Scan, OCR, SpellCheck: Larisa_F

Вудивисс К. В 88 Приди, полюби незнакомца: Роман/Пер. с англ. — М.: «ОЛМА-ПРЕСС», 1995. — 352 с. (Волшебный Купидон).

Оригинал: Kathleen Woodiwiss «Come Love A Stranger», 1984

ISBN 5-87322-262-2

Переводчик: Леонова Н., Печурко Т.

Художник А. Яцкевич

Оформление серии художника А. Петрова

Редактор Е. Галеева

Художественный редактор В. Мирошниченко

Технический редактор А. Берникова

Корректор Л. Назарова

Во время свадебного путешествия трагически погибает юная, горячо любимая Эштоном жена Лирин. Три года спустя безутешный вдовец встречает женщину, как две капли воды похожую на Лирин. Эштон уверен, что это его жена, однако ему внушают, что девушка является сестрой погибшей...

Затаив дыхание, читатель ждет, как же распутается клубок интриг, сплетенный из зависти, ревности, алчности и жажды мести.

Мирный покой реки, залитой лунным светом, был нарушен приглушенным шумом голосов и ровным звучанием мощного двигателя. Бойкое журчание воды, обтекающей высокий корпус корабля, мягко вплеталось в тяжелые вздохи гигантских поршней и плеск волны под лопастями колес — из-за поворота выходил огромный плавучий дворец, оставляя за собой мерцающую лунную дорожку. Огни, горящие на всех палубах, ярко высвечивали фигуру кормового, но в рулевой рубке, расположенной впереди и над верхней палубой, горел только фонарь, укрепленный над нактоузом. В его тусклом свете виднелась фигура рулевого да мерцала черная, как нефть, поверхность воды. Рядом с рулевым стоял капитан, следя за фарватером и негромко предупреждая о мелях. Повинуясь его команде, пароход мягко и уверенно обогнул песчаную банку и двинулся дальше, вверх по реке — плавучий дом со множеством квартир, окон, переходов, а по сути - обыкновенное дерево, с корнем вырванное из земли.

Позади рубки, прислонившись к оконной раме и улыбаясь самому себе при звуках ровного, уверенного дыхания машины где-то под ногами, стоял высокий, широкоплечий мужчина. Он обнимал молодую женщину, крепко прижавшуюся к его гибкой, мускулистой фигуре, а она светилась сдержанной гордостью за мужа. Судно под названием «Русалка» принадлежало ему, и это было его первое плавание.

Вынув изо рта трубку и полуобернувшись, капитан сказал через плечо:

— Для первого раза ведет себя отлично, сэр. — В его грубоватом голосе тоже звучала гордость. — Немного туговат в управлении, но зато стремительный, как испуганная лань.

— Вот-вот, капитан, — высокий мужчина рассеянно побарабанил пальцем по руке жены. — Так оно и есть.

Капитан снова запыхтел трубкой и заметил:

— Давление в котлах отлажено, работа клапанов почти не слышна. Днем Мы, пожалуй, делали в среднем узлов восемь, и это против приличного течения. Уровень воды нынче немного выше, чем обычно.

Он наклонился к рулевому, указывая трубкой на какую-то темную массу далеко впереди, у самой излучины реки:

— У поворота держись поближе к берегу. А то врежемся в эту штуковину.

Высокий мужчина вряд ли как следует расслышал слова капитана — он не отрывал взгляда от улыбающихся глаз женщины, слегка сжав ее за плечи, и в ответ она мягко прикоснулась к его груди, прикрытой плотной нательной фуфайкой. Мужчина оторвался от нее.

— Ну что ж, капитан, не будем вам мешать. Если что, я у себя в каюте.

— Спокойной ночи, сэр. — Обернувшись к женщине, капитан приложил руку к фуражке: — Миссис.

Оставив рубку позади, пара двинулась по узкому проходу к лестнице. На нижней палубе они задержались, и женщина крепко прижалась спиной к своему спутнику — две тени слились в одну. Они любовались идиллической картиной: серебристая лента реки и убегающий назад пенистый след.

— Чудесный корабль, Эштон, — тихо произнесла женщина.

— Это ты чудесная, — прошептал он ей на ухо.

Оставаясь в кольце его рук, она повернулась к нему лицом и мягко коснулась пальцами сильного, решительного подбородка мужа.

— Я все не могу поверить, что мы женаты. Ведь вроде вчера только я дала себе обет безбрачия.

Это замечание показалось Эштону забавным, и он усмехнулся:

— А разве на самом деле это было не вчера?

Она тоже засмеялась, пожимая плечами:

— Да нет, вроде месяц прошел или даже больше. — Она подняла руки, обвила их вокруг его шеи и всем телом прижалась к нему. — Ты что, всегда с такой скоростью покоряешь женские сердца?

— Только когда женщина покоряет мое сердце так же неотразимо, как ты. — Он взглянул на нее, вопросительно приподняв бровь. — Жалеешь, что мы не получили благословения у твоего отца?

— Ну что ты! — горячо запротестовала она и тут же спросила в свою очередь: — А ты? Не жалеешь, что больше не холостяк?

— Милая моя Лирин, — наклонился он к ней, — я ведь до тебя и не знал, что такое настоящая жизнь.

Внезапно донесшееся откуда-то снизу «пуфф» заставило Эштона поднять голову и прислушаться. Тут же последовал новый, уже более громкий звук — «клэнк», и потом оглушительное — «бэнг». Отвратительный скрип ломающихся перегородок становился все громче и громче, от него начало ломить в ушах. Густое облако пара, вырвавшееся из котлов, окутало корму «Русалки». Кормовое колесо медленно остановилось. То, что еще минуту назад было изящным судном, превратилось в неуправляемый плот, бессмысленно качающийся на волнах. Снизу послышались крики, капитан в рубке попытался было дать сигнал тревоги, но вместо этого послышался хриплый вздох — это окончательно упало давление в котлах. Капитан бешено затряс колокольчиком, пытаясь привлечь внимание тех, кто способен был еще что-то слышать. К «Русалке» приблизилась большая плавучая масса, неожиданно принявшая форму прямоугольника. Она врезалась в кормовое колесо с такой силой, что то задрожало. В тот же миг из густого кустарника, скрывавшего, как выяснилось, большую баржу, стоявшую на мели, выскочила группа людей, которые и подцепили крюками борт поврежденной «Русалки».

— Пираты! — выдохнул Эштон страшное слово. Почти тут же раздался выстрел, и над его ухом с отвратительным жужжанием пролетела пуля. Он резко наклонился, прикрывая жену, и начал давать отрывистые указания команде. Между тем пираты попрыгали на нижнюю палубу. Захлопали выстрелы. Пассажиры и матросы, сообразив наконец, в какую переделку попали, начали хватать оружие, какое попадалось под руки.

По судну рассыпалось тридцать, а может, и больше речных разбойников, повсюду слышались ругательства и шум схватки.

Эштон рывком стянул с себя пальто и набросил жене на плечи, чтобы ее светлое платье не бросалось в глаза и не делало Лирин легкой мишенью для бандитов. Низко пригнувшись, они стали пробираться к лестнице. Опять зажужжали пули, Эштон прижал жену к стене, закрывая ее своим телом. Его внимание привлекли поспешные шаги, он обернулся — и как раз вовремя: сзади на них был готов напасть разбойник. Мощным ударом он отбросил Эштона к стене, а Лирин, испуганно вскрикнув, отступила к перилам. Завязалась яростная схватка. Пират действовал ножом, как гарпуном, пытаясь пригвоздить противника к стене. Такие же стычки разгорались повсюду. Меж тем капитан с рулевым пытались хоть как-то удержать на плаву рыскающий из стороны в сторону пароход. Тут судно зацепилось килем за отмель, которую только что миновал нос корабля, и резко накренилось на левый борт. Его заливало водой. Новый удар по днищу — и новый крен, теперь вправо, причем так сильно, что находившихся в маленькой рубке буквально швырнуло об стену. Рулевой упал, из раны на голове густо потекла кровь, а капитан оказался на коленях и ошеломленно оглядывался по сторонам.

От этого же удара Лирин выбросило за борт — прямо во тьму ночи. Раздался и тут же оборвался, потерявшись в шуме воды, жалобный крик. Эштона словно током ударило. Страх придал ему силу разъяренного быка. Отшвырнув противника, он вскочил и ударил его ногой в лицо. Тот обмяк, а Эштон бросился к перилам. С губ его сорвалось имя жены, а взгляд лихорадочно и безнадежно блуждал по темной глади воды в поисках хоть какого-нибудь следа. Мелькнуло что-то бледно-розовое — это Лирин, задыхаясь, вынырнула на поверхность. Сбросив ботинки, Эштон ухватился за перила, готовый прыгнуть в воду, но тут сбоку на него обрушился страшный удар, от которого в голове что-то оглушительно взорвалось.

— Лирин! Лирин! — закричал он. Ноги его медленно подгибались. Он должен спасти ее! Должен! Она — его жизнь, без нее ничто не имеет смысла. Он опустился на палубу, попытался поднять голову, а ночь все сгущалась и сгущалась над ним. Сквозь пелену, застилавшую глаза, он увидел ухмыляющееся бородатое лицо, почти полностью закрытое копной упавших на него курчавых черных волос. Разбойник наклонился над ним, хищно наставив нож с длинным лезвием, но тут раздался выстрел, разбойник застыл, как бы недоверчиво опустил глаза и увидел у себя в левом боку кровоточащую развороченную рану. Его правая рука безвольно упала, и нож выскользнул из онемевших пальцев. Вокруг Эштона сомкнулась тьма, он так и не увидел, что пират покатился по ступеням.

Лирин была не столь хрупка, как выглядела, и изо всех сил боролась за жизнь. Неугасшее сознание все время сверлила мысль, что не затем пришла к ней любовь, чтобы так легко ее оставить. Она прилагала неимоверные усилия, чтобы удержаться на поверхности, а юбки, ее пышные юбки, тащили вниз, в черную пучину. Но она продолжала бороться... пока не увидела вспышку выстрела и падающее тело мужа. Разбойник рванулся вперед, чтобы убедиться, что все дело сделано, а ее силы иссякли. На место радости и надежды, которые еще так недавно владели ею, пришла сосущая пустота. Поток подхватил ее юбки, закружил ее и повлек вниз. Во второй раз над ней сомкнулась черная вода, и теперь бороться не было уж сил. Руки ее ослабели, она погрузилась в вечную пустоту.

9 марта 1833 года, Миссисипи.

Она приходила в сознание, медленно возвращаясь в жизнь из небытия. Прежнего существования не было, был только нынешний, неопределенный момент. Ни разум, ни память не играли ни малейшей роли в этом пространстве, где время исчезло. Она была эмбрионом, плавающим во тьме, живущим и дышащим, однако же отделенным от постороннего мира, который существовал независимо от нее, какой-то тонкой пленкой. По ту сторону мерцал легкий свет, соблазняя ее сделать шаг навстречу. Повинуясь естественному инстинкту, ее сознание медленно начинало работать, но, едва оно достигало порога, за которым пробивались первые неясные лучи действительности, в висках принималась пульсировать острая боль. Чтобы избавиться от нее, она резко отступила назад, за эту ускользающую пограничную полосу, стараясь удержаться в пределах безмятежного, безболезненного забвения.

Словно из далекого далека донеслись до нее приглушенные и невнятные слова: «Вы слышите меня?» И еще раз, уже громче: «Мадам, вы слышите меня?»

По мере того как ее против воли вытаскивали наверх, туда, где больно и неуютно, ей становилось все хуже, и она, сопротивляясь, слабо застонала. Она была словно в камере пыток, все тело ныло от боли, будто его пропустили через мясорубку. Все члены одеревенели, и приходилось делать немыслимые усилия, чтобы просто пошевелиться. Она открыла было глаза, но тут же, вскрикнув, заслонила их рукой, отворачиваясь от окна, за которым заходило солнце.

— Задерните-ка кто-нибудь занавески, — распорядился мужчина, сидевший у кровати. — Свет режет ей глаза.

В комнате установился покойный полумрак, глазам больше не было больно. Откинувшись на подушки, она потрогала дрожащей рукой лицо и вздрогнула, нащупав небольшую шишку на лбу. Откуда бы она могла появиться? Вспомнить никак не удавалось. Она прищурилась, и смутная тень, маячившая поблизости, постепенно приобрела очертания пожилого мужчины с седой бородой. Пышные усы тоже были сильно припорошены сединой, а лицо — покрыто морщинами, предательски выдававшими возраст. Однако же прожитые годы не потушили живых искорок в серых глазах мужчины. Сквозь Очки в железной оправе взгляд был нацелен на девушку.

— А я уж было начал думать, что вам не по душе наша компания, юная леди. Если вы ничего не имеете против, меня зовут доктор Пейдж, доктор Пейдж. Меня пригласили сюда, чтобы помочь вам.

Она открыла рот, но из горла вырвались только неясные хриплые звуки. Она провела пересохшим языком по воспаленным губам, и доктор, догадавшись, что ей нужно, протянул руку за стаканом с водой, который услужливо подала негритянка.

Он приподнял девушку за плечи, прижал край стакана к ее губам. Немного утолив ее жажду, доктор бережно опустил девушку на подушку и положил ей на лоб мокрое полотенце. Боль пульсировала уже не так остро, так что девушка смогла открыть глаза и смотреть, не мигая.

— Ну, как вы себя чувствуете? — мягко спросил доктор.

Вместо ответа она нахмурилась и обвела взглядом комнату. Она лежала на большой кровати под балдахином, вся обложенная подушками. По всей внутренней поверхности балдахина были вышиты розы, излучавшие, казалось, шелковисто-алый свет. Стены были расписаны цветами — алыми, бледно-желтыми и ярко-зелеными с вкраплениями светло-коричневых. Шторы — из бледно-розового шелка с бахромой и зелеными кисточками по краям. По всему периметру большой комнаты были расставлены стулья с пестрой обивкой.

Это была чистая и красиво обставленная комната, однако же девушка чувствовала себя все более неуютно — она очутилась как бы в совершенно чужом мире. Все тут было ей незнакомо. Стулья. Посуда. Картины, Даже теплый фланелевый халат, не говоря уж о людях, которые смотрели на нее из разных углов комнаты. Две пожилые женщины стояли у плотно занавешенного окна, а рядом с доктором — внушительных размеров негритянка в белом фартуке и туго накрахмаленной наколке. Неподалеку расположился мужчина, не отрывавший взгляда от камина. Чтобы разглядеть его, ей нужно было бы переменить положение, но все ее мышцы буквально онемели; так что он был виден ей только со спины — темноволосый, в светлой шелковой рубахе и темных брюках в полоску. Почему это, смутно подумалось ей, в отличие от всех остальных, он отворачивается, словно не хочет иметь с ней ничего общего?

В комнату вошла молодая негритянка с подносом, на котором стояли чашка с бульоном и фарфоровый чайный прибор. Доктор Пейдж взял чашку и протянул девушке:

— Выпейте, если получится. Это подбодрит вас.

Взбили подушки, помогли ей устроиться на кровати полусидя, и, потягивая бульон, она вновь обвела взглядом комнату.

— Почему я здесь?

— Вы столкнулись с экипажем, — ответил доктор Пейдж, — и упали с лошади. Вас перенесли сюда.

— А лошадь?

— Очень жаль, мадам, но ее пришлось пристрелить.

— Пристрелить? — Она мучительно попыталась вспомнить, что произошло, но от этой попытки кровь бешено застучала в висках, мешая сосредоточиться. Она прижала к вискам дрожащие пальцы. — Не помню.

— Вы сильно ударились, дорогая. Расслабьтесь, не напрягайтесь. Потом все вспомните.

И вновь она принялась оглядывать комнату, пытаясь обнаружить хоть что-нибудь знакомое.

— Где я?

— Это Бель Шен. — Доктор Пейдж пристально посмотрел на нее и добавил: — Поместье Эштона Уингейта.

— Эштон Уингейт? — Она посмотрела на него широко раскрытыми глазами, ощущая, как напряглись все присутствующие, словно ожидая ее реакции.

Человек в темных брюках помешал золу в камине и наконец повернулся к ней. Еще не успев как следует рассмотреть его, она почувствовала острое беспокойство. Обессиленная, откинулась на подушки и настороженно взглянула на него. Судорожно роясь в памяти, она никак не могла понять причину этого странного беспокойства. Твердый, красиво очерченный профиль должен был, казалось, взволновать ее женское сердце. А получилось наоборот — в груди у нее словно все застыло. Когда он остановился в изножье кровати, пристальный его взгляд словно бы отнял у девушки последние силы, и она, глядя в его глаза с поволокой, едва не выронила из рук чашку с бульоном.

Странная улыбка тронула его губы.

— Я все еще не понимаю, каким чудом ты вернулась ко мне, любовь моя, но безмерно благодарен за это судьбе.

Она растерянно взглянула на него, стараясь понять, кто же из них сошел с ума. Предположение, что он выпил лишнего, она сразу отбросила, ибо на вид мужчина был вполне трезвым, да и вообще, судя по всему, — не пьяница. Он держался свободно и раскованно, как человек, вполне уверенный в себе. Но почему он обращается к ней так, словно они знакомы?

Если до этого у Эштона еще и сохранялись сомнения, теперь, при виде этих глубоких темно-зеленых глаз, они рассеялись. Он знал их — это глаза его жены.

— Я был совершенно потрясен, увидев тебя вчера вечером. Я думал, ты умерла, но вот, три долгих года спустя, ты вдруг возникаешь здесь, и я счастлив, что перестал быть вдовцом.

Выходит, это она сумасшедшая! Скорее всего, так! Если он несет чушь, отчего же все так спокойны? Внезапно содрогнувшись, она замкнулась и попыталась найти такую нишу в собственном сознании, где бы можно было отдохнуть от душевной смуты. Охваченная страхом, что сошла с ума, она задрожала. Боль в висках усилилась и стала невыносимой. Девушка извивалась от боли, обхватив голову руками и плотно зажмурив глаза, чтобы не видеть чужого и чуждого мира.

— Лирин! — Произнесенное кем-то имя глухо отозвалось в ее сознании, а в тоне послышалось нечто среднее между мольбой и приказанием. И все равно никаких воспоминаний не пробудилось, и этот оклик только усилил ее растерянность. Она никак не могла сосредоточиться, найти тот кончик, ухватившись за который, можно будет выбраться из этого смутного лабиринта неведомого и ощутить твердую почву под ногами. Для нее существовал только этот сиюминутный момент, два-три раза после того, как она очнулась, прерванный какими-то вспышками, — больше ничего. Все, что она видела и слышала, приводило ее в замешательство. Комната медленно вращалась вокруг нее. Пытаясь удержать кренящийся набок мир, она широко раскинула руки, но это не помогло, ее подхватил темный бездонный поток.

— Живо! — обернулся доктор Пейдж к Уиллабелл. — Принеси нюхательную соль, она у меня в чемоданчике. — Он жестом остановил Эштона, который двинулся было к постели. — У нее шок, Эштон. Не торопитесь.

Молодой человек остановился и печально понурился: он видел, как она страдает, но помочь ей не мог. Доктор приподнял голову девушки и поднес к ноздрям бутылочку с солью. Глаза у нее открылись, и комната явилась ей в отчетливых, ясных очертаниях. Все обрело форму и рельеф, и она увидела своего мучителя. Он до боли в суставах вцепился в спинку кровати, словно это ему было плохо. Обессиленная, она снова откинулась на подушку, не заметив даже, что с нее соскользнуло шелковое одеяло в кружевном пододеяльнике. Вся покрывшись испариной, она с наслаждением ощущала прохладу, проникавшую сквозь легкую ткань халата, но тут заметила пристальный взгляд мужчины и поняла, что скромности ее одеянию явно не хватает. Халат облепил ее влажную кожу, подчеркивая очертания фигуры. Она вспыхнула. Этот мошенник, кажется, еще и преследовать ее собирается — так и ест глазами. Натягивая одеяло, она повернула голову и спросила хриплым шепотом:

— Нельзя ли попить чего-нибудь?

— Ну, разумеется, дитя мое. — Доктор Пейдж потянулся за стаканом.

Вежливо отклонив его помощь, она сама взяла стакан дрожащей рукой и, отпивая из него маленькими глотками, вновь пристально посмотрела на мужчину у изножья кровати. Он был высок, широкоплеч, строен. Элегантная шелковая рубашка обтягивала сильную грудь, а узкие брюки подчеркивали длинные мускулистые бедра. Он был не худ и не тучен, имел фигуру настоящего атлета. Ему явно было чем гордиться.

Она возвратила стакан доктору и, решившись наконец разобраться в происходящем, робко спросила:

— А я что, с кем-нибудь здесь знакома?

У доктора Пейджа рот открылся от изумления. Взглянув на Эштона, он убедился, что человек, считающий себя мужем этой дамы, вполне разделяет его удивление. Эштон был совершенно сбит с толку. Ведь он не сомневался, что это Лирин, его возлюбленная жена. Он голову готов был дать на отсечение, что это она.

— Так ты не Лирин?

Она слегка вскинула брови и растерянно, но явно не желая, чтобы ее жалели, ответила, смущенно пожав плечами:

— Я... я, право, и сама не знаю, кто я.

Она мучилась неопределенностью и, ожидая его реакцию, боялась, что после такого ответа он примет ее за помешанную. В глазах его, как она сразу заметила, мелькнул ужас. Остальные были не менее потрясены. Тетя Дженнифер подошла к постели и мягко погладила тонкую руку девушки.

— Ну, ну, милая. Не волнуйся. Я уверена, что все встанет на свои места.

— Дженни, но ведь никто не забывает собственного имени, — проворчала Аманда. — Просто девушке нужен покой.

— Боюсь, Аманда, тут дело посерьезнее, — задумчиво сказал доктор Пейдж. — Известны случаи потери памяти. Это называется амнезией. Из того, что я читал на эту тему, ясно, что бывают случаи частичной потери памяти, когда человек забывает какой-то период своей жизни или даже просто какое-то одно событие. Но бывают и более сложные случаи, когда забывают имя, место, где жил, да вообще всю свою жизнь, и сохраняется только способность писать, читать и так далее. Известны и несколько случаев полной амнезии. Тогда люди как бы начинают существование с того момента, как очнутся. — Доктор беспомощно пожал плечами. — Должен признаться, я в растерянности. Раньше мне самому не приходилось встречаться с чем-либо подобным.

— Если вы, Франклин, в растерянности, то что говорить об этой бедной девочке, — сказала Аманда, едва сдерживаясь. Она-то считала, что, как только молодая дама очнется, сразу же все станет ясно, и опасалась лишь, чтобы это не произвело на Эштона чрезмерного впечатления.

— Слушайте, Аманда, вы же не думаете, что я знаю все, — заметил доктор.

— Не оправдывайтесь, Франклин. — Аманда укоризненно похлопала его по плечу, словно нерадивого студента. — Вам надо просто поставить диагноз и начать лечение.

— Просто? Боюсь, это будет совсем не просто, Аманда. Такое состояние может быть вызвано разными причинами. Шок. Болезнь. В данном случае все дело, скорее всего, в этом злосчастном падении, но, насколько мне известно, верных способов лечения здесь не существует.

— Но ведь это должно пройти, — с нажимом сказал Эштон.

— Весьма сожалею, Эштон, — пожал плечами доктор, — но сейчас сказать ничего нельзя. Может, через пару дней, когда она как следует отдохнет, память вернется. А может, понадобится больше времени... Не исключено также, что это необратимо. Только время покажет. Нам остается лишь ждать.

Девушка посмотрела на доктора-бородача. Все происходящее представлялось ей каким-то жутким кошмаром, из которого нет выхода.

— Вы, стало быть, считаете, что я на самом деле Лирин, только сама этого не осознаю?

— Эштон уверяет, что вы — Лирин Уингейт, — мягко произнес доктор Пейдж. — А нам сказать нечего, потому что мы никогда ее не видели.

Бросив неуверенный взгляд на Эштона, она обратилась к доктору:

— А что, этого человека зовут Эштоном?

— Он и есть Эштон, — заявила Аманда. — Уж в этом-то я уверена.

Молодая женщина повернулась к Эштону и с видимым испугом спросила:

— А вы уверены, что знаете, кто я?

— Разве человек может забыть собственную жену? — Эштон нежно посмотрел на нее своими карими глазами.

— Жена! — Само это слово потрясло ее. Она вдруг с ужасающей ясностью осознала, в какое положение ее поставила судьба. Если сказанное им — правда, это значит, что она замужем за совершенно незнакомым человеком. Дрожащей рукой она прикрыла глаза, как бы изгоняя из поля зрения самый его облик. — Но ведь я вас даже не знаю!

— Мадам, позвольте представиться. — Мягкий голос заставил ее прислушаться. Казалось, прошла целая вечность, пока его взгляд проникал в темные, потаенные глубины ее сознания. Затем он неожиданно рассмеялся и отвесил ей глубокий поклон. — Эштон Уингейт к вашим услугам, а это — он указал на двух дам, — моя бабушка Аманда Уингейт и ее сестра Дженнифер Тейт. А это, — он указал на негритянку, — наша экономка Уиллабелл. — Уже с более серьезным видом он продолжал: — Я уверен, тетя Дженни и Уиллабелл, как и бабушка, подтвердят мою личность. Они также скажут вам, что три года назад им стало известно о моей женитьбе на Лирин Сомертон.

Ее замешательство все возрастало. В том, что он говорил, заключалось некое противоречие, и она позволила себе высказать сомнение:

— Но если мы женаты три года и ваши родные живут здесь, в одном доме с вами, почему же они не узнают меня?

— Ну, это как раз понятно. Они никогда вас не видели.

Она удивленно подняла брови и задумалась, что потребовало от нее немалых усилий. Ожидая продолжения, она соображала, что за игру он затеял с ней. В конце концов, ведь он один только якобы узнал ее.

Эштон заметил ее сомнения и попытался рассеять их. Он не вполне понимал ее нынешнее состояние, однако же был уверен, что это та самая женщина, в которую он так безоглядно влюбился.

— Мы путешествовали на теплоходе, и на нас напали пираты. Завязалась схватка. Вы упали за борт, а я был ранен. Мои люди заметили, что вас нет, только когда я очнулся. Они обыскивали реку и берега целую неделю, но так и не обнаружили вас. Мы решили, что вы утонули.

— И вы пребывали в этом убеждении все три года? — спросила она.

— Только прошлой ночью я понял, что заблуждался.

Она не хотела тупо упрямиться, но вопросы все же оставались.

— А может, сэр, ваша жена действительно погибла, а я просто похожа на нее? Три года — долгий срок, за это время можно забыть, как человек выглядит.

— Эштон, милый, покажи ей портрет Лирин, — предложила тебя Дженнифер. — Может, это убедит ее.

Он кивнул, взял картину со стола и подержал ее перед глазами молодой женщины. Ее растерянный взгляд мало вдохновил его.

— И что, вот так я выгляжу? — смущенно спросила она.

— Милое дитя! — Аманда не могла прийти в себя от изумления. — Вы что же, хотите сказать, что сами не знаете, как выглядите? — Она взяла со стола небольшое ручное зеркало и протянула его девушке. Прошу вас, дорогая, — сказала она, радостно улыбаясь. — Конечно, падение оставило кое-какие следы у вас на лице, но все равно вы необычайно милы.

Взглянув в зеркало, девушка увидела совершенно незнакомое отражение. Царапины на лбу и щеках были знакомы, по крайней мере на ощупь, однако само лицо ни о чем ей не говорило. Она критически вгляделась в бледный, тонко очерченный овал лица. Светло-каштановые волосы, переливающиеся золотыми отблесками, беспорядочно рассыпались по плечам. Широко раскрыв темные ясные глаза, она вновь обратилась к портрету. Он убедительно свидетельствовал, что она находилась среди людей, которые знали ее до этого несчастного случая, определенное сходство с портретом несомненно существовало — тс же зеленые глаза под пушистыми ресницами, тот же тонкий нос, тот же мягко очерченный рот. Да, сходство несомненно, так что трудно отвергнуть притязания этого мужчины.

— Все это так неожиданно, — слабо прошептала она. Она вдруг ощутила сильную усталость и откинулась на мягкий пух подушек, подавив тяжелый вздох.

— Отдохните, дорогая, — сказал доктор Пейдж. — Здесь вам будет хорошо, о вас позаботятся.

Она вновь почувствовала на лбу прикосновение влажной повязки, наполовину прикрывшей ей глаза, в которых все еще ощущалась жаркая боль. Доктор резко встал.

— Аманда, вы, кажется, обещали накормить меня завтраком. — Он двинулся к двери, три женщины последовали за ним. У порога доктор оглянулся и, заметив тревогу в глазах молодого человека, сказал:

— Не задерживайтесь здесь слишком долго, Эштон.

Дверь без стука закрылась, наступила тишина. Оставшиеся в комнате вдвоем мужчина и женщина вглядывались друг в друга. Прищуренный взгляд женщины выражал полную растерянность. Приблизившись, Эштон посмотрел прямо в лицо, которое так долго преследовало его во сне и наяву, и ощутил непреодолимое желание обнять девушку, прижать к своей груди. С неимоверным трудом подавив это желание, он присел на край кровати и всего лишь взял ее за руку.

— Дорогая моя Лирин, я буду терпеливо ждать, пока ты поправишься. Я знаю, что ты — это ты, и с Божьей помощью ты тоже скоро это поймешь.

Медленно, словно боясь потревожить его, она освободила руку и натянула одеяло до самого подбородка.

— Вы называете меня Лирин, но имя это мне ничего не говорит. И голос, который его произнес впервые несколько минут назад, мне не знаком. Мне нужно подумать. — Ее мягко изогнутые брови сдвинулись. — Но думать мне трудно. Я устала, и болит голова. Доктор сказал, что мне надо отдохнуть... Вот я и отдохну. — Она не поняла, отчего хмурая тень пробежала по его лицу, и мягко прикоснулась к его ладони. — Я не знаю вас, Эштон. — На губах у нее заиграла неопределенная улыбка. — Может быть, это и впрямь мой дом. — Голос ее немного поднялся, придавая словам вопросительную интонацию. — А то, что вы говорите, — правда. В моем нынешнем состоянии я не могу категорически возражать. Если угодно, я готова откликаться на имя Лирин... до тех пор, пока, возможно, не пойму, что оно мне не принадлежит. — Она плотно сжала веки, так что вся комната слилась в единый, едва заметный фон, на котором выделялось только его лицо. — А теперь, Эштон, мне надо отдохнуть.

Он наслаждался ее красотой, и это смягчало боль, не отпускавшую его целых три года, пока он считал, что Лирин ему больше никогда не увидеть. Низко нагнувшись, он едва коснулся ее губами и вышел из комнаты. Он не видел, как, раскрыв свои зеленые глаза, она провожает его взглядом. Выйдя в коридор, Эштон прижал руку ко лбу, стараясь успокоиться. Постояв прислонившись к стене, он немного отдышался и медленной, но твердой походкой пошел в столовую, где были уже все остальные. Едва он вошел, бабушка подняла голову. Дав ему занять свое место во главе стола, она задала вопрос, давно вертевшийся у нее в голове:

— Я видела портрет и согласна, что у тебя есть серьезные основания считать, что эта девушка — Лирин, но скажи, дорогой, ты совершенно уверен в этом? Никаких сомнений, хоть малейших?

— Не могу представить себе, чтобы это была не Лирин, — вздохнул Эштон. — Глядя на нее, я вижу Лирин.

— Скажи, дорогой, а что ты знаешь о сестре Лирин? — спросила тетя Дженнифер.

Эштон ответил не сразу, занятый ветчиной, которую на серебряном подносе поставил на стол Уиллис.

— Ленора, скорее всего, живет сейчас на плантации на одном из островов Карибского моря. Когда я познакомился с Лирин, Ленора собиралась замуж, но вообще-то я точно не знаю, как сложилась ее жизнь после того, как они с отцом вернулись в Англию. Во всяком случае, никакой весточки я не получал.

Аманда отпила кофе из фарфоровой чашки.

— Ты должен признать, Эштон, что твоя скоропалительная женитьба доставила нам немало неприятностей. Я уж не говорю о Роберте Сомертоне, которому одновременно сообщили о замужестве и смерти дочери.

— Мы собирались все сделать как положено, гранмаман, — ответил Эштон, — но, как вам известно, случилась беда, и мы просто не успели.

— Это подводит меня к щекотливому делу, Эштон. Эта смерть. Отчего тебе понадобилось столько времени, чтобы узнать, что Лирин жива? Отчего она не старалась найти тебя? Где она была все это время?

— Марелда задавала мне те же вопросы.

— Ну что ж, нельзя не признать, что они законны, — сказала бабушка. — Разве амнезия дает рецидивы? И именно поэтому она не попыталась отыскать тебя? — Аманда повернулась к доктору Пейджу? — Что скажете, Франклин?

— Сомнительно. — Он бросил в чашку с кофе кусок сахара и прочистил горло, словно смущенный тем, что собирается сказать.

— Вам известно, что сумасшедший дом сгорел, но знаете ли вы, что администрация все еще недосчитывается нескольких пациентов?

Эштон удивленно поднял брови:

— Лэтем что-то говорил об этом вчера вечером. Но какое это имеет отношение к Лирин?

Доктор оперся локтями о стол и обхватил голову руками, застыв в почти молитвенной позе. Он знал, как глубоко переживает Эштон утрату молодой жены, и старался быть как можно деликатнее.

— Имея в виду обстоятельства, при которых произошел несчастный случай, скажем, близость сумасшедшего дома и то, что Лирин была полуодета, вы не допускаете возможности, что она бежала из этой обители скорби?

— Уж не хотите ли вы сказать, что моя жена безумна? — сухо спросил Эштон.

Натолкнувшись на каменный взгляд хозяина, доктор почувствовал себя крайне неуютно.

— Откуда нам знать, что случилось три года назад, Эштон? Последствия шока, который пережила Лирин, могли быть очень тяжелыми. — Доктор Пейдж видел, что на скулах у Эштона заиграли желваки, и понял, что вступил на опасную тропу. — Выслушайте меня, Эштон. Порой людей отправляют в лечебницу для душевнобольных по малейшим поводам или даже без оных. Это как если тебя хоронят заживо. Ты буквально загниваешь в этом жутком месте, а родные даже не знают, где ты.

Послышался стук каблуков, и Эштон предостерегающе поднял руку.

— Это Марелда. Я не хочу, чтобы она принимала участие в этом разговоре.

— Будьте покойны, Эштон, — откликнулся доктор. — Я помог этой девице явиться на свет и достаточно знаю ее, чтобы не давать ей в руки оружия.

— В таком случае мы понимаем друг друга, — сказал Эштон.

Шурша шелками, в комнату вошла темноволосая женщина. Она остановилась на пороге, давая присутствующим возможность полюбоваться тщательно продуманным туалетом. Довольная произведенным эффектом, она обошла вокруг стола, поцеловав обеих дам и послав сияющую улыбку хозяину. Завершив этот церемониал, она уселась рядом с ним.

— Ну, как самочувствие, Эштон? — спросила она и, не давая ему ответить, продолжила: — Поскольку доктор Пейдж здесь, вы все, полагаю, были наверху, у гостьи. — Она повернулась к Пейджу. — Ну и как ваша пациентка, доктор? Пришла в себя?

— Она все еще страдает от полученной травмы, — не сразу ответил Франклин.

— Но ничего серьезного, полагаю? — Марелда вложила в свои слова изрядную дозу яда.

— Только время покажет.

Марелда была явно не удовлетворена лаконичными ответами доктора и обежала взглядом присутствующих, особенно задержавшись на Аманде и тете Дженнифер.

Последнюю начало тяготить молчание, и она попыталась объяснить:

— Франклин имеет в виду, что у Лирин что-то сделалось с памятью и понадобится время, чтобы она восстановилась.

Взгляд Марелды сделался холодным и тяжелым.

— Лирин? — Она изобразила улыбку, но теплоты в ней было не больше, чем в леднике. — Я полагаю, что у нее хватает памяти, чтобы объявить себя женой Эштона, а все остальное она благополучно забыла.

Эштон поднял чашку и, пока Уиллис наполнял ее черной дымящейся жидкостью, сознательно не реагировал на слова Марелды. Затем он неохотно обернулся к ней:

— Да нет, даже и этого Лирин не вспомнила. Мне пришлось сказать, как ее зовут.

Марелда ощутила острый укол ревности и с трудом выдавила из себя подобие сочувствия:

— Вы хотите сказать, что она забыла свое имя? Но ведь так не бывает.

Тонкие губы Аманды скривились в улыбке:

— Не расстраивайтесь, Марелда. Франклину раньше не приходилось иметь дела с такого рода пациентами.

— По-моему, все это выдумки, и могу понять, зачем они понадобились. Забыть собственное имя. Что за чушь!

— Не такие уж выдумки, как вам кажется, Марелда, — сказал доктор Пейдж. — По крайней мере, медицина имеет специальное название для этой болезни. Пусть амнезия встречается не слишком часто, тем не менее она существует.

— А почему вы уверены, что это... как там... амнезия? — возразила Марелда. — То есть я хочу сказать, она, возможно, притворяется.

Доктор лишь слегка пожал плечами:

— Конечно, ни в чем нельзя быть до конца уверенным, но я не вижу причин, зачем бы ей притворяться.

— А вы и не увидите, если ей достанет ума. — Заметив, что Эштон весь напрягся, Марелда решила, что надо немного сбавить тон. — Впрочем, может быть, девушка и впрямь больна.

— Пока у меня нет никаких оснований не верить ей, — сказал доктор Пейдж, кладя руки на стол и поднимаясь с поклоном. — Я должен попросить прощения. После такого отличного завтрака так и тянет в сон, особенно если учесть, что прошлую ночь я не спал. Подремлю немного по пути домой. Попозже заеду посмотреть, как там Лирин. Пусть спит побольше да ест пообильнее. Это все, что я могу пока посоветовать.

Эштон поднялся вслед.

— Мне надо как следует все обдумать. Пожалуй, придется съездить в Натчез и порасспросить кое-кого, хотя особого смысла в этом я не вижу.

— Надеюсь, все обойдется, Эштон, — серьезно сказал доктор.

Марелду шокировало то, что Эштон не нашел нужным поделиться с ней планами, и она не устояла перед искушением съязвить:

— Вы что же, собираетесь оставить этот драгоценный цветок в одиночестве?

Эштон слегка повернулся к ней и сказал с насмешливой улыбкой:

— Моя дорогая Марелда, я совершенно уверен, что, пока меня не будет, вам в Бель Шен уделят должное внимание, но если вы настаиваете...

Стрела попала в цель, и, почувствовав ее жало, Марелда высокомерно парировала:

— Мой дорогой Эштон, я имела в виду ту, что сейчас лежит наверху.

— Прошу извинить меня, Марелда. — Он коротко ей поклонился и последовал за доктором Пейджем.

В их отсутствие Марелда нетерпеливо накинулась на еду. Насытившись, она вздохнула:

— Ну почему Эштон не хочет прислушаться к голосу разума?

— К голосу разума? — Тетя Дженнифер была явно смущена. — Что вы хотите сказать?

Марелда указала рукой на потолок.

