходит мальчик. Вернее, юноша, почти такой же высокий, как и сам Коннор.

— Лукас?

А позади него Коннор видит их. Мать. Отца. Они пробиваются вперед сквозь толпу. Они пришли на митинг! Они ведь не знали, что Коннор будет здесь, и все равно пришли!

Окружающие начинают их узнавать: это те самые люди, что отдали на расплетение Беглеца из Акрона.

И с народом происходит внезапная перемена.

— Убийцы! — ревет толпа. — Расплетай расплетаторов!

Воодушевление, владевшее людьми всего несколько мгновений назад, превращается в ярость. Толпа набрасывается на родителей Коннора.

— Нет!

Коннор летит вниз по ступеням Капитолия, не обращая внимания на боль в шрамах. Толпа вокруг его родителей обезумела! Он больше не видит своих родных — их сбили на землю и с воплями топчут ногами. Их убьют!

— Остановитесь!

Но толпа, оглушенная собственным бешенством, не слушает его.

Спецназ теснит митингующих, грозя оружием. Коннор прорывается сквозь ряды полицейских и успевает первым добраться до беснующегося вокруг его родителей скопища.

— Коннор, останови их! — умоляет Лукас.

Коннор пробегает мимо брата и бросается в сплетение тел, рук и ног, расталкивает людей в стороны. Увидев его, они и сами постепенно, по одному, отходят, пока юноша не оказывается рядом со своими родителями.

Они лежат на земле, одежда порвана, лица и тела в крови.

Но они живы! Они все еще живы.

Коннор подхватывает маму и помогает подняться на ноги; протягивает руку отцу, тот встает, держась за нее. Вид у обоих загнанный. В глазах отчаяние. Они одни против врага, намного превосходящего их в численности. Словом, выглядят, как беглые расплеты.

Толпа вокруг еще шумит, полиция вот-вот ринется в атаку. Пороховая бочка готова взорваться, и кто знает, к чему это приведет. Сейчас все висит на волоске.

Коннор знает, что делать, чтобы разрядить обстановку, как успокоить толпу.

Он обеими руками обнимает отца с матерью и держит их крепко-крепко, изо всех своих сил. Лукас, словно притянутый к ним некоей гравитацией, присоединяется к этому неловкому семейному объятию. Для Коннора толпа, полиция и вообще весь мир перестают существовать. Но он знает, что они здесь, ждут, во что выльется это воссоединение.

Отец шепчет Коннору на ухо:

— Прости нас!

И вдруг Коннор понимает, что ему нечего ответить. Пока что на его внутренней круговой диаграмме сегмент «не уверен» значительно больше, чем «да» и «нет» вместе взятые.

— Я делаю это ради вашего спасения, — говорит Коннор родителям. Однако он знает — не только ради этого. Что если объятие вновь объединит их — сплетет — пусть не в ту семью, которой они когда-то были, но в какую-то новую, у которой, возможно, еще есть шанс на существование? Сегодня он не может простить родителей; им придется побороться за прощение. Заслужить его. Но если сегодня они все останутся в живых, то у них еще будет время для этого.

Отец неудержимо рыдает на плече Коннора, а мать смотрит ему в глаза, как будто черпает в них силу. Толпа наблюдает… Толпа ждет… И, наконец, переломный момент пройден.

Только тут Коннор осознает, что Арагон был абсолютно прав. Коннор выиграл. Это значит, они все выиграли.

— Так что… — робко спрашивает Лукас, — можно идти домой?

— Скоро, — ласково отвечает ему Коннор. — Очень скоро.

Люди расступаются, давая им немного личного пространства; полиция, не трогаясь с места, убирает свое оружие; Риса с трибуны успокаивает толпу голосом нежным, как соната… И все это время Коннор Ласситер обнимает своих близких так, словно не отпустит их никогда в жизни.