— Эштон приводит домой незнакомую бродяжку. — Не обращая внимания на удивленные возгласы женщин, Марелда продолжала свою речь: — Он укладывает ее в прекрасную кровать и обращается, как с дорогой гостьей. — В голосе ее слышалось все больше раздражения. — А затем на полном серьезе утверждает, что это его жена.

Тетя Дженнифер сразу встала на защиту внучатого племянника.

— Дорогая, вы же понимаете, что, не будь Эштон совершенно уверен, он бы никогда не стал утверждать, что это его жена.

— А я утверждаю, что это авантюристка, внешне похожая на его жену, — заявила Марелда.

— Как бы там ни было, — сказала Аманда, — она сильно пострадала и заслуживает хотя бы нескольких дней покоя.

Марелда драматически воздела руки, посмотрела на потолок и воззвала к какой-то потусторонней силе:

— О злая судьба, сколько еще ты будешь терзать меня своими когтями? Разве недостаточно, что меня однажды уже отодвинули в сторону? Неужели я заслуживаю двойного или даже тройного наказания? Сколько же еще можно терпеть? — Ее голос прервался от подавленного рыдания, и, закрыв глаза, она сжала голову руками, не заметив тревожного взгляда, который кинула тетя Дженнифер в сторону сестры. Та подняла руки, изображая аплодисменты.

— Марелда, дорогая, вы никогда не думали о сцене? — спросила Аманда. — Вы так талантливо изображаете переживания.

Несколько обескураженная, Марелда откинулась на спинку стула и надула губы:

— Вижу, я здесь единственная, кого эта бродяжка не смогла обвести вокруг пальца.

В глазах Аманды вспыхнула искра. Она подняла взгляд на Марелду, а руки ее задрожали от подавляемого гнева:

— Прошу воздержаться от подобного рода высказываний применительно к этой девушке. Судя по всему, вы оскорбляете жену моего внука, и вам следует знать, что верность семье для меня превыше всего, даже превыше нашей дружбы, Марелда.

Пусть охваченная стремлением разоблачить несправедливость, ей лишь одной видную, Марелда не могла не заметить, что рискует потерять ценного союзника. Такой глупости она не сделает. Она приложила ладонь к глазам и жалобно произнесла:

— Я просто боюсь думать, что у меня снова отнимут Эштона. Оттого, должно быть, и болтаю всякие глупости.

Аманда про себя согласилась с этим, но решила сменить тему, чтобы не спровоцировать второй акт театрального действа.

Экипаж Уингейта свернул с ухабистой, покрытой лужами дороги на подъездную аллею, которая упиралась в широкие проржавевшие ворота. За ними лежали тлеющие руины сумасшедшего дома. Навес над входом в искалеченное здание едва держался, представляя явную угрозу для любого, кто рискнет приблизиться. Не менее опасны были почерневшие от дыма стены. Когда рухнула крыша, обнажились острые кирпичные зазубрины. Второй этаж представлял собой сплошную выжженную пустоту. Зияли черные глазницы выгоревших окон. Деревья, тесно обступившие кирпичный дом, были словно перерезаны пополам и напоминали гигантских плакальщиков в черном, склонившихся над склепом. Вокруг все еще вились, постоянно меняя направление, струи густого дыма, словно не желая расставаться с покрытым сажей остовом.

На дворе, как временное жилище для обездоленных, были разбиты палатки, а двое слуг натягивали парусиновый навес над дворовой кухней. Неподалеку от сгоревшего дома развели костер, который едва обогревал слуг, не говоря уж об обитателях палаток. Несколько несчастных как завороженные вглядывались в пламя. Их удерживала на безопасном расстоянии внушительных размеров надзирательница с суровым лицом, которая в качестве символа власти использовала длинный ивовый хлыст. Она угрожающе размахивала им, порой задевая тех, кто, раздобыв где-то миски, приходил к раздаче пищи. Они растерянно и покорно отступали в сторону, присоединяясь к тем, кто бессмысленно кружил по двору, ни на что не обращая внимания. Других, буйных, привязали к тяжелым столбам, врытым в землю.

Увиденное произвело на Эштона тяжелое впечатление. Несчастные явно находились во власти служителей, которые могли с ними обращаться как заблагорассудится. Врагу такой участи не пожелаешь. Он испытывал настоящее отвращение к надзирательнице с ее оружием власти и раздумывал, не призвать ли ее к порядку, прежде чем заняться своим делом.

Он вышел из экипажа и вместе с Хирамом принялся выгружать корзины с едой, платьем и посудой. Кто-то из служителей побежал открыть калитку. За ним неверной походкой последовало несколько пациентов, по виду — детей. Похлопывая Эштона по спине, они приветствовали его, как приятеля, которого давно не видели. Он дал каждому по корзине, а служитель направил их к кухне.

— Скоро еще пришлем, — сказал Эштон седовласому санитару. Тот выглядел бесконечно изможденным и озабоченным и, казалось, совершенно не замечал, что все руки у него были в ожогах. — Вы бы лучше позаботились о своих руках.

Санитар посмотрел на обожженные места, словно только что заметил их, и равнодушно пожал плечами.

— Да они не болят, сэр. А большинство этих бедняг нуждается в постоянном уходе. — У него было раскатистое, на ирландский манер, «р». — Вот накормлю их, уложу спать, тогда и собой займусь.

Эштона передернуло, когда он услышал, как просвистел хлыст, настигший очередную жертву, и не удержался от иронического замечания:

— К тому времени на ваших подопечных живого места не останется.

Санитар озабоченно проследил за взглядом Эштона; надзирательница как раз снова подняла хлыст.

— Мисс Гюнтер, — сердито закричал он. — Вы что, не соображаете, как они вас отделают, если только разозлятся по-настоящему? А поскольку вы упорно не желаете меня слышать, я, пожалуй, отвернусь.

Словно не веря своим ушам, надзирательница неохотно отбросила хлыст. Удовлетворенный санитар вновь посмотрел на Эштона и протянул ему руку.

— Меня зовут Питер Логан, сэр. Я здесь работаю около года и сейчас, когда мы недосчитались двоих служителей, меня оставили за главного, к большому неудовольствию мисс Гюнтер. — Он печально пожал плечами. — Я всегда старался хоть немного помочь этим беднягам.

— Вы имеете представление, как все это произошло?

Питер Логан заправил выбившийся подол рубахи, которая была ему явно велика, в брюки, помолчал немного и сказал:

— Точно не скажу, сэр. Мы все спали, кроме старины Ника, который делал ночной обход. А сейчас он где-то в бегах, в лесу, должно быть.

— Кто-нибудь погиб? — спросил Эштон, глядя, как от почерневшего остова дома поднимаются струйки дыма.

— Мы тут посчитали и выяснили, что не хватает с полдюжины больных. Ну и Ник. И еще один санитар исчез сегодня утром. Наверное, он не мог вытерпеть, что так много психов свободно разгуливают по двору, и решил, что лучше дать деру. — Питер помрачнел. — Конечно, надо еще покопаться в золе, тогда будем знать точно.

Эштон криво улыбнулся.

— Я бы предпочел знать, что все убежали.

— Так мало кто считает, сэр. Как хорошо, что в мире есть еще добрые души, это согревает сердце.

— Кто-нибудь жалуется? — спросил Эштон.

Питер коротко рассмеялся и покачал головой.

— Пожалуй, только один, сэр. Сегодня утром сюда заявился некий мистер Тич. Он расспрашивал, может, кто убежал в Натчез или другие города в округе и что от них можно ожидать добрым людям.

— Боюсь, Хорэс Тич только и знает как всем досаждать своими дурацкими предположениями.

Служитель украдкой огляделся, наклонился к Эштону и зашептал:

— Как я вижу, вы, сэр, человек правильный, так что можно сказать вам кое-что, что покажется вам интересным, да и шерифу тоже, когда он появится. — Питер постучал согнутыми пальцами по шелковой рубашке Эштона. — Я кое-что подозреваю, сэр. Там, где не все сгорело, я нашел несколько запалов. Мне кажется, сэр, это не был несчастный случай, кто-то нарочно хотел причинить зло этим несчастным. И еще... Вчера я сам мыл пол в дворовой кухне, а когда пришел туда сегодня утром, нашел на полу перед печкой пятна крови и какие-то следы, словно кого-то волокли. Кочерга провалилась между половицами, и со стола исчез большой нож. Мне кажется, что здесь что-то не так, сэр, хотя, конечно, с уверенностью сказать не могу. И вы первый, с кем я говорю об этом.

— Шериф — мой друг. И ему, несомненно, будет интересно послушать вас. Если это был поджог, преступника надо разыскать и заставить ответить.

— Ну, кем бы там этот подонок ни был, ему следовало получше замести следы. А так у шерифа будет на что посмотреть.

Взгляд Эштона остановился на жалких фигурах, сгрудившихся вокруг костра. Он обратил внимание, что там были и женщины.

— Безумие — это несчастье, которое настигает не одних только мужчин, — коротко заметил Питер. — Оно не щадит никого... даже детей.

Эштон обещал доктору Пейджу разузнать насчет Лирин, но слова застревали у него в горле. Чувство было такое, словно, задавая такие вопросы, он предает ее.

— А женщины среди тех, кого вы недосчитываетесь, есть?

— Да, одна вроде есть, сэр, хотя в точности не скажу. Да и кто скажет? Может, сначала она испугалась, а потом прибежала назад. — Питер помолчал и задумчиво пожевал губами. — Она такая странная, знаете ли... Не то чтобы она была так уж плоха... Но временами становилась буйной — чуть на людей не бросалась.

Эштон похолодел. Трудно сказать, отчего Лирин так разнервничалась, когда он уходил из ее комнаты. Он повторял себе, что должна быть какая-то определенная причина, но дальнейшие расспросы страшили его.

— За ней присматривала служительница, которая исчезла после пожара, — к великому облегчению Эштона, Питер заговорил сам. — Иногда она приносила ей разные безделушки — гребешки или что там еще. Когда она была в норме, на нее было даже приятно посмотреть.

— А молодая она? — Эштон ждал ответа, затаив дыхание, хотя затруднился бы объяснить, что ему, собственно, до этой женщины. Ведь они говорят явно не о Лирин.

— Пожалуй, что молодая, сэр. Но вы ведь знаете, такие места старят человека. Во всяком случае, цвет волос у нее был натуральный...

— И какой же именно?

— Рыжеватый, если не ошибаюсь.

Эштон глядел на собеседника, чувствуя, как у него в животе холодеет от страха. Усилием воли он заставил себя переменить тему, не желая возбуждать подозрений слишком подробными расспросами.

— И что же вы собираетесь теперь делать?

— Да точно не знаю, сэр. Говорят, можем перебраться в Мемфис, но как — ума не приложу.

— Ну, это дело поправимое, — подумав, сказал Эштон и, перехватив удивленный взгляд Питера, добавил: — Я могу организовать, чтобы их доставили туда пароходом. Один сейчас как раз в порту.

Питер казался потрясенным таким великодушием.

— Правда, сэр? Вы действительно готовы сделать это для них? — Он махнул в сторону несчастных, сгрудившихся у костра.

— До нынешнего дня я о них и не думал. Но теперь хочется сделать что-нибудь более существенное, чем просто прислать корзину с едой и вещами.

Питер широко улыбнулся.

— Если вы это всерьез, сэр, то не знаю, как и благодарить вас. Мы в любой момент готовы тронуться, только скажите.

— Я скажу, чтобы все приготовили, и дам вам знать. Много времени это не займет, два-три дня. Пароход должен разгрузиться и принять новый груз.

Питер поглядел на времянки, которые появились здесь только сегодня утром.

— Эти палатки мне удалось достать у железнодорожников, но они велели возвратить их еще до конца месяца. А что делать после, ума приложить не мог. А теперь Бог услышал мои молитвы. Не знаю, как и благодарить вас, сэр.

Эштон подал Питеру руку и вернулся к экипажу. Откинувшись на спинку сиденья, он глубоко вздохнул. Наверное, для всех будет лучше, если Питер Логан доставит своих несчастных пациентов в Мемфис. Тогда можно быть уверенным, что он никогда не увидит Лирин.

Солнце уже садилось, отбрасывая последние косые лучи, когда Эштон, закончив свои дела в Натчезе, вернулся домой. О его прибытии звонком возвестила Луэлла Мэй. Марелда бегло взглянула в зеркало и надушила своими любимыми духами виски и волосы за ушами. Она была преисполнена решимости отвлечь, насколько возможно, Эштона и оставаться у него дома столько, сколько понадобится для того, чтобы не упустить своего или того, что она считала своим. Как только соперница запустит в Эштона все свои когти и тот до конца уверится, что это его жена, игра будет проиграна. Приглашений в Бель Шен будет все меньше и меньше, Эштон превратится в любящего мужа, и, судя по предыдущему опыту, никакой другой женщине не привлечь его внимания.

Выйдя из комнаты, Марелда двинулась по коридору, но почти тут же остановилась в тени под балюстрадой, услышав негромкие голоса в прихожей. В гостиной появился Эштон, сопровождаемый Уиллисом и Луэллой Мэй, с перевязанными лентами коробками в руках. Увидев на них марку модного магазина, Марелда ощутила новый укол ревности. Эштон явно собирался как следует приодеть свою так называемую жену.

— Миссис Лирин спит, мистер Эштон, — сообщила Луэлла Мэй. — Она почти не просыпалась, как вы уехали. Приходил доктор Пейдж и сказал, что она ужас как устала.

— Ну что ж, не буду ее тревожить, — сказал Эштон и велел сложить коробки у буфета. — Уиллабелл потом отнесет их ей.

Луэлла Мэй сделала, как было сказано, не удержавшись от соблазна потрогать шелковую ленту.

— Вы, должно быть, красивые вещи ей купили, мистер Эштон.

— Только самое необходимое, а после мисс Гертруда пришлет все остальное. Наверное, в конце недели. — Он приподнял крышку одной из коробок поменьше и жалобно улыбнулся. — Черт, в магазине мне действительно так казалось — только самое необходимое.

Слуги ушли, а Марелда, поправив прическу, готовилась перехватить Эштона, когда он поднимется на второй этаж. Но едва он преодолел несколько ступенек, как откуда-то из задней части дома послышался голос. К разочарованию Марелды, Эштон повернулся и быстро пошел назад. В гостиной появился здоровенный негр. Они с Эштоном обменялись сердечными приветствиями, что свидетельствовало о тесной дружбе.

— Джадд! Рад тебя видеть, старина.

— Добро пожаловать домой, сэр.

Наблюдая за происходящим из своего укрытия наверху, Марелда невольно скривила губы. Она не могла понять этой близости и поклялась себе, что, если ей когда-нибудь придется стать хозяйкой Бель Шен, она уж позаботится, чтобы найти другого управляющего и положить конец этой дружбе. Нельзя допускать такой фамильярности со слугами.

— Меня беспокоит весенний сев, — сказал Эштон, — надо бы кое-что обговорить. Есть идеи.

— Вы, наверное, идете к миссис Лирин, сэр. Я могу прийти попозже, — предложил Джадд.

— Луэлла Мэй сказала, что она спит, не хочу тревожить ее. Пошли ко мне в кабинет, потолкуем. Ты, наверное, слышал об этой беде...

С этими словами Эштон ушел в сопровождении слуги, оставив Марелду задыхаться от ярости. Ясно стало, что, если она хочет поговорить с хозяином дома наедине, придется подождать.

Но дождаться его было нелегко. Эштон целиком погрузился в подготовку рейса в Мемфис и порой возвращался домой поздно, когда семья уже кончала ужинать. Пока судно разгружалось после рейса к устью Миссисипи, Эштон пустил слух, что предполагается небольшая увеселительная прогулка вверх по реке. Но если у здешних плантаторов или купцов есть нужда отправить груз, то место найдется. Сразу посыпались заказы, и новые товары загружали в трюмы, едва успев разгрузить старые. Судя по всему, рейс убыточным не будет.

Перед ужином Уингейты обычно собирались в гостиной. Болтали о разных пустяках. Потягивали щербет или что-нибудь покрепче. Вышивали. Наигрывали на клавесине. Иногда в тишину дома врывался низкий звук виолончели — играли то дуэтом, то, как вот сейчас, соло. Услышав звуки музыки, Марелда заметно приободрилась, ибо знала, что во всем доме только Эштон умеет играть с таким чувством. Это был многосторонне одаренный человек, который старался делать все как можно лучше.

Марелда остановилась в холле у зеркала и бросила на себя последний оценивающий взгляд. Черные волосы были уложены так, чтобы наиболее эффектно подчеркнуть ее несколько вызывающую красоту: они сбегали крупными волнами, собираясь внизу в локоны. В надежде, что Эштон появится за ужином, Марелда надела темно-красное платье из тафты и теперь, поняв, что не ошиблась, удовлетворенно улыбнулась. Да, лучшего выбора, решила она, быть не могло. На внутренней части лифа в платье была вшита накладка, что увеличило ее небольшой бюст, придавая весьма соблазнительный вид. Корсаж был явно тесен для такого пышного тела. Взгляд любого мужчины хочешь не хочешь упадет на такое декольте, а поскольку Эштон был неравнодушен к таким вещам, Марелда надеялась произвести на него должное впечатление. Конечно, ее вид шокирует двух пожилых дам, но ей-то что, лишь бы добиться своего, лишь бы заполучить Эштона. Она не собирается просто смотреть, как рыжая пользуется своим болезненным состоянием.

Марелда неслышно подкралась к комнате своей соперницы и прижалась ухом к двери, пытаясь понять, что происходит внутри. Она расслышала голос Уиллабелл, но та говорила слишком тихо, так что слов разобрать было нельзя. Впрочем, это не имело значения. Трудно ожидать, что эта ленивая потаскушка поднимется с кровати и спустится в столовую. Вот уже неделю она не выходит из комнаты, похоже, наслаждаясь своей беспомощностью.

— Идиотка! — самодовольно ухмыльнулась Марелда. — Пока она занимается своими болячками и прохлаждается на мягкой постели, я времени терять не буду. Эштон еще десять раз подумает, называть ли эту бродяжку своей женой.

Спускаясь по лестнице, Марелда весело напевала. Она буквально вся светилась, предвкушая близкую встречу с Эштоном. В конце концов, она красивая женщина, да и с мужчинами знает как обращаться, опыт есть. Пофлиртовать она любила, но границы никогда не переступала, сохраняя целомудрие. У Марелды была репутация недоступной красавицы. Не то чтобы она избегала любовных приключений, но в решающий момент всегда останавливалась, сохраняя себя для Эштона.

Желая произвести своим появлением максимальный эффект, Марелда замедлила шаги у самой гостиной и стала у двери так, чтобы все видеть и при этом самой оставаться незаметной. Аманда и тетя Дженнифер сидели у камина и, прислушиваясь к звукам музыки, вышивали. Эштон — поближе ко входу и, казалось, целиком был поглощен игрой. Взгляд у него был немного отрешенный, словно он думал о чем-то своем, а о чем именно, Марелда до конца понять не могла. Неужели не может забыть ту, что наверху? Этого допустить нельзя.

— Добрый вечер, — приветливо окликнула она присутствующих, и все взоры немедленно обратились к ней. Эштон резко оглянулся, смычок его замер. Тетя Дженнифер подняла голову, глаза ее расширились от удивления, и тут же она сморщилась от боли, уколовшись иголкой. Посасывая палец, она хмуро посмотрела на молодую женщину.

— Боже мой, — выдохнула Аманда, прижимая руки к груди и откидываясь на спинку кресла.

Только Эштон отнесся к появлению гостьи вполне спокойно и, встав, приветствовал ее с легкой усмешкой.

— Добрый вечер, Марелда.

Девушка кивнула на клавесин:

— Можно присоединиться к вам?

— Разумеется, — вежливо кивнул Эштон, в свою очередь указывая на инструмент. Подождав, пока она устроится, он снова опустился на свое место. Она пробежалась по клавишам, разминая пальцы, и кивнула ему — можно начинать. Вновь поплыла музыка, заполняя весь дом своими чарующими звуками. Но тут вступил клавесин, заглушая виолончель своим резким звучанием и то забегая на такт вперед, то опаздывая. Тетя Дженнифер поморщилась от этой какофонии и при всем старании сосредоточиться на вышивке все же еще несколько раз укололась. Аманда, нахмурившись, отвернулась, но от Эштона не укрылось, как она укоризненно покачивает головой, словно стараясь придать музыке нормальный темп. Он подавил улыбку и из сострадания к пожилым дамам остановился. Эштон неспешно принялся натирать канифолью смычок и перебирать струны, как бы недовольный собственным исполнением. Ожидая, пока он покончит с этим, Марелда поднялась и направилась к буфету, где на серебряном подносе стояла целая шеренга графинов. Повернувшись спиной к Эштону, она взяла бокал, налила немного бренди и вернулась к мужчине, ради которого пришла сюда.

Аманда обеспокоенно взглянула на Марелду, только тут заметив, кажется, ее слишком низкое декольте. Она вся вспыхнула при виде этой бесстыдной демонстрации женских прелестей. Прозвенели большие дедушкины часы, и у Аманды появился хороший повод отвлечься.

— Куда там запропастилась Уиллабелл? Обычно она в это время бегает взад-вперед и ругает поваров за медлительность.

— Так она, должно быть, как раз на кухне, доводит Берту до белого каления, — небрежно откликнулся Эштон.

Была затронута тема, которая всегда вызывала у Марелды раздражение.

— Вы слишком много позволяете своим людям, Эштон. Уиллабелл распоряжается здесь, как у себя дома.

Эштон нарочно извлек из виолончели скрежещущий звук, заставив Марелду отступить на шаг и, делая вид, что целиком поглощен настройкой, приложил ухо к струнам.

Но Марелду было не так легко сбить.

— Вы слишком разбаловали слуг. Вы так обхаживаете их, что можно подумать, будто это члены семьи.

— Я не обхаживаю их, Марелда, — спокойно, но твердо ответил Эштон, — однако же, заплатив за них немало денег, считаю, что не должен обесценивать покупку плохим обращением.

— Говорят, вы даже платите им за работу, и через несколько лет они могут выкупить себе свободу. А вам известно, что говорит закон об освобождении рабов?

Эштон медленно поднял взгляд и равнодушно посмотрел на вызывающее одеяние Марелды.

— Рабы, которые превыше всего ценят свободу, меня просто не интересуют. При первом же удобном случае они сбегут, а наказание цепями сделает их попросту бесполезными. Если кто-нибудь хочет от меня уйти, пусть отработает цену, за него заплаченную, — и милости просим. Вот и все, и никаких законов я не нарушаю.

— Еще удивительно, что у вас вообще есть слуги.

— По-моему, мы уже говорили о процветании Бель Шен. Нет смысла возвращаться к этому предмету. — Оборвав разговор, Эштон вновь провел смычком по струнам. Они запели. Он весь погрузился в музыку, постепенно избавляясь от раздражения и обращаясь мыслями к Лирин. По дороге в гостиную он остановился у дверей, но лишь для того, чтобы услышать от Уиллабелл, что его жена нездорова. Ему хотелось увидеть ее, но, поскольку это не удалось, он сделался задумчив, размышляя о том, когда же Лирин перестанет от него скрываться и согласится с тем, что она — его жена.

Он оглянулся и на миг ему показалось, что на пороге возникло видение. Движения его замедлились, он почти перестал дышать. Со струны сорвался последний умирающий звук, и гостиная неожиданно погрузилась в тишину. Это было видение, то и дело возникавшее в его сознании последние три года, но теперь оно приобрело на редкость реальные формы.

— Лирин! — Произнес он это имя вслух или оно только мелькнуло у него в сознании?

Марелда от удивления резко обернулась и пролила бренди на юбку. Увидев на пороге соперницу, она тихонько застонала, буквально ощутив дрожь в коленях.

Рядом с Лирин, готовая в любой момент прийти на помощь, стояла, широко раздвинув губы в улыбке, Уиллабелл, явно гордая спектаклем и своим участием в нем. Экономка раз и навсегда решила, что Лирин — жена хозяина и, следовательно, — хозяйка, а раз так, нужно сделать все, чтобы она заняла подобающее ей место.

Эштон живо поднялся на ноги, чувствуя, как начинает биться сердце. Он впитывал красоту жены, каждую черточку ее облика. Рыжие волосы свободно сбегали волнами вниз, оставляя открытым лицо. От них было глаз не отвести, как и от платья, которое плыло как бледно-розовое облако. Длинные пышные рукава были сделаны из чистого шелка и заканчивались манжетами из штапеля в тон ожерелью на шее. Из узкой горловины поднимались высокие рюши, придававшие Лирин несколько чопорный вид, но Эштон знал, что плоть, скованная корсажем, — это женская плоть. Хоть путь до гостиной дался ей нелегко и она немного побледнела, Лирин представляла собой воплощение женской красоты. О Марелде Эштон теперь и думать забыл, словно в комнате не было никого, кроме него и Лирин. Их глаза встретились и застыли, прикованные друг к другу. Он не видел ничего, кроме чудесного лица и низвергающихся из ее чудных глаз двух изумрудных водопадов, грозивших подхватить и унести его.

На губах у Лирин заиграла смущенная улыбка, но смотрела она по-прежнему только на Эштона, хотя обращалась ко всем.

— Уиллабелл сказала, что я могу отужинать вместе с вами, — произнесла она извиняющимся тоном. — Но мне бы не хотелось навязываться, так что, если у вас другие планы, я вполне могу перекусить у себя в комнате.

— Ни за что! — загремел Эштон, отставляя виолончель и протягивая ей руку. — Уиллабелл, скажи, чтобы поставили еще один прибор.

— Не нужно, сэр. — Видя, что заботу о ее подопечной взяли на себя другие руки, экономка широко улыбнулась и вышла, добавив напоследок: — Все уже сделано. Да, да, сэр, все сделано.

— Пожалуйста... — Лирин улыбнулась в ответ на улыбку Эштона. — Я слышала, вы играли. Поиграйте, пожалуйста, еще.

— Только вместе с вами, — ответил он.

— Вместе? — растерянно спросила Лирин.

Эштон кивнул на клавесин. Она сразу же запротестовала.

— Но я же не умею... или, по крайней мере, мне кажется, что не смогу.

— Попробуем, может, вспомните. — Эштон подвел ее к клавесину и, пока она усаживалась на обшитый мягкой тканью стул, бегло пробежался по клавишам. Она робко положила пальцы на клавиатуру и повторила мелодию. Рассмеявшись от удовольствия, она посмотрела на него. Все так же улыбаясь, он взял еще несколько аккордов, она охотно воспроизвела их. Он нетерпеливо отодвинул ногой подол ее длинной юбки, и Лирин быстро подвинулась, уступая ему место рядом с собой. Они сыграли короткий дуэт, Лирин на верхних регистрах, Эштон — на басах. К ее удивлению, Бог весть откуда сами собой выплыли забавные стишки, и она весело их пропела. Под конец они оба рассмеялись, и, когда он обнял ее за талию и привлек к себе, это получилось приятно и естественно.

— Это было прекрасно, мадам. Благодарю вас.

— А я вас, сэр, — весело ответила она.

Марелда буквально зубами скрежетала видя, как идут прахом столь тщательно подготовленные планы. Ее прямо тошнило при виде их. Было так унизительно сидеть здесь, демонстрируя свои прелести, и сознавать, что тебя не замечают, что видят только эту огненно-рыжую девчонку. Если бы не самолюбие, она бы поднялась и вышла из комнаты.

Чувства Марелды разделяли далеко не все. Аманда, например, была рада появлению Лирин; как и у Эштона, у нее поднялось настроение. Увидев, как эти двое подходят друг другу, Аманда перестала обращать внимание на вызывающий наряд Марелды. Лирин была столь же красива и женственна, сколь привлекателен и мужествен был Эштон, и они выглядели особенно эффектно по контрасту друг с другом. Право, это безупречная пара.

Аманда с сестрой обменялись довольными улыбками: слов не надо, и так все ясно. Обидно только, что нового члена семьи, Лирин, пришлось ждать так долго.

Пригласили к ужину, и Эштон усадил жену на место хозяйки дома, напротив себя. Марелде пришлось идти в столовую в одиночестве и, следуя за хозяевами, она испытала острый укол ревности при виде того, как Эштон обнимает жену за тонкую талию и легонько поглаживает ее. Раздраженно отмахнувшись от Уиллиса, который пытался помочь ей сесть, Марелда остановилась у своего места в ожидании, пока Эштон отодвинет стул. Когда он наконец подошел к ней, она якобы случайно уронила салфетку и не торопилась поднять ее, ожидая, что это сделает Эштон. Тогда, нагибаясь, он лучше увидит ее обнаженную грудь. Пожилые дамы только входили в столовую и пропустили представление, но Лирин наблюдала его с начала до конца и убедилась, что Уиллабелл говорила правду. Марелда явно собиралась заарканить Эштона и в средствах не стеснялась.

Но Эштон не прельстился соблазнительной картиной, он просто наклонился за салфеткой, поднял ее, положил этот лоскуток тонкой материи рядом с тарелкой Марелды и оглянулся на Лирин. Поймав ее взгляд, он едва заметно повел бровями, не видя иного способа успокоить ее в присутствии других.

— Как хорошо, что вы наконец с нами, дорогая, — сказала Аманда, остановившись рядом с Лирин и ласково поглаживая ее руку.

— Да, да, замечательно, — поддержала ее тетя Дженнифер.

Лирин была тронута. Почувствовав, как увлажняются глаза, она благодарно улыбнулась:

— Спасибо.

Марелда не находила себе места. Она старалась убедить себя, что за показной застенчивостью и скромностью Лирин скрывается изощренное хитроумие, и при этом неотрывно следила за ней взглядом, словно змея, готовая броситься на свою жертву. И все же она никак не могла прицепиться к чему-то определенному. Ее нестерпимо жгла мысль, что отныне так и будет — маленькая чертовка всегда будет в центре внимания, а ее никто и замечать не будет. Она не могла не видеть, что и семья, и прислуга воспринимают рыжеволосую Лирин как жену Эштона.

К концу трапезы Лирин ослабела и, зная по опыту, что вот-вот совсем расклеится, извинилась и собралась уходить. Эштон, игнорируя призывный взгляд Марелды, последовал за ней. От долгого сидения у Лирин затекли ноги, и она передвигалась медленно и неуверенно. Заметив, как трудно ей идти, Эштон остановился, чтобы поднять ее на руки. При этом он заметил, как лицо ее на миг исказила гримаса.

— Извините, — участливо сказал он. — Я сделал вам больно?

— Нет-нет, все в порядке, — поспешила она успокоить его. — Это просто ушиб на спине. — Обняв Эштона за шею, Лирин уютно устроилась у него на руках, щеки ее слегка заалели. Прикасаясь к нему, она остро ощущала его мощное тело и источаемый им мужской запах. Лирин начала понимать, почему Марелда так цепляется за этого мужчину. По правде говоря, быть женой такого человека было приятно во всех отношениях.

Эштон нахмурился, вспомнив, что Уиллабелл уже говорила ему об этом шраме на спине Лирин.

— А откуда он у вас?

— Наверное, ударилась, падая с лошади, — слегка пожала плечами Лирин.

— А Уиллабелл думает, что вас кто-то ударил. Не можете припомнить, как это случилось?

— Нет. Да и кому это могло прийти в голову?

— Не возражаете, если я взгляну на это место? — спросил он. Встретив ее удивленный и несколько смущенный взгляд, он успокаивающе добавил: — Только чтобы удовлетворить свое любопытство, дорогая.

— Точно не скажу, но, кажется, мне приходилось слышать от мужчин более убедительные объяснения, — лукаво улыбнулась Лирин.

— Разумеется, я не забыл, мадам, какая красивая у вас спина, — в свою очередь улыбнулся он. — Так что нельзя упрекать меня, что я ищу предлог посмотреть на нее. — Остановившись у двери, он толкнул ее ногой и переступил через порог. — Я ваше тело наизусть знаю. — Взгляд его скользнул вниз, остановившись на ее груди. От этого взгляда у нее дыхание перехватило. — У вас мягкая кожа, вы сама женственность...

Лирин поспешно перевела разговор в более безопасное русло.

— Боюсь, я испортила вам вечер; неловко, что вам пришлось оставить семью и гостью.

— Напротив, любовь моя, я только признателен, что у меня появился предлог уйти.

Она бросила на него быстрый взгляд, не удержавшись от мягкой насмешки:

— А мне казалось, вам нравится эта игра.

Эштон снова посмотрел на грудь Лирин, и глаза его вспыхнули.

— Мне случалось испытывать большее удовольствие, особенно в вашем присутствии...

Под его ищущим взглядом у нее напряглось все тело, словно по нему пробежала электрическая искра. На щеках выступила краска.

— Мне кажется, вы можете уже отпустить меня...

Подавляя острое желание, Эштон вновь повел себя как благовоспитанный джентльмен. Он бережно положил жену на кровать, застланную свежим покрывалом.

— Вот вы и дома, мадам, целы и невредимы, и ничего больше не болит. Только мне кажется, что на вас слишком много лишнего. Позвольте мне вам помочь.

— Я лучше подожду Уиллабелл, — усмехнувшись, отклонила она его предложение.

— Что? И оттолкнете эти заботливые руки? Но ведь муж может оказать такую услугу, не подрывая репутации жены. — Эштон ослепительно улыбнулся. — Обещаю вести себя как джентльмен.

Лирин прищурилась, явно выражая недоверие.

— Да, ничего не скажешь, вы серьезно относитесь к своим супружеским обязанностям.

— Естественно, — в тон ей ответил Эштон. — А как я еще должен к ним относиться?

Лирин рассмеялась.

— Не думаю, что здесь, с вами, я в полной безопасности.

— Ну же, мадам. Разве муж набросится на собственную жену?

— Почему бы нет, если ему очень не терпится? — дерзко откликнулась она.

— Это верно, мне и впрямь не терпится, но разве я не вызываю доверия? Если, раздевая вас, я буду вести себя прилично, достаточно этого будет, чтобы вы поверили, что главное для меня — ваше скорейшее выздоровление?

— Я устала от этого спора, — сказала Лирин и уступила вовсе не так неохотно, как этого требовала осторожность. Кажется, еще минута, и рассудительность вовсе покинет ее. А кто, собственно, этот мужчина, которому она так легко готова уступить? Он привлекателен, спору нет, но не в том главное, была в нем какая-то особенная мужественность, которой трудно противостоять. — Только не отступайте от собственных слов, сэр. Доверие — самое главное в браке.

Эштон ухмыльнулся и вступил в борьбу с многочисленными крючками и застежками. Мгновенье спустя он застыл, пораженный: его взору открылся отвратительный рубец на спине у Лирин. Чтобы получше разглядеть, он расстегнул застежку пониже. У Лирин перехватило дыхание.

— Спокойно, дорогая, — серьезно сказал он. — Мне только надо получше разглядеть эту штуку. — Он приблизил лампу, вглядываясь в рваный по краям, покрытый струпьями шрам, который тянулся от левого плеча почти через всю спину. Он нахмурился, вспомнив, как размахивала хлыстом та женщина в сумасшедшем доме. Но этот след явно остался от чего-то более увесистого, чем ивовый прут. — Мне кажется, тут что-то другое. Падение с лошади здесь ни при чем.

Лирин была совершенно ошеломлена. Неужели кто-то напал на нее еще до того несчастного случая? Она и вообразить такого не могла, а уж о том, что там и как произошло, подавно представления не имела. Она было пустилась в рассуждения на эту тему, но, столкнувшись с пристальным нервным взглядом его горящих глаз, содрогнулась. Теперь он был совсем другой. Куда делось заботливое, мягкое выражение? На смену пришло откровенное желание, и он его вовсе не скрывал. Все мышцы его загорелого тела напряглись, ноздри раздулись. Она почувствовала, как бешено заколотилось ее сердце. Под взглядом Эштона и у нее закипала кровь. Она боялась, что стоит ему коснуться ее, как она сразу же уступит. В поисках спасения она вскочила на ноги, пересекла комнату и укрылась за перегородкой у платяного шкафа.

Эштон с трудом овладел собой и спросил:

— Прислать Уиллабелл?

— Нет, спасибо, она мне не нужна.

— Может, я уж до конца помогу вам снять платье?

Она нервно рассмеялась, расстегивая розовую нижнюю юбку и сбрасывая на пол одежду.

— Вы настоящий повеса, мсье Уингейт.

Эштон усмехнулся, меряя шагами комнату.

— Точно так же вы говорили три года назад.

— Стало быть, я сохранила кое-какие остатки разума.

— Вы все так же красивы.

— Будьте любезны, передайте мне, пожалуйста, халат и рубашку, — попросила она, уходя с опасной стези.

Покопавшись, Эштон нашел вещи, которые так подчеркивали изящный изгиб ее тела, и перебросил их через ширму. В ожидании Лирин он скинул собственный двубортный пиджак, расстегнул жилет и верхнюю пуговицу рубашки и снял галстук. Она вышла из-за перегородки и направилась к туалетному столику. Эштон буквально впился глазами в ее мягко покачивающиеся бедра и стройный стан. Он провожал ее взглядом, испытывая ощущения самца, преследующего самку. Лирин почувствовала его приближение и вся напряглась, когда он положил ей руку на плечо. Кровь забурлила. Обернувшись к нему, встретив его голодный взгляд, она почувствовала, как все сильнее бьется сердце. В зеленых глазах вспыхнула последняя искорка неуверенности, а затем она опустила веки и неловко подставила губы его ищущим губам. Поцелуй начался мягко, нежно, даже неуверенно, словно губы привыкали друг к другу, но затем огонь быстро разгорелся, словно в сухую солому кинули спичку. Под его жадными ласками она ощущала, как разгорается в ней, сводя с ума и пробуждая неведомые инстинкты, страстное острое желание. Его рука скользнула вниз, прижимая ее к себе, а губы покрывали жадными поцелуями все тело. С подавленным стоном она крепко прижалась к нему.

Стук в дверь вернул их к действительности. Выругавшись про себя, Эштон поднял голову и посмотрел в сторону двери. Он решил было не обращать внимания, но стук повторился, на сей раз более решительно. Эштон со стоном отстранился от Лирин и отошел к окну. Рывком открыв его, он впустил в комнату струю свежего ночного воздуха, охладившего голову и тело.

Лирин тоже понадобилось некоторое время, чтобы прийти в себя и более или менее внятно откликнуться.

— Да? Кто там?

— Марелда Руссе. Можно войти? — послышался слишком знакомый голос.

Эштон сердито провел рукой по волосам и пробормотал:

— Когда-нибудь я сверну ей шею.

— Минуточку, Марелда, — сказала Лирин и подождала, пока Эштон кивком позволит ей открыть дверь.

— Я на той неделе оставила здесь книгу, — быстро заговорила Марелда, входя в комнату. — А сейчас захотелось почитать перед сном. Это успокаивает. — Она быстро осмотрела комнату, наткнувшись наконец взглядом на того, кого искала. — О! Эштон! — наигранно удивилась она, подавляя подозрения. Заметив некоторый беспорядок в их одежде, она с усилием улыбнулась, но в глубине ее взгляда затаился холод. — Извините, если помешала.

Эштон, нахмурившись и не скрывая раздражения, посмотрел на нее.

— Я только за книгой, — сказала она, заметив его реакцию. — Она должна быть где-то здесь, на стуле. — Марелда пересекла комнату и взяла том, который заметила еще при первом посещении Лирин. Хотя она состряпала свой план наскоро, от отчаяния, все же это был хоть какой-то предлог, чтобы появиться здесь и предотвратить их любовные игры.

— Да, Эштон, — Марелда задержалась на пороге, — я слышала какой-то шум в конюшне. Может, с лошадями что-нибудь неладно? Послать туда кого-нибудь? Или сами сходите?

— Ладно, я сам займусь этим, — проворчал Эштон, не в силах долее выносить присутствие этой женщины.

— Может быть, пока вы ходите, мне посидеть с Лирин? — с притворным участием спросила она.

— В этом нет нужды, Марелда, — сухо сказала Лирин, вмешиваясь в разговор.

— Ну что ж, тогда спокойной ночи. Приятных сновидений, — почти пропела Марелда, выходя из комнаты.

Эштон сжал зубы, накидывая на себя пиджак.

— Она все это нарочно подстроила.

Лирин была того же мнения, но, не желая подогревать его гнев, не стала обсуждать эту тему.

— Надеюсь, с лошадьми ничего не случилось.

— Вполне вероятно, что Марелда и это придумала, — откликнулся Эштон. Обняв Лирин, он немного успокоился. — Невыносимо оставлять вас.

— Невыносимо будет, если вы останетесь, — прошептала она. — Я еще не готова. Идите, — настойчиво продолжала она, — присмотрите за лошадьми и дайте мне время подумать.

Марелда оставляла Бель Шен бушующая, как летняя буря. Она едва попрощалась со старыми дамами, которые были несколько удивлены ее поспешным отъездом. Большой чемодан с трудом засунули в ее экипаж, а когда появился Эштон, Марелда удостоила его лишь коротким кивком, не заметив протянутой руки. Слуга помог ей подняться на ступеньку, экипаж отъехал, и Аманда с тетей Дженнифер бросили любопытный взгляд на Эштона. Но понять что-либо по его мимолетной улыбке было нелегко.

Всю дорогу до Натчеза Марелда осыпала проклятьями хозяина Бель Шен, призывая землю разверзнуться и поглотить его вместе с разлюбезной невестой. Вот уж тогда бы она от души повеселилась на двойных поминках, с возрастающим гневом думала Марелда. Во всяком случае, если до нее когда-нибудь дойдет весть о кончине Лирин Уингейт, она, пообещала себе Марелда, непременно устроит танец на могиле этой потаскушки. Слишком уж она от нее настрадалась. Все ее усилия разбились о притворную невинность этой девчонки, которую Уингейты приняли за чистую монету. Это несправедливо! И страдающая сторона в этом деле она, а не эта шлюшка!

Картины вчерашнего вечера вновь и вновь мелькали в сознании Марелды, и в темных уголках ее души копились ярость и желание отомстить. Она уже не просто осыпала обидчиков проклятьями, она вздымала их на дыбу и жгла раскаленными углями за те мучения, что они ей причинили. С особым наслаждением она пытала девчонку, заставляя — в своем воображении — Эштона играть роль беспомощного наблюдателя. Мысли о мщении только подогревали ее ярость, и она принялась измышлять различные способы покарать этих двоих. Одно плохо — успеху предприятия в любом случае помешает закон. Он останется глух к ее доводам, и, что бы она ни предприняла, ее ожидает бесславный конец. Эта мысль несколько остудила ее. Пока она не изыщет возможности отомстить этой парочке вполне безопасным для себя способом, им не о чем волноваться.

Подпрыгивая на колдобинах главной улицы Натчеза, экипаж миновал таверну, у которой о чем-то оживленно болтала группа мужчин. Скользнув по ним равнодушным взглядом, Марелда различила приземистую массивную фигуру Хорэса Тича. Подобно птичке, он подпрыгивал на своих коротких ножках, стараясь занять положение поудобнее, но никто, казалось, не обращал на него внимания. Марелде он всегда казался личностью вполне комической, и она нередко посмеивалась над ним за спиной, замечая, впрочем, восхищенные взгляды, которые он кидал на нее. Может, удастся использовать этого типа в качестве инструмента мести — всего лишь за улыбку в награду? Да, пожалуй, дело верное.

Марелда велела кучеру остановиться и, высунувшись из окна, замахала платком.

— Мистер Тич! Эй! Мистер Тич!

Хорэс завертел головой и, увидев, кто его окликает, расплылся в радостной улыбке. Извинившись перед собеседниками, он своей утиной походкой засеменил к экипажу.

— О, мисс Руссе! Как я рад видеть вас! — Коротышку прямо распирало от радости.

Театр лишился поистине великой актрисы, когда Марелда решила избрать непыльную стезю богатой наследницы. Ее лучшей ролью была роль благовоспитанной дамы. Впрочем, даже если бы она играла похуже, Тич все равно бы не заметил, как в темных глазах Марелды мелькнула презрительная насмешка.

— Вы такой галантный мужчина, мистер Тич. В вашем обществе чувствуешь себя какой-то особенной дамой.

— Но вы и есть особенная дама, — живо откликнулся он. — Больше таких нет.

— Полно, мистер Тич. Вы говорите такие вещи. Как бы у меня голова не закружилась от ваших комплиментов.

Хорэс места себе не находил от восторга.

— Да нет, какие там комплименты! Вы самая очаровательная дама во всем Натчезе! И, позвольте сказать, самая красивая.

Марелда опустила глаза и улыбнулась, притворяясь взволнованной.

— О, вы заставляете меня краснеть, мистер Тич.

Хорэс выпятил толстый живот, рискуя с мясом вырвать пуговицы на клетчатом жилете. Еще никогда ему не приходилось вызывать краску на женском лице, за исключением, конечно, краски гнева, и мысль, что его героические усилия увенчались таким успехом — покраснела сама Красавица Марелда, — разом подняла его в собственных глазах. Купаясь в лучах блаженства, он все же заметил, что улыбка на лице Марелды постепенно сменилась выражением озабоченности и что она начала нервно комкать в руке платок. Тут он вспомнил, что она зачем-то окликнула его, и осторожно спросил:

— Э-э... могу ли чем-нибудь быть вам полезен, мисс Руссе?

— О, мистер Тич, мне не хотелось бы вас беспокоить...

— Ну что вы, мисс Руссе, я всегда к вашим услугам.

— Ну, что ж, если вы не сочтете это за навязчивость с моей стороны...

— Да о чем вы, мисс Руссе! Просите что угодно, и если это только в моих силах...

— Прямо не знаю, к кому обратиться, — якобы с усилием заговорила Марелда, на ходу придумывая историю. — Видите ли, приезжает мой дядя, а у него по вечерам привычка пить пунш — в медицинских целях, разумеется.

— О, разумеется, разумеется!

Нарочито растягивая слова, Марелда продолжала сладким голосом.

— Я совершенно забыла сказать слугам, чтобы они купили бутылку-другую про запас, а дядя приезжает уже сегодня. В доме нет мужчин, чтобы заняться такими делами, и я в совершенной растерянности. Буфет пуст, а если я не предложу ему чего-нибудь выпить перед ужином, дядя Бог знает что может подумать о моем гостеприимстве. Самой в таверну идти не хочется. Это мужская территория. Вы ведь понимаете меня, верно? А послать кучера... Кто тогда присмотрит за экипажем?

— О, позвольте мне помочь вам, мисс Руссе? — Хорэс охотно заглотил крючок.

— Я так признательна вам, мистер Тич. — Марелда достала кошелек, на дне которого зазвенела мелочь. — Минуту, сэр, вот деньги, пожалуйста.

Обезумев от счастья услужить такой красивой женщине, мистер Тич сразу же запротестовал.

— Об этом не может быть и речи, мисс Руссе. Позвольте оказать вам эту маленькую услугу. Это самое меньшее, что я могу для вас сделать.

Мелкими шажками — словно утка по замерзшему пруду — Хорэс запрыгал в сторону таверны. Если леди просит одну бутылку, она наверняка не откажется от двух или трех, подумал он, чувствуя себя на седьмом небе.

В глазах Марелды появился хищный блеск, в голове пронесся целый вихрь мыслей. Наследство, которое оставил ей отец, далеко не удовлетворяло ее жажду богатства, а тут вдруг открылась такая бездна возможностей. У семейства Тич было вполне достаточно денег, чтобы компенсировать любые недостатки этого коротышки, а ведь Хорэс, похоже, готов исполнить любое ее желание. Это вам не Эштон, с которым невозможно иметь дело. Она была так поглощена своими планами, что не заметила, как дверь таверны открылась и на пороге показался Тич. В руках у него был большой бумажный пакет. Он быстро подошел к экипажу и, раскрыв дверцу, сложил покупки у ног Марелды.

— Тут на две недели хватит, мисс Руссе. — Он приоткрыл пакет — внутри виднелись четыре бутылки. — У вашего дяди недостатка в выпивке не будет.

— Ну, мистер Тич, просто нет слов. Я ваша должница. Не хотите ли проехаться со мной? Я могла бы вас подбросить, куда вам нужно.

— Сама поездка с вами — величайшее удовольствие, мисс Руссе, неважно, где вы меня высадите. — Он махнул рукой кучеру-негру, сидевшему на козлах. — Мой экипаж поедет следом. — Хорэс устроился напротив Марелды, лопаясь от гордости, что у него такая спутница.

Марелда взмахнула платком, указывая на группу мужчин, собравшихся у таверны.

— Надеюсь, я не отвлекла вас от чего-нибудь особенно важного?

— Достаточно важного, чтобы посеять страх в сердцах всех мужчин, женщин и детей Натчеза, если бы они только знали правду. Сейчас нужно как-то действовать.

— Боже мой, звучит устрашающе! — Марелда в притворном испуге захлопала ресницами. — И в чем же дело?

— А в том, что из психушки сбежал кое-кто из этих полоумных!

— Исчезли пациенты психиатрической больницы? — на сей раз непритворно удивилась Марелда.

— А вы что, ничего не слышали? — Хорэс был явно доволен своей ролью вестника. — Сгорела психушка, и несколько человек исчезли. Сейчас, в этот самый момент, они без всякого присмотра бродят где-то в окрестностях, и кто знает, что нас ожидает.

— Когда же это все случилось?

— Да в тот самый вечер, когда мы ожидали в Бель Шен возвращения Эштона Уингейта.

Марелда откинулась на спинку сиденья и, глядя на собеседника, принялась соображать. Эштон говорил, что Лирин, возможно, выскочила из горящего дома, и вот оказывается, что сгорела психиатрическая больница. Что это, случайность? Марелда едва не рассмеялась. Может, теперь ей удастся найти безопасный способ мести?

С выражением преувеличенной тревоги Марелда повернулась к коротышке.

— Как вы думаете, может, та девица, которую Эштон привез домой, — одна из сбежавших?

Хорэс удивленно поднял брови. Это не приходило ему в голову.

— Ну, может, она...

— Эштон утверждает, что это его жена, но кто же этому поверит? — Марелда почти физически ощущала, как Хорэс упивается неожиданным поворотом событий. — Как это может быть, когда всем известно, что Лирин Уингейт умерла три года назад?

— Но... зачем же тогда Эштону говорить, что это его жена?

Марелда сделала вид, что задумалась, затем пожала плечами.

— Мне неприятно говорить это, но ведь всякий знает, как Эштон неравнодушен к красивым мордашкам. С одной стороны, он допускает, что девушка бежала из сумасшедшего дома. С другой, она твердит, что ничего не помнит. Так почему бы не воспользоваться этим в своих интересах?

Хорэс задумчиво поскреб подбородок.

Не исключено, что предположение Марелды имеет основания, однако же ни за что в жизни он не будет связываться с Эштоном и уличать его во лжи.

— Так или иначе, но она нашла надежное местечко.

Марелде весьма не понравилась такая реакция.

— Что вы, собственно, имеете в виду?

— Никто не пойдет против Эштона, — просто ответил Хорэс.

— Но кто поручится, что эта девчонка не сбежала из сумасшедшего дома?! — Рассерженная его равнодушием, Марелда бросила Хорэсу его же слова: — Кто знает, что нас всех ожидает?!

— Боюсь, нам придется подождать, пока она что-нибудь предпримет, и уж только потом забрать ее из Бель Шен.

— Предпримет? — Марелда едва сдерживала растущее раздражение. — Например, убьет кого-нибудь? Или причинит кому-нибудь вред? — Требовалось что-то сверхординарное, чтобы заставить Хорэса, равно как и большинство других, пойти на Эштона Уингейта. — Я теперь глаз не сомкну! — заявила Марелда, хотя все знали, что после пары бокалов пунша ее и пушками не разбудишь. — Эта женщина может убить меня в собственной постели, и некому будет прийти на помощь.

— Я буду счастлив быть вам хоть чем-нибудь полезным, мисс Руссе, — живо откликнулся Хорэс. — Если так вам будет спокойнее, я готов приходить чуть ли не каждый день... или вечер... лишь бы вы чувствовали себя в безопасности.

— Неужели и вправду, Хорэс? — ласково улыбаясь, Марелда подалась вперед и положила свою руку в перчатке на его ладонь. — Вы настоящий друг.

Теперь, получив некоторое поощрение, Хорэс Тич дал волю своему увлечению Марелдой. Едва вытерпев неделю, покуда, по его предположению, у нее должен был гостить дядюшка, Хорэс под каким-то предлогом явился к Марелде домой. Дверь открыла служанка. Окинув Хорэса скептическим взглядом, она попросила его подождать в гостиной, пока доложит о его приходе хозяйке. На каминных часах было девять с минутами утра. Хорэс, стремясь как можно скорее приступить к выполнению своих добровольных обязанностей, даже не подумал, что Марелда, вероятно, поздно встает. На серебряном подносе ему подали кофе, чтобы сократить минуты ожидания, и он принялся нетерпеливо постукивать ногтем по фарфоровой чашке. Часы мерно тикали. Хорэс уже допивал вторую чашку крепкого черного кофе, когда в гостиной наконец появилась Марелда. Однако же ожидание было не напрасным, по крайней мере ему так показалось. Пеньюар Марелда накинула как бы наспех, а видневшаяся под ним рубашка оставляла грудь достаточно открытой для того, чтобы крепкий кофе ударил Хорэсу в голову.

— Прошу принять мои нижайшие извинения. — Хорэс неловко встал, едва не опрокинув чашку с дымящейся жидкостью. — Мне менее всего хотелось тревожить ваш сон.

Марелда неторопливо пересекла комнату, налила себе кофе, сдобрив его несколькими ложками сахара и солидной порцией сливок, и лишь затем соизволила обратить внимание на гостя. Лицо его раскраснелось, а глаза, которые он не отводил от тщательно продуманного декольте, готовы были, казалось, выскочить из орбит.

Как бы испытывая его на прочность, Марелда небрежно повернулась к Тичу спиной и отхлебнула кофе.

— Ну что вы, что вы, мистер Тич. Просто я никого не ждала так... в такое время. — Она лениво повернула голову к каминным часам, давая ему возможность рассмотреть ее левый профиль, — в этом ракурсе Марелда, по собственному мнению, выглядела эффектнее всего. — Если бы мне хоть на минуту пришло в голову, что вы действительно решили взять на себя заботу обо мне, то я бы лучше приготовилась к нашей встрече. — Прозвучало это весьма искусственно, но Марелда решила не обращать внимания на такие пустяки, наслаждаясь тем впечатлением, которое она явно производила на толстячка.

— Прошу вас, — грациозно повела она рукой, — присаживайтесь и чувствуйте себя как дома. — Он повиновался, а Марелда устроилась прямо напротив Хорэса, при этом, усаживаясь и оправляя пеньюар, она дала ему возможность бросить взгляд на свою обнажившуюся на миг ногу.

Хорэс и так был потрясен видом пышной груди, темных, с поволокой, глаз и ярко накрашенных губ, а тут еще и этот электрический удар. Над верхней губой у него выступили капельки пота. Он завертел головой, пытаясь ослабить узел ставшего внезапно тесным галстука.

— Я... как бы это сказать... Словом, если мы теперь друзья, то... как бы это сказать... «мистер» звучит... как бы это сказать... слишком формально. Быть может... — Он все никак не мог облечь в связную форму это дерзкое предложение и почувствовал истинное облегчение, когда выяснилось, что его поняли.

— Ну конечно! — Она сделала еще один глоток и искоса посмотрела на гостя. — Вы можете называть меня Марелдой, а я, — она наклонилась с соблазнительной улыбкой, — буду звать вас... Мамфордом.

Ему стоило немалых усилий оторвать взгляд от выреза ее пеньюара и посмотреть ей в глаза. И уж вовсе невозможно было делать этому прелестному созданию какие-нибудь замечания.

— Я... как бы это сказать... — Пот тек с него градом, и он нервно провел рукой по шее под воротником, явно нуждаясь в глотке свежего воздуха. — Видите ли... как это бы сказать... у меня есть среднее имя, Хорэс, и я...

— Но, милый, — ласково перебила его Марелда, — мне нравится Мамфорд или даже... — Хорэс весь сжался в ожидании того, что сейчас услышит. — Мамми!

— Я, как бы это сказать... А может, все же Хорэс? — Его голос звучал едва слышно, так больно было ему перечить красавице. — Мать и Сисси всегда звали меня Мамми и другие ребята... — Память о тех оскорблениях, которым он подвергался в детстве, была так тяжела, что не выразить словами. Вертя в руках чашку и мучительно раздумывая, как бы сменить тему, он сидел, словно аршин проглотив, на самом краешке дивана, вперив взгляд в застежки собственных ботинок.

— Ну конечно, дорогой, как скажете. — Марелда отставила чашку, поднялась и сделала шаг ему навстречу. Хорэс вскочил на ноги, чувствуя, что от сильного запаха лавандовой воды у него начинает кружиться голова.

— Ну что ж, вы видите, что здесь все в порядке, мне ничто не угрожает, — констатировала она, поправляя пеньюар. Хорэс не сводил с нее глаз, ловя каждое движение. — Время к полудню, так что пора переодеваться к обеду. «Надеюсь, они там на кухне пошевеливаются», — про себя подумала она. Обычно Марелда не завтракала, разве что в гостях у Уингейтов; порядки, принятые в их доме, буквально приводили ее в дрожь. — Или у вас какое-нибудь еще дело? К слову, удалось что-нибудь узнать об этой женщине, что живет у Уингейтов? — Марелда взяла Хорэса за руку и повела к двери, как бы случайно прикасаясь к нему грудью. — На что угодно готова спорить, что она сбежала из сумасшедшего дома. Как иначе объяснить ее появление в лесу в тот же вечер в одной ночной рубашке? Странно, что никто не хочет растолковать это Эштону. Он сильно рискует, привечая ее у себя дома. Может, это именно она подожгла сумасшедший дом и теперь собирается проделать то же самое с Бель Шен?

Шериф и его люди уехали. Стук копыт постепенно замер в отдалении. Дом снова погрузился в сонный покой, но в душе Лирин мира не было. Она вернулась в гостиную, дав Эштону возможность поговорить с приятелем наедине, пока тот не уехал; но едва Лирин присела в кресло, как тело ее сотрясла крупная дрожь. Еще раньше, едва услышав крики толпы перед домом, она сразу же почувствовала холодный страх: может, Тич и его бандиты правы, может, она и впрямь та самая женщина, что исчезла из психиатрической лечебницы. Никогда еще, с того самого момента, как очнулась, Лирин не испытывала такого отчаяния и страдания от потери памяти. Ощущение было такое, что она стоит перед белой дверью и знает, что за ней что-то есть, а открыть не может — нет ни ручки, ни замка. Вот так же и ее жизнь — есть барьер, за которым она себе самой недоступна. Ей отчаянно хотелось знать, кто она, кто ее семья и друзья и что предшествовало ее столкновению с экипажем Уингейта.

Мистер Логан сказал свое слово, и дело, ко всеобщему удовольствию, решилось. Но, глядя из окна гостиной, она заметила то, что от других, возможно, ускользнуло. Хоть у нее не осталось ни малейших сомнений в том, что Эштон будет защищать ее от толпы до конца, он явно не хотел, чтобы седовласый санитар увидел ее, словно у него самого были тяжелые сомнения относительно ее прошлого.

Она обхватила дрожащими руками колени, тупо уставившись на палец с простым золотым кольцом, и смотрела до тех пор, пока острый приступ головной боли не заставил ее закрыть глаза. Она медленно потерла брови, стараясь прогнать боль. Постепенно перед ней соткалось видение: рука сжимает длинную тонкую кочергу с заостренными краями. Она высоко поднимается, а затем резко опускается вниз, вновь и вновь. Неожиданно перед мысленным взором ее возникло блеклое пятно, постепенно превращающееся в мужское лицо. Картинка перекосилась, и прямо в душу Лирин заглянули глаза, в которых застыл страх. Она сжалась и вскрикнула, стремясь освободиться от жуткого видения.

Лирин вскочила на ноги и тут же почувствовала, что на плечо ей легла чья-то рука. Она отчаянно рванулась, но рука скользнула вниз, обняла ее за талию и прижала к сильной груди.

— Лирин? — Эштон, преодолевая сопротивление, слегка встряхнул ее и усадил на место. — В чем дело?

Глядя на него широко открытыми от страха глазами, она прижала руку к дрожащим губам и покачала головой.

— Не знаю, Эштон, — простонала она. — Мне все время что-то видится... или вспоминается. — Она отвернулась, избегая его встревоженного взгляда, и продолжала сквозь слезы: — Я вижу руку... она поднимается... и бьет... бьет. — Плечи ее содрогнулись от рыданий. — Может, я кого-нибудь ранила? Может, вам надо было отдать меня им? Может, меня они и искали, а мистер Логан просто солгал?

— Чушь! — Эштон обнял ее за плечи и глубоко заглянул в изумрудные озера заплаканных глаз, словно стараясь заставить ее поверить. — У тебя просто была потеря памяти, и ничего больше. У тебя был шок, в этом все дело. А ты принимаешь дурацкие домыслы этих подлецов за собственную память.

— Н-е-е-т, — простонала она. — Ты не понимаешь. Такие галлюцинации у меня бывали раньше, когда этих людей не было и в помине.

Эштон крепче прижал ее к себе и поцеловал в висок.

— Может, это был только сон? Стоит ли всерьез волноваться об этом?

— Дай-то Бог. — Лирин прижалась лбом к его шее, ощущая глубокое, медленное биение сердца. В его объятьях она почти физически ощущала себя в безопасности, а где-то глубоко внутри зрело острое желание слиться с ним воедино. И словно против воли, повинуясь велению души, она заговорила.

— Мне так хочется верить, что этого кошмара никогда не было. Я... я вправду хочу верить, Эштон, что я твоя жена. Я... мне хочется быть частью тебя и твоей семьи, наверняка знать, что я здесь у себя дома. Мне надо знать правду.

По-прежнему стараясь успокоить ее, Эштон нежно обнял Лирин и заглянул в ее бездонные глаза.

— Ну так и поверь, дорогая, — прошептал он. — Поверь мне. Я ведь ничего дурного тебе не желаю. Если бы только ты знала, как я люблю тебя. Все бы страхи сразу улетучились. — Он наклонился, нежно, медленно поцеловал ее и не отрывался от губ, пока страшные видения не растворились где-то в глубинах ее сознания. Эштон то приникал к ее рту, то отстранялся, мягко, но настойчиво требуя отклика. Тепло от медленно тлеющих углей обволакивало ее, и она почувствовала, что пол колеблется у нее под ногами. Ее руки сомкнулись у него на спине, и она раскрыла губы ему навстречу. Закружилась голова. Небо обвалилось на землю. Сладкий нектар, который вкушают только влюбленные. Любовный напиток, который пьешь глоток за глотком, пока не опорожнится вся чаша, и они бы припали к ней, если бы издали не донесся стук каблуков. Эштон поднял голову и обжег ее обещающим взглядом карих глаз. Затем отступил и вышел из комнаты, оставив ее с горящими щеками и в полном расстройстве чувств. В таком состоянии ей не хотелось кому-либо показываться. Приподняв юбки, она последовала за Эштоном, пересекла столовую и прошла в дальний холл. Тут она резко остановилась и покраснела, заметив, что Эштон оглядывается и смотрит на нее. Казалось, он взглядом раздевает ее, прикасается к обнаженному телу, проникая в потаенные глубины. Глаза его вспыхнули, и по бесстыдному их блеску стало до очевидности ясно, что он вполне отдает себе отчет в ее чувствах. Эштон нарочно замедлил шаг. Сердце у Лирин отчаянно заколотилось, и все же она расслышала звуки голосов пожилых дам, доносившиеся из гостиной. Выходит, путь в главный холл свободен. Туда Лирин и устремилась, понимая, что, стоит Эштону снова дотронуться до нее, она вовсе потеряет голову.

Задыхаясь, она взбежала по лестнице и скрылась у себя в комнате. Она заперла дверь, вернулась в кресло и посмотрела на гладко отполированную дверь, чутко прислушиваясь к неторопливым шагам в коридоре. Шаги приблизились к двери. Раздался негромкий стук. Она закусила губы, ожидая продолжения. Снова мягкое постукивание. Повернулась ручка. Затем шаги удалились. Казалось, можно вздохнуть с облегчением, но вместо этого Лирин испытала горькое разочарование, вытеснившее чувство победы.

С севера подул пронизывающий ветер, принесший тяжелые темные облака, полностью покрывшие горизонт на западе. Упали первые капли дождя. Редкие поначалу, они очистили воздух от пыли и принесли с собой в дом свежий воздух. Потом, как предвестие бури, сверкнула молния, и обрушился настоящий ливень. Слуги бросились закрывать окна и зажигать в каминах потухший было огонь. Все вокруг строили разные догадки о том, каково приходится мистеру Тичу и его верным рыцарям. Хикори, скорее всего, найдет место, где спрятаться от дождя, но вряд ли там хватит места всем. Так что без драки, скорее всего, не обойдется.

Уиллабелл пришла помочь своей молодой хозяйке переодеться к ужину, и, хоть Лирин предпочла бы и далее играть роль боязливой девчушки, укрывающейся у себя в комнате, она отдалась заботам экономки. Выбрать платье было не трудно, ибо до портного Лирин все еще не добралась, так что вечерним нарядом могло служить только изумрудно-зеленое платье. Оно было красивым и соблазнительным: пышные рукава, глубокий вырез. Тугой корсет подчеркивал округлости груди. В таком виде небезопасно появляться перед Эштоном, особенно если собираешься держаться в рамках добродетели. Правда, декольте не такое вызывающее, как у Марелды, но это искупается более пышной округлостью груди. Словом, скромницей Лирин в таком одеянии не назовешь. Остается надеяться лишь на то, что в присутствии родных Эштон будет вести себя с должной сдержанностью.

Спустившись вниз и услышав из гостиной негромкую мелодию, Лирин приободрилась. Эштон играет на виолончели, а это значит, что ей не грозят эти взгляды, от которых слабеют ноги, и якобы случайные прикосновения. Пока он играет, можно спокойно наблюдать за ним.

Комната мягко освещалась язычками, плясавшими на кончиках свечей. В камине весело трещали дрова, добавляя гостиной света и тепла. За окнами молнии по-прежнему яростно расчеркивали небо. Завывал ветер, все время менявший направление. Под его порывами клонились стволы деревьев, а ветки кустов царапали стены. Эштон сидел спиной к двери. Беззвучно приближаясь, Лирин только на него и смотрела. Даже сзади было видно, что одет он безупречно, что, впрочем, было неудивительно. У него был особый вкус в одежде — костюмы всегда были модными и сидели на нем как влитые. Вот как этот голубой пиджак. Сшит он безукоризненно, мягкими линиями спускался от широких плеч к узкой талии и нигде не морщил. Дело, впрочем, не просто в костюмах. Такая уж у Эштона фигура — высокий рост, мускулистая грудь, — что даже в поношенных бриджах, которые он надевал, отправляясь в конюшню, выглядел он великолепно.

Стараясь не помешать ему, она пошла вовсе уж на цыпочках, но, едва приблизилась, музыка оборвалась, и Эштон поднялся. Отставив инструмент, он с широкой улыбкой двинулся ей навстречу. Ему было достаточно одного взгляда, чтобы оценить ее ослепительную красоту. Взяв Лирин за руки, Эштон наклонился и поцеловал ее прямо в губы. Она вздрогнула, почувствовав прикосновение его языка. Такого вольного поведения в присутствии дам она не ожидала. Лирин резко подалась назад.

— Ваша бабушка будет шокирована, — тяжело дыша, произнесла она.

Не отрывая от нее глаз, Эштон слегка улыбнулся:

— Интересно, мадам, каким это образом, если ее здесь нет?

— Нет? — Она поспешно перевела взгляд в сторону двух кресел, где обычно сидели дамы, а затем на его ухмыляющееся лицо. — А где же?..

— Их с тетей Дженни пригласил к ужину сосед. — Эштон слегка передернул плечами. — Нас тоже приглашали, но я отказался.

— Выходит... — Лирин обеспокоенно огляделась. В этот момент ослепительно вспыхнула молния, обнажив истину. — Выходит, мы одни в доме?

— Если не считать слуг. — Он удивленно поднял брови. — А что, это беспокоит вас, дорогая?

Лирин неуверенно кивнула.

— Вы очень коварны, мистер Уингейт.

Эштон рассмеялся и, взяв ее под руку, подвел к буфету, где в пламени свечей сверкали хрустальные графины. Он плеснул немного шерри, добавил воды и протянул ей бокал.

— И что же, вы полагаете, я собираюсь предпринять?

Лирин сделала маленький глоток, глубоко вздохнула и ответила:

— Мне кажется, вы собираетесь соблазнить меня.

Эштон саркастически улыбнулся, обнажив белоснежные зубы.

— Разница между искушением и насилием, любовь моя, заключается в одном лишь слове — «нет». Вам никто не мешает его произнести.

Лирин не нашлась, что ответить. Это слово слишком напоминало другое — «берегись»! — а оно постепенно утрачивало вкус, превращаясь в сухарь, от которого не получаешь никакого удовольствия. Слово и впрямь простое, но произнести его становится все труднее.

Эштон перевел взгляд вниз, туда, где были видна округлость полной груди, и у Лирин захватило дух. Он наклонился и поцеловал ее в обнаженное плечо. Сердце тревожно забилось.

— Вы сегодня необыкновенно аппетитны, мадам... просто прелесть. — Он слегка коснулся ее кожи губами, что заставило ее порывисто вздохнуть. Кровь бешено запульсировала в венах. Он улыбнулся, глядя на ее растерянный вид, и заметил, что бледная кожа на груди заалела.

— Одного раза мало, — пробормотал он и наклонился еще ниже, примеряясь к соблазнительной округлости.

— Эштон! — вскрикнула она, прижимая руки к груди и едва сдерживая дыхание. — Слуги!

Эштон усмехнулся, и, проявив настойчивость, запечатлел более полноценный поцелуй на ее виске. Он был чрезвычайно удовлетворен тем фактом, что она его не оттолкнула.

— Любовь моя, я так изголодался, что уж ни на что не обращаю внимания. Мне так хочется отвезти вас в Новый Орлеан, в ту самую комнату, где мы когда-то любили друг друга и где были вдвоем.

Где-то в глубине дома хлопнула дверь. Эштон и Лирин отскочили друг от друга, и в тот самый момент в столовую, отдуваясь, вошла Уиллабелл.

— Боже мой, еще чуть-чуть, и ветер сдует весь дом. — Хихикнув, она покачала головой. — Пожалуй, мистера Тича прямо вдует в Натчез. Давненько он не оказывался под таким душем. Напрасно он не забрался в фургон. Хотела бы я на него поглядеть. Ну да поделом ему. Ишь ты, решил, что наша хозяйка, это какая-то белая шваль. Уж вы проучили его, хозяин. Да, сэр!

От души рассмеявшись, экономка обернулась и критически осмотрела стол. Передвинув один из приборов поближе к центру, она удовлетворенно кивнула и поспешно вышла. Тут же появился Уиллис и торжественно объявил, что кушать подано. Эштон подал руку молодой жене и проводил ее к новому месту, только что приготовленному Уиллабелл. Отсюда Лирин вся была видна ему. Подведя к стулу, Эштон нежно пощекотал ее. Она вопросительно оглянулась, и на целую вечность они впились взглядами друг в друга.

Эштон был не из тех, кто упускает такие возможности. Он снова нашел ее губы. Подняв ее подбородок, он заглянул в прозрачную глубину изумрудных глаз. Лирин чувствовала, что взгляд этот завораживает ее, и она почти не обратила внимания на то, что пальцы Эштона скользнули от шеи к ключице и дальше, ниже. Губы его тоже поползли вниз. Она тяжело задышала, голова пошла кругом. Он нежно положил руку ей на грудь, и это прикосновение так обожгло ее, что она сразу опомнилась. Вся дрожа, она отстранилась и опустилась на стул. Он тоже. Глаза их встретились. Слова вертелись у нее на языке, но она не могла произнести их, не могла попросить, чтобы он не торопился. Она жаждала любви, но все происходило слишком быстро. Как сказать, что хорошо, что плохо, когда сама твердо не знаешь, кто ты такая?

Во время трапезы Эштон почти не отводил взгляд от того, что возбуждало его аппетит, — и это вовсе не были расставленные перед ним блюда. Что касается Лирин, то глоток шерри позволил ей преодолеть смущение, и теперь она вполне наслаждалась как ужином, так и легкими прикосновениями руки Эштона.

Когда они вернулись наконец в гостиную, он закрыл двустворчатые двери, отделяющие ее от столовой. Создалась вполне интимная обстановка. Лирин села за клавесин и, лениво перебирая клавиши, погрузилась в глубины памяти. Эштон стоял рядом, беря время от времени, когда она останавливалась в растерянности, нужные ноты, но главным образом обозревая соблазнительные плечи и грудь. Почувствовав прикосновение его пальцев у себя на затылке, она обратила к нему сияющий взгляд. Тут она отодвинулась и слегка нахмурилась. А когда Эштон потянулся к кочерге, ее и вовсе охватил внезапный ужас и пальцы застыли на клавишах. Знакомая картина — кого-то страшно бьют кочергой по голове — мгновенно вырвала из здешнего покоя.

Услышав, как музыка резко оборвалась, Эштон оглянулся и, увидев на лице жены выражение немыслимого ужаса, увидев, как она прижала к вискам свои тонкие дрожащие пальцы, отбросил кочергу и бросился к ней. Понимая, что мучает Лирин, он поднял ее, прижал к себе и прошептал прямо в ухо:

— Все в порядке, родная, не волнуйся. Просто не думай об этом.

— Кочерга... — Лирин вся дрожала. — Та же самая! Снова и снова! Человека бьют кочергой. О, Эштон, да будет ли этому конец?

Отстранив ее немного, Эштон спросил:

— А ты знаешь этого человека? Или хотя бы как он выглядит? Раньше ты его видела когда-нибудь?

— Все в тумане. — У нее по щекам покатились слезы. — О, Эштон, мне так страшно. Откуда все это? Может, меня и впрямь мучает память о содеянном? Ты уверен, что мистер Логан?..

— Лирин, ты не имеешь к этому никакого отношения, — твердо сказал Эштон. — Этого мужчину закололи ножом, и он был раза в два крупнее тебя. Ты с ним не справилась бы, даже орудуя кочергой. Ты и пошевелиться бы не успела, как он отшвырнул бы тебя.

— Но этот след у меня на спине... ты же сам говорил, что, похоже, кто-то меня ударил. Может...

Глядя прямо в испуганные глаза жены, Эштон отчеканил:

— Питер Логан сказал, что в сумасшедшем доме тебя не было. И заруби это себе на носу. Ты там никогда не была! Ты — Лирин Уингейт, моя жена!

Его уверенный тон несколько рассеял атмосферу, и постепенно страхи покинули Лирин. Если она хочет сохранить рассудок, надо быть твердой, не позволяя всяческим фантомам губить себя. Усилием воли взяв себя в руки, она смахнула слезы с ресниц. Эштон подошел к буфету налить бренди.

— Вот, выпей-ка, — предложил он, возвращаясь. — Это поможет. — Сделав глоток, Лирин поморщилась. Эштон не мог сдержать улыбку. Обхватив рюмку за донышко, он прижал ее к губам Лирин. — До дна, любовь моя.

Лирин повиновалась, неохотно глотая обжигающую жидкость, пока на дне почти ничего не осталось. Содрогнувшись в последний раз, она вернула бокал. Приятное тепло уже начало разливаться по всему телу. Эштон взял ее за руку, повел к кушетке и усадил рядом с собой. Подле него у Лирин спало напряжение. Со вздохом она тесно прижалась к Эштону, поистине нуждаясь в том тепле, которое он так щедро дарил ей. Эта поза казалась такой естественной, и так хорошо было держать руку у него на груди.

В камине догорали, весело вспыхивая перед тем, как умереть, угольки. Наступил длительный миг блаженства. В комнате становилось прохладно, и Эштон неохотно поднялся с кушетки подкинуть в камин поленьев. Вернувшись, он присел рядом с Лирин на корточки и, рассеянно поглаживая ей бедро, спросил:

— Ну как, все будет в порядке?

— Надеюсь. — Ее поразило, насколько родным было его прикосновение. Зачем же сторониться? Зачем противостоять себе самой? Под его пристальным взглядом щеки у нее разгорелись, и, чтобы скрыть смущение, она отвернулась и посмотрела на камин.

— Рядом с моим кабинетом есть еще одна спальня, — начал он и остановился, ожидая, пока она снова не посмотрит на него, молчаливо вопрошая, к чему бы это. — Мне хотелось, чтобы вы перебрались туда сегодня же. — По лицу у него медленно скользнула улыбка. — Я знаю, что искушение будет велико, и все же мне хотелось бы... по крайней мере пока. — Эштон раздвинул губы в дразнящей улыбке. — Полагаю, ясно, что мне надо. Эти комнаты не разделены.

Она пристально посмотрела на него и прошептала:

— Поберегите меня, Эштон. — В улыбке ее появилась некоторая задумчивость. — Есть в вас что-то такое... Я не уверена, что смогу противиться.

Он удивленно поднял брови. Странно, что она говорит такие слова, зная, как не терпится ему в полной мере испытать силу ее сопротивления.

— Мадам, вы отдаете себе отчет в том, какое оружие вкладываете мне в руки?

— Веру? — Лирин прикинулась невинной простушкой.

Эштон нахмурился. Одним-единственным словом она убила все его надежды.

— М-м-м. — Он поднялся и подал ей руку. — Прошу вас, мадам. Позвольте мне проводить вас в ваши новые апартаменты, а то я не знаю, что здесь наделаю.

— Но вы же сами сказали, что без доверия семьи не бывает, — заметила она, вставая.

Эштон с сомнением прищурился.

— Я слишком часто употребляю это слово, мадам, ради собственного удобства. Надеюсь, когда мы поедем в Новый Орлеан, мне удастся обойтись без ваших представлений о доверии. А если не получится, я, наверное, погибну от любви к вам.

По лицу не поймешь, шутит он или нет.

— Вы это что, всерьез? Я имею в виду Новый Орлеан.

— Совершенно всерьез, — заявил он. Идея все больше нравилась ему.

— Но ведь вы только что оттуда возвратились.

— Это будет просто увеселительная поездка, мадам, — поспешил успокоить ее Эштон.

Лирин скептически посмотрела на него.

— И разумеется, вы намерены завершить процесс искушения.

— Да, мадам, и чем быстрее, тем лучше.

Он наклонился, поднял ее на руки и поцеловал в шею. Лирин уютно свернулась у него в объятиях. В вырезе платья виднелась грудь, руки обвили его шею — с ума можно сойти. Искушение было слишком велико и становилось тем сильнее, чем ближе он подходил к спальне. Он повернул ручку, толкнул дверь плечом и перенес Лирин через порог. Они миновали анфиладу комнат и остановились у ванной, где Эштон опустил ее на пол.

— Пожалуй, вам лучше переодеться здесь. В спальне слишком прохладно. — Эштон кивнул на узкую полку, где было сложено белье. — Я велел Уиллабелл принести все, что нужно, пока мы ужинаем.

Убедившись, что здесь ее зеленая нижняя рубашка и бархатный ночной халат, Лирин поняла, что предложение сменить спальню не было импровизацией. Эштон не просто обдумывал эту идею, он предпринял определенные шаги, заранее уверенный в ее согласии. Лирин с удивлением посмотрела на него.

— Пожалуй, я вас недооценила.

В ответ Эштон криво ухмыльнулся.

— Мне казалось, вы не будете возражать.

— Вы что, всегда так уверены в себе? — спросила она, поняв, как ловко с ней обошлись.

— Это был чисто логический расчет, мадам. Здесь удобнее...

— И к вам поближе.

— Да, и это тоже, — с донжуанской улыбкой согласился он. Сняв пиджак, жилет и галстук, он повесил их на деревянную вешалку рядом с дверью. Затем, не отрывая от Лирин глаз, поцеловал ей руку и сказал: — Пока вы переодеваетесь, я подкину дров.

Дверь за ним затворилась, и у Лирин появилась возможность вернуться на землю. Ей пришлось признаться себе, что, оставаясь с ним вдвоем, она почти не пытается сопротивляться. Он был подобен сильному магниту, неотвратимо притягивавшему ее. Эштон был в полном смысле слова мужчиной, а она — нормальной женщиной, с нормальными женскими желаниями. И это делало ее весьма уязвимой. Она пыталась апеллировать к логике, призывала себя к сдержанности, но мысль о том, что она, Лирин, — его жена, казалась ей все более привлекательной. Может, это и было чистым безумием, но она хотела той близости, что бывает между мужем и женой.

Его рубаха висела вместе с другой одеждой на вешалке. Потрогав ее, Лирин ощутила, как исходящий от нее острый мужской запах пробуждает где-то в глубине ее томление. Она глубоко вздохнула, удивляясь себе самой, и решила сосредоточиться на переодевании. Рубашка легко соскользнула с ее обнаженного тела, и Лирин смутно подумала, каково бы это было — оказаться с Эштоном в постели, и что приятнее — момент любви или ее предвкушение?

Она мечтательно осмотрела комнату, не веря, что все это происходит в действительности. Нельзя отрицать, что этот человек есть воплощение самой мужественности. Хоть она и могла представить себе, что его карие глаза, случается, холодеют от гнева, в нем был огонь, способный растопить сердце едва ли не всякой женщины. Лирин сердито тряхнула головой. Снова ее заносит. Вместо того чтобы крепко держать себя в узде, она позволяет себе мечтать Бог весть о чем. Это же чистое безумие — думать о любви с мужчиной, которого еще едва знаешь. И к чему она пускается в эти рискованные мысленные путешествия, когда самым благоразумным было бы держаться на расстоянии?

Лирин завязала пояс на зеленом бархатном халате, открыла дверь в спальню и босиком прошлась по мягкому ковру, восхищаясь прекрасной обстановкой и мягкими цветами комнаты. В сравнении с этим роскошным будуаром ее прежняя комната померкла — тут было все, о чем только могла мечтать женщина. Если бы она раньше видела это великолепие, дважды подумала бы, прежде чем усомниться в искренности Эштона.

Услышав ее шаги, он повернулся. Она взяла его под руку и с мягкой улыбкой сказала:

— Это замечательно, Эштон, и ты был прав. Разумеется я не могла бы отказаться.

Лирин приподнялась на цыпочках и поцеловала его в щеку, но Эштон повернулся к ней прямо лицом. Ей вовсе не хотелось отворачиваться, она медленно вкушала тепло его дыхания. Эштон впился ей в губы, властно и настойчиво, требуя отклика. Язык ее робко зашевелился, и это вдохновило Эштона. Он изо всех сил прижал Лирин к себе. Объятие становилось все теснее, поцелуй все настойчивее. Миг блаженства растянулся в целую вечность. Ощущая, как растет в нем желание, Лирин дрожала в его объятиях, готовая и в то же время не готовая уступить. Ясно было, что, если она не остановит немедленно это безумие, сил оттолкнуть его у нее не будет.

— Не надо торопиться, Эштон, — мягко прошептала она, отстраняясь от его ищущих губ. — Дай мне время разобраться в себе самой.

Эштон отпустил ее, и лицо у него перекосилось, как от сильной боли. Лирин заметила это. Не зная, как облегчить его страдания, она повела Эштона к постели и остановилась, ожидая, пока он сложит покрывало. Вновь посмотрев на нее, Эштон порывисто вздохнул и поднял руки, словно собирался обнять ее за плечи. Она сама было потянулась к нему, но он с тяжелым вздохом отвернулся.

— Я пошел.

— Эштон, прошу тебя! — Глаза ее молили о понимании. — Ну почему ты не хочешь остаться и немного поговорить со мной?

Эштон коротко рассмеялся.

— Мадам, вы либо недооцениваете свою привлекательность, либо переоцениваете мою способность ей противостоять. Соблазн слишком велик. Стоит мне задержаться хоть на секунду, и я за себя не отвечаю. — Он резко сунул руки в карманы и отвернулся. — Я и так едва владею собой, так что прошу вас, мадам... Ложитесь, пока я вовсе не сошел с ума.

Лирин поспешно повиновалась и скользнула под одеяло, даже не сбросив халата. Эштон вернулся к камину, подбросил еще дров и постоял немного, хмуро глядя на весело мелькающие яркие огоньки. Лирин пристально смотрела на него, со страхом ощущая, как растет в ней желание. Где-то в глубине ее существа жило безошибочное знание, что с этим мужчиной она уже была близка. Закрывая глаза, она видела, как он, совершенно обнаженный, поднимается с постели и куда-то уходит. Фигура его виделась ей смутно, плыла, но все же можно было различить широкие плечи, узкие бедра и вьющиеся на затылке коротко подстриженные волосы.

Уиллабелл все время убеждала ее, что Эштон — мужчина, каких мало, и трудно было с ней не согласиться. Насколько возможно оценить достоинства мужчины за столь непродолжительный срок, Эштон явно был из тех, кому не жаль отдать любовь и нежность — на всю жизнь.

— Эштон? — тихо прошелестел ее голос.

Он обернулся.

— Да?

Она промолчала, но все сказали ее глаза. Эштон снова подошел к ней.

— Что, Лирин?

В тусклом свете комнаты она изо всех сил вглядывалась в его красивое лицо. Она знала, как рискует. Что защищает ее от мужского вожделения? Может, потом ей будет плохо, но сейчас ей хотелось быть с ним. Она жаждала прижаться к этому сильному мускулистому телу и отдаться ему — вся, до конца. Изумрудные глаза ее стали подобны прозрачным озерам. Словно давая знак, она потянула одеяло вниз.

— Наверное, необязательно ехать в Новый Орлеан, Эштон. Ты можешь получить все, что хочешь, здесь, прямо сейчас.

Сердце у Эштона подпрыгнуло, вены вздулись, давно сдерживаемая страсть прорвалась наружу. В глазах вспыхнул блеск желания. Он начал торопливо расстегивать рубаху. Мгновенье — и пламя свечи осветило его бронзовые плечи. Эштон сел на кровать и принялся стаскивать башмаки. Лирин поднялась на колени, скинула халат и крепко прижалась к нему. Она положила ему руки на плечи, и Эштон буквально обезумел, почувствовав, как к его спине прижимается мягкая грудь. Страсть все сильнее охватывала его, превратившись в конце концов в горячую, сладкую боль где-то внизу живота. Да, это была Лирин, отзывчивая, соблазнительная, способная довести до неистовства. Ботинки с грохотом полетели на пол. Руки Лирин скользнули ниже, легли ему на грудь, остановились на мгновенье, нащупав шрам, а затем мягко пробежали по кустикам волос.

— Быстрее, — прошептала она и, откидываясь на спину, легонько укусила его за ухо. Не желая ни на секунду отрываться от нее, Эштон неуклюже взобрался на кровать и немного повернулся, притягивая ее к себе. Его губы потянулись к ее губам, а рука поползла вверх от поясницы к груди и дальше, к шее. Пальцы обеих рук сомкнулись, и Лирин чуть не вскрикнула от неожиданности, когда он разорвал рубашку на две части, жадно впившись глазами в зрелую полноту ее груди. Он влажно и жарко поцеловал ее в грудь, отчего у Лирин перехватило дыхание, а сердце бешено запрыгало в своей темнице. Лирин вся задрожала, чувствуя, как ее медленно охватывают языки пламени, вырывающиеся у него изо рта; она откликалась на малейшее его прикосновение.

Еще один рывок — и разорванная ночная рубашка полетела куда-то в изножье кровати. Взгляд карих глаз насквозь прожег ей кожу. Загадочно улыбаясь, она поднялась, взяла его за руку, поставила на колени, и они сплелись в жарком объятии. Он обнимал ее за талию, притягивая все ближе, а она покрыла его шею и щеки легкими поцелуями. В его волосатую грудь упирались отвердевшие соски, доводя его до сладкого неистовства.

— Мне кажется, я в тебя влюбилась, — выдохнула Лирин. Она мягко пробежала пальцами по завиткам волос у него на затылке. — Я хочу тебя. О, Эштон, я так хочу тебя...

Он крепко прижал ее к себе и так впился губами, что она чуть не задохнулась. Тела сплелись в нетерпеливом объятии. В глазах у обоих пылал огонь желания. Ее пальцы пробежали по его мускулистой груди вниз, к талии, спустились еще ниже, коснулись стройных бедер. Он лихорадочно расстегивал брюки. Пальцы скользнули внутрь, легонько щекоча напрягшуюся плоть. Сквозь сжатые зубы у него вырывалось хриплое дыхание. Голова у Эштона закружилась, кровь билась в венах сильными толчками.

Он на секунду поднялся и явился перед ней в торжествующей наготе, горячо и нетерпеливо внедряясь меж ее бедер. Эштон снова впивался ей в губы, все сильнее, глубже, пробуждая неведомые ей дотоле чувства. Уложив ее на кровать, он принялся водить по шелковистой коже пальцами и губами с неотразимой уверенностью не ведающего сомнений мужчины. Он уверенно и точно прикасался к самым чувствительным местам, а она откликалась длинными, порывистыми вздохами. Подхваченная порывом страсти, приближаясь к решающему моменту, она начала дрожать и извиваться. Глаза их потонули друг в дружке и наступил момент экстаза: копье рыцаря достигнуло цели, узел любви сплелся и затянулся. Поток чувств захлестнул Лирин, все её естество наполнилось немыслимым счастьем. Движения его были плавными и медленными. Охваченные жаром, они яростнее и яростнее льнули друг к другу. Она изгибалась под тяжестью его тела, отвечая на страсть равной по силе страстью. Она задохнулась, воспаряя к вершинам, где сладко поют сирены и ослепительно сверкают звезды. По коже бегали, сладко покалывая, мурашки. Блаженство было почти нестерпимым. Растворившись друг в друге, они возносились все выше и выше, к пику счастья. Вместе они парили в радужном мире, пока наконец не сошли со звездных орбит и легко спустились на мягкую грешную землю. Истомленные губы снова прижались друг к другу, и в самом дыхании ощущалась приятная усталость. По стеклу барабанил дождь, но эти двое не обращали на звук никакого внимания, упиваясь нектаром удовлетворенного желания.

Новый Орлеан! Город-солнце! Морские ворота Миссисипи. Сверкающая жемчужина дельты. Город, равно любимый праведниками и грешниками, город медлительных дней и знойных ночей, город, стремительно растущий вверх и вширь, город, где поразительным образом смешаны обычаи и культуры. Райское место, где каждый найдет свой уголок, где шумно веселятся и предаются наслаждениям до глубокой ночи, город, который ласкает теплое солнце и где время течет так же свободно, как широкая мутная река, лениво накатывающая свои волны на берега. Звуки и образы придают ему особое очарование, а запахи, пряные и сладкие, возбуждают чувства любого, кто выйдет на улицу. Пахучие кустарники наполняют воздух пьянящим ароматом, азалии полыхают яркими цветами на просторных лужайках и в садах, раскинувшихся куда ни кинь взгляд. Бесспорно, это рай для влюбленных.

С самого момента отплытия путешествие превратилось для Уингейтов в приключение, которое скорее порождает будущие воспоминания, нежели извлекает прошлые из потаенных глубин. Плавучие дворцы, уйдя на три фута вглубь, встали вдоль городской пристани, и, едва «Русалка», прокладывая себе путь среди других пароходов, приблизилась к ней, Лирин пришла в необыкновенное возбуждение. Откуда-то сверху донесся пронзительный свисток, лишний раз подтверждая что-то необычное, шумно выдохнули дым трубы. Лирин взволнованно оглядывалась и нигде не могла найти укромного места. Повсюду было какое-то движение. Упряжки мулов трудолюбиво тащили фургоны, груженные хлопком, бочками с патокой или чем-нибудь в этом роде, грузчики сновали по сходням, капитаны выкрикивали команды.

Опираясь на надежную руку мужа, Лирин спустилась по дощатым сходням, села в ожидавшее их ландо и почувствовала себя так, будто парит в высоте, где летают только птицы. Оглядываясь вокруг с любопытством ребенка, она заметила неподалеку небольшую группу пестро одетых женщин, тесно набившихся в коляску. В платьях из шелка они выглядели поистине великолепно. Лирин загляделась на их необычные одеяния и точеные лица, пока наконец не обратила внимание, какие взгляды они бросают на Эштона; тут она ощутила укол ревности. Почувствовав, как она прижимается к нему, Эштон улыбнулся и обнял Лирин за плечи.

— Для них, похоже, не имеет значение, что ты женат, — надувшись, сказала она.

— Это имеет значение для меня, — пылко откликнулся Эштон. Он приподнял ей голову за подбородок и на виду у всех нежно поцеловал в полуоткрытые губы.

Когда Эштон оторвался от нее и поднял голову, досада Лирин совершенно прошла.

— Эштон, этому блаженству когда-нибудь придет конец или будет еще лучше?

Он улыбнулся.

— Иногда требуются большие усилия и упорство, чтобы любовь не иссякла. С ней надо обращаться аккуратно, а то она может приесться.

— Но ведь любить тебя в этот последний месяц было так просто, — прошептала она. — Какие тут усилия?

— Хочешь, поедем туда, где я впервые тебя увидел?

Лирин энергично кивнула.

— Конечно. Мне надо знать все, что мы делали вместе. Я снова хочу пережить все это.

Эштон велел кучеру ехать во французский квартал. Затем он умиротворенно откинулся на сиденье, а лошади весело зацокали по булыжной мостовой. Он немного боялся брать Лирин на пароход, волнуясь, как она там будет себя чувствовать. А что как вернутся прежние кошмары? Во время всего путешествия он не отходил от Лирин ни на шаг, готовый в любой момент отдать команду причалить, но она не выказывала никаких признаков беспокойства. Напротив, испытывала радостный подъем, какой бывает, когда впервые отправляешься в такое путешествие. Надеясь пробудить как-то память Лирин, заставить ее вернуться в прошлое, Эштон зарезервировал в гостинице «Сент-Луис» тот же люкс, в котором они, молодожены, наслаждались первыми днями супружества. Окрестные улицы с тех пор не изменились, и звуки, проникающие сквозь высокие двустворчатые двери, тоже остались прежними. Он поведет ее в те же рестораны, где они, бывало, ужинали, будет ходить по тем же магазинам, гулять в тех же парках, что и тогда, пригласит в те же театры, где будут играть те же труппы. Больше он ничего не мог сделать, и оставалось только надеяться, что это поможет.

Лирин уютно устроилась рядом с Эштоном, наблюдая за мелькающими за окном видами города. Она понятия не имела, куда они держат путь, довольствуясь тем, что Эштон рядом и ей с ним хорошо. Ландо въехало на улицу, по обеим сторонам которой теснились гостиницы, рестораны, бары, и тут же повернуло в узкий проулок, сплошь состоящий из магазинов, украшенных орнаментом металлических решеток и висячими балконами. Указывая на тесно прижавшиеся друг к другу парфюмерные лавки, Эштон сказал:

— Вот! Здесь я впервые тебя увидел, хотя тебе понадобилось еще некоторое время, чтобы узнать о моем существовании.

Лирин едва заметно улыбнулась.

— А может, я все время знала, что ты здесь, и просто прикидывалась скромницей? Просто не представляю, что женщина может не заметить твоего присутствия.

— Тем не менее, мадам, вы меня тогда изрядно напугали. Когда вы сели в экипаж и укатили со своей старушенцией, я решил, что жизнь моя кончена.

— Так где же мы в конце концов познакомились?

— Провидение было на моей стороне. — Он улыбнулся и велел кучеру ехать по другому адресу. — Шайка мошенников обвинила в чем-то команду моего парохода, не иначе чтобы самим уйти от ответа. Они подкупили какого-то типа. Тот придумал целую историю, будто пираты напали на другой пароход, а потом спрятались на моем. Когда полиция обнаружила обман, негодяи были уже на свободе. Я обозлился и решил непременно добиться правды. Для этого мне надо было встретиться с судьей, который вел это дело.

— С моим дедом? Судьей Кассиди?

— Вот именно. Это мудрый человек, он позволил мне не спеша изложить подробности. Но тут в комнату вошла юная дама. До скончания века буду благодарен судье.

Ландо въехало в узкий переулок, по обеим сторонам которого тянулись кирпичные заборы. Арки были забраны железными воротами, сквозь которые виднелись цветущие сады и извилистые дорожки. Переулок вел на улицу пошире, где дома были повыше и тесно жались друг к другу. Вместо садов здесь были широкие лужайки, над которыми нависали вековые дубы и всякие иные деревья. Дома здесь строились на любой вкус — от особняков с колоннами в колониальном стиле до небольших строений, какие встречаются в Вест-Индии. У одного из таких строений они наконец остановились.

Может, узнать его Лирин помешало то, что окна глухо зашторены? Впрочем, и внутри было пустынно, мрачно. Эштон отдернул шторы и открыл окно. В комнату хлынул яркий солнечный свет. Покрытые чехлами шкафы, кресла, кровати выглядели, как угрюмые часовые, охраняющие покой дома, но эти призрачные, безжизненные предметы явно не остановили недавнего посетителя, который оставил зримые следы своего присутствия — повсюду в пыли виднелись беспорядочные отпечатки ног, словно посетитель просто бродил по дому, но в кабинет судьи, его, похоже, привела определенная цель, ибо тут цепочка следов шла прямо от двери к туалетному столику и столь же четко назад, к выходу. Над столом в стене торчали на некотором расстоянии друг от друга два гвоздя. Похоже, здесь когда-то висели картины. А впрочем, необязательно — Эштону оставалось только гадать.

— Вместе с твоим портретом пришло письмо, в котором говорилось, что есть и другой, и оба пересланы судье твоим отцом. На другом изображена твоя сестра Ленора, и, когда твой дедушка умер, оба портрета были у него. Может, второй ей и отослали, но следы эти, — он указал на пол, — оставлены совсем недавно, и, как видишь, едва этот человек вошел в комнату, он немедленно двинулся к столу.

— Да зачем же вору нужен портрет, если тут, — Лирин обвела рукой кабинет, — есть куда более интересные вещи?

Эштон усмехнулся.

— Пока портреты висели здесь, я их не видел, но, если Ленора похожа на тебя, тогда можно понять, что привлекло мужчину в этой картине.

— Перестань валять дурака, Эштон. Наверняка этого человека привело сюда что-то другое.

Эштон пожал плечами.

— Может быть, но понятия не имею, что именно. Сюда никто не может войти без твоего разрешения. В завещании твоего деда ясно сказано, что дом по наследству принадлежит тебе, и даже после известия о твоей гибели он не изменил в завещании ни слова.

— Но почему?

— Ленора и твой отец рассорились с ним, и мне кажется, что меня он с тех пор считал единственным членом своей семьи. По крайней мере, именно так он заявил, когда я пришел навестить его. Он уже умирал тогда и сказал что-то в том роде, что я наследую все, что предназначалось тебе. Он был еще в здравом уме. — Эштон задумчиво обвел взглядом комнату, словно видел ее впервые. — Пока я считал, что тебя нет, не мог заставить себя войти сюда. С этим домом связано слишком много воспоминаний.

— Не помню, чтобы я когда-нибудь была здесь, и все же... — Лирин внезапно передернуло, как от озноба, и она испуганно огляделась. — Что-то я чувствую здесь особенное... — Пытаясь избежать его вопросительного взгляда, она продолжала шепотом: — Вроде того, что этот дом рыдает на поминках или предупреждает о чем-то...

— Ну же, дорогая. — Эштон привлек жену к себе и повел к выходу. — Пошли-ка лучше в гостиницу. Зачем оставаться здесь, если тебя это так гнетет?

Лирин позволила вывести себя из дома, но у ворот остановилась и обернулась, внимательно всматриваясь в пологую крышу и затененные галереи, окружавшие дом по всему фасаду. Темные, пыльные окна, над которыми нависали широкие козырьки, казалось, глядели на нее в печальном раздумье, словно призывая не уходить и вернуть их к жизни. Запертые ставни на нижней веранде тоже покрылись пылью и явно нуждались в починке, а клумбы в саду густо заросли сорняками. А вот виноградная лоза явно прекрасно чувствовала себя на тучной почве, ее побеги устремились ввысь, забравшись выше крыши. Лирин перевела взгляд вниз, затем снова подняла глаза. Окна были совершенно непроницаемы, увидеть за ними ничего невозможно, и тем не менее она могла бы поклясться, что уловила в доме какое-то движение. Лирин с любопытством прищурилась и взглянула на другие окна, но здесь на стеклах была такая же грязь, и сквозь них ничего не было видно. Может, это просто игра воображения? Или тень птички, пролетевшей мимо окна?

— О чем ты задумалась?

Услышав мужской голос, нарушивший течение ее мыслей, Лирин засмеялась, повернулась к мужу и покачала головой.

— Духи! Они начинают преследовать меня, когда я гляжу на этот дом. — Она просунула руку ему под локоть. — Должно быть, дед очень любил это место. Всегда видишь, когда за домом ухаживают, даже если это было давно.

Эштон прижал ее руку к себе.

— Он бы с радостью от него отказался, лишь бы ты была с ним.

Лирин грустно вздохнула.

— Как скверно, что он приходит в упадок.

— Если хочешь, можно открыть его и велеть слугам присматривать за ним. Тогда, приезжая в Новый Орлеан, мы сможем останавливаться здесь.

— Прекрасно!

— И кто знает, может, настанет момент и кто-нибудь из наших детей решит здесь жить постоянно?

Лирин обняла его за узкую талию и посмотрела ему прямо в глаза:

— Сначала надо, чтобы они родились.

— Я в полном вашем распоряжении, мадам, — сказал Эштон с галантным поклоном.

— Может, поговорим об этом чуть позже... скажем, у себя в номере, в кровати?

Он склонился к ней, и в глазах у него заплясали зеленые огоньки.

— Именно это я и собирался предложить.

— Так, может, начнем? — скромно потупилась она. — Ты так часто повторял, как нам было там хорошо, что не терпится взглянуть на эти апартаменты.

Эштон улыбнулся и помог ей подняться в ландо. Они откинулись на мягкую спинку сиденья, а кучер, щелкнув кнутом, пустил лошадей бойкой рысью. Экипаж двигался по утопающей в зелени улице. В сознании Лирин начали мелькать несвязные воспоминания о другой такой же поездке. Рядом с ней сидел высокий мужчина, одетый в черное, и гладил по руке — утешая? Она изо всех сил старалась восстановить в памяти атмосферу того момента. Та давняя поездка вроде была каким-то образом связана с чьей-то смертью, но в точности она сказать этого не могла, ибо ощущения ускользали, так же как и облик того мужчины. Вид у него был, пожалуй, знакомый, но в глубине души она знала, что это не Эштон. Кажется, у того фигура была помассивнее... а усы у него были?

Тусклые картинки преследовали ее, она старалась избавиться от них, чтобы ничто не омрачало счастья, но, подобно духам прошлого, они затеяли игру с ее памятью. Они мелькали в ее сознании, складываясь в смутную фигуру мужчины, сидящего рядом и что-то нашептывающего ей, но никак не обретая завершенности, чтобы можно было ясно увидеть всю картину.

Лирин тяжело вздохнула, но, едва Эштон удивленно поднял брови, обернувшись к ней, она улыбнулась и положила руку ему на бедро.

— Вот если бы вспомнить, как все это было у нас с тобой. Боюсь, я совершенно забыла так много замечательных событий.

— Это верно, мадам, но у нас будут новые, и их вы уже не забудете.

Солнце скатывалось на запад, с трудом пробиваясь сквозь сгущающуюся массу дождевых облаков. Ночь набрасывала на землю свое черное покрывало, вдали полыхали зарницы, докатывался низкий гул грома. Гроза надвигалась медленно и неотвратимо и наконец под утро разразилась во всю силу. Эштону не спалось, но заснуть ему мешала вовсе не гроза. Он ненавидел узкую кровать в гостевой комнате, куда пришлось перебраться, пока судья не удостоверит личность Лирин. Никому из них не нравилось жить раздельно, но ради приличия, а также чтобы не шокировать пожилых дам, — пришлось. Для Эштона это была неделя сплошной муки. Он места себе не находил от страха, что снова потеряет Лирин. Бессонными ночами он вертелся в своей одинокой постели. Эштон тосковал по ее теплу, по гибкому телу, готовому в любой момент прижаться к нему; как примириться с тем, что нельзя теперь протянуть руку и прикоснуться к ней посреди ночи, обнять, приласкать?

Яростные порывы бури зеркально отражали его внутреннее состояние. Ослепительная вспышка молнии разорвала черноту ночи, осветив залитые дождем окна. Сразу последовал сухой треск грома. Эштон, выругавшись, вскочил с постели. Он быстро зашагал в сторону ванной и вышел через нее в свою спальню. При свете полыхающих молний Эштон разглядывал стройную, одетую в белое, такую одинокую на огромной кровати фигуру. Лирин сидела, обхватив себя руками и подтянув ноги к подбородку. Она неотрывно смотрела на Эштона, и, когда очередная вспышка прочертила свинцово-черное небо, взгляд ее соскользнул на его обнаженные чресла. Ничуть не смущенная его восставшей мужской плотью, она спокойно дождалась, пока его колени не коснутся края кровати и матрас не заскрипит под тяжестью тела. Эштон прикоснулся к краю ее халата, и Лирин послушно подняла руки, чтобы ему было удобнее стянуть его. С подавленным вздохом она откинулась на подушку, и уста соединились в страстном поцелуе. Он взял ее лицо в руки и, пытаясь разглядеть в темноте ее глаза, почувствовал, что волосы у нее повлажнели.

— Где ты была? — удивленно спросил Эштон.

— Не спалось, — прошептала она, — и я вышла на балкон.

— Под дождем?

Она кивнула.

— Так одиноко было, что я почти и не заметила.

Он поцеловал ее в щеку.

— Надо было прийти ко мне.

— А я не знала, хочется ли тебе этого.

— Боже милосердный, Лирин! — воскликнул он, едва веря своим ушам. — Разве я так мало повторял, что люблю тебя... и хочу тебя? Как же еще доказать тебе?

— А вот так и доказать, — едва слышно сказала она.

Он прижался к ее груди, и она, в свою очередь, любовно пробежала пальцами по таким знакомым изгибам и выпуклостям. Он изо всех сил прижал ее к себе, и они растворились друг в друге, как влюбленные, навечно предназначенные друг другу. Под напором его страсти она взмыла далеко за пределы здешнего мира, в небеса, где кругом шла голова и плясали в безумном танце мириады звезд. В возбужденном сознании стремительно проносились и иные образы, возникла смутная фигура обнаженного мужчины, черты которого она никак не могла уловить. Как ни старалась она, лицо его упорно не попадало в фокус. Одно только можно было сказать: он так же решителен и ласков, как и тот, что сейчас вместе с ней.

Она медленно пришла в себя, видение рассеялось, и остался лишь один звук — это билось прижатое к ее груди сердце Эштона.

— Я так надеялась, что ты придешь, — вздохнула Лирин. — Мне было очень плохо всю эту неделю одной на этой огромной кровати.

Эштон привстал на локте и заглянул в бездонную глубину ее глаз.

— Я тоже не мог больше терпеть.

— Ну и что же мне теперь делать? — тихо спросила она. — Я не могу не думать, что я твоя жена. И в то же время — Малкольм...

— Мне и самому в этом трудно разобраться, — вздохнул он и легонько дернул ее за ухо. — Но все равно никуда я тебя не отпущу.

— Придется... если Малкольм мне муж.

— Не могу я этому поверить, — простонал он, поворачиваясь на спину. — Даже подумать страшно, если тебя вдруг со мной не будет. Я и мужчиной-то почти перестал быть, когда решил, что ты умерла, а теперь, когда ты снова со мной, как же отдать тебя другому?

Лирин приподнялась и ласково провела пальцем по шраму у него на груди.

— Здесь мне хорошо, здесь мой дом.

Он растрепал ей волосы и нежно погладил по шее.

— Можно поехать в Европу...

Лирин покачала головой. Тяжелая грива ее волос упала ему на грудь.

— Ты не из тех, кто закрывает глаза на правду, Эштон.

Его рука скользнула вниз и остановилась у нее на груди. Прикосновение к мягкой, гладкой коже снова возбудило его. Теперь он не думал больше, что может потерять ее, — осталась только любовь. Губы их встретились, но тут донесшийся откуда-то издалека стук нарушил тишину комнаты.

Эштон бросил взгляд на каминные часы, но который час, разглядеть было трудно.

— Кто это, черт подери... Ведь сейчас, должно быть, два или три часа...

Вновь раздался стук, на сей раз более решительный.

Послышался голос, слова доносились слабо, но внятно:

— Хозяин, проснитесь! В Натчезе горят ваши склады!

— Проклятье! — Эштон спрыгнул с кровати, голым, как был, промчался через спальню и ванную и, поспешно набросив рубаху, выскочил в коридор. В дверях стоял Уиллис. На голове у него косо торчал ночной колпак, из-под в спешке накинутого халата виднелся воротник ночной рубахи. В руках он держал свечу, и при свете ее был виден тревожный блеск глаз.

— Мистер Эштон, — быстро заговорил дворецкий. — Там пришел человек и говорит, что от молнии загорелся один из ваших складов, прямо у реки, а вскоре могут загореться и другие.

— Пошли кого-нибудь за Джаддом, пусть он соберет людей. Я сейчас, только оденусь.

Уиллис нерешительно потоптался на месте.

— Если вы не против, сэр, я бы отправился с вами. Буду носить ведра.

— Только поживее. У нас нет времени.

— Слушаю, сэр! — Уиллис сорвался с места.

Вошла Лирин, завязывая на ходу пояс халата.

— Что случилось?

— Мне надо ехать в Натчез, — сказал Эштон, сбрасывая рубашку. — Горят склады!

Пока он натягивал брюки, Лирин поспешно вытащила из гардероба остальную одежду.

— Дождь довольно сильный. Может, огонь не перекинется на другие помещения?

— Если бы!

Он поспешно заправил рубашку в брюки. Лирин протянула ему пиджак.

— Только будь поосторожнее, хорошо?

Он притянул ее к себе на мгновенье, крепко прижался к губам и хрипло произнес:

— С сегодняшнего дня больше никаких раздельных спален. Я от тебя ни за что не откажусь. Для того чтобы отнять тебя, Малкольму Синклеру придется прежде меня убить.

— О, Эштон, что ты такое говоришь! — Лирин содрогнулась от ужаса.

— Говорю, как есть!

Оторвавшись от нее, Эштон бросился вниз по лестнице. У конюшни Джадд уже сажал людей в фургон, предварительно натянув над ним брезент от дождя. Глубоко надвинув на глаза шляпу и подняв воротник плаща, Эштон посмотрел на восток. Небо было еще совсем черным. Свинцовые облака не позволяли уловить и намека на занимающуюся зарю. Эштон уселся рядом с Джаддом, хлестнул лошадей, и, разбрызгивая грязь, повозка устремилась в сторону Натчеза.

Всю дорогу Эштона не оставляла надежда, и, в конце концов добравшись до места, он возблагодарил небо за дождь, который, конечно, совершенно размыл дорогу, так что продвигались они мучительно медленно, но в то же время локализовал пожар, не дав ему распространиться на соседние склады. Вместе с Джаддом и смотрителем складов они стояли под оцинкованной крышей какого-то сарая и осматривали еще дымящиеся развалины.

— Большой ущерб? — спросил Эштон.

— Да, изрядный, сэр, — сказал смотритель, перекрикивая стук дождя по металлической крыше. — Но могло быть куда хуже. Так получилось, что только вчера мы отправили пароход с хлопком, так что осталось только тридцать или около того тюков, с дюжину тюков льна, несколько бочонков патоки, ну и еще кое-что по мелочи. Вот и все. Если не считать молнии, из-за которой все, наверное, и началось, можете считать, что вам повезло, потому что, если бы не дождь, тут все сгорело бы.

— Извините... — донесся откуда-то сзади низкий голос. — Тут нет мистера Уингейта?

Обернувшись, они увидели коротконогого нечесаного нищего. Одежда его изорвалась и насквозь промокла, из стоптанных башмаков выглядывали голые пальцы.

— Я мистер Уингейт, — ответил Эштон.

Чихнув, бродяга вытер нос обшлагом рукава и ткнул пальцем в сторону сгоревшего склада.

— Если у вас в кармане найдется лишний никель, я расскажу вам кое-что о том, как здесь начался пожар.

Эштон сунул руку в карман, но оказалось, что там пусто. У смотрителя тоже ничего не нашлось, и он смущенно пожал плечами.

— Наверное, слишком торопился.

— Ладно, поверьте в долг, — сказал Эштон.

— Ну что ж, мистер Уингейт, я верю вам. К тому же я так вам обязан.

— Что вы имеете в виду?

Нищий пожал плечами и сдавленно хихикнул.

— Я уже давно прошу здесь милостыню. И всегда пролезаю через выбитое окно к вам на склад. Здесь всегда найдется тюк с хлопком. И всегда сухо и уютно, а в такую ночь, как сегодня, особенно...

— Вы хотели рассказать нам, как загорелся склад, — перебил его Эштон.

— Да, сэр. К этому я и веду. Видите ли, я только было задремал, как у этого самого разбитого окна послышались голоса. Странно, обычно там никого не бывает. Ну, я прислушался. И мне стало ясно. Они сговаривались поджечь склад. Конечно, я страшно испугался — как же я-то выберусь отсюда? Прямо голова кругом пошла — а что как они меня заметят?

— И много их было? — спросил Эштон.

— Трое или четверо. Одного я вроде пару раз встречал в салуне «Рейзорбэк», но точно не скажу. Была кромешная тьма. Но тут началась гроза, и при свете молнии я увидел здорового парня. У него на левой руке не хватало двух пальцев. Он-то и показался мне похожим на одного громилу, которого я видел в салуне.

— А другие?

Нищий поскреб небритый подбородок.

— Один был такой забавный коротышка... одет как-то необычно... и все время нервно подергивался.

Эштон взглянул на Джадда.

— Может, Хорэс Тич?

Тот задумался.

— Да что вы, хозяин, неужели у него хватит духу на такое дело?

— Хватит, — раздраженно откликнулся Эштон, — если Марелда прижмет его.

— Думаете, это была месть?

— Пока не знаю, но непременно выясню. — Эштон вопросительно посмотрел на Джадда. — Как, поможешь?

— Как всегда, — широко улыбнулся управляющий.

Ленора или Лирин? Так кто же она? Женщина, перед которой стоял этот вопрос, обдумывала его с того самого момента, как оставила Бель Шен. В тяжком положении она оказалась. Как согласиться с тем, что ты Лирин, если отец утверждает обратное, да еще и доказательства представляет. А признать, что ты Ленора, значит поставить крест на Эштоне. Это была война чувств и фактов, и, как бы печально это ни было, приходилось признать, что весы явно склоняются в сторону Малкольма Синклера. Увы, голые факты не имеют обыкновения считаться с сердечными порывами. Эштон, как и многие другие, полагал, что жена его утонула. Тела он так и не нашел, и три года, что прошли с того несчастного дня, никто ее не видел, и никто о ней не слышал. Ясно, что, если бы Лирин любила его и была жива, она бы огонь и воду прошла, растопила бы арктический лед, лишь бы вернуться к мужу.

Теперь Малкольм Синклер. Еще до встречи с ним они с Эштоном услышали, что он ищет свою жену. Хозяин гостиницы, увидев ее, решил, что это она и есть. Судя по портретам, она больше походит на Ленору, чем на Лирин. Отец тоже уверяет, что Малкольм говорит правду. Какие же еще доказательства ей нужны?

По пути из Натчеза в Билокси у нее было достаточно времени поразмыслить обо всем этом. А между делом выяснилось, что напрасно она не взяла хоть одной смены белья. Если бы они отправились из Натчеза в Новый Орлеан, а оттуда в Билокси пароходом, дорога заняла бы куда меньше времени, но Роберт Сомертон приехал в город в отличном, доставшемся ему обманным путем экипаже, и хотел возвращаться тем же способом. По пути они дважды останавливались на ночлег, один раз просто посреди дороги, другой — в весьма сомнительной гостинице. И еще неизвестно, где было лучше.

Было душно, из-под колес поднималась пыль, но отец, казалось, ничего этого не замечал. Щеки и нос его к концу дня раскраснелись, но к жаре это имело мало отношения, скорее объяснялось тем, что он то и дело припадал к серебряной фляге. Добравшись до Пер-Ривер, он попытался было переправиться задаром, вызвав паромщика на спор, кто больше выпьет. Если бы пари состоялось, то оба, пожалуй, кончили бы под столом. Но дочь Роберта решительно запротестовала и так явно выразила свое неудовольствие, что ему пришлось примириться и раскошелиться.

Похоже, к полудню Сомертон всегда приходил в приподнятое состояние. Лирин поражалась его неиссякаемому репертуару: он читал длинные поэмы и короткие стихотворения в актерской манере, которая несколько смягчала его отрывистый английский выговор. Изрядно приняв, Роберт становился словоохотлив и начинал рассказывать истории, вряд ли имеющие отношение к жизни негоцианта; хихикнув, он взмахивал рукой, словно стирал только что начертанные письмена, и говорил:

— Все это было до того, как я познакомился с твоей матерью, дорогая.

Время от времени он впадал в дремоту и начинал похрапывать под стук колес уютного экипажа; тогда его дочери приходилось легким толчком будить его. Вот если бы и ей удалось так легко заснуть, мечтательно думала она. Но стоило закрыть глаза, как возникал Эштон. Его образ ежеминутно преследовал ее наяву, а когда все же удавалось задремать, возникал и во сне. Может, она так дорожила неделями, которые прожила с Эштоном, именно потому, что ничего из происходящего с ней ранее просто не помнила? Так или иначе, ее ужасно мучило то, что ни о чем другом, более легком, думать она не может.

На третий день она была как выжатый лимон и переносить эту непрерывную внутреннюю борьбу больше не могла. Она всячески убеждала себя согласиться с тем, что мужчина, сидящий рядом, — ее отец, старалась отбросить мысли о том, что он может ошибаться, повторяла себе вновь и вновь, что она — Ленора. В конце концов, кому лучше знать, как не отцу? И тем не менее, слушая его не вполне трезвую болтовню, она задавалась вопросом: вполне ли он в здравом уме, чтобы ему безоговорочно верить?

Усилием воли она заставила себя зваться Ленорой, но в глубине души ее точили сомнения. Эти сомнения отнимали последние силы, и к тому моменту, когда экипаж, свернув с главной дороги, подкатил к большому дому на берегу, она была вконец измотана и физически, и душевно.

Роберт Сомертон неуклюже соскочил на землю и подал дочери руку. Из дома уже спешила служанка. Ленора оперлась о протянутую руку, но взгляда девушки избегала и сразу двинулась по дорожке к широким ступеням, пристально вглядываясь в красивый фасад двухэтажного дома. Раздвижные двери и окна, симметрично расположенные на обоих этажах, были задернуты темно-зелеными шторами. Между колоннами тянулись широкие перила. На верхнюю веранду вела витая лестница. С Бель Шен не сравнить, но свое обаяние у этого дома было, и она странным образом испытала к нему почти родственное чувство, словно когда-то он уже одаривал ее миром и покоем.

Подведя Ленору к ступеням, улыбчивая служанка сделала книксен. Ленора решила, что та по меньшей мере лет на десять старше ее, но вела она себя бодро и энергично, словно знала секрет вечной молодости. В голубых глазах ее плясали смешинки.

— Меня зовут Мейган, мэм, — объявила она. — Мистер Синклер нанял меня присматривать за домом, если, конечно, вы не против.

— Мистер Синклер? — Ленора удивленно изогнула бровь. — А я и не знала, что мистер Синклер распоряжается этим домом.

Мейган смешалась.

— Но разве ваш муж, мэм, не имеет права заниматься домом, когда вас нет?

Ленора повернулась и взглянула на отца с подозрением. Ее ведь уверяли, что здесь будут жить только они вдвоем да слуги.

Откашлявшись, Роберт поспешил вмешаться в разговор.

— Ленора, Малкольм сказал, что сразу же съедет отсюда, так что не о чем волноваться.

— Надеюсь, что так. — Прозвучало это не очень почтительно, но Леноре вовсе не понравилось, что ее пытаются провести. — Я ведь уже говорила, что мне нужно время, чтобы освоиться. — Произнося эти слова, она подумала: сколько уж раз приходилось повторять их в последнее время. По дороге сюда отец всячески восхвалял Малкольма, словно приучая ее к мысли, что жить ей придется с ним. Пока что у нее не было никакого желания быть его женой, ибо сердце ее все еще принадлежало Эштону; да и долго еще, думала она со страхом, будет ему принадлежать.

— Добро пожаловать, мэм, — мягко сказала Мейган. — Дорога была длинная, и вы, наверное, до смерти устали.

Она открыла дверь, и Ленора вошла. Остановившись на пороге, она дала глазам привыкнуть к полумраку, царящему в холле. Увиденное привело ее в глубокое отчаяние — ясно стало, что здесь ей приходилось нередко бывать. Все здание пересекал длинный коридор. Лестница начиналась у одной стены, а затем, изгибом, устремлялась к противоположной и вела на второй этаж. Мебели было не слишком много и подобрана она со вкусом — спокойные мягкие цвета создавали ощущение пространства и обилия воздуха. В холле и прилегающих комнатах полы были устланы разноцветными коврами. Самая большая из них представляла собой просторную гостиную, где были расставлены стулья, столики и диваны. В холле обращал на себя внимание неброский персидский ковер, на котором стояли стол и стулья.

— Мы охладили для вас лимонад, мэм, — объявила Мейган. — Хотите попить? Или, может, сухариков погрызете?

— Звучит заманчиво, — улыбнулась Ленора.

— Тогда располагайтесь в гостиной, мэм, — сказала Мейган. — Я мигом.

Наступила тишина. Роберт Сомертон посмотрел на дочь и подошел к ней.

— Ну как, девочка, находишь тут что-нибудь знакомое?

Не отвечая, Ленора вошла в гостиную и приблизилась к двустворчатым застекленным дверям, из которых открывался вид на берег. Ощущая на себе взгляд отца, который остался в холле, она открыла одну половину, и в комнате сразу стало свежее от соленого океанского воздуха.

— А слуги здесь новые, — это был не вопрос, а утверждение.

Сомертон удивленно посмотрел на нее, подняв тонкие брови.

— Отчего ты так решила?

— Мейган назвала свое имя, — Ленора слегка пожала плечами. — Если бы она работала здесь давно, то знала бы меня.

— Старых слуг отпустили, как только тебя похитили. Малкольм нанял новых.

Ленора задумчиво посмотрела на отца.

— И что, никто не вернулся? Даже любимчики?

— Да нет. Наверное, они нашли где-нибудь другую работу. — Роберт провел дрожащей рукой по губам и обежал глазами комнату. Он заметил несколько хрустальных графинов в буфете и непроизвольно облизал губы.

Повинуясь непреодолимому, видно, желанию, он нервно одернул пиджак, устремился к буфету и налил себе изрядную порцию виски.

— Честно говоря, подробностей не знаю. Я ведь и сам появился здесь совсем недавно. — Сделав большой глоток, он снова посмотрел на нее. — После того как вы с Лирин разлетелись по новым гнездам, я много путешествовал. Затем решил наведаться сюда, посмотреть, как вы тут с Малкольмом живете. Как выяснилось, это было удачное решение.

— Удачное? — неопределенно повторила Ленора и слабо улыбнулась. — Это еще будет видно, не так ли?

— Что ты, собственно, имеешь в виду? — Роберт пристально взглянул на нее.

Ленора задумчиво стянула перчатку, сняла шляпку, положила то и другое на стул и неторопливо прошлась по комнате. Она вглядывалась в обстановку, надеясь, что какая-нибудь мелочь пробудит обвал воспоминаний. Точно так же она посматривала и на отца, желая до конца быть уверенной, что никакой ошибки нет, это действительно тот, кто дал ей жизнь.

— Только то, что к Малкольму мне еще придется привыкать. Я уже поверила было, что Эштон мой муж, и для меня было ударом узнать, что это, возможно, не так.

Отец испуганно посмотрел на нее.

— Ты что, хочешь сказать, что... спала с этим человеком?

Ленора почувствовала, как щеки заливает предательская краска. Разве может она рассказать ему о тех ночах, что провела в объятиях Эштона? Разве может она позволить, чтобы эти минуты, такие драгоценные для нее, были захватаны, запачканы этим человеком и Малкольмом Синклером? Она отдалась Эштону, считая себя его женой, но она ни слова об этом не скажет, чтобы просто удовлетворить чье-то любопытство.

— Да, мне приходилось бывать здесь, — призналась она, словно не расслышав его последнего вопроса. — В этом я уверена. Все это выглядит знакомо.

Она повернулась в сторону океана, глядя, как приливная волна лениво накатывает на берег.

— Помню это чувство: я иду одна по берегу, босиком, и ноги обтекает вода. — Она обвела комнату широким жестом. — Да, я согласна, что это мой дом... только... — Она подошла и посмотрела на него пронизывающим взглядом. Закатное солнце, бросающее последние лучи сквозь оконные стекла, скрыло изумрудную глубину ее глаз и зажгло в них яркий блеск, так что в конце концов они превратились в два кристалла меж длинными ресницами. — Только вас я все равно не могу вспомнить.

Глядя в эти горящие глаза, Роберт Сомертон почувствовал, как по телу у него побежали мурашки. Где-то в глубине души повеяло холодом, и ему стоило немалых усилий встряхнуться и взять себя в руки. Сделав еще один добрый глоток виски, он с возмущением расправил плечи.

— Ужасно, что дочь забывает собственную плоть и кровь. — Он почесал нос и втянул воздух, словно с трудом удерживаясь от слез. — Как мне, отцу, примириться с тем, что дочь выкинула меня из головы?

— И Малкольма Синклера я тоже не помню, — тихим голосом, но так же упрямо произнесла она. Поездку в экипаже по Новому Орлеану, которая пробудила в ней воспоминание о человеке с усами, она не считала — слишком уж смутным был образ. Под него могли подойти десятки мужчин.

— Ах, вот как, ко всему прочему и это? Забыть собственного мужа! — Сомертон резко обернулся и посмотрел на дочь, словно пораженный, что такие слова могли сорваться с ее уст. Он сделал глоток и, переступив с ноги на ногу, печально покачал головой.

— Право, не понимаю, что случилось с тобой, девочка. Ты стерла из памяти тех, для кого ты дороже всего на свете. Словно мы для тебя ничто, вроде... вроде вон того бурунчика на воде.

Он залпом опустошил бокал и глубоко вздохнул, чувствуя, как тепло разливается по всему телу.

— А другому, тому, кто отнял у тебя сестру, а потом, удовлетворив свою похоть, отбросил ее, как тряпку, ты, наоборот, открываешь сердце. Может, Эштон Уингейт и не сам убил Лирин, но во всяком случае он несет ответственность за ее гибель. Если бы не он, она сейчас была бы с нами.

Он пристально взглянул в ее подернутые дымкой глаза, словно стараясь найти хоть намек на согласие.

— Разве ты не помнишь, как мы ее оплакивали? Не помнишь, как ты клялась отомстить?

Ленора упрямо покачала головой.

— Эштон любил Лирин. В этом я уверена! И я никогда не соглашусь с тем, что он погубил ее или несет ответственность за ее смерть.

Роберт Сомертон подошел к дочери и примирительно протянул руку, собираясь погладить ее по плечу, но Ленора, пробормотав что-то нечленораздельное, отпрянула от него. Сомертон тяжело вздохнул и вернулся к буфету. Он вновь наполнил стакан и, понемногу потягивая обжигающий напиток, принялся задумчиво расхаживать по комнате.

— Моя дорогая Ленора, — Сомертон заговорил поучительно, неторопливо, тщательно подбирая и выделяя слова, — как отец, оскорбленный в своих лучших чувствах. — Я не хочу понапрасну огорчать тебя. Видит Бог, тебе сейчас нелегко. Мне просто хотелось отметить несколько фактов, которые тебе вполне знакомы. — Этот человек — опытный повеса, и я могу понять, что молодая девушка, особенно в таком состоянии, способна уступить его домогательствам, но, дорогое мое дитя, — тут Роберт слегка улыбнулся, — трудно согласиться с тем, что он верит в привидения. Я бы скорее счел, что он с самого начала знал, кто ты такая. — Он отхлебнул виски и снова улыбнулся, как бы удовлетворенный собственной логикой. — Неужели ты не видишь ошибки в своих умозаключениях?

У Леноры голова шла кругом. В изложении отца все выглядело так просто, но она-то, она не могла усомниться и никогда впредь не усомнится в истинности чувств Эштона к Лирин. Только она слишком устала, чтобы убеждать в этом отца. До боли сжав сложенные на коленях кулаки, Ленора покачала головой.

— Хватит! — В голосе ее послышались нотки гнева. — Я не желаю больше слышать ничего дурного об Эштоне Уингейте. Это человек чести. Это джентльмен, что бы вы о нем ни говорили.

— Что я слышу?! Ты что, влюбилась в него? Как это может быть?

Ленора посмотрела на отца и, не сумев сдержаться, воскликнула:

— Да! Да! Я люблю его! — Она готова была объявить о своей любви всему миру, и глаза ее наполнились слезами при мысли, что этот самый мир, услышав такое, засмеет ее.

Сомертон посмотрел на дочь с насмешливой улыбкой.

— Я бы на твоем месте воздержался от того, чтобы говорить Малкольму о своих привязанностях. Знаешь, что из этого выйдет? — Он кивнул, как бы подтверждая ее невысказанный ответ. — Вот именно. Дуэль.

Неожиданно Ленора вскочила и бросилась прочь из комнаты. С нее довольно!

— Ленора!

Возглас отца только подстегнул ее. По щекам Леноры текли горячие слезы, а в груди саднило от усилий сдержать рыдания. Она пробежала через холл, едва не столкнувшись с Мейган, которая несла поднос с напитками. Совершенно забыв о том, что ничего не ела с самого утра, Ленора промчалась мимо и взлетела по лестнице.

Дорога и без того отняла много сил, но этот разговор вовсе доконал ее. Добежав до верхней площадки, не вытирая обильных слез, не замечая, куда несут ее ноги, Ленора повернула направо и, миновав широко распахнутые двери, очутилась в дальней части дома. Ее взгляд безумно блуждал по комнате, но, хоть глаза были затуманены слезами, она все же разглядела огромную постель и поняла, что очутилась в спальне. Застекленные двери и окна были открыты и впускали свежий ветерок. Как и в гостиной внизу, в спальне было много света, который уже начал приобретать розоватый оттенок. Окрашенные в мягкие пастельные цвета обои матово поблескивали. Все вокруг казалось таким приветливым... и таким знакомым. Прижав дрожащую руку ко рту, Ленора подавила рыдания, подошла к двери и невидящими глазами посмотрела на накатывающие волны прибоя. Тяжесть в груди казалась невыносимой, и даже самым глубоким вздохом не удавалось снять боль. Вид был красивый, только она все равно тосковала по зеленым лужайкам Бель Шен и знала, что Эштон любит ее, как бы там ее ни звали.

Вдруг Ленора заметила всадника, во весь опор несущегося к дому. Сердце ее тревожно забилось. Она на секунду задержала дыхание, надеясь, что это Эштон, но зная, что это почти невозможно.

Когда всадник приблизился, Ленора упала духом. В седле был слишком крупный мужчина, да и на лошади он держался куда хуже Эштона. У Леноры замерло сердце, когда она узнала во всаднике Малкольма Синклера. Тот спешился и вошел в дом. Казалось, тысячелетия прошли, пока она наконец услышала внизу скрип сапог. Звук шагов, доносившихся из холла, то и дело обрывался, словно Малкольм искал ее во всех комнатах. Но вот они приблизились. Охваченная паникой, Ленора лихорадочно оглядывалась в поисках места, где бы укрыться, но заставила себя остаться на месте. С действительностью приходится считаться, и к тому же рано или поздно они все равно встретятся.

Малкольм подошел к спальне, заглянул в открытую дверь и, увидев Ленору, вошел.

— А я думал, ты забыла нашу комнату, — сказал он с неуверенной улыбкой и раскинул руки. — Я тут все ждал, надеялся, что отцу удастся вызволить тебя, но боялся, что Эштон не даст.

Ленора отчужденно оглядывала его. Он был ростом с Эштона, фунта на два потяжелее и лет на пять моложе. Карие глаза и каштановые волосы делали его привлекательным. Усы были тщательно подстрижены и придавали ему фатоватый вид. Он был одет по последней моде, и костюм наездника явно стоил ему кучу денег, только все равно ему было далеко до Эштона в его старой рабочей одежде. Не хватало ему достоинства и уверенности Эштона. Походка была развинченная, плечи при движении то опускались слегка, то поднимались.

— Я знаю, что это моя комната. — Ленора собралась с духом и заставила себя поднять глаза. — Но я не могу вспомнить, чтобы с кем-нибудь делила ее. — Она выдавила слабую улыбку. — Прошу прощения, Малкольм, но я совершенно вас не помню.

— Ну, это легко поправить, дорогая. — Он мягко рассмеялся и, обняв ее за талию, попытался притянуть к себе. Но Ленора, чувствуя, как ее охватывает отчуждение, резко вырвалась. Она поспешно отступила назад и ради безопасности укрылась за спинкой стула.

— Мне надо время, чтобы привыкнуть, Малкольм, — твердо сказала она. Теперь она была даже более настойчива, чем когда просила Эштона потерпеть. — Пусть все говорят, что я ваша жена, все равно я не могу в одну минуту измениться и освоиться с этой мыслью.

Как бы не вполне понимая, Малкольм пристально посмотрел на нее и медленно опустил руки.

— Ты что, хочешь сказать, что мне надо поискать другую спальню?

— Не только другую спальню, Малкольм, но и другой дом, — решительно произнесла она. — Я согласилась приехать только потому, что отец заверил меня, что вы будете жить в другом месте. Он сказал, что вы охотно переберетесь и дадите мне время освоиться.

Малкольм болезненно поморщился.

— Это будет нелегко сделать, Ленора.

Смутное подозрение, что ее пытаются обмануть, заставило Ленору внимательно прислушаться к его словам. Ленора ясно отдавала себе отчет: знай она, что ее заставят жить с этим человеком, она ни за что не оставила бы Эштона.

— Отчего же нелегко? — Взгляд ее был холоден и неподвижен.

Малкольм пожал своими широкими плечами, прошелся по комнате и, остановившись подле нее, сказал:

— В Билокси просто нет другого места, где бы я мог остановиться.

— Неужели здесь нет гостиницы?

Его добродушие мгновенно сменилось кривой усмешкой. Он мрачно взглянул на Ленору.

— А разве с Эштоном Уингейтом вы жили раздельно? Не похоже, что тебе так уж плохо у него было, вы даже целовались при всех.

Ревность и ненависть к Эштону проявились так очевидно, что Ленора, понимая, что опасность дуэли все еще существует, постаралась увести разговор от того, что в действительности происходило в Бель Шен.

— После несчастного случая меня поместили в комнату для гостей, и Эштон вел себя как настоящий джентльмен. Он никогда не пытался заставить меня признать себя его женой.

Малкольм задумался на момент, переваривая услышанное, но поверил или нет, сказать трудно.

Усевшись на стул, он вытянул перед собой ноги.

— Ленора, ты говоришь, что совсем меня не помнишь. Я пытаюсь понять, но мне трудно, ведь когда-то мы были так близки. — Нагнувшись, Малкольм похлопал по подушке, лежащей на ближайшей кушетке. — Присядь, дорогая, и давай немного поговорим. Я уверен, что вдвоем нам удастся лучше справиться с твоими проблемами.

Ленора перевела холодный взгляд на его взъерошенные волосы. Садиться ей вовсе не хотелось, но и придумать какой-нибудь вежливой отговорки она не могла. Она неохотно прошла между двумя стульями и осторожно присела на краешек кушетки.

— Расслабься, радость моя, — увещевающе сказал Малкольм. — Я ведь не какой-то монстр, готовый разорвать тебя на куски. — Он поднялся и подложил ей под спину обшитую шелком подушку.

— Ну вот, так лучше, откинься-ка, — сказал он, кладя ей руку на плечо.

Ленора резко оттолкнула ее и, внезапно почувствовав себя в капкане, быстро отодвинулась на самый конец кушетки. Она настороженно посмотрела на него и, не в силах сама объяснить такую реакцию, поймала его удивленный взгляд. Ленора выдавила из себя слабую улыбку.

— Если вы не возражаете, я, пожалуй, посижу здесь, Малкольм. В горизонтальном положении у меня кружится голова. — Можно было бы, конечно, объяснить головокружение усталостью после дороги, но ей показалось, что будет лучше отодвинуться от него подальше.

Малкольм снова уселся на стул и в совершенной растерянности посмотрел на нее долгим взглядом.

— Ты что, боишься меня, Ленора?

— А что, есть основания? — спокойно спросила она.

Он запустил руку в волосы.

— Да нет, не вижу, но ты кажешься такой... чужой.

Не удостоив его ответом, Ленора столь же пристально посмотрела на него. Под этим взглядом Малкольм вздохнул и отвернулся, не зная, что сказать.

— Ты всегда была для меня загадкой, Ленора, — наконец произнес он, подыскивая слова, могущие раскрыть створки раковины, в которую она замкнулась. — Право, мне повезло с такой красавицей женой. Помню, когда мы встретились впервые, на тебе было зеленое платье — цвета твоих глаз. Я так загляделся, но ты была не одна, и я не осмелился подойти...

— А с кем я была?

— Ну, он был постарше. — Малкольм пожал плечами. — Может, кузен. Право, не знаю. Я был слишком занят тобой, чтобы обращать внимание на твоего спутника. — Закрыв глаза и мечтательно откинувшись на стуле, Малкольм задумчиво улыбнулся. — Я и сейчас помню, как матово блестела твоя кожа при свете фонаря и как соблазнительно обрисовывалась грудь в вырезе платья...

Ленора взяла со столика веер из пальмовых листьев и принялась обмахиваться. Малкольм прищурился и уже более уверенно улыбнулся. Раздраженная тем, что он явно находит удовольствие, глядя на ее зарумянившееся лицо, Ленора отвернулась.

— Если это был кузен, значит, дело было в Англии. В Америке у меня нет родственников. — Она произносила слова механически, словно зачитывала скучный доклад. Подняв на Малкольма вопросительный взгляд, Ленора изо всех сил старалась найти хоть какую-нибудь несообразность в его повествовании. — А описать наш особняк в Англии вы можете?

Он сцепил пальцы и погрузился в раздумье.

— Я только однажды был там, всех комнат не видел, но помню большое помещение в центре... ваш отец называл его большим холлом. К нему примыкала длинная комната с огромным камином и каменными ступенями.

— А на стенах там было что-нибудь, не помните?

Он снова надолго задумался.

— Кажется, портреты твоих предков и еще щиты и всякое оружие. — Вспомнив еще кое-что, он наклонил голову. — Да, еще были два портрета, твой и твоей сестры... увеличенные копии тех, что твой отец отдал судье Кассиди.

Почувствовав, что его рассказ пробуждает в ней воспоминания, Ленора содрогнулась. Она и сама почти видела эти два портрета, висящие над камином.

— Где, говорите, они висели?

— По-моему, над камином. — Подумав немного, он кивнул. — Точно, над камином.

После этих слов надежда почти покинула ее и она уже механически продолжала свои расспросы:

— Вы ясно знали, что у дедушки есть мой портрет, но откуда? Вы там раньше бывали?

— Да ведь мы там вместе были, радость моя. Не помнишь?

— Нет, — Ленора нахмурилась.

Казалось, он не мог этому поверить.

— И не помнишь, как переживала, когда дедушка умер? Дом заперли, и ты еще все винила себя, что оставила его одного.

— А как мы попали туда? — вскинулась Ленора. — Я хочу сказать, пешком шли?..

— Мы наняли ландо, и ты так плакала всю дорогу, что я уж подумал, надо вызвать врача, пусть даст тебе успокоительное.

И этот фрагмент занял свое место в калейдоскопе, но она не испытала никакого удовольствия от того, что именно Малкольм был рядом с ней в том далеком воспоминании. Она упорно пыталась связать концы, и тут ей пришел в голову новый вопрос.

— Где, говорите, мы поженились?

— Тут, в Билокси, — сразу же ответил он. — Я здесь раньше осел, а вскоре и вы приехали из Англии и тоже поселились здесь. — Он подмигнул ей. — Мне нравилось думать, что это из-за меня вы выбрали это место. — Он заметил, как в глазах ее мелькнул огонек, и, подняв взгляд к потолку, глубоко вздохнул. — Мы уже знаем друг друга давно... года три, наверное... И все это... забыто. Неужели это возможно?

— Мне жаль, если мое состояние огорчает вас, Малкольм, — голос Леноры звучал совершенно бесстрастно, — меня оно огорчает еще больше.

— Ну, разумеется, радость моя, — тихо проговорил он, наклоняясь к ней. — Только кто мешает нам оживить те старые дни?

Увидев, как загорелись его глаза, Ленора насторожилась. Она со страхом ждала, что будет дальше. Казалось, он взглядом раздевал ее, губы его плотоядно изогнулись.

— Бывают моменты, когда мужчине нужна уверенность, ведь мы так давно не были близки...

Усилием воли Ленора подавила дрожь и постаралась придать голосу непринужденность, делая вид, что не поняла его.

— О какой такой уверенности вы говорите, Малкольм? Если у вас все еще есть сомнения насчет Эштона, я же сказала, он вел себя в высшей степени достойно. — Она пожала плечами и продолжала, надеясь, что слова помогут смягчить разочарование от ее отказа. — Не знаю в точности, но, возможно, доктор Пейдж рассказал что-то Эштону о моем положении и побудил его обращаться со мной бережно. Трудно было предсказать мою реакцию, если бы меня стали принуждать к чему-либо. Ясно, что шок нанес мне глубокую травму. Даже сейчас, когда мне плохо, у меня бывают странные видения. Мне является мужчина, его забивают насмерть...

— Забивают насмерть? — удивленно переспросил Малкольм.

— О, Малкольм, я понимаю, что звучит это странно, но во время стресса у меня бывают галлюцинации. Трудно сказать, что это, — то ли мне вспоминаются реальные события, то ли воображение мое рождает эти жуткие картины. Так или иначе, мне в эти минуты бывает очень плохо. — Ленора от души надеялась, что ей перепало кое-что от актерского дара отца и удалось убедить Малкольма, что она еще очень слаба. Ей было бы много легче жить здесь, не подвергаясь риску насилия. — Теперь вы, надеюсь, понимаете, что не надо меня принуждать?

— Да, да, разумеется. — Малкольм вроде от души хотел развеять ее страхи. — Мне ни в коем случае не хочется тебя огорчать, дорогая. Главное, чтобы ты поскорее поправилась.

В коридоре послышался цокот каблуков, оборвавшийся у самой двери. Они оглянулись и увидели на пороге юную служанку. Она была явно смущена и под пристальным взглядом двух пар глаз, похоже, раздумывала, то ли ретироваться, то ли рискнуть войти.

— Заходи, — пригласила Ленора, донельзя довольная этим вторжением.

Девушка неуверенно переступила через порог, смущенно поглядывая то на Малкольма, то на Ленору. Черные волосы, голубые глаза, матовая, слегка зарумянившаяся кожа удивительно гармонировали друг с другом, но она явно не отдавала себе отчета в том, как она хороша, и лишь нервно поправляла наколку на волосах. Длинные пряди черных волос обрамляли ее лицо. Хоть фартук был опрятен и даже накрахмален, он не вполне гармонировал с темно-голубым платьем и придавал ей несколько нелепый вид.

— Извините, мэм, — сказала она, быстро приседая. — Меня зовут Мэри, я горничная. Мейган послала меня спросить, может, вы хотите принять ванну?

Ленора бросила быстрый взгляд на Малкольма. Тот задумчиво потирал подбородок. На девушку посмотрел рассеянно, словно все еще думал о том, что говорила Ленора. «Может, он сочтет, что я тронулась умом, — подумала она, — но, если это поможет удержать его на расстоянии, тогда ничего больше и не надо». Ванну принять она хотела, но опасалась в этом признаться, пока Малкольм был еще в комнате.

В конце концов он почувствовал, что на него выжидающе смотрят, и весело улыбнулся прямо в изумрудные глаза Леноры:

— Извини, дорогая. К сожалению, в городе меня ждут дела. — Поднявшись на ноги, он поцеловал ей руку. — До вечера.

Ленора кивнула, испытывая неимоверное облегчение оттого, что он уходит. Оставалось надеяться, что, занимаясь делами, он передумает и подыщет себе для жилья какое-нибудь другое место.

Пожалуй, никогда, с тех самых пор как она очутилась в Бель Шен, Ленора не испытывала такой потребности в том, чтобы лечь в ванну и прогнать накопившуюся усталость и боль в мышцах. Дорога из Натчеза представляла собой сплошную муку, экипаж, казалось, находил каждый ухаб, каждую рытвину.

Погрузившись со вздохом облегчения в горячую воду, Ленора закрыла глаза и задумалась. Мысли ее, однако, текли в вполне определенном направлении. Она вспомнила, как Эштон приготовил ей ванну и как потом, возбудившись, срывал с себя промокшую одежду и прижимался к ней всем своим мускулистым телом. Понимая, что предается опасным воспоминаниям, Ленора тем не менее даже и не пыталась сдерживать себя. Иначе останется только мучиться и страдать.

Мелькали и другие летучие образы, связанные с вечерним туалетом. Час поздний, дорога была длинная, и теперь она готовится ко сну...

Воспоминания становились все более зримыми. Вот она накидывает ночной халат и идет в темноте. Затем вспыхивает свет, и она сжимается от страха, видя привычную картину: поднимается кочерга. Правда, на сей раз она стоит где-то неподалеку и смотрит на происходящее со стороны. Она видит, как резко сгибается и разгибается тело, облаченное в черное, как рука в перчатке опускается на чью-то взлохмаченную голову.

Она резко выпрямилась в ванне и едва не вскрикнула. Страх медленно отпустил ее, и мысли прояснились. Смысл увиденного внезапно открылся перед ней, и от этого открытия у нее перехватило дыхание.

— Так это была не я! — с облегчением прошептала Ленора. — Это не у меня в руках была кочерга! — Она огляделась, охваченная счастьем озарения, освобожденная от проклятья вечного страха. Впервые за последние недели испытала она чувство освобождения, словно угроза возмездия и смерти навсегда отодвинулась от нее. Хотелось и плакать, и кричать от радости, хотя трагический смысл видения все еще не давал ей покоя. С большей, чем когда-либо, ясностью Ленора осознала, что фантазии ее — не фантазии, но настоящее убийство. Только кого убили?

Не в силах ответить на этот вопрос, она встряхнула головой. Если то, что рассказал Малкольм, правда, то ее похитили из этого самого дома и увезли в Натчез. Причиной могло быть отцовское богатство.

Где-то в глубинах подсознания у нее смутно мелькнуло другое воспоминание. Откинувшись на бортик ванны и прикрыв глаза, она попыталась восстановить его. Сначала это были какие-то случайные обрывки, тени, но потом из туманной дымки начали выплывать какие-то люди. Вид у них был вульгарный, а речь густо пересыпана непристойностями. Ее передернуло от отвращения, когда один из них приблизился и заглянул ей прямо в глаза.

— Ну что, малышка, ты ведь принесешь нам красивый кошелек? — мерзко хихикая, заговорил он. — Но куда торопиться? Отчего бы, черт побери, немного не поразвлечься для начала? Ты прямо-таки красотка, и раньше мне не приходилось спать с настоящими дамами, так что я сейчас прямо как племенной жеребец, обнюхивающий лошадку. И слушай, я тут не один. Моим друзьям тоже не терпится.

Легкий стук в дверь оборвал ход этих жутких воспоминаний, и Ленора резко выпрямилась. Выйдя из ванны, она обмоталась полотенцем и двинулась к двери. На вопрос, кто там, откликнулась Мейган, и с чувством огромного облегчения Ленора, повернув ключ в замке, отступила в сторону, пропустив служанку. Она заперлась на тот случай, если Малкольму вздумается вернуться. Если учесть, что отец превозносит его до небес, стало быть, нельзя рассчитывать, что в доме у нее есть союзник, и надо быть начеку.

— Я нашла это в вашем чемодане, мэм, надеюсь, этого будет достаточно, — сказала Мейган, показывая Леноре тонкое кисейное платье. Она разложила его на кровати, чтобы хозяйке было лучше видно, и сама отступила на шаг, критическим взором оценивая одеяние. — Ваши вещи так долго лежали в чемоданах, мэм, что пришлось их немного прогладить. К тому же они напиханы как попало. Видно, кто-то очень торопился.

Ленора помолчала. Ей вспомнились слова хозяина гостиницы из Натчеза. Именно так он описывал отъезд Малкольма: «... погрузил в экипаж чемоданы жены, нанял кучера и уехал».

Мейган подавила вздох.

— И чемодан такой красивый. Модный, большой, так что все можно уложить так, что и морщинки не будет. Прекрасно понимаю, почему хозяин рассчитал прислугу. Разве можно так обращаться с вещами? Им должно быть стыдно.

— Да неважно, Мейган. После вашей глажки платье как новое. — И впрямь, на нем не было ни морщинки. Вдоль круглого воротника были шелком вышиты листья, а между ними, напоминая дождевые капли, разбросаны крохотные жемчужины. Пышные бледно-голубые рукава того же рисунка доходили до локтей, высокую талию подчеркивал шелковый пояс, по всей ширине которого тоже были вышиты листья.

Мейган широко улыбнулась.

— Это чудесное платье, мэм, в нем вы будете прямо как невеста.

Ленора резко повернула голову, словно озаренная неожиданной мыслью. Увидела ли она вокруг смеющиеся лица и среди них — Малкольма Синклера, выглядящего в точности как жених, принимающий поздравления?

Неожиданно задрожав, Ленора опустилась на стул, стараясь разобраться, что же ей привиделось? Она — невеста? А Малкольм — действительно жених?

В голове роилось множество вопросов, но ясных ответов Ленора на них найти не могла. С момента, когда она появилась в этом доме, видений, или, надо надеяться, реальных картин прошлого, стало больше. Иные из них были смутны и фрагментарны, другие — более законченны. Ее по-настоящему огорчало то, что они расходились с тем, чего хотело ее сердце. Малкольм то и дело возникал в ее памяти, но Эштону там места пока не находилось.

Ленора печально опустила голову на руки, стараясь прогнать воспоминания. Эштон никак не возникал в картинах ее прошлого, и это повергало ее в отчаяние, лишая всяких надежд на благополучный исход болезни. Умом она понимала, что надо считаться с действительностью, но сердце упорно отказывалось признавать ее. Часы, проведенные с Эштоном, издали казались еще слаще.

— Мэм, — Мейган погладила ее по плечу. — Может, вам что-нибудь нужно?

Ленора устало вздохнула.

— Право, не знаю. Мне что-то нездоровится весь день.

— Так полежите немного, мэм, — сказала служанка. — Я намочу полотенце, может, полегчает.

— А разве не надо переодеваться к ужину? — Ленора еще туже стянула полотенце на груди, не чувствуя в себе никаких сил переодеться.

— Да некуда торопиться, мэм. Прилягте, укройтесь одеялом, и все пройдет. Ведь такая долгая дорога была из Натчеза, надо немного поспать.

Решив последовать совету, Ленора растянулась на кровати. Простыни были прохладные и надушенные, и вскоре, укрывшись теплым пуховым одеялом, Ленора погрузилась в дрему. Какое-то время она пребывала на границе сна и реальности, все более покрывавшейся туманной дымкой. Набегали смутные картины, и она свободно переплывала от одной к другой, а потом медленно, почти неощутимо, над ней сомкнулся шатер и весь засветился, словно пронизанный солнечными лучами. Приблизилась какая-то фигура, поначалу темная и неясная, видно было только, что плечи широкие; тут сердце у нее подпрыгнуло, ибо в фокусе оказалось загорелое лицо Эштона. Он наклонился и поцеловал ее в обнаженную грудь, но вблизи черты лица снова расплылись и переменились. Над губами возникла ниточка усов, и Ленора уловила участливый взгляд Малкольма Синклера. Стены шатра воспламенились, и, чувствуя, как к ней тянутся хищные языки огня, Ленора в ужасе заметалась. Затем из самого сердца огня появились какие-то фигуры и сгрудились вокруг нее, мешая дышать. Куда бы она ни повернулась, повсюду видела глумливые улыбки. Поднимались бокалы, словно праздновалось ее нисхождение в кипящий ад... И только один человек оставался в стороне. Он походил на испуганного хорька, мечущегося в поисках убежища, и украдкой все ближе и ближе подвигался к ней. Внезапно только этот человек перед ней и остался, и его беззвучный крик пронзил болью ее мозг.

Порывисто вздохнув, Ленора проснулась, не соображая, где она находится, и все еще пребывая на грани яви и кошмара. В любой момент, казалось ей, искаженное лицо может возникнуть в какой-нибудь щели, в каком-нибудь потаенном уголке этой комнаты и, обегая ее взглядом, она чувствовала, как от страха сжимается сердце. Прямо у постели мелькнула какая-то тень, и она не сразу сообразила, что это Мейган. Участливо глядя на Ленору, она пригладила спутавшиеся волосы и отбросила их со лба.

— Вы метались, мэм, и говорили что-то, словно у вас был дурной сон. Мне кажется, у вас лихорадка.

Все еще не вполне опомнившись, Ленора тревожно огляделась.

— Тут кто-нибудь есть еще?

— Только вы и я, мэм, — удивленно откликнулась Мейган. — Больше никого.

С потрескавшихся губ Леноры сорвался порывистый вздох, и она откинулась на подушки.

— Да, наверное, что-то приснилось.

— Конечно, мэм. — Мейган сменила ей влажный платок на лбу. — Вы бы лучше еще отдохнули, а когда придет время ужинать, я вас разбужу. Если к тому времени вам не станет лучше, я скажу вашему отцу, что вы не можете спуститься.

— Я устала, — призналась Ленора.

— Конечно, конечно, да и что здесь удивительного.

Ленора вздохнула и снова погрузилась в сон. На сей раз он был спокойнее, лишь порой все смешивалось, раздавались приглушенные голоса, слышались отрывистые ругательства, сдавленное женское рыдание и неразборчивая декламация пьяного поэта.

Ленора рывком села в кровати, пытаясь понять, где она. Потом память вернулась, она встала и надела приготовленное Мейган платье. Открыв дверь, она выскользнула в коридор и спустилась по лестнице.

Через открытые окна врывалась миллионноголосая какофония ночи, в которой выделялся низкий гул набегающей океанской волны. Застекленные двери гостиной были широко распахнуты, открывая доступ освежающему ветерку. Ленора, приближаясь к комнате, почувствовала вдруг, что вся дрожит от холода. Лихорадка еще не прошла, и предметы расплывались перед глазами, но Мейган постаралась, приведя в порядок ее волосы, так что подавленное состояние не так бросалось в глаза. От температуры щеки и глаза разгорелись, а голубое платье удачно оттеняло матовую кожу.

Остановившись в холле рядом с дверью, ведущей в гостиную, Ленора услышала чуть приглушенный голос отца:

— Чего это ты разворчался? Разве я плохо поработал? Бард считает, что все в порядке. Отец, знающий собственное дитя, — хороший отец.

Ответ прозвучал достаточно грубо:

— Счастливо то дитя, чей отец готов убраться куда подальше.

— Полегче, полегче, — увещевающе сказал Роберт. — У тебя что, совсем нет уважения к старшим? — Последовало молчание и удовлетворенный вздох, свидетельствующий о том, что Сомертон не пронес мимо бокал с любимым напитком. Затем в голосе послышалось насмешливое предупреждение: — Ты бы лучше поостерегся. А то оставлю состояние кому-нибудь еще, и где тебе тогда найти другое?

— Вы пьяны.

— Да неужели? — Роберт втянул воздух сквозь зубы и уже собирался что-то ответить, но тут в холл, неся поднос с чистыми бокалами, вошла Мэри и громко приветствовала хозяйку.

— Добрый вечер, мэм. Вам вроде получше?

Ленора слабо улыбнулась, не желая говорить на эту тему. Затем в сопровождении Мэри она вошла в гостиную. Малкольм быстро встал и двинулся навстречу Леноре, загадочно улыбаясь и лаская ее взглядом. Почувствовав его руку на талии, она слегка напряглась и прижала дрожащие руки к бокам, подавляя желание отстраниться.

— Присоединяйся к нам, Ленора. Мы так соскучились по тебе, по твоей красоте, и вот ты здесь — настоящий праздник. Одним взглядом такую роскошь не охватишь. Позволь нам насладиться ею.

Роберт неуклюже встал и поднял бокал в знак приветствия.

— Не могу не согласиться. Право, о такой красавице дочери можно только мечтать. — Он щедро отхлебнул из бокала и слегка подкрутил кончики усов. Затем, откашлявшись, Роберт посмотрел на пустой бокал и знаком велел Мэри наполнить его.

Малкольм укоризненно нахмурился и, провожая Ленору к кушетке, сказал ему:

— Вы что, не можете дождаться ужина?

Небрежно отмахнувшись от зятя, Сомертон обратился прямо к горничной.

— Глоток-другой не помешает.

Не зная, что делать, девушка посмотрела на Малкольма и, увидев, как тот неохотно кивнул, наполнила бокал. Потирая в предвкушении выпивки руки, Роберт ухмыльнулся и принялся декламировать:

— Вчера у королевы четыре были девы (сегодня только три). Осталась Мэри Битон и с нею Мэри Ситон... — И, подмигнув девушке, он переделал концовку на свой лад: — И ты, моя славная Мэри Мерфи.

Девушка прижала руки к губам, чтобы не прыснуть, и быстро вышла из комнаты. Малкольм проводил ее взглядом и, покачав головой на ужимки этой странной пары, сел рядом с Ленорой на кушетку.

— Удивительно, что ты надела сегодня это платье, дорогая, — сказал он, перебирая пальцами мягкую материю.

— Удивительно? А почему, собственно? — Ленора слегка нахмурилась. Она не могла отделаться от мысли, что когда-то уже надевала его по важному поводу. — Что в этом платье такого особенного?

Мягкая улыбка коснулась его губ.

— Есть кое-что особенное, мадам. В этом платье вы венчались со мной.

Его слова молотом ударили по сердцу, перечеркнув все ее романтические мечтания. В ответ она смогла лишь слабо пробормотать:

— А я и не думала, что платье такое старое, или, может, спутала сроки, когда мы поженились. Когда это было, вы говорите?..

— Мы поженились почти сразу, как познакомились, мадам. Платье хорошо сохранилось.

— Мейган нашла, что в чемодане оно сильно помялось, — рассеянно заметила она, стараясь вспомнить, когда, по его словам, они познакомились.

Он мягко сжал ей руку.

— Ну, за этим, когда ты исчезла, я не следил. Я ведь понятия не имел, куда этот сумасшедший увез тебя.

Взгляд ее медленно скользил по комнате, ни на чем не задерживаясь. Камин примыкал к восточной стене, и над ним висел ничем особенно не примечательный пейзаж. Довольно заурядная вещица, совершенно не вяжущаяся с великолепной обстановкой гостиной. И в этой картине вдруг она увидела свое отношение к двум мужчинам. Как бы ни уверяли ее в обратном, ни Малкольм, ни этот жалкий пейзаж не имеют к ней никакого отношения. Ей нужен Эштон!

Мягкие, цвета фуксии лучи занимающейся на востоке зари мимолетно коснулись набегающей волны, пробили белые, пенистые бурунчики и раскрыли сердце Леноры навстречу красоте утра. Медленно откинув на спину волосы, она вышла на веранду. Слуги возились в кухне, готовя завтрак. Весь дом был погружен в тишину, только из комнаты Роберта доносился приглушенный храп. Он для нее оставался Робертом или мистером Сомертоном. Отцом или каким-нибудь ласкательным именем Ленора назвать его не могла — ведь она его совершенно не помнила, и он был для нее чужим человеком. Просто Робертом Сомертоном. Из того, что говорил ей Эштон, она знала, что отец ее — человек трудный, но пристрастия к выпивке она, признаться, не ожидала. Каждое утро он начинал с кофе с коньяком, а уж потом пил, что попадется под руку.

С океана подул ветерок, и светлый халат плотно облепил ее. Ленора глубоко вдохнула, наслаждаясь свежестью утреннего воздуха. Хоть прошла всего лишь неделя, ей казалось, что вечность миновала с тех пор, как она оставила Бель Шен и приехала в этот дом. Несколько дней она провела в кровати, в полубессознательном состоянии. Затем, когда лихорадка прошла, она смогла передвигаться по дому и знакомиться с ним, его обитателями, прилегающими местами. Вскоре она поняла, что когда-то любила этот дом и ей здесь было хорошо. Она знала здесь каждый уголок, каждую складку на шторе, каждую раму, каждое дерево. Сейчас вокруг было зелено, но она знала эти деревья и в их осенней прекрасной желтизне, и в унылой зимней наготе. Она наслаждалась звуком набегающих на берег волн и видом чаек, пикирующих на отмели и клюющих что-то, видимое только им. Она смотрела, как на горизонте возникают маленькие точки. Приближаясь к берегу, они превращались в большие корабли с надувшимися и сверкающими на солнце парусами. При их приближении она почти физически ощущала, как колеблется под ногами палуба и ветер развевает волосы. Ощущала она, хоть и безрадостно, мужскую грудь, прижавшуюся к ее спине, и сильные, загорелые руки, обнимающие ее.

Порывисто вздохнув, Ленора повернулась и вошла в комнату. В последнее время она, кажется, вся погрузилась в сновидения. Только никак не могла понять, кто же стоял за каждым произнесенным словом, за каждой мелькнувшей мыслью. И в сердце ее был непокой.

Она возвратилась к маленькому письменному столику и, взяв перо в руки, попыталась написать письмо Эштону, чтобы объяснить положение, в котором оказалась. Хорошо бы написать его с такой неотразимой логикой, чтобы все ее проблемы решились до того, как она погибнет под их тяжестью. Ленора старалась изо всех сил, но ясные, точные фразы даже не приходили в голову, не говоря уж о том, чтобы лечь на бумагу.

Печально покачав головой, Ленора откинулась на стуле и попыталась сосредоточиться. Как капризные дети, мысли ее разбегались в стороны, никак не желая идти в нужном направлении. Она рассеянно подняла перо и повертела его в пальцах, любуясь игрой света на жемчужно-белой поверхности. В памяти ее соткалось волевое, привлекательное лицо. На нем играла загадочная улыбка, оно склонялось ниже и ниже, раскрытые губы тянулись к ее губам.

— Эштон! — С губ со вздохом сорвалось это имя, и мысли ее заметались в растерянности. Она почти ощущала прикосновение его горячей руки. Вот она скользнула под рубашку, остановилась на груди, пальцы ласкают затвердевший сосок...

Едва не застонав, она отбросила перо и принялась мерить шагами комнату. Щеки ее горели, сердце бешено колотилось. Стоит ей на секунду отвлечься, как воображение увлекает ее Бог весть куда, и ей начинает казаться, что за стеной памяти притаилась своенравная Лирин, только и ждущая момента, чтобы выйти и заявить права на ее душу и тело.

Увидев свое отражение в большом угловом зеркале, Ленора остановилась и вгляделась в него. Если ей так не хватает Эштона, как же она может быть женой Малкольма? Ему не удалось найти другого пристанища; и это стало для Леноры предметом постоянных тревог. Сознание того, что его комната находится прямо под ее, заставляло Ленору запирать двери в холл и в ее комнату. От этого становилось страшно душно, но открыть двери она не решалась, боясь худшего, чем духота.

Даже сейчас она не знала, где Малкольм, ибо он перемещался как бестелесный призрак. Он мог, например, ходить по комнате так, что она и не догадывалась о его присутствии. Иногда она оборачивалась и с ужасом обнаруживала, что он безотрывно смотрит на нее. В такие моменты Ленора хорошо понимала, как чувствует себя крохотная мышь под застывшим взглядом хитрой и голодной кошки. Глазами он мгновенно раздевал ее, а медленная, самоуверенная улыбка намекала на другие действия, о которых в обществе не говорят. Он любил демонстрировать свою мужественность, видимо, полагая, что этим может заманить ее к себе в постель. Брюки на нем сидели теснее, чем на Эштоне, наверняка для того, чтобы подчеркнуть мощные ягодицы и бедра. По тому, как обтягивали они его, Ленора могла предположить, что под ними ничего не было, и ясно, что делал он это нарочно. Такая демонстрация только усугубляла ее осторожность и заставляла баррикадировать спальню стульями на случай, если он вдруг решит ворваться. Она знала, что настанет момент и ей придется уступить этому самодовольному петуху, но пока лучше сохранять такие отношения, какие есть, по крайней мере, до тех пор, пока она не найдет способ забыть Эштона.

Она начала понимать, что в каждом мужчине есть нечто невообразимое, напоминающее другого мужчину, но она не могла пока определить, где таится загадка — в физическом облике, в манере поведения, в личности?.. Эштон был чувственным и страстным мужчиной, но более утонченным, чем Малкольм. Может, это объяснялось его возрастом, но одним лишь намеком на улыбку, одним лишь взглядом из-под своих чудесных бровей он умел заставить почувствовать свою мужскую силу. И в то же время в нем было какое-то мальчишеское очарование. Аристократические черты и благородные манеры делали его, конечно, более привлекательным и красивым, чем Малкольм.

Тот, впрочем, тоже не был лишен обаяния. Черты лица у него были правильные, и порой Леноре казалось, что он чем-то напоминает Эштона. Однако, вглядываясь внимательнее в его широкие скулы и полные чувственные губы, она не могла объяснить себе, откуда бралась эта иллюзия сходства. У нее не было сомнений, что при виде его у многих женщин возникают грешные мысли. На это, собственно, и рассчитана вся его петушиная манера. Была в нем и жесткость, которая проскальзывала, когда отец напивался, или слишком разглагольствовал, или сыпал цитатами из Шекспира. Не то чтобы он демонстрировал свой нрав — просто взгляд становился жестче, и губы сжимались. Его можно было понять — Роберт и святого мог бы порой ввести в искушение. Ленора тоже иногда готова была потерять терпение. Когда старик начинал поносить Эштона, ей хотелось отбросить всякие приличия и так отбрить его, чтобы он надолго запомнил. Если ему кажется, что он настолько безгрешен, что может так отзываться об Уингейте, пусть лучше на себя посмотрит.

Громкий цокот копыт оборвал течение мыслей Леноры. Она подбежала к застекленным дверям как раз вовремя, чтобы увидеть, как на подъездную дорожку на полной скорости влетает экипаж и резко останавливается у подъезда. Она знала привычку Малкольма лихачить — только он заставлял кучеров гнать с такой скоростью. На ней он был, казалось, помешан — чем быстрее, тем лучше.

Его возвращение в столь ранний час могло означать лишь, что ночь он провел где-то не дома, и, хотя Леноре это было все равно, любопытно все же, где ему удалось наконец отыскать жилище и с кем он провел ночь. Он уехал накануне, вскоре после отца. Гораздо позже Ленора услышала, как отец неверными шагами идет к себе в комнату. Как Роберт добирался до дома, не известно, ибо ландо у него не было — на нем вернулся Малкольм.

Она услышала, как Малкольм поднялся на крыльцо, грохнул изо всех сил дверью, так что задребезжали окна во всем доме, и бегом поднялся по ступенькам. «Что могло его так вывести из себя?» — обеспокоенно подумала Ленора, слыша, как он входит в холл. К немалому ее удивлению, шаги замерли у комнаты напротив, и, даже не постучав, не спросив разрешения войти, Малкольм распахнул двери и влетел в комнату Сомертона. Если того не разбудило вторжение, то уж от крика Малкольма проснулся бы и мертвый. Голоса теперь звучали попеременно и несколько приглушенно, лишь порой прерываясь гневными восклицаниями Малкольма. Где-то в самой глубине Ленора чувствовала, что в прежние времена отец никогда бы не позволил так с собой разговаривать, что бы ни было тому причиной. Ее поразило, что сейчас он никак не реагирует на такое бесцеремонное обращение и не берет разговор в свои руки. Ее же такое обращение со старым человеком возмутило. И если он сам терпит его, она не намерена. Наглухо застегнув халат, она вышла из комнаты и пересекла холл. На ее стук дверь распахнулась, и она столкнулась лицом к лицу с Малкольмом. Глаза у того горели. Ясно было, что он вне себя, но, увидев Ленору, Малкольм постарался взять себя в руки. На какой-то момент взгляд его задержался на мягком изгибе ее тела, который никакой халат скрыть не мог. Затем он отступил.

— Входи, дорогая, — улыбнулся Малкольм. — Мы тут немного поспорили с твоим отцом.

— Так я и поняла, — сухо ответила она, входя в комнату.

Малкольм почувствовал ее недовольство и вопросительно поднял брови.

— Пожалуй, следует все объяснить тебе. Прошлой ночью отец отправился по местным тавернам и забыл, где велел кучеру ждать себя. Я не только проболтался всю ночь в поисках, но и наслушался всяких сплетен, которые этот хвастун навлек на нас.

Ленора посмотрела на кровать. Вид у Роберта был довольно жалкий. Плечи опущены, голова поникла. Понять такое поведение она не могла. Скорее можно было ожидать, что он вышвырнет Малкольма из комнаты за такие оскорбления. Чем они вызваны, сказать трудно, но ясно одно: пусть этот человек последнее время немало раздражает ее, это все же ее отец, и Ленора почувствовала, что должна стать на его защиту, как встала бы она на сторону любого из своих близких.

— Я была бы весьма признательна, Малкольм, если бы вы вспомнили, что это мой отец. Это мой дом, и, пока мне не удастся восстановить в памяти свое замужество, вы здесь всего лишь гость. Сейчас меня не интересуют те сплетни, о которых вы говорите. Еще раз прошу выказывать должное уважение этому человеку или хотя бы вести себя более пристойно. В противном случае вам придется покинуть этот дом.

Он собирался было резко возразить, но тут же подавил этот порыв и натянуто улыбнулся.

— Извини, дорогая. Впредь я постараюсь, чтобы такое не повторялось. Я ведь только забочусь о нашей репутации здесь, в Билокси. А твой отец может бросить на нее тень.

Ленора улыбнулась не менее натянуто и, ощутив прилив жалости к отцу, сочувственно посмотрела на него. Смущенный, казалось, ее поддержкой, он бросил на нее грустный взгляд. Веки у него покраснели, под глазами набухли мешки. Щеки покрывала давно не бритая щетина, двойной подбородок закрывал часть шеи, рубашка была испачкана и измята, словно он не снимал ее на ночь. Понемногу придя в себя, он попытался разгладить складки на жилете и бросил отчаянный взгляд на сосуд с крепкой, янтарного цвета жидкостью. Для него она была источником радости и эликсиром жизни.

— Я... как бы сказать... — Он облизал пересохшие, потрескавшиеся губы и, откашлявшись, сказал: — Я никому не хотел причинять неприятностей и могу понять, почему Малкольм так разозлился. Будь с ним подобрее, девочка. Это все я виноват. Нельзя так забываться...

Она посмотрела на Малкольма и, увидев на его лице довольную улыбку, испытала сильнейшее желание стереть ее каким-нибудь едким замечанием. Она терпеть не могла его высокомерия и еще больше — того сладострастия, которое появлялось у него в глазах, когда он заглядывал в разрез ее платья. Увидел он там что-нибудь, что могло вызвать этот чувственный блеск, или нет — кто знает, но, так или иначе, это дало ей повод оставить мужчин наедине друг с другом. К немалому ее испугу буквально через несколько минут у нее в комнате появился Малкольм с небольшим чемоданом в руке. С ним пришел и отец. Сомертон шаркающей походкой подошел к письменному столу, у которого она присела. Увидев ее вопросительный взгляд и нахмуренные брови, Сомертон неловко сплел пальцы и попытался объяснить цель их прихода:

— Я, видишь ли... Малкольм... Малкольм хочет с тобой кое о чем поговорить, дорогая. — Он с трудом глотнул, шаря взглядом по комнате в поисках виски.

Ленора указала пером в сторону умывальника.

— Если хотите попить, там есть кувшин с холодной водой.

Наливая воду, Сомертон изо всех сил старался унять дрожь в руках, и все же носик кувшина застучал о край стакана. Сомертону, не привыкшему к вкусу чистой воды, не удалось подавить гримасу отвращения. Подняв глаза, он встретился с презрительной усмешкой Малкольма. Его багровые щеки потемнели, и он неловко поставил стакан на умывальник.

Малкольм подошел к письменному столу, и выражение брезгливости сменилось у него приветливой улыбкой. Он наклонился к Леноре для поцелуя, но та отвернулась, и поцелуй пришелся в щеку. Увидев, что Ленора поднялась и направилась к противоположному концу стола, Малкольм удивленно поднял брови.

— Вы хотели о чем-то поговорить со мной, — напомнила Ленора.

Малкольм поставил чемодан на стол и вынул пачку каких-то бумаг.

— Сегодня утром я в городе встречался с нашими адвокатами, и они сказали мне, что ты должна подписать эти документы.

Ленора небрежно указала на стол.

— Оставьте их здесь, попозже я посмотрю.

Малкольм замешкался и кашлянул. Ленора удивленно посмотрела на него.

— Что-нибудь не так?

— Да нет, просто юристы хотели, чтобы все было готово к полудню. Твой отец уже все прочитал, у него возражений нет. Да тут ничего существенного, так, кое-какие мелочи надо в порядок привести.

— Если такая спешка, я могу посмотреть эти бумаги прямо сейчас, и вы сразу же возьмете их. Много времени это не займет. — Ленора протянула руку, но Малкольм нахмурился.

— В общем-то, — он положил документы назад в чемоданчик, — я вернулся, чтобы твой отец подписал их. Нам обоим не хотелось оставлять тебя одну со слугами, и мы решили, что твоя подпись избавит нас от необходимости ехать куда-то. — Он решительно захлопнул чемоданчик.

Роберт повернулся к молодым людям спиной и вышел на веранду. Прямо в глаза ему ударило солнце, и он зажмурился. Передвинувшись под навес, он прислонился к стене. Взгляд его лениво скользил по сверкающей глади воды, и тут что-то неожиданно привлекло его внимание.

— Эй, что это там?

Малкольм очень сомневался, что Роберт способен рассмотреть что-нибудь в таком состоянии. С чемоданом под мышкой он вышел на веранду и обратился к Сомертону:

— Ну ладно, Роберт, если хотите ехать, вам надо переодеться, да поскорее... — Он взглянул в направлении, куда безотрывно смотрел Роберт, отшвырнул сигару и подбежал к краю балюстрады.

— Проклятье!

Дивясь, что это за муха обоих укусила, Ленора присоединилась к мужчинам и посмотрела вдаль. Из высокой двойной трубы, укрепленной на черно-бело-золотистой опоре, поднималась в небо струйка черного дыма. Речной пароход боролся с сильным волнением, но тут же, на глазах Леноры, бросили два якоря — один с носа, другой с кормы, и он остановился в семистах футах от берега, точно напротив дома.

«Русалка»! — Она произнесла это слово, но про себя. Ей не было нужды читать выведенное на борту название, чтобы узнать огромный светлый корпус, окаймленный черной и золотой полосами. На перила нижней палубы был натянут брезент, чтобы вода не заливалась через борт.

Гребное колесо застыло, и пароход мягко покачивался на якорных цепях. В проеме рубки появилась высокая фигура. Двинувшись к борту, человек остановился и, положив руки на бедра, посмотрел в сторону дома. У Леноры обмякло все тело, ноги ослабели и задрожали. Она узнала эту позу. На ней так часто останавливался ее восхищенный взгляд — взгляд влюбленной женщины. Сердце часто забилось в груди, и ей пришлось перевести дыхание — воздух вдруг показался слишком густым, чтобы дышать спокойно.

— Это он! — Малкольм злобно оскалился. — Этот подлец Уингейт! — Он бросил уничтожающий взгляд на Роберта, который только неловко пожал плечами, затем на Ленору. — Ты знала об этом? Ты посылала за ним? — Голос его прерывался от ревнивой ярости.

Тут взгляд Малкольма упал на маленький столик, где стояли заточенные перья и лежала стопа бумаги.

— Ты писала ему! — угрожающе воскликнул он. — Ты сообщила ему, где мы!

— Нет! — Ленора покачала головой, страшась выдать свои чувства. Радость! Возбуждение! Довольство! Все это слилось воедино, и Ленора едва сдерживала себя. Эштон поблизости! Совсем рядом! Она повторяла это про себя вновь и вновь. Он приехал с гордо поднятой головой, он всем дал знать, что она ему нужна и что так просто он от нее не откажется.

— Но как же он сумел?.. — Малкольм оборвал фразу, задумавшись, затем пристально взглянул на Ленору. — Он что, знал, что у тебя дом в Билокси?

Ленора пожала плечами и невинно развела руками, как бы показывая, что она тут ни при чем.

— Мне не было нужды ничего говорить ему. Он все и так знал.

— Мне следовало бы догадаться, что нам от него не скрыться, — пробормотал Малкольм. — И точно, этот негодяй разыскал нас, как собака, которая идет по следу. — Он затряс головой, словно разъяренный бык. — Я знаю, зачем он здесь. Хочет снова увезти тебя. — Угрожающе вытянув руку в сторону судна, он заявил громким голосом: — Но он здесь не задержится! Уж об этом я позабочусь! Шериф заставит его убраться!

Роберт осторожно опустился в кресло и заметил:

— Вряд ли ты что-нибудь сможешь сделать, Малкольм. Этот человек обладает своим правом. Земля и дом наши, и, если он появится здесь, мы можем схватить его, но океан принадлежит каждому, кто отважится выйти в него.

Обозленный Малкольм быстро вышел с веранды, но тут же вернулся с двустволкой в руках.

— Пусть только попробует пристать к берегу. Он и шагу не успеет сделать, как я его пристрелю.

При этих словах радостное настроение у Леноры как рукой сняло. Бог знает, куда может завести этого человека ярость. На то, что гнев его уляжется до встречи с Эштоном, надежды мало. Надо как-то предупредить Эштона, чтобы не подходил близко к берегу, но как?

— Чего никогда не знаешь с огнестрельным оружием, — негромко сказал Сомертон, — так это — как им владеет другой. Мне приходилось слышать, что Уингейт в этом деле не новичок. Если это действительно так, будь осторожен.

Ленора удивленно посмотрела на отца, вспоминая, как он расписывал в Бель Шен мастерство Малкольма в стрельбе. Теперь он, наоборот, предупреждает его, чтобы не слишком зарывался. Что за игру он ведет?

— Может, он и хорош в этом деле, — усмехнулся Малкольм, — но недостаточно. — Он самодовольно погладил ствол ружья. — Есть только один способ, каким Уингейт может избежать встречи со мной: повернуться и уйти в Новый Орлеан.

— Ты что, все время собираешься следить за кораблем? — удивленно спросил Сомертон.

Обернувшись, Малкольм сердито посмотрел на него.

— Нет, папа, вы будете помогать мне.

Брови Сомертона удивленно взлетели вверх и хмуро сошлись над переносицей.

— Помогу наблюдать, но даже и не прикоснусь к этой штуке. Я даже не знаю, как с ней обращаться.

— А это вам и не понадобится, — любезно улыбнулся Малкольм. — Это удовольствие я оставлю для себя.

Ленора неожиданно почувствовала странную слабость. Внутри все похолодело. Что-то здесь было не так, только она не могла сказать что. Все дело, наверное, в Эштоне, в ее любви к нему. Она робко спросила:

— Но ведь вы не убьете его, правда?

Малкольм ответил холодно и решительно:

— Это будет не убийство, дорогая. У меня есть право на защиту, ведь все поймут, что этому человеку здесь нужно. Он здесь, чтобы отнять тебя у меня.

— Может, вы позволите мне поговорить с ним? — мирно предложила Ленора. — Я уверена, что он уйдет, если я скажу ему, что нахожусь здесь по собственной доброй воле.

Малкольм дернул головой и коротко засмеялся.

— Мне приходилось слышать о вашем драгоценном мистере Уингейте. Если ему по-настоящему чего-то захочется, ничто не остановит его.

Малкольм прошелся по балюстраде, не отрывая от корабля глаз.

— Этот парень обнаглел. Бросил якорь как раз напротив, чтобы шпионить за нами. — Все больше распаляясь, Малкольм выкинул руку в сторону судна. — Глядите! Он прилаживает подзорную трубу!

Сомертон прищурил покрасневшие глаза, стараясь разглядеть человека, который стал причиной всей этой суматохи.

На солнце сверкнул длинный медный цилиндр. Эштон поднял его к глазам.

— И правда, — подал голос Сомертон.

Ленора с трудом заставила себя отвернуться от высокой фигуры вдали. Она почти физически ощущала немигающий взгляд Эштона, направленный на нее сквозь окуляр. Щеки у нее разгорелись, и это не имело ничего общего с утренней жарой.

— Мне бы сейчас с десяток орудий, — прошипел Малкольм, — я бы разнес эту коробку вместе с ее хозяином на куски.

Ленора сделала еще одну отчаянную попытку.

— Можно мне послать ему письмо?

— Нет! — прорычал Малкольм. — Пусть болтается там, пока я найду способ достать его, а уж затем я позабочусь, чтобы он нас больше не донимал. Вскоре ему предстоит узнать, кто из нас главный.

Радость ее была поистине безгранична. Волна счастья вновь накатилась на Ленору, когда мужчины вышли и оставили ее одну. От мысли, что Эштон не забыл ее, нашел, кружилась голова, на какое-то время она даже забыла об угрозах Малкольма и отдалась целиком ощущению близости Эштона. Ей пришлось прикрыть рот рукой, чтобы удержаться от радостного смеха. По комнате, готовя ей ванну, сновала Мейган, и было бы глупо возбуждать подозрения женщины, доверять которой нет оснований. И все же трудно было удержать в себе чувства, особенно когда на тебя бросают любопытные взгляды, словно чуя, что происходит что-то необычное. Наконец любопытство победило.

— У вас все в порядке, мэм, вам ничего не надо? — спросила Мейган.

Ленора энергично кивнула и, положив руки на колени, постаралась скрыть торжествующую улыбку.

— Нет, спасибо. — Чтобы не рассмеяться, она откашлялась. - А почему вы спрашиваете?

Мейган поджала губы и внимательно посмотрела на хозяйку. В последние недели она часто исподтишка наблюдала за Ленорой и видела с грустью, что та уходит в себя, лишь по необходимости находясь в обществе мужчин; оставшись одна в своей комнате, хандрит и часто задумчиво смотрит вдаль, в сторону моря, словно ждет кого-то. А сейчас зеленые глаза светятся жизнью, и в первый раз, как она оказалась здесь, Ленора выглядит по-настоящему жизнерадостной.

Мужчины разговаривали так громко, что голоса их не могли не донестись с веранды в дом, и Мейган все слышала. Речь шла о том, что человек, который приплыл на пароходе, хочет забрать хозяйку, и, судя по тому, как она выглядит, силу ему, решила Мейган, применять не придется.

— Вам не следует меня бояться, мэм, — сказала Мейган. — Мистеру Синклеру я ничем не обязана, если это вас беспокоит.

Ленора посмотрела на служанку, пораженная ее проницательностью, но почла за благо укрыться за маской простодушия, все еще опасаясь выдать себя.

— О чем это вы, Мейган?

Та сложила руки на фартуке и кивнула в сторону корабля.

— Я знаю, что за вами приехали, и, судя по тому, как вы выглядите, это вас не огорчает.

У Леноры расширились глаза. Она соскочила с кровати и, кинувшись к Мейган, схватила ее за руки.

— Нельзя никому говорить, что я рада его приезду. Никому! А в особенности мистеру Синклеру и моему отцу. Пожалуйста! Они оба ненавидят мистера Уингейта, и я даже не знаю, на что они способны.

— Да не волнуйтесь вы, мэм, — покачала головой Мейган. — Когда-то я и сама была влюблена и знаю, каково это.

Ленора все еще сохраняла осторожность.

— А что вы вообще обо мне знаете?

Пожав плечами, служанка ответила:

— Ну, я слышала, что вокруг говорят. Что вы потеряли память и вроде думаете, что были замужем за другим. — Она замолчала, и тут вдруг до нее дошло. Она пристально посмотрела на хозяйку, встретив в ответ неуверенный взгляд. — Стало быть, это он? Я хочу сказать, вы считаете мистера Уингейта своим мужем?

Ленора отвела глаза и, не видя причин лгать, коли ее так хорошо понимают, ответила:

— Да, это он, и я люблю его, но я изо всех сил стараюсь, чтобы...

— Да, трудно вам, мэм. Это я понимаю.

Ленора медленно кивнула. Перестать думать об Эштоне было действительно трудно, если вообще возможно.

Сдержанные рыдания и лучи утреннего солнца, пробивавшиеся сквозь шторы, прервали сон Леноры. То и другое беспокоило, от того и другого было трудно отделаться, как ни старалась Ленора вновь погрузиться в благотворный сон. Вернувшись с «Русалки», она сразу же предалась сладостным мечтаниям. Ей от души хотелось, чтобы и утром было то же самое, и пусть весь остальной мир катится к черту. Но это было невозможно. Хотя бы потому, что в комнате было много окон и широкие застекленные двери выходили на восток, открывая беспрепятственный доступ солнцу. Рассветные лучи обстреливали ее кровать, а подушка становилась свидетельницей ее сдавленных рыданий. Тут она поняла, что на крыльце кто-то есть и этот кто-то плачет.

Окончательно проснувшись, Ленора вскочила с постели, набросила на себя халат и кинулась к дверям. Она выбежала на веранду и, осмотревшись, заметила Мейган. Та стояла, прислонившись к балюстраде. Она смотрела в сторону моря, и ее сотрясали тяжелые рыдания. Ленора удивленно проследила за ее взглядом и увидела рядом с лодкой Малкольма и Роберта. Двое других мужчин заглядывали под холстину, натянутую между бортами. Откуда она взялась? Когда Эштон доставил ее сюда, ничего подобного не было. Что они там в лодке нашли, понять было трудно, и уж вовсе странным казалось поведение служанки.

— Мейган, что случилось? — Ленора мягко положила руку ей на плечо. — В чем дело?

Мейган изо всех сил пыталась ответить, но тщетно — по пухлым щекам катились крупные слезы, а от рыданий перехватывало дыхание.

— Мэри, мэм, — выговорила она наконец. — Парнишка-истопник собирался наловить к ужину рыбы и нашел ее в лодке мертвой. Она была совсем голая. Шериф говорит, что ее убили.

— Убили? — Ленора от ужаса слова не могла вымолвить. Мэри казалась такой милой и услужливой девушкой; трудно поверить, что она кому-то могла досадить. Чувствуя, как на глазах проступают слезы, Ленора с трудом заговорила: — Но ведь я сама в этой лодке добиралась до «Русалки». Около четырех утра мистер Уингейт привез меня назад.

— О, мэм, лучше не говорите этого шерифу. Мистер Синклер утверждает, что Мэри была убита кем-то из команды «Русалки», и, если выяснится, что мистер Уингейт был здесь, он непременно обвинит его.

— Но это же глупо! Я видела, как Эштон возвращался на корабль на другой лодке. Уж скорее я могла убить ее.

Мейган печально покачала головой.

— Ее изнасиловали, мэм.

— Изнасиловали? — с ужасом переспросила Ленора. — Но кто это мог сделать?

— Не знаю, мэм. Сама-то я крепко спала и, до тех пор пока мальчишка не перебудил своими криками весь дом, понятия не имела, что произошло. А вы, мэм? Вы видели кого-нибудь на берегу после того, как мистер Уингейт уехал?

— Нет, никого там не было, — ответила Ленора. Она не слышала ничего необычного, только из комнаты отца доносился приглушенный храп. Едва оказавшись в постели, она погрузилась в сладкую дремоту, и ничто не нарушало ее покоя. — И что же шериф собирается делать?

— Думаю, он допросит всех нас здесь в доме, а потом мистера Уингейта и его команду. За Мэри вроде ухаживал наш кучер, Генри, так что за него, наверное, особенно возьмутся. Но он на вид такой славный человек.

Нахлынули старые страшные воспоминания, и у Леноры подкосились ноги. Человека избивают кочергой — это было давно знакомо, но теперь перед глазами Леноры вдруг выросла на мгновенье одетая в черное фигура убийцы. Он все еще сжимает в руках смертоносное железо и замахивается на нее. Она вся покрылась холодным потом. Видение вскоре исчезло, но прошла целая минута, пока Ленора не стряхнула с себя страшное наваждение и вновь обрела способность здраво мыслить. Она несколько раз глубоко вздохнула, чтобы умерить сердцебиение, и заметила:

— Убийца не обязательно один из местных, Мейган. Если перед тем, как перейти сюда, Мэри работала в Билокси, это может быть кто угодно из городских.

Мейган стерла слезы со щек.

— Да нет, мэм, Мэри здесь мало кого знает, так что даже если она жила в городе, перед тем как ее наняли в этот дом, то очень недолгое время. Она вроде родилась в Натчезе или неподалеку.

— В Натчезе? — вскинулась Ленора. — Мистер Уингейт из этих краев. Может, он знает ее?

— Шериф наверняка спросит его об этом, мэм, так что давайте лучше подождем. — Служанка кивнула в сторону направляющихся к дому мужчин. — Ну вот, сейчас все и начнется.

Сообразив неожиданно, что она почти не одета, Ленора затянула на шее ворот халата...

— Мне надо привести себя в порядок.

— Я принесу вам воды, — с прерывистым вздохом сказала Мейган. — Займусь-ка лучше делами, а то только о Мэри и думаю.

Через полчаса Ленора была одета в бледно-голубое платье, а служанка расчесывала ее густые волосы. Ленора ждала, когда Малкольм расскажет ей о несчастье, так что ее не удивило, когда раздался легкий стук в дверь. Служанка впустила его, и, прошагав через комнату к туалетному столику, он небрежно прислонился к стене и жадно вглядывался в красивые черты той, что смотрелась в этот момент в зеркало в серебряной оправе. Вид у нее был печальный и задумчивый, и ему она казалась снежной королевой. Временами он испытывал сильное искушение разбить этот тонкий слой льда и подавить ее волю, но всякий раз удерживался, не уверенный в ее реакции. Но ничего, пройдет немного времени, и он сполна пожнет урожай своего терпения.

— Мейган, наверное, уже рассказала тебе про Мэри. — Он замолк на мгновенье, ожидая ответа, и продолжал: — Мы все просто в шоке. Сначала твое похищение, потом эта история. Не думаю, что тут есть какая-нибудь связь, но лучше, если ты не будешь в ближайшее время выходить одна. Особенно пока здесь этот корабль.

— Малкольм... — Ленора уперлась локтями в край туалетного столика и решилась: — Я знаю, что вам это не понравится, но сегодня ночью я была на «Русалке»...

— Что-о-о? — взревел Малкольм, испугав Мейган, которая даже уронила щетку для волос. — Ты отправилась туда за моей спиной? К этому негодяю! К убийце твоей сестры! Ты отдалась ему, а кто знает, может, это он сотворил такое с Мэри!

Ленора гневно вскочила на ноги. Она уже собиралась обрушиться на него, как заметила Мейган, которая оцепенела от страха. Ленора отослала ее из комнаты:

— Оставьте нас, Мейган. Мне надо кое о чем поговорить со... — тут она запнулась и неохотно закончила: — своим мужем.

Мейган заколебалась, не желая покидать хозяйку, но взмах тонкой руки не оставил ей выбора. Выйдя из комнаты, служанка закрыла за собой двери и, хоть не привыкла она подслушивать, решила побыть где-нибудь неподалеку, на случай если понадобится хозяйке. Хотя она никогда не была замужем, Мейган знала, как это бывает с мужчинами, особенно женатыми на таких красавицах, и боялась, что ссора ничего доброго хозяйке не принесет.

— Как вы смеете так говорить со мной при слугах?! — взорвалась Ленора. — К вашему сведению, никому я не отдавалась. Я отправилась на судно, чтобы попросить Эштона уйти. — Ленора так и кипела от возмущения. — С того самого момента, как я в этом доме, что вы, что отец, только и знаете, что поносить его. А ведь никто из вас даже не знаком толком с Эштоном.

— Ну да, ты-то его знаешь достаточно, — огрызнулся Малкольм. Он понятия не имел, что так влечет ее к этому человеку. Достаточно было того, что когда-то она его любила. В этом он был уверен, иначе она никогда бы не вышла за него. — Ты вот попрекаешь нас, а сама по-прежнему хочешь его. Попробуй сказать, что это не так!

У Леноры уже готовы были сорваться слова признания, но она вовремя прикусила язык. Да, я люблю его, хотелось сказать ей, но она знала, что это будет большой глупостью.

— Оказавшись в Бель Шен, я научилась уважать Эштона...

Малкольм грохнул кулаком по туалетному столику и закричал:

— А я говорю, что это больше, чем простое уважение!

Ленора надменно подняла подбородок.

— Я протестую против того, что вы навязываете мне то, что я и в мыслях не имела сказать, — заявила она. — После того несчастного случая память мою заперли в ящик, а ключа у меня нет. Вас я совсем не помню, но Эштон был добр ко мне, и, оставаясь в Бель Шен, я считала себя его женой. Так что казалось естественным...

— Ну а видеть во мне своего мужа неестественно? — нетерпеливо перебил ее Малкольм. — Ты это хочешь сказать?

— Вы все время забегаете вперед и перетолковываете мои слова, даже не выслушав до конца, — сказала она. — Ничего подобного я не имела в виду.

— Да ты и раньше говорила это, — возразил он. — Может, не этими самыми словами, но смысл был тот же.

Ленора закрыла глаза и начала потирать виски, где уже стала скапливаться тупая боль. Напряжение возросло, и перед глазами замелькали болезненные видения. В дальнем конце темного тоннеля она видела Эштона. Он стоял, облокотившись о перила палубы. А в это самое время к ней тянулись чьи-то грубые руки, норовя схватить ее за длинные волосы. Вокруг сгрудились смеющиеся лица, чьи-то пальцы рвали на ней одежду. Она почти физически ощущала, что сейчас ее будут насиловать, и вскрикнула. Затем очень ясно она увидела, как подходит Малкольм и отшвыривает всех в сторону. Он медленно склоняется над ней и берет ее на руки.

Ленора взглянула на него и слегка нахмурилась. Что это было? Память о реальном происшедшем? Или просто игра воображения? Ведь он никогда не говорил, что спас ее.

— Выслушай меня, Ленора. Выслушай и не перебивай, — решительно сказал Малкольм. — Помнишь меня или нет, но я твой муж, и я не позволю тебе тайком встречаться с этим типом!

— А что остается делать, когда вы все время угрожаете убить его? — закричала она. — Спокойно сидеть у себя в комнате и наблюдать, как вы с ним расправляетесь? Никогда!

— Тише, — сухо попросил Малкольм. — В доме шериф, и ты можешь навести его на мысль.

— Отлично! — Ленору занесло, но она слишком распалилась, чтобы соблюдать осторожность. Глаза ее полыхали гневом, и она безбоязненно встретила его яростный взгляд. — Может, услышав ваши угрозы, он решит, что надо послать Эштону охрану.

— Ш-ш-ш. Мы поговорим об этом после. — И Малкольм, рубанув рукой воздух, оборвал разговор.

Услышав приближающиеся к двери шаги, Мейган проворно шмыгнула в сторону, и впервые за это утро на губах ее появилась улыбка. Она боялась, что хозяйка не выдержит напора мистера Синклера, который иногда становился совершенно невыносим. Убедившись, что она ошибалась, Мейган могла лишь восхититься мужеством молодой женщины.

После перепалки с Малкольмом, допрос шерифа показался Леноре легкой прогулкой по парку. Шериф был вежлив, хотя и настойчив. Представившись Джеймсом Коти, он спросил о ее взаимоотношениях с владельцем «Русалки» и мог ли, по ее мнению, кто-нибудь из членов команды совершить это преступление.

— Я уверена, что мистер Синклер сказал вам, что я потеряла память. — Дождавшись согласного кивка, она продолжала: — Эштон Уингейт принял меня за мою сестру Лирин, на которой женился три года назад. Какое-то время я тоже так считала. Что касается команды, мне с ними приходилось путешествовать, и они всегда выказывали мне настоящее почтение. Я не верю, что кто-нибудь из них мог так обойтись с женщиной, но, даже если я ошибаюсь, все равно у этого человека почти не было времени, ибо я сама отправилась на лодке на «Русалку» и вернулась только в четыре утра. — Она прямо и безбоязненно встретила его удивленный взгляд. — Я поехала, чтобы уговорить мистера Уингейта уехать отсюда, пока между ним и мужем ничего такого не произошло. Если моего слова вам недостаточно, спросите вахтенного. Он должен был заметить, если кто-нибудь еще, кроме нас с Эштоном, покидал корабль.

— Так вы говорите, что вернулись только в четыре? — спросил шериф Коти и почесал подбородок. — Тогда возникает вопрос: когда же было совершено преступление? Выходит, Мэри убили где-то в другом месте, а потом перенесли тело в лодку.

Собравшись с духом, Ленора спросила:

— А вы не скажете мне, как именно убили Мэри?

— Задушили, — кратко ответил Шериф. — Да так сильно вцепились в горло, что сломали шейные позвонки.

Внезапно почувствовав слабость, Ленора опустилась на ближайший стул и прижала дрожащие руки к вискам. Теперь она лишь кратко отвечала на вопросы шерифа, который заверил ее в конце, что не пожалеет усилий, чтобы разыскать убийцу. Шериф Коти ушел, и Ленора едва доплелась до кровати, где и оставалась почти весь день; от слабости она голову от подушки оторвать не могла.

Команда с «Русалки» принялась очищать берег от мусора. Затем матросы вбили в песок колышки, установили столбы, соорудили на высоте восемнадцати дюймов от земли платформу. Над ней они натянули навес. Посреди берега вырос огромный гриб, он продолжал увеличиваться и увеличиваться, и наконец взору Малкольма открылась палатка, достаточно просторная для шейха с целым гаремом. Такая ассоциация была вполне уместна, ибо Эштон получил свое будущее жилище от человека, который когда-то торговал с бедуинами и подарил ему палатку в благодарность за помощь в одном деле. Эштон долго не знал, куда бы ее пристроить. А теперь она пригодилась и даже оказалась даром судьбы, ибо это роскошное зрелище было как соль на раны врагов.

Малкольм наблюдал за строительством с нижней веранды, и на сей раз не Роберт, а он сам то и дело прикладывался к виски. Когда к нему на веранде присоединились Ленора и ее отец, он искоса посмотрел на них, как бы провоцируя на замечание, которое сорвало бы клапан с его едва сдерживаемых эмоций. Но они благоразумно промолчали.

Чем дальше, тем больше берег обживался. К первой группе присоединились другие члены команды. С корабля и из города доставлялись все новые вещи. Появилась красивая мебель, персидские ковры, зеркала, личные вещи Эштона. И даже ванна! Когда ее выгружали из фургона, Ленора едва удержалась от смеха, а Малкольм еще больше помрачнел. Казалось, у него сейчас дым из ушей пойдет от злобы.

Неподалеку установили палатку поменьше для Хикори и лошадей. Он появился ближе к полудню с двумя фургонами. В одном был изрядный запас сена, в другом — доски для загона. Проходя мимо дома, Хикори растянул рот до ушей в улыбке. Малкольм издали разглядел обнажившиеся белоснежные зубы и буквально задохнулся от переполнявшего его возмущения.

— Нельзя здесь держать этого грязного ниггера, — прошипел он. — Он нас до нитки обчистит.

Изумрудные глаза посмотрели на него с откровенным презрением, а губы изогнулись в мягкой улыбке:

— Хикори — честнейший человек, Малкольм. Вам нечего его опасаться.

Малкольм кисло отмахнулся.

— Да, он вроде тех, кого Уингейт нанял в свою команду. Одна шайка. Страшно подумать, что они могут сотворить. Шериф Коти должен предпринять что-то, пока здесь эта банда, — он кивнул в сторону «Русалки», затем перевел взгляд на палатку, — и этот болван Уингейт.

Ленора легко могла представить, какую за ней устроят слежку, пока Эштон неподалеку. Если бы это не было так грустно, пожалуй, это было бы смешно.

— Надеюсь, вы не будете чрезмерно утруждать себя, Малкольм?

— Помилуйте, мадам, о чем вы говорите? — Он словно бы не заметил сарказма. — Вы слишком дороги мне, чтобы подвергать вас малейшему риску. — Он подумал, как свежо и элегантно выглядит Ленора в этом своем кремовом платье с кружевной оборкой, и особо отметил алый румянец на щеках. Можно было бы объяснить столь тщательный туалет близостью того, другого мужчины, только ведь она всегда отличалась безупречным вкусом в подборе нарядов, точно зная, что ей идет. Правда, румянами она до появления этого типа не пользовалась.

— Похоже, вы оправились, мадам, — заметил Малкольм.

Ленора испытала сильное искушение ответить, что ей было бы куда хуже, если бы Эштон не пришел ей на помощь в то утро. Но вместо этого она благонравно улыбнулась в знак согласия.

— Да, сегодня мне куда лучше, чем было в последнее время, благодарю вас, Малкольм.

В глазах Малкольма вспыхнула искра ярости, он даже не успел прикрыть веки, чтобы было не так заметно. Сомертон, зажав в руке бинокль, указал зятю на матросов с «Русалки».

— Кажется, Уингейт устраивается тут надолго.

Ленора облокотилась о перила. Было видно, как, следуя указаниям Эштона, его люди высаживают вокруг палатки кустарник. Дубовые бочонки использовались для растений побольше, а по всему периметру вырастали низкие кустики, издали похожие на жасмин в цвету. Все вокруг зазеленело, и вскоре посреди этой зелени был врыт железный стол, расставлены стулья. Сцена была готова.

Истекая потом, матросы скинули рубашки, туфли, закатали брюки. Эштон, который оставался в желтых бриджах, шляпе, высоких ботинках и расстегнутой до пояса рубахе с широкими рукавами, выглядел принцем среди нищих. Все время отдавая указания и отвечая своим людям на вопросы, он ни на минуту не присел. К закату он со своей командой построил жилище, от которого, наверное, никто бы не отказался. Стало ясно, что Эштон собирается оставаться здесь столько, сколько понадобится.

Унылый вечер вполне отвечал настроению Малкольма. Ленора заметила это сразу же, как вошла в гостиную. Муж дулся, как капризный ребенок, и прикладывался к виски не реже тестя. Он то и дело выходил на веранду, поглядывая в сторону городка, который построил себе Эштон. Он угадывался в темноте по мерцающим огонькам. Впрочем, виски начало оказывать свое воздействие, настроение у него постепенно поднялось. В конце концов Малкольм нарушил настороженную тишину язвительным замечанием:

— По крайней мере, этот проходимец будет сегодня ужинать в своих роскошных покоях в одиночку.

Роберт был еще достаточно трезв, чтобы оценить эти наблюдения, и в свою очередь добавил:

— А если с океана подует сильнее, может, все это сооружение свалится ему на голову.

И Малкольм с Робертом принялись строить предположения, какие еще несчастья могут свалиться на голову нового соседа. Леноре этот зловещий юмор совершенно не нравился, и она старалась пропускать их шуточки мимо ушей. Но это было нелегко, даже когда они вышли на веранду.

— Смотри! — донесся из-за открытых дверей оглушительный голос Роберта. — Что там стряслось у этих мореходов? Отбой ли бьют иль к новому готовятся сраженью?

Шекспира эта декламация напоминала мало, но в то же время и совершенно пустой болтовней не была, так что движимая любопытством Лирин взяла бокал с шерри и вышла на крыльцо, откуда было все хорошо видно. Выбрав место подальше от мужчин, она облокотилась о перила и посмотрела в сторону океана.

От «Русалки» отчалил лихтер и, погоняемый приливом, бойко побежал на огонек, указывавший местоположение Эштона. Когда лихтер приблизился к берегу, стало слышно, как поскрипывают уключины. На веслах сидели двое. Вскоре суденышко коснулось песчаного дна, и гребцы вытащили его на берег. Судя по униформе, это были стюарды. Достав откуда-то из носовой части огромный серебряный поднос, они быстро понесли его к палатке. Принявшись за работу, они укрепили по краям платформы светильники, так что вся сцена, к великой досаде Малкольма, озарилась ярким светом. Была расстелена белая скатерть, стол был сервирован на двоих, вслед за приборами появились серебряные канделябры — словом, готовился настоящий ужин. Всех, в том числе и Ленору, снедало любопытство — а кто же второй?

В ночном воздухе послышались первые мягкие звуки виолончели, и все прислушались. Ленора старалась ничем не выдать своих чувств. Малкольм смотрел на нее пристально и сурово. Поначалу звуки никак не складывались в стройную мелодию, а потом зазвучала пьеса, которую они с Эштоном любили играть вдвоем. Малкольм беспокойно мерил шагами веранду. Вот он остановился в дальнем ее конце, вглядываясь в ярко освещенную сцену. Ленора немного наклонилась вперед, жадно впитывая музыку, которая пробуждала в ней сладкие воспоминания о Бель Шен и ее хозяине. Музыка наполнила ее сердце непередаваемым блаженством. Но тут вернулся Малкольм, и настроение у нее разом упало.

Он раздраженно посмотрел на Сомертона и скривился в презрительной усмешке.

— Ты что, собираешься слушать это пиликанье? Да это же визг кота, угодившего в капкан. И можно угадать, каким местом.

Роберт щедро отхлебнул.

— Да нет, парень. Это всего лишь кишки, которые они натянули на скрипку вместо струн.

— Это не скрипка, — сухо сказала Ленора, которую весьма раздражали эти грубые шутки.

Отец удивленно воззрился на нее.

— У тебя сегодня что-то с чувством юмора, девочка. Ты что, уже шутки понимать разучилась?

— Да это все тот несчастный хлыщ. Он ее прямо с ума сводит, — оскалился Малкольм. — Она бы хотела сейчас быть там, с ним вместе.

А почему бы и нет? Этот вопрос мелькнул у нее в голове. Она с большой радостью променяла бы кретинские ужимки этих двоих на общество Эштона, который — Ленора могла быть в этом уверена — окружил бы ее любовью и вниманием.

К палатке подошел слуга и обратился к кому-то внутри. Музыка оборвалась; у Леноры замерло сердце: появился Эштон. Он наклонился к жасминовому кусту, сорвал цветок и положил на блюдо. Усевшись напротив, он налил себе вина в серебряный кубок, отхлебнул, кивнул одобрительно. Начался настоящий ужин. Место напротив пустовало. И тут Ленора поняла, что должен был означать сорванный жасмин. Это было приглашение, посланное ей. Как бы ее ни звали — Ленора или Лирин, когда бы она ни пришла к нему — она всегда желанна, ее всегда ждут.

Малкольм, кажется, тоже угадал смысл происходящего и повернулся к Леноре с едва сдерживаемой яростью. Она смело встретила его взгляд и мягко улыбнулась. Тем не менее, когда на веранде появилась Мейган и объявила, что ужин на столе, Ленора возблагодарила судьбу, что удалось избежать выяснения отношений. На протяжении всей трапезы она холила в себе чувство нежности и любви, не обращая никакого внимания на яростные взгляды Малкольма и нахмуренные брови Роберта.

На эту пару оборачивались люди, и Эштон был горд и счастлив, что ему удалось завоевать королеву, пусть только на один день. Он жестом велел Хикори подать экипаж и помог своей даме войти. Усевшись рядом, он стал любовно перебирать ее тонкие пальцы. Ленора посмотрела на него, чувствуя, как ее охватывает блаженство, как бывало всегда, стоило лишь ему оказаться рядом. Под его горящим взглядом на щеках у нее выступил румянец. А Эштон долго и любовно смотрел на нее, упиваясь каждой черточкой любимого лица. Когда он заговорил, голос его звучал мягко и хрипловато, вызывая желание в ответ на то, что горело в его карих глазах.

— На вас, мадам, я никогда не могу налюбоваться.

Ее непринужденный смех проник ему прямо в душу.

— Отец и Малкольм считают, что ты слишком часто со мной встречаешься... а я с тобой. — У нее насмешливо опустились края губ. — Отец был совершенно шокирован твоим видом тогда, на берегу.

Эштон ухмыльнулся.

— Ну да, мне он сказал то же самое. Он считает, что ты еще не доросла до такого. Твой отец явно не знает, что в Бель Шен мы жили с тобой, как муж с женой.

Ленора покраснела под его пристальным взглядом.

— Я не решилась сказать им, Эштон. — Она опустила глаза. — Они наверняка вывернули бы все наизнанку. Все, что бы ты ни сделал, выглядит в их глазах грязным. А отец все еще не может простить, что ты отнял у него Лирин.

Эштон мягко сжал ее пальцы.

— Это несчастный человек, и мне против воли жаль его.

Она почувствовала, как любовь нахлынула на нее, сметая преграды, которые она с таким тщанием возводила. Ленора подняла голову и посмотрела на загорелое лицо своего спутника.

— Ты хороший человек, Эштон Уингейт.

Рассмеявшись, Эштон бросил шляпу в угол и с сомнением посмотрел на Ленору.

— Почему? Потому что я не держу зла на старика, который считает, что у него есть основания ненавидеть меня? Но какой смысл тратить на него чувства? Я не знал раньше, что он выпивает, но теперь вижу, что зеленый змий делает свое дело. Он поранил руку, всего-то, а чуть сознание не потерял. Тогда я и понял, что это всего лишь слабая, высохшая плоть, заслуживающая сострадания. А желчь я лучше приберегу для другого.

— Для Малкольма? — тихим голосом спросила Ленора.

Лицо у Эштона окаменело, по скулам заходили желваки.

— Да, вот он действительно заслужил мою ненависть.

Видя, что Эштон едва сдерживается, она мягко погладила его по руке.

— Давай лучше не будем о нем говорить, — просительно сказала она. — Расскажи мне о своих планах. Ты еще долго собираешься держать здесь «Русалку»?

— Сколько понадобится... или пока ты не отошлешь меня.

— Но ведь я уже просила тебя уехать, — напомнила она.

Он взял ее за руку и поцеловал один за другим пальцы, вглядываясь в ее изумрудные глаза, светящиеся разнообразными чувствами, которые объемлются одним именем: любовь.

— Я уйду, когда твои глаза прикажут мне, любовь моя. Не раньше.

Ленора опустила густые шелковистые ресницы. Неужели чувства ее так заметны? Какой смысл отрицать, что она его любит? Любовь не такое чувство, от которого легко отказаться. Эштон положил их сплетенные руки себе на колени, и, ощущая, как участился у него пульс, Ленора поняла, что они хотят одного и того же. Свободной рукой он взял ее за подбородок и слегка поднял ее лицо, не отрывая взгляда, нежно погладил шею.

— Я хочу тебя, — хрипло пробормотал он.

Эштон положил ее руку так, чтобы она сама убедилась в этом, и увидел, как от смущения у нее расширились глаза. Она почти умоляюще покачала головой, стараясь отстраниться, молча взывая о пощаде, но имя Лирин, слетевшее у него с губ, парализовало ее жалкие усилия. Он прижал ее к спинке сиденья рядом с собой, и она беспомощно взглянула в его горящие карие глаза, глядящие на нее откуда-то сверху. Он нагнулся к ней, и она растворилась в его жгучем поцелуе, зная, что этого нельзя, что так не должно быть. Рука ее, покоящаяся у него на бедре, дрожала, горела, словно воспламененная его откровенным желанием. Шепча слова любви и страсти, он покрывал ее шею и щеки поцелуями, слегка касаясь тонких век, трепетавших под его нежными прикосновениями.

— Я всю ночь не находил себе места, — лихорадочно шептал Эштон. — Это мука — так хотеть тебя и знать, что ты недостижима. Вся душа переворачивается, как подумаю, что ты рядом, в доме, но между нами Малкольм. Как подумаю о нем, всего трясет, и чувствую, что от ревности голова кругом идет. Прямо не могу видеть вас вместе. Пожалей меня, пожалей мою истерзанную душу, любовь моя. Давай уедем. Позволь мне отвезти тебя домой, где мы сможем любить друг друга, где я буду ласкать тебя...

— О, Эштон, Эштон, — простонала она, и слезы выступили у нее на глазах. — Подумай сам, каково мне будет, если я вернусь с тобой в Бель Шен. Я ведь так и не знаю своего имени — Лирин или Ленора. И все время буду мучиться, гадая, кто я: прелюбодейка или верная жена. А ключ здесь — в Билокси, в этом доме, и я верю, что все-таки в конце концов двери откроются и в темнице станет светло. Мне являются страшные, жуткие видения, и, если я не разгадаю их смысл, они будут преследовать меня до самой могилы. Мне бы так хотелось стать твоей, я хочу того же, чего хочешь ты, но я не могу уйти с тобой, пока не узнаю, кто я, откуда, что со мной произошло.

Высвободив руку, она положила ее на колено и погладила другой рукой, словно охлаждая горящую кожу.

— Мне надо возвращаться. Лучше всего будет, если ты отвезешь меня сейчас домой. — Она отвернулась, чтобы скрыть слезы, вновь хлынувшие у нее из глаз. — А то я не выдержу и отдамся тебе тут же, в экипаже.

Зная, каково ему будет, когда они расстанутся и он окажется один, Эштон попытался уговорить ее.

— Побудь со мной еще хоть немного. Давай пообедаем вместе, а потом я отвезу тебя домой.

Она умоляюще взглянула на Эштона, а он печально улыбнулся и, видя, как покраснели ее глаза, сдался.

— Может, я прошу у тебя слишком много. Я ведь знаю, каково тебе приходится.

Он медленно вздохнул, стараясь прийти в себя.

— Хорошо, поехали. Но настанет день, когда мы соединимся.

Вздохнув с облегчением, Ленора вытерла глаза. Она знала, как воздействовать на его чувства, и ему было так трудно ей противиться. Как это ей только удавалось? Впрочем, еще и сейчас она не могла забыть, что только что между ними произошло, и рука у нее все еще горела.

Эштон сказал Хикори, куда ехать, и, вновь откинувшись на сиденье, погрузился в созерцание своей спутницы, явно предпочитая ее образ мелькающим за окном пейзажам.

— У меня тут хотят на несколько дней одолжить «Русалку». Это мои деловые партнеры.

Видя ее удивление, Эштон пояснил:

— У них там какой-то прием, и всех местных богачей приглашают поиграть в азартные игры.

По правде говоря, идея принадлежала самому Эштону. Это была часть его плана, окончательная цель которого заключалась в том, чтобы похитить и увезти королеву.

Ленора заметила, как поблескивают у него глаза, и не смогла удержаться от вопроса:

— А ко мне-то это какое отношение имеет?

Лукавая улыбка подчеркнула контраст между дочерна загоревшей кожей и белыми зубами:

— Естественно, вы с Малкольмом тоже будете приглашены.

— Малкольм никогда в жизни не поднимется на борт твоего корабля. — Сама эта мысль казалась совершенно абсурдной. — Он слишком ненавидит тебя.

— Да, но мне говорили, что Малкольм — азартный игрок, любит легкий заработок, а особенно богатых людей. Выяснилось, что он не так уж преуспевает, как мне вначале казалось. Непонятно даже, откуда он берет деньги.

— Я ничего не знаю о его работе, — рассеянно сказала Ленора. Только сейчас ей пришло в голову, что Малкольм никогда не рассказывал ей о своем прошлом, своей семье, своей работе. — Да и вообще я мало что о нем знаю.

— Я тут послал своих людей посмотреть за ним, и выяснилось, что центр его деловой активности сосредоточен на втором этаже таверны.

— Ты хочешь сказать... — Ленора покраснела, подыскивая слово поприличнее, — ты хочешь сказать, что он общается с продажными женщинами?

Эштон улыбнулся.

— Если бы так, любовь моя, я бы ни за что не сказал тебе о его изменах. — Эштон покачал головой. — Нет, он там встречается с мужчинами, и это, судя по рассказам моих людей, весьма сомнительная публика. После встречи они обычно расходятся по городу, а затем через несколько дней снова встречаются с Малкольмом там же.

— Уходя, Малкольм обычно говорит мне, что у него назначены встречи с адвокатами. А когда возвращается, дает мне на подпись какие-то бумаги.

— Что за бумаги?

Ленора слегка пожала плечами.

— Не знаю. Он не дает мне читать их.

— И ты подписываешь? — с беспокойством спросил Эштон.

— Нет, — ответила она, несколько смущенная его волнением. — И не подпишу, пока он не даст мне их прочитать.

— Умница!

— А что, по-твоему, может в них быть? — спросила Ленора.

— Понятия не имею, но весьма вероятно, он хочет, чтобы ты подала на меня жалобу. Он был бы счастлив, если бы меня арестовали по подозрению в убийстве Мэри.

— А как ты думаешь, Эштон, кто мог убить ее?

— Может, Хорэс Тич? — Эштон пожал плечами. — Мэри когда-то работала у его сестры. А впрочем, не знаю. В конце концов, эта полоска земли, где мы живем, не отделена Китайской стеной от всего остального мира. Кто угодно мог зайти, надругаться над девочкой, прикончить ее и бросить в лодке.

Ленора содрогнулась.

— Но я ничего не слышала.

— Наверное, на нее напали, когда ты была у меня, и мне даже подумать страшно, что какое-то время ты была на берегу одна. — Эштон любовно посмотрел на Ленору и продолжал: — Я еще не поблагодарил тебя за алиби. Никак не думал, что ты скажешь шерифу, что была со мной.

Ленора бросила на Эштона робкий взгляд.

— Твоя свобода дороже моей репутации.

Эштон ласково потрепал локон, упавший ей на шею.

— А где ты оставила свою шляпку?

Ленора удивленно посмотрела на него.

— Было так жарко, что я оставила ее в экипаже, но как?..

— Как я узнал, что ты носишь шляпку? — Эштон не дал ей закончить вопрос. — Я же видел, как ты сегодня утром уходила из дома, помнишь? К тому же я замечаю все, что касается тебя. Если бы я не видел, что на тебе шляпка, то удивился бы, наверное, почему у тебя волосы немного растрепаны...

Неожиданно смутившись, Ленора быстро поправила прическу и тут же, заметив, что Эштон улыбается, поняла, что он просто поддразнивает ее. Снова положив руки на колени, она неловко улыбнулась, а Эштон любовно сжал ей руку.

— Мне приходилось видеть твои волосы и не в таком состоянии, дорогая, и твоя красота сводила меня с ума.

Эштон полуобнял ее, и, остро ощущая его близость, Ленора прильнула к нему.

— Между прочим, ты знал, что, когда Малкольм женился на мне, я была вдовой?

— Ты имеешь в виду, Ленора... — Эштон не мог скрыть удивления.

— Ну да, я... Перед тем, как выйти за Малкольма, я была замужем за Камероном Ливингстоном.

— Если только ты за него вообще вышла, — мягко заметил Эштон.

— Ты когда-нибудь поверишь, что я не Лирин?

— Только когда получу неопровержимые доказательства, мадам.

— Лирин Ливингстон как-то не звучит.

— Когда я женился на Лирин, она не была вдовой. — Покачивая головой, Эштон лукаво посмотрел на нее. — Она была девственницей.

— Ну, обо мне этого не скажешь, в чем ты мог убедиться, когда мы занимались любовью в Бель Шен, — сказала Лирин и тут же пожалела о своих словах — настолько по-дурацки они прозвучали. В конце концов, Лирин или Ленора, но она к тому времени была замужней женщиной. Вопрос только в том, за кем замужем.

Эштон усмехнулся и прижался губами к ее волосам.

— Да, дорогая, к тому времени ты уже потеряла невинность. Это случилось по меньшей мере три года назад, я могу с уверенностью утверждать, что, когда после той ночи пробились первые лучи солнца, мы уже были мужем и женой.

— Подъезжаем! — крикнул со своего места Хикори.

Эштон выглянул в окно. Во все стороны до самого горизонта расстилался свинцово-серый океан. Хикори ехал домой не торопясь, и все равно им ужасно не хотелось расставаться друг с другом. Эштон потянулся к ней, и Ленора с готовностью вложила ладонь в его руку.

— Малкольм получит приглашение на «Русалку». Мне хотелось бы, чтобы ты пришла. Придешь?

— Если это имеет для тебя значение, приду.

— Имеет... Потому что я хочу, чтобы ты была рядом со мной. Так что, когда увидишь, что «Русалка» отчаливает, не расстраивайся. Я остаюсь с тобой.

— Мне будет не хватать «Русалки». Я так люблю смотреть на нее с балкона.

— На ее место придет другое судно, мадам, — со смешком ответил он. — Имейте терпение.

— А разве ты отменил торговые рейсы? — удивилась Ленора. — Ведь ты же теряешь массу денег, когда корабли без толку простаивают здесь, в заливе.

— Когда у человека сердце не на месте, деньги не имеют значения.

Эштон снова выглянул в окно и нахмурился: до дома оставалось всего ничего. Они подъезжали к дорожке, которая вела прямо к подъезду. Он умоляюще посмотрел на Ленору. Трудно сказать, она ли к нему склонилась, он ли притянул ее к себе, но, так или иначе, они сплелись в крепком объятии, и он жадно припал к ее губам. Поцелуй, хоть и непродолжительный, поднял в ней целую бурю чувств, и, когда ландо свернуло на дорожку, оба и представить не могли, что вот-вот расстанутся. Ленора жалела, что попросила отвезти ее домой так рано. Она задрожала, почувствовав, что на грудь ей легла его рука. Он тут же резко отстранился. Сохранить спокойное выражение лица представлялось обоим неразрешимой задачей. Эштону пришлось выдержать долгую паузу перед тем, как выйти из экипажа. Он взял Ленору за руку, мягко сжал ей пальцы и помог спуститься.

Едва они достигли входа, как дверь широко распахнулась и на пороге появился Малкольм. Лицо его потемнело от ярости. Ленора предпочла не заметить взгляда, который он метнул на нее, и, хоть все еще не забыла утренней сцены в экипаже, приветливо произнесла:

— Мистер Уингейт любезно подвез меня домой, Малкольм. Как хорошо, что мне не пришлось идти пешком, верно?

Большие мясистые руки Малкольма сжались в кулаки, а глаза его так и пылали ненавистью. Ему была невыносима терпеливая улыбка Эштона, чего бы он только ни дал, чтобы выбросить его за порог.

— Иди к себе, — отрывисто бросил Малкольм, указывая Леноре наверх. — С тобой я поговорю попозже. А сейчас мне надо обсудить кое-что с мистером Эштоном.

Ленора повиновалась, но, войдя в дом, осталась в гостиной и даже подошла к стеклянной двери, чтобы слышать, что происходит снаружи. Малкольм изо всех сил пытался держать себя в руках, но было очевидно, что он готов в любую минуту взорваться. Если б только обстоятельства позволяли, она встала бы между двумя мужчинами, чтобы предотвратить возможные последствия столкновения.

— Когда, наконец, черт возьми, вы нас оставите в покое? — начал Малкольм. — Вы постоянно пристаете к моей жене...

— Пристаю к чьей жене? — удивленно перебил его Эштон.

Малкольм еще больше разъярился, но скрыл свой гнев сардонической усмешкой.

— Ну вот, опять. Вы прекрасно знаете, чья она жена.

— Вот-вот, — подхватил Эштон, — знаю и приехал за ней, чтобы отвезти ее домой.

— С вами бесполезно говорить! — взорвался Малкольм. — Вы нарочно закрываете глаза на факты.

— Не на факты, Малкольм, а на ваши нелепые подозрения.

— Даже когда истина у вас перед глазами, вы все равно не видите ее!

— Меня считают упрямцем, но от истины я никогда не отворачиваюсь. Просто меня еще не убедили, что у вас есть права на Лирин.

— Ленору!

Эштон усмехнулся и слегка пожал плечами.

— Посмотрим, Малкольм, посмотрим. — Эштон поставил уже ногу на ступеньку, но на секунду задержался и обернулся. — Пусть даже так, пусть будет Ленора, все равно вы ее не стоите.

Он забрался в ландо и откинулся на спинку сиденья. Хикори хлестнул лошадей, и они двинулись к себе домой, в палатку.

Куда бы Ленора ни направлялась, Эштон оказывался поблизости. Это была изощренная игра, ибо Малкольм скоро обнаружил, что Эштон, как тень, постоянно следует за ними по пятам. Если Ленора оставалась дома, Эштон тоже оставался в своей палатке, используя каждую возможность приблизиться к Леноре, пока Малкольма дома нет. Если она отправлялась с Малкольмом, он двигался вслед, не выпуская их из пределов досягаемости.

Малкольму это изрядно действовало на нервы, но другие от души забавлялись. Мейган за спиной хозяина молчаливо поощряла Эштона, и глаза ее загорались всякий раз, когда она видела, как он следует верхом или в своем ландо за экипажем, в котором едет Ленора. И только когда он далеко заплывал в океан, Мейган испытывала некоторое беспокойство. В эти моменты она скромно отводила глаза, чтобы никто не заподозрил, что она любуется этим великолепным мужским телом.

Даже Роберт Сомертон начал более снисходительно относиться к постоянному присутствию Эштона. Он уже перестал выходить из себя, видя, как тот, собираясь поплавать, выходит из палатки почти нагишом, и иногда даже заходил к нему что-нибудь выпить, хотя чаще всего это был только кофе.

А Ленора от души наслаждалась его близостью. Его неукротимой настойчивостью. Видом его загорелого тела. Может, такие чувства и не пристали благородной леди, но она снова хотела прикоснуться к этим твердым ягодицам, провести пальцами по гибким бедрам, возбудить его своими прикосновениями. С каждым днем сопротивление ее все уменьшалось, и стало ясно, что о Малкольме, как о муже, она и помыслить не может.

Как раз в это время исчезла из виду «Русалка». Малкольм был удивлен, но обрадован. Выходит, люди Эштона покинули его! Но вскоре радужные надежды Малкольма пошли прахом. Там, где еще вчера стояла на якоре «Русалка», появилось мощное океанское судно. Новый корабль, которому отныне предстояло стеречь его, назывался «Серый орел». С борта спустили шлюпку. Помимо гребцов, в ней был капитан корабля и какая-то женщина. Последняя возбудила у Малкольма сильнейшее любопытство. А вдруг она окажется хорошенькой? Тогда Ленора заподозрит неладное и, может, поостынет к этому типу. Малкольм во все глаза вглядывался в эту женщину, пока капитан вел ее к палатке Эштона, но ему пришлось с разочарованием убедиться, что это всего лишь служанка. Ее рыжие волосы были связаны сзади в грубый узел, а темно-серое платье висело на плечах, как на вешалке. Грудь была вовсе незаметна, и, хотя на вид эта женщина была ничего, уколов ревности она ни у кого вызвать не могла. Тем не менее Малкольму было любопытно. Кого-то она ему напоминала, только он не мог вспомнить, кого именно. Впрочем, он не привык вглядываться в таких обшарпанных старух и решил, что, в конце концов, не велика разница — знает он ее или нет.

Эштон вышел поздороваться с гостями и взял расходные книги, которые Сара протянула ему.

— Все в порядке, мистер Уингейт, — продолжала она, довольная, что справилась с поручением.

— Отлично, Сара. Спасибо. Я даже не ожидал, что у вас все так получится.

Сара вспыхнула от удовольствия.

— Мне нравится эта работа, сэр. Она помогает мне забыть.

Эштон криво улыбнулся.

— Иным хочется помнить, другим забыть. Я жду не дождусь того момента, когда Лирин вспомнит.

— А я — когда все забуду... и, может, прощу, хотя вряд ли это получится.

Умудренный годами капитан Мойерс вмешался в беседу:

— Прощать — это значит жить в довольстве, Сара. Нося ненависть в сердце, себе же хуже делаешь.

Эштон слегка нахмурился; ведь и перед ним самим стоит такого рода проблема. Подняв голову, он устремил холодный взгляд на того, кто постоянно донимал его своим присутствием.

— Мне лично трудно все время общаться с врагом.

Сара проследила за его взглядом, увидела стоящего вдали на крыльце дома мужчину и тоже нахмурилась. Может, все дело в жаре — миражи возникают. Она встряхнула головой и повернулась к мужчинам.

Эштон пригласил гостей зайти в свое не столь уж убогое жилище.

— Может, присядете, отдохнете? У меня тут стюард с «Русалки», он приготовит кофе или чай. Если хотите, есть печенье.

Сара и капитан Мойерс проследовали внутрь, и глазам их открылся мир мечты, где обитают шейхи и все свидетельствует о неслыханном богатстве. Капитан потрясенно оглядывался по сторонам, а Сара и вовсе застыла на месте от изумления. На роскошной пуховой перине было необычное покрывало из черного шелка с вышитыми золотыми листьями. Такому позавидовал бы и арабский принц. Из того же чистейшего шелка была сделана занавеска, заменявшая сетку от москитов. Экземпляр уникальный, по крайней мере, на Миссисипи второго такого не найдешь. По периметру палатки были разложены роскошные подушки. Вся эта кричащая роскошь явно не соответствовала утонченному и строгому вкусу хозяина, и тем более забавно было наблюдать ее в здешней обстановке.

— Мне говорили, что вы живете в палатке, Эштон, но ничего подобного я, разумеется, не ожидал увидеть, — воскликнул капитан Мойерс. — Я-то думал, что вы тут ходите согнувшись в три погибели, и над головой у вас грубая холстина, и спите на узенькой койке. Вы что, сами все это придумали?

Эштон отхлебнул глоток кофе и улыбнулся.

— Это все для отвода глаз, Чарльз. Похоже, Малкольм Синклер любит всякую безвкусную роскошь в таком духе, когда оказывается где-нибудь на стороне. Надеюсь, вы понимаете, что я имею в виду. — Свидетельством тому служила в глазах Эштона обстановка, в которой Малкольм развлекался с сомнительными девицами. Как ни пыжились они, все равно у Лирин в мизинце было больше достоинства и элегантности, чем у всех них вместе взятых.

— Ну вот, я и подумал, что, если Малкольму придет вдруг в голову заглянуть сюда, пусть чувствует себя как дома.

Капитан Мойерс отер рот и с любопытством посмотрел на Эштона.

— А что, он любит женщин?

— Ну что ж, можно сказать и так, — сухо откликнулся Эштон.

— Малкольм Синклер? — задумчиво спросила Сара. — А кто это?

Эштон мотнул головой в сторону дома.

— Он живет там... с Лирин. Только называет ее Ленорой.

— Эту фамилию носила мать моего мужа, — рассеянно заметила Сара, направляясь к откинутому пологу палатки. Она выглянула наружу, но на крыльце уже никого не было. Со вздохом она вернулась назад и села на подушку, прихлебывая кофе.

— Вам, может, будет интересно узнать, что Хорэс Тич весьма заинтересовался колесным пароходом, который вы недавно купили. И еще он расспрашивал про ваши склады, особенно про тот, который сгорел. Я не знала, что думать, и решила, что стоит рассказать шерифу. Шериф Доббс сказал, что он присмотрит за этим человеком.

— Тич был здесь, — заметил Эштон, подливая себе кофе из серебряного кофейника. — И насколько я знаю, еще не уехал. Харви кое о чем расспрашивал его, но никаких свидетельств того, что он связан с пожаром, не обнаружил. И все же решил, что стоит послать людей понаблюдать за домом, чтобы, не дай Бог, с Лирин чего не стряслось. — Эштон коротко рассмеялся. — Но Малкольм понаставил тут массу своих пешек... тоже чтобы защитить Лирин, только от меня.

— Пешек? — Чарльз не сразу схватил смысл слова. — Вы что, разыгрываете здесь какую-нибудь партию, Эштон?

— Вот именно. Партию в шахматы, только ставка — мое сердце.

Утро стояло тихое, но Леноре было не по себе. Она знала, что Эштон рядом, но чувствовала себя очень одиноко. Она хотела быть с ним и не сомневалась, что стоит ей уступить собственному желанию и позвать его, как он сразу откликнется. Все чаще и чаще мысли ее обращались к ребенку. Хотелось поговорить неспешно, поделиться с человеком, которому так дороги были и она, и будущее дитя, но как позовешь его, когда с нее глаз не спускают двое стражей, пусть даже — она в этом уже не сомневалась — Эштон способен справиться с любой преградой.

Роберт уехал по делам в Новый Орлеан и собирался пробыть там несколько дней. Малкольм оставался в этих краях, но снова уехал в город и, как обычно, не сказал, когда вернется. И хоть в свои планы он Ленору не посвящал, казалось, что теперь он уделяет ей больше внимания — может, потому, что боится потерять.

Пришло приглашение на «Русалку», и, к немалому удивлению Леноры, Малкольм охотно на него откликнулся. Он даже предложил ей сшить новое платье, чтобы явиться гостям во всей красе. А предполагалось, что там будут самые преуспевающие люди. Самой ей, конечно, в Билокси ездить не нужно, он пришлет портного сюда. Мероприятие предстояло незаурядное, и Малкольм не хотел показаться скрягой в глазах гостей, пусть даже они могут оказаться друзьями этого несносного Эштона Уингейта.

Ленора бесцельно слонялась по комнатам, мечтая хоть о чем-нибудь, что может занять ее или ее мысли. Малкольм предложил ей найти иголку и нитки и заняться шитьем. Такая перспектива ее не привлекала, но она пристрастилась к чтению в гостиной. Она нашла в столовой сборник пьес, оставленный там отцом, и осторожно открыла изрядно потрепанный том. С удивлением обнаружив на обороте титула какие-то закорючки, она внимательно всмотрелась в них и в конце концов поняла, что это всего лишь автограф.

Но имя ей ничего не сказало. Она никогда не слышала об Эдварде Гейтлинге. Впрочем, многие имена стерлись у нее из памяти; может, это было одно из них, а может, имя актера, который надписал том для какого-нибудь любителя Шекспира.

Чтение навеяло на нее дремоту, и, положив книгу на колени, она отпила чаю, который Мейган принесла ей. Случайно подняв глаза, она засмотрелась на пейзаж, висящий над камином, и нахмурилась. Ленора никак не могла понять, откуда он здесь появился, — картина явно не шла к обстановке.

Уступив любопытству, Ленора поднялась и подошла поближе.

Картина, писанная маслом, отличалась немалыми размерами, но в салоне за нее вряд дали бы большую цену.

Ленора прижала пальцы к вискам, стараясь сосредоточиться. Откуда ей, собственно, знать. Она что, так часто бывала в салонах, что в курсе цен на живопись?

Она вспомнила набросок, который отец показывал ей в Бель Шен. Он говорил, что это ее работа. Выходит, она в этом деле разбирается и может сказать, что хорошо, а что плохо.

Мысль, что она может быть художницей, заставила Ленору помчаться к письменному столу в гостиной, где были ручка и чернила. В узком длинном ящике обнаружился пергамент, а сбоку — тщательно перевязанный лентой рулон, с виду похожий на собрание незаконченных набросков, которыми явно кто-то дорожил, иначе бы не хранил так тщательно. Осторожно развязав ленту, Ленора начала один за другим просматривать листы в надежде найти рисунки, которые расскажут ей что-нибудь о ней самой. Нашлось несколько набросков, похожих на тот, что показывал ей раньше отец, и несколько пейзажей, ничего ей не говоривших, но сделанных, как ей показалось, вполне добротно. Интересно, она что, сама себя хвалит? С особенным интересом она вгляделась в мастерски выполненный портрет женщины, облаченной в костюм наездницы. Она стояла в позе несколько вызывающей, слегка расставив ноги. Шляпа с пером была надета набекрень, в руках зажат хлыст. Впрочем, Ленору заинтересовала не столько поза, сколько лицо, ибо оно было очень похоже на ее... или на Лирин. В надежде разобраться в этом она тщательнейшим образом исследовала рисунок и обнаружила на складках юбки имя. Ленора! Вряд ли она с таким тщанием писала автопортрет, следовательно, можно предположить, что здесь изображена Лирин. Судя по всему, рисунок был сделан несколько лет назад.

Она поставила рисунок напротив керосиновой лампы и, обмакнув гусиное перо в чернила, стала перерисовывать. С величайшим усердием Ленора пыталась воспроизвести свободные линии старого рисунка, но ничего не получалось: перо отказывалось подчиняться ей. Получались какие-то размазанные пятна и неровные полосы. В отчаянии она смяла лист и бросила его в корзину.

Новая попытка — тот же результат. Бросающееся в глаза различие между оригиналом и копией навело ее на мысль, что, может, надо воспользоваться другим инструментом. Перо явно отказывалось ей повиноваться.

Она поднялась и пошла наверх, заставляя себя не думать о живописи. В холле она задержалась. Читать не хотелось, ложиться — тоже. Эштон разжег ее женское начало, и забыть его было трудно. Стоило лечь, как на память приходила его широкая грудь, мускулистые ноги, плоский, твердый живот. И это было только начало мучительных воспоминаний.

Она растерянно оглядывалась, ища, чем бы отвлечься.

Тут внимание ее привлекла одна деталь. Все двери, выходившие в коридор, были парные, но в противоположном от ее спальни конце холла, напротив пустующей комнаты, было три двери подряд. Довольная, что есть чем заняться, Лирин двинулась в ту сторону.

Куда, интересно, ведут эти двери? С разочарованием она убедилась, что все они заперты, и ключей поблизости не видно. Впрочем, скорее всего, должны подойти какие-нибудь другие. Она принесла ключ от собственной комнаты, как выяснилось, не напрасно: замок подался. Она с любопытством повернула ручку, и дверь со скрипом открылась. Это было узкое длинное помещение. У одной из стен начиналась крутая лестница, упиравшаяся прямо в люк, вделанный в потолок. У двери, через которую она вошла, болталась веревка. Ленора потянула за нее, и люк немного приоткрылся. Ей вдруг представился темный чердак, на котором полно летучих мышей. Впечатлительную женщину это должно привести в дрожь. Но пробившаяся сквозь щель тонкая полоска света добавила ей храбрости. Она снова потянула за веревку, на сей раз наматывая ее на вделанный в стену крюк, и люк медленно открылся.

Лестница была крутая и неудобная, однако же достаточно прочная, чтобы выдержать ее вес. Осторожно поднимаясь, Ленора чутко вслушивалась, ожидая характерного шума крыльев и готовая в любой момент ринуться вниз. Но все было тихо, и, достигнув последней ступени, Ленора убедилась, что страхи ее были напрасны. Никаких летучих мышей здесь не было. Квадратные щели под фронтонами были плотно перегорожены деревянными планками, так что влететь сюда просто никто не мог. Не видно было, как ни странно, пыли и паутины; скорее всего, слуги тщательно убирали чердак. На полу валялись разные вещи. В одном из углов были свалены чемоданы и дорожные сундуки. Тут же стояла привинченная к полу кровать. К перекладинам были прислонены картины, завешенные холстиной, а в деревянные коробки сложены разные безделушки.

Из-за спертого воздуха у Леноры выступили на лбу капельки пота. Она осторожно принялась постукивать по стенкам сундуков и чемоданов. В ответ неизменно раздавался глухой звук, пока она не добралась до того, что выглядел поновее. Было в нем что-то отдаленно знакомое. «Что бы там могло быть?» — подумала Ленора. Она ослабила ремни и попыталась приподнять крышку, но выяснилось, что он заперт. Растущая уверенность, что когда-то этот сундук принадлежал ей, заставила Ленору порыться в коробках в поисках какого-нибудь инструмента, с помощью которого можно было бы открыть эту штуку. Но ничего лучшего, чем сломанный нож для вскрытия конвертов, не нашлось. Изрядно попотев, Ленора наконец оставила бесплодные попытки. Пока не отыщется что-нибудь покрепче, содержимое сундука останется тайной.

Ленора продолжала осмотр. На очереди были картины. На глаза ей поначалу попались обычные пейзажи, но позади была какая-то картина, накрытая относительно свежей простыней. Она сняла ее, подвинула картину к свету. На ней был изображен пожилой человек примерно возраста Роберта. Лицо было довольно заурядным, но с правильными чертами. Венчалось оно гривой растрепанных седых волос. Хоть выглядел человек весьма суровым и недоступным, было что-то в выражении его зеленых глаз, свидетельствующее о его достоинстве и справедливости. Ленора рассмотрела портрет со всех сторон, но никаких воспоминаний он в ней не пробудил. Она поставила картину и отступила. Но тут ей неожиданно вспомнился пейзаж, висящий в гостиной. Что-то в нем напоминало фон, на котором был изображен человек на портрете.

Она вернулась, взяла картину и осторожно спустилась вниз. Отставив ее в сторону, она подтащила к камину высокий стул. Сняв висевшую над камином картину, она поставила ее рядом с портретом и отступила немного назад. Пейзаж был сам по себе похож на большую проплешину на древесной коре; в гостиной он был совершенно не к месту и ничего, кроме недоумения, не вызывал. Но стоило поставить его рядом с портретом, как вся комната обрела гармонию. В таком соседстве он точно вписывался и в обстановку дома. Леноре хотелось оставить портрет висеть здесь, внизу. Но, не зная, откуда взялся пейзаж, она не захотела огорчать Малкольма на тот случай, если это его подарок.

Она запомнила точное место в гостиной, где он только что стоял, и отнесла назад, на чердак. Снова спустившись, она размотала веревку, и люк закрылся. Выйдя в холл, Ленора закрыла дверь, ведущую в коридор.

Вернувшись в гостиную, она почувствовала, как тоска вновь наваливается на нее. Легкий свежий ветерок, дувший с залива, шевелил шторы и мягко остужал кожу. Ленора взяла томик пьес и уселась рядом с застекленной дверью, где было всего прохладнее.

Через какое-то время книга соскользнула ей на колени, а взгляд устремился куда-то вдаль, в сторону океана. Постепенно перед ее внутренним взором выплывало некое лицо, но не то, которое она ожидала. Это был человек с портрета, и выражение его лица постоянно менялось. То оно смеется, то хмурится, то погружается в раздумье, то светится нежностью.

Ленора сдвинула брови. Где-то за непроницаемой стеной в ее сознании хранилась память об этом человеке, и казалось, что он хорошо ей знаком.

Некоторое время спустя вернулся Малкольм. Его лошадь черной масти, проделав длинный путь от самого города, была вся в пене, но наезднику, казалось, это было все равно, и он направил измученное животное в сторону палатки Эштона. Описав перед ней несколько кругов, Малкольм наконец остановился у входа. Натянув поводья, он иронически окликнул:

— Выбирайтесь из своего укрытия, мистер Уингейт. Я хочу поговорить с вами.

Гадая, что бы такое мог задумать этот тип, Эштон откинул полу шатра; Ленора тоже не смогла сдержать любопытства и вышла на крыльцо. Прищурив от солнца глаза и беспокойно закусив губу, она смотрела, как Эштон приближается к Малкольму.

— Ну, что вы сегодня задумали, Малкольм? — непринужденно спросил Эштон, поглядывая на визитера и покусывая кончик сигары.

Малкольм ответил не сразу, он поглаживал круп лошади и словно демонстрировал таким образом вообще-то несвойственную ему любовь к животным. Как правило, он загонял их до изнеможения, а затем менял одну лошадь на другую, готовя ей ту же судьбу.

— В городе мне сказали, что вы ищете лошадь в подарок некой даме.

— Верно, — согласился Эштон, закуривая новую сигару.

— Могу я поинтересоваться, для кого именно?

Разминая туго скрученные табачные листья, Эштон прищурился и, только убедившись, что сигара раскурилась, вынул ее изо рта и ответил:

— В свое время Лирин была отличной наездницей. — Он выковырял попавшую в зубы крошку табака и добавил: — Мне кажется, ей понравится такой подарок.

Взгляд у Малкольма сделался ледяным.

— Ленора тоже не последняя в этом деле, — злобно усмехнулся он, — но если вы думаете, что я позволю своей жене принимать подарки от чужих мужчин, то глубоко заблуждаетесь.

Эштон равнодушно пожал плечами.

— А я и не собираюсь загонять эту лошадь в вашу конюшню, Малкольм. Я для этого слишком хорошо к ней отношусь. — Эштон выразительно указал кончиком сигары на беспокойно переступающую кобылу. — Если с лошадьми обращаться так, долго они не протянут.

Малкольм и не подумал оправдываться.

— Я беру от них все, что мне нужно. — Он широко осклабился. — То же самое можно сказать и о женщинах.

У Эштона потемнели глаза. Он медленно провел пальцем по щеке.

— Да, мне приходилось видеть женщин, с которыми вы имеете дело, в таверне Руби. Вид у них примерно такой же, как у этой лошади.

Малкольм привстал в стременах, собираясь соскочить на землю, но здравый смысл возобладал, и он снова опустился на круп лошади, пожав тяжелыми плечами.

— По крайней мере, в одном случае наши вкусы совпадают.

— Восхищаться такой женщиной, как Лирин, нетрудно, — Эштон снова сунул сигару в рот и с наслаждением затянулся. Прицокнув языком, он добавил: — Не могу только понять, что в вас нашла Ленора.

Малкольм побагровел от злости и вновь с трудом удержался, чтобы не спешиться. С презрительной усмешкой он парировал:

— Тем же вопросом я задавался применительно к вам и пришел к выводу, что вы просто заставили Лирин выйти за себя. В этих краях вы стали просто чумой.

— Для вас — может быть, — усмехнулся Эштон.

— Нет нужды уверять, что мы не испытываем друг к другу симпатии, — холодно заметил Малкольм. — Полагаю, ни у кого из нас иллюзий на этот счет нет.

— Похоже, что так, — согласился Эштон.

— Тогда вам должно быть понятно, — криво улыбнулся Малкольм, — что я не позволю Леноре принимать от вас подарки. Так что лучше поберегите свои денежки.

— Я не нуждался в вашем одобрении, Малкольм, когда начал искать Лирин, — невозмутимо ответил Эштон. — Не нуждаюсь и сейчас. Я уже нашел лошадь для дамы. Скоро ее приведут сюда!

— И все равно я не позволю Леноре принять ее! — крикнул Малкольм. — Вы что, не понимаете меня?

Эштон лениво пожал плечами.

— Кобылу будут держать здесь. Хикори позаботится о том, чтобы в любой момент Лирин могла ею воспользоваться.

Едва сдерживаясь, Малкольм еще глубже вдавился в седло.

— Ушам своим не верю. С таким упрямством я еще никогда не сталкивался. У вас что, в голове вместо мозгов солома? Похоже, что так, если вы полагаете, что я разрешу Леноре сесть на эту кобылу. Солома!

— А вы, не иначе, собираетесь ее сделать пленницей этого дома? — в ответ заметил Эштон. — Вы не разрешаете ей выходить, пока я здесь...

— И ничего удивительного! — отрывисто заявил Малкольм. — Именно потому, что вы здесь! Я не хочу, чтобы она разделила судьбу Мэри. А ведь с ней случилось несчастье сразу, как вы приехали! Отчего бы это? Здесь было тихо и покойно, пока не появились вы!

— Ну разумеется, — иронически откликнулся Эштон. — Тут вам никто не смел перечить. А что касается Мэри, вам так же хорошо, как и мне, известно, что ни я, ни кто другой из моей команды не имеют к ее гибели никакого отношения.

— Вовсе нет! — запротестовал Малкольм.

— Я думал, вы умнее, — засмеялся Эштон. — Наверное, я заблуждался. Впрочем, понятно, почему вы хотите, чтобы меня обвинили в убийстве. Вы спите и видите, чтобы избавиться от меня и чтобы Лирин навсегда осталась в этом доме! — При этой мысли Эштон вышел из себя и, махнув рукой в сторону деревянного строения, заявил: — Вы боитесь дать ей свободу, потому что боитесь потерять ее или то, что рассчитываете получить от нее.

— Это еще что такое? — взвизгнул Малкольм.

Эштон бросил на соперника ледяной взгляд.

— Ее отец стареет. К тому же он пьет, и с ним в любой момент может что угодно случиться. Тогда вы станете богатым человеком. А пока вы просто выжидаете, позволяя природе делать свое дело.

— У меня есть собственные доходы! — крикнул Малкольм.

— Откуда? Откуда, скажите на милость? — настойчиво спросил Эштон. — Насколько я понимаю, ничего у вас нет. Вы не плантатор. У вас нет земли. Вы, как воробей, прыгаете с ветки на ветку, задерживаясь в тепленьких местечках и не оставляя за собой ничего, кроме помета.

— Ну ладно, хватит, мне это надоело, — сказал Малкольм, яростно натягивая поводья. Лошадь дернула головой, словно в нее впился овод, с места взяла в карьер. Перед тем как направить ее к дому, Малкольм описал круг и крикнул напоследок: — Забудьте про кобылу, Уингейт, и не тратьтесь понапрасну. Я не позволю Леноре сесть на нее.

Он пришпорил лошадь, и через мгновенье осадил ее уже у крыльца собственного дома. Спрыгнув на землю, он бросил поводья мальчишке из конюшни и поднялся по ступенькам. Грохоча сапогами по деревянному полу, едва сдерживая ярость, он прошагал в дальний конец веранды, где стояла Ленора. Малкольм даже не заметил, что она вся дрожит, а в глазах застыла тревога. Он был слишком поглощен тем ультиматумом, который собирался ей предъявить и настоять на его выполнении.

— Этот негодяй, что обосновался в палатке, купил тебе кобылу. — Малкольм остановился, презрительно усмехнувшись в ответ на изумленный взгляд Леноры. — Но только тебе не следует так уж радоваться его щедрости, дорогая. Я запрещаю тебе принимать этот подарок. — Взгляд его сделался жестоким, в глазах появился опасный блеск. — И не смей мне перечить.

Он круто повернулся и вошел в дом. Стук захлопнувшейся за ним двери заставил Ленору вздрогнуть. После его ухода наступила тишина. Переждав немного, Ленора с облегчением вздохнула, решив, что приступ гнева у Малкольма прошел.

Переваривая новость, принесенную Малкольмом, Ленора обернулась и посмотрела на Эштона, все еще остававшегося на берегу. Он стоял, слегка расставив ноги и скрестив руки. В зубах дымилась сигара. Она почти видела, как, перекатывая во рту сигару, он смотрит на нее сквозь струйку дыма и подмигивает. Даже на расстоянии Ленора чувствовала его любящий взгляд. Зная, о чем он думает, Ленора слегка зарделась, и это не имело никакого отношения к Малкольму.

Лошадь привели на следующий день, к счастью, в отсутствие Малкольма. Ее неторопливо вел за собой какой-то человек, ехавший впереди на другой кобыле. Когда они проходили мимо дома, на крыльцо, захваченная видом этого конного парада, выбежала Ленора. Когда гнедая, с длинной развевающейся гривой лошадь неспешно, словно боясь перейти на рысь, проходила мимо дома, хвост ее, до того болтавшийся свободно, высоко поднялся. Ноги у лошади были длинные, кобыла представляла великолепный образец, и Ленора с уверенностью подумала, что скорее подогнутся эти изящные ноги, нежели надломится дух.

Не обращая ни малейшего внимания на двух стражей, вышедших на дорожку, чтобы не допустить процессию ближе к дому, конюх невозмутимо продолжал свой путь и остановился только возле палатки. Эштон вышел и приветствовал его широкой улыбкой. Незнакомец спешился, обменялся рукопожатием с хозяином и кивнул, выслушав, что ему сказали. Судя по всему, Эштон велел отвести лошадь на заранее приготовленное место, в опасной близости от пограничной полосы, разделяющей его владения и дорожку, которую он выделил Малкольму. Конюх повиновался; видя это, стражи, обмениваясь возбужденными репликами и нервно жестикулируя, устремилась навстречу, дабы предотвратить возможное вторжение. Когда ездовой показывал лошадь Эштону, Ленора подошла к самым перилам, но все равно отсюда было не разглядеть. Подняв юбки, она пробежала через веранду и устремилась к тому месту, где собралось небольшое общество — стражи по одну сторону границы, Эштон, незнакомец и лошадь — по другую. Один из стражей, оглянувшись, увидел приближающуюся Ленору и поспешил ей навстречу. Готовый вмешаться, Эштон выступил вперед, но Ленора и сама продемонстрировала твердость характера.

— Либо вы будете настолько любезны, чтобы освободить мне дорогу, — угрожающе произнесла она, — либо я пройду сквозь вас, мимо вас, через вас - как угодно, но пройду. Если вы все же будете настаивать, вам придется меня связать, потому что иначе мне трудно будет побороть искушение вцепиться в вас и выцарапать вам глаза. Ясно?

Эштон едва удержался от смеха, глядя, как этот тип изумленно оборачивается на товарищей в ожидании поддержки и не находит ее. Одно дело — схватиться с мужчиной, другое — вступить в борьбу с женщиной, особенно если она в такой ярости. Что-то бормоча, страж отступил и дал Леноре пройти.

— О, Эштон, она такая красивая! — воскликнула Ленора, обходя лошадь со всех сторон и то и дело нарушая при этом границу, которую так свято блюли мужчины. — А как ее зовут?

— Красотка, — с улыбкой ответил Эштон.

Ленора засмеялась, любовно поглаживая лошадь по холке.

— Весьма подходящее имя.

— И я так думаю, — ответил Эштон, поглядывая на нее исподлобья и широко улыбаясь. — Она ведь такая необыкновенная, вроде тебя. Ты прекрасно будешь на ней смотреться.

Вспомнив распоряжение Малкольма, Ленора вздохнула.

— Но я же не могу принять ее, Эштон. Поднимется слишком большой скандал.

Эштон ожидал этого.

— Я буду держать ее здесь. Тут ей будет хорошо. И когда ты захочешь полюбоваться на нее, либо проехаться, она к твоим услугам.

Искушение было велико.

— Может, если мне иногда захочется прокатиться, Малкольм не будет возражать? — сказала Ленора и тут же, сама себе не веря, грустно покачала головой и тяжело вздохнула. — Мне так тоскливо в этом доме, хочется чем-нибудь заняться, а что может быть лучше прогулки верхом!

Ленора хитро прищурилась.

— Слушай, а можно ее оседлать... прямо сейчас?

Один из стражников шагнул вперед.

— Ну! — взмахнув рукой, Ленора заставила его замолчать. — Я буду поступать так, как мне угодно, а если Малкольму это не нравится... тем хуже для него.

Усмехаясь, Эштон повел лошадь к маленькой палатке, где Хикори уже стоял наготове. Ленора тем временем, не обращая внимания на приличия, подхватила юбку и побежала к дому.

— Мейган, — крикнула она, взбегая по лестнице. — Мейган, принесите мне костюм для верховой езды. Я еду кататься!

Не прошло и десяти минут, как Ленора, одетая в жемчужного цвета амазонку, вернулась. Пересекая пограничную линию, она заметила, что жеребец Эштона тоже оседлан и стоит недалеко под присмотром Хикори. Эштон попрощался с конюхом, доставившим кобылу и, шагнув к Красотке, помог Леноре сесть в седло. Мальчик-коновод придерживал лошадь под уздцы.

— Давай-ка сначала посмотрим, не забыла ли ты, как это делается, — сказал Эштон, передавая ей поводья. — Меньше всего я бы хотел, чтобы с тобой что-нибудь случилось.

Ленора повиновалась и пустила лошадь по широкому кругу между домом и палаткой, переходя с рыси на галоп, с галопа на рысь и обратно. Лошадь чутко откликалась на все ее посылы, и Эштон, одобрительно кивнув, сел на своего жеребца. К немалому неудовольствию стражников Ленора поскакала прочь от дома, увлекая за собой Эштона к берегу, подальше от их назойливых взглядов.

Верховая прогулка, да еще в таком сопровождении, мигом привела Ленору в отличное расположение духа. Ей нужно было о многом поговорить с Эштоном, и ему тоже, судя по всему, не терпелось расспросить о ее состоянии, о том, когда должен родиться ребенок, и где он, скорее всего, был зачат.

— Мне кажется, еще до того, как мы ездили в Новый Орлеан, — сказал Ленора и бросила на Эштона встревоженный взгляд. — О ребенке знаете только ты и Мейган.

— Ради Бога, ничего не говори Малкольму, — попросил Эштон. — По крайней мере, пока ты с ним в этом доме. — Ему не хотелось даже думать о том, что может этот тип выкинуть, если узнает. — Мне будет куда спокойнее, если ты позволишь отослать его и этих двух болванов куда-нибудь подальше. А ты, если хочешь, останешься в доме с отцом, и я даже не буду просить, чтобы ты пускала меня... или уговаривать вернуться к себе домой.

Ленора искоса посмотрела на него и рассмеялась.

— Но ты уже уговариваешь!

Эштон поднял руки и откинулся в седло.

— Ладно, признаю! Но просто ничего не могу с собой поделать.

— Спасибо, — прошептала Ленора с мягкой улыбкой.

Под ее благодарным, ласкающим взглядом, проникающим в самое сердце, Эштон приглушенно застонал. Отдает ли она себе отчет в том, что с ним творится, когда она так смотрит на него?

— Ты просто убиваешь меня, женщина, — беспомощно улыбнулся он. — Я становлюсь игрушкой в твоих руках.

— Не думаю, — Ленора покачала головой и, оглянувшись, убедилась, что они уже отъехали довольно далеко от дома. — Пора возвращаться. — Она засмеялась, вспомнив растерянность стражников. — Боюсь, если Малкольм окажется дома раньше меня, он пристрелит этих двоих.

— Небольшая потеря, — живо откликнулся Эштон.

— Право, Эштон, не надо так шутить. — Эштон энергично затряс головой, и она снова рассмеялась. — А, впрочем, может, ты прав.

Они повернули лошадей и направились к дому, но вскоре Эштон остановился у самой кромки берега и спешился. Ленора натянула поводья и с любопытством смотрела, как он шагает по мокрому песку, вглядываясь под ноги. Вот он остановился, поскреб песок ногой, резко нагнулся, схватил что-то и вернулся, протягивая ей раскрытую ладонь.

— Краб, — сказал он, мягко поддевая пальцем крохотное существо.

— Он, похоже, сильно испугался, — сказала Ленора, наблюдая, как тонкие лапки подтягиваются к тельцу.

— Ну конечно, испугался. — Легким щелчком Эштон сбил крабика на песок.

Отряхнув руку, он выпрямился и посмотрел на Ленору. В глазах ее застыло выражение, слишком хорошо ему знакомое: то же нетерпение, что и сам он в последнее время ощущал. Боясь пошевелиться, он опустил ей руку на бедро и замер. Медленно, очень медленно Ленора склонилась к нему и прижалась губами. В воздухе разлился сладкий запах нектара, голова у Эштона закружилась, а сердце подпрыгнуло от переполнивших его чувств.

— Стоит кошке отвернуться...

Сзади послышался шум, и они резко отпрянули друг от друга. Вблизи, сидя верхом на своем жеребце и злобно ухмыляясь, появился Малкольм. Он резко послал лошадь вперед и тут же остановился между Ленорой и Эштоном, не заботясь о том, что едва не придавил последнего. Эштон подался назад от тяжелых копыт нервно рывшей песок лошади. Отступив на безопасное расстояние, он поднял глаза на Малкольма, который всем своим видом говорил, что готов защищать Ленору до конца. В глазах его горела ненависть.

— Я же говорил, чтобы вы не думали покупать моей жене лошадь, — крикнул Малкольм и, буравя глазами жену, стиснув зубы, добавил: - А тебе я велел ни в коем случае не принимать подарка!

— А я не принимала... пока, — сердито откликнулась Ленора. — Я просто решила немного покататься.

— Ну так это в последний раз. — Малкольм указал рукой в сторону дома. — Немедленно отправляйся назад. Потом поговорим.

— Хорошо, но только потому, что я и так уже возвращалась. — Надменно вскинув подбородок, Ленора пустила лошадь мелкой рысью.

Малкольм снова повернулся к Эштону. Глаза его метали молнии.

— Я знаю, что вы хотели поразвлечься с моей женой, но запомните: еще одна попытка — и я вырву у вас сердце и кину его на корм рыбам.

— Ну что ж, попытайтесь, — бросил Эштон.

Малкольм злобно ухмыльнулся.

— Я уверен, что мои люди не откажутся мне помочь.

— А они что, делают все, что вы велите?

— Разумеется, — хвастливо ответил Малкольм. - Я их знаю не первый год, и у меня нет оснований сомневаться в их преданности.

— Тогда хотелось бы узнать, что делал один из них года два назад на моем пароходе?

Малкольм изумленно уставился на Эштона.

— Это правда?

— Когда это было в точности, вспомнить не могу, но одно время он явно у меня работал.

— Похоже, вы ему не слишком понравились, иначе зачем бы он уволился?

— А может, у него были иные причины?

— Например?

— Пока точно не знаю, — пожал плечами Эштон. — Когда выясню, не премину сообщить вам.

— Сделайте одолжение, — глумливо сказал Малкольм. — А до тех пор держите лошадь при себе и не распускайте руки.

Эштон невозмутимо улыбнулся.

— Повторяю, Малкольм, вам не удастся вечно держать ее в плену.

Малкольм сунул руку в карман, вытащил пистолет и взвел курок. Эштон отступил на шаг. Безоружный оказался против вооруженного. В любой момент он мог ощутить смертельный ожог. Оставалось только ждать. Любое движение — и Малкольм выстрелит.

Малкольм наслаждался своей властью над врагом, угрожающе помахивая дулом перед его носом. Нельзя сказать, что Эштон оставался равнодушен, но ни одного умоляющего взгляда он на Малкольма не бросил. А тому так хотелось этого! Что может быть слаще, чем увидеть на коленях этого надутого выскочку Уингейта.

— Ну? — резко спросил Эштон. — Вы будете стрелять?

— Я бы с наслаждением, — самодовольно улыбнулся Малкольм, растягивая миг торжества, затем тяжело вздохнул и опустил пистолет обратно в карман. - Я бы с большим наслаждением, да только пуля мне пригодится для этой кобылы.

Злобно ухмыляясь, он пришпорил лошадь и припустил во весь опор. Эштон кинулся к своему жеребцу, в мгновенье взлетел на него и, подхватив болтающиеся поводья, помчался вдогонку. Это была настоящая гонка, а в этом деле Малкольм знал толк. Он умел выжать из лошади все возможное. Почти прижавшись к холке, он яростно нахлестывал бедное животное и уже злорадно ухмылялся про себя, представляя, как гнедая валяется в луже крови у ног Эштона. Так этому подлецу и надо. Он это заслужил.

Поглощенный своими кровожадными замыслами, Малкольм был неприятно поражен, услышав позади нарастающий цокот копыт. Сначала он решил было, что это всего лишь игра воображения, но, завидев быстро приближающего Эштона, едва не вскрикнул. С громкими проклятьями он принялся еще яростнее нахлестывать лошадь, так что в конце концов у нее проступила на боках кровь. И все равно Эштон на своем жеребце неумолимо приближался и в конце концов поравнялся с Малкольмом. Тот искоса бросил взгляд на него, и на какой-то момент ему показалось, что Эштон наслаждается гонкой, летит ради самого удовольствия лететь. Ему не нужен был хлыст, он рвался вперед потому, что был брошен вызов. Надо принять его и победить.

Услышав позади топот копыт, Ленора обернулась и увидела, как Эштон, подняв руку, указывает ей дорогу в сторону от дома.

— К палатке! Скорее! — закричал он. — И спрячь лошадь!

— Остановите ее! — не своим голосом крикнул Малкольм стражникам. — Остановите ее и лошадь тоже!

Ленора не могла понять, что происходит, но достаточно доверяла Эштону, чтобы без лишних вопросов повиноваться. Она пустила гнедую в галоп и увернулась от одного из людей Малкольма, который бросился наперерез, стараясь перехватить ее. Миновав этого, она заметила, что второй уже бежит к дорожке, чтобы подстраховать напарника. Но, увидев, что лошадь мчится прямо на него, он попятился назад. А когда лошадь приблизилась, глаза у него и вовсе расширились: он понял, что наездница вовсе не собирается сворачивать в сторону. Если он немедленно не уберется с дороги, то просто попадет под копыта.

Стражник резко отпрыгнул в сторону и покатился по газону, сдирая себе в кровь кожу. Хикори пританцовывал у палатки, жестами подгоняя Ленору, а она неслась во весь опор и, наконец, резко остановилась у самого входа. Хикори помог ей спешиться, и, взяв кобылу под уздцы, ввел ее внутрь. Ленора заколебалась было, следовать ли за ним, но тут как раз подскакал Эштон. Малкольм следовал за ним по пятам и, когда Эштон замедлил ход, резко наклонился и рывком стащил его с седла. Увидев, что оба покатились по земле, Ленора испуганно вскрикнула и подалась назад. Малкольм оказался наверху и, пользуясь преимуществом своего веса, придавил Эштона к земле. Одной рукой сдавил ему горло, а другой изо всех сил потянул за волосы и принялся душить.

— Малкольм, остановись! — закричала Ленора, стараясь оттянуть его от Эштона.

Малкольм яростно отшвырнул ее в сторону. Но этого оказалось достаточно, чтобы хватка ослабла, и Эштон мог освободить руку. Он нанес противнику мощный удар в челюсть, и тот откатился в сторону. Мгновенно вскочив, он бросился к Малкольму, который только еще поднимался на ноги, и двинул ему коленом в подбородок. Голова у Малкольма резко откинулась назад, но, не замечая боли, он снова бросился на Эштона и, не совсем еще придя в себя после полученного удара, обхватил его за пояс. Ничто бы не прозвучало для его ушей такой сладкой музыкой, как хруст ребер противника, и, не обращая внимания на сыплющиеся удары, он начал изо всех сил сжимать его. Чувствуя, что дышать становится все труднее, Эштон встряхнул головой и решил изменить тактику. Он нащупал глазные яблоки противника и надавил на них с такой силой, что Малкольм не мог вытерпеть боли.

Он закричал и дернулся назад, плотно прижав руки к лицу. Эштон ринулся за ним и стал наносить ему сильные удары ногой под ребра. Малкольм рухнул на землю. С трудом открыв глаза, он, как в тумане, увидел жену. Она с понурым видом стояла у входа в палатку, а рядом с нею Хикори, которому тоже было явно не по себе. За ними он разглядел силуэт лошади, которая и стала причиной всего происходящего. Чтобы это не повторилось, надо действовать, мелькнула мысль у Малкольма.

Забыв про боль в глазах, он принялся нашаривать пистолет, который выпал из кармана при первом нападении на Эштона. На песке что-то блеснуло, и Малкольм мгновенно вытянул руку и схватился за дуло. Он прицелился и уже нажал было на курок, как рядом мелькнула тень и на него обрушился еще один удар кованого башмака; удар пришелся как раз в руку, и пистолет отлетел в сторону. Пролетев по дуге, он стукнулся о землю и тут же раздался оглушительный выстрел. Почувствовав, как по руке что-то остро полоснуло, Малкольм закричал от боли и покатился по песку, зажимая рану свободной рукой.

— Меня ранили! — закричал он. — Эй, кто-нибудь, на помощь!

Эштон сделал шаг вперед, стал на колено и, рванув рукав куртки, а затем и рубашки Малкольма, добрался до места, откуда обильно текла кровь. Он быстро осмотрел рану. Рядом уже была Ленора. Она опустилась рядом с Эштоном.

— Только кожу задело, — небрежно бросил он. — Ничего страшного. Всего лишь царапина. Через день-другой поправится.

Малкольм побагровел и зажал платком руку, чтобы только не видеть раны. Бросив быстрый взгляд на Эштона, он сказал:

— Да если бы я даже умирал, он сказал бы, что ничего страшного.

— Я надеюсь, что когда-нибудь будет и посерьезнее, — колко заметил Эштон. Он встал на ноги и, поддерживая Ленору под локоть, помог подняться и ей. — Промой, перевяжи, а там пусть злобствует наедине с собою. Не думаю, что он снова попытается застрелить лошадь, если только, — Эштон со значением посмотрел на Малкольма, — ему не хочется иметь дело с шерифом.

Не обращая внимания на Ленору, которая хотела помочь ему, Малкольм с трудом поднялся на ноги и медленно побрел к дому.

Эштон подобрал отлетевший в сторону пистолет и улыбнулся. Какою мудростью руководствуется это оружие? Среди других оно безошибочно нашло этого дурака.

Роберт Сомертон вернулся домой с гостем, человеком примерно своего возраста и тоже большим любителем выпить, говорили, что Сэмюэл Эванс художник, и, действительно, рисовальщиком он был изрядным, пусть даже Леноре его рисунки не нравились. Он любил набрасывать что-либо машинально за письменным столом в гостиной, где они частенько сиживали с Робертом. Там он с большой охотой разглагольствовал о своих многообразных приключениях. Ленора поразилась, до чего он любит хвастать, приукрашивать свои жизненные подвиги. При этом казалось, что чем ярче разгорается его фантазия, чем больше он расписывает свои доблести, тем быстрее бегает перо по бумаге. На ней возникали странные фигуры и длинные прерывистые линии, которые скорее напоминали какую-то удивительную словесную вязь, нежели ландшафт или человеческий профиль. По этой части у него явно мало что получалось, однако же почерк он менял, при желании, виртуозно. Восхищенная его умением Ленора смотрела, заглядывая ему через плечо, как он по-разному выводит собственное имя.

— Подумаешь! — усмехнулся Роберт. — Я тоже так могу.

Сэмюэл недоверчиво засмеялся.

— Нет, мой друг, не так. Вы-то, пожалуй, и собственного имени не напишете так, чтобы его можно было разобрать. Так можно ли вам доверять перо?

— Сейчас я докажу вам! — Усмехаясь, Роберт опустил перо в чернильницу и демонстративно медленно прикоснулся им к бумаге. Закончив, он полюбовался достигнутым результатом и горделиво протянул бумагу гостю и дочери.

— Вот, полюбуйтесь! «Роберт Сомертон». Ясно как Божий день.

Ленора, улыбаясь, взяла бумагу, но поначалу разглядела только какие-то закорючки и загогулины; тут она наморщила лоб, припоминая другой автограф. Похоже, она видела его на книге пьес, принадлежавшей отцу. Правда, непонятно, как это может быть. Надписывать чье-то имя в собственной книге? Кому это нужно?

Ленора, ни слова не говоря; вопросительно посмотрела на отца. Последнее время она чувствовала, что он к ней подобрел. Почему, сказать трудно, но во всяком случае приятнее, когда к тебе относятся, как к дочери, а не как к пустому месту. И все же нередко она находила в своем сердце лишь чувство жалости к отцу.

— Ну, Ленора, — он протянул ей перо, — покажем этому доброму человеку, какой у нас прекрасный почерк. — Он усмехнулся, кинув быстрый взгляд на гостя, который, в свою очередь, внимательно следил за отцом и дочерью. — Твое имя, девочка. Покажи, на что ты способна.

Ленора взяла перо, наклонилась к столу и готова уже была вывести свое имя, как внутри нее все вдруг похолодело. В глазах Сэмюэла Эванса появилось нетерпеливое выражение, словно он дождаться не мог, когда же она выполнит эту простую задачу. Сама не зная почему, Ленора насторожилась. Сравнение почерков — это же такое простое, невинное... почти бессмысленное занятие. По крайней мере, так это должно быть.

Ленора положила перо на стол и, уловив изумленный взгляд отца, быстро пошла к двери. С дорожки донеслось конское ржание. Это была Красотка. С нею занимался Хикори. Он водил ее на веревке, а она шла легким галопом, исполняя разные номера для публики, состоявшей из одного зрителя.

— Это новая кобыла Эштона, — объявила Ленора, довольная, что появился предлог отвлечься. Если это просто мнительность, она не хотела бы понапрасну никого обижать, но если это не просто забава, у нее нет никакого желания потакать их капризам... если, конечно, они не объяснят, зачем им это понадобилось.

— Какая красивая, правда?

Роберт пробормотал что-то неопределенное и пошел к буфету наполнить стакан.

— Я не особенно разбираюсь в лошадях.

Ленору это замечание неожиданно удивило. Почему она, собственно, решила, что отец любит лошадей и сам является отличным наездником или, по крайней мере, был им? Она слегка наморщила лоб, и в памяти снова всплыл автограф на сборнике пьес.

— Я тут все гадала, сэр, — ей по-прежнему трудно было называть Роберта отцом, — кто такой Эдвард Гейтлинг.

Роберт от неожиданности поперхнулся и изо рта у него выплеснулась струя желтоватой жидкости. Она попала в Сэмюэла Эванса, и тот вскочил, вытирая лицо и рукав. При этом он бросил сердитый взгляд на Роберта. Тот с трудом отдышался и еще долго откашливался. Утерев лоб платком, он уселся в кресло и неуверенно посмотрел на Ленору.

— А почему ты спрашиваешь, девочка?

Ленора снова посмотрела в сторону дорожки, провожая восхищенным взглядом Красотку, которая проделывала разные фигуры, едва касаясь, казалось, земли копытами. Вспомнив наконец, что отец задал ей вопрос, Ленора оглянулась.

— Просто я натолкнулась на это имя в твоем сборнике пьес, и мне стало любопытно, кто это.

— Это один актер. Когда-то я был с ним знаком. Он... гм... надписал мне этот томик после спектакля.

— Ясно.

Впрочем, ясности не было, наоборот, все только больше запуталось. В почерке отца ей чудилось что-то загадочное. А может, это всего лишь воображение и она делает много шума из ничего?

Коротко усмехнувшись, Роберт шагнул к ней.

— Кстати, об автографах. Ленора, ты собиралась...

Не дослушав его, она снова вышла на веранду, оставив мужчин, а заодно и эту проблему в гостиной. Спустившись с лестницы, Ленора направилась к газону, где Хикори любовно поглаживал Красотку по шее и приговаривал, какая она замечательная лошадка.

— Ну что, как она вам нравится, миссис Уингейт? — спросил он, широко осклабившись.

Ленора удивленно подняла брови.

— Я ведь теперь миссис Синклер, Хикори.

— Знаю, так все говорят, миссис, но я-то, я все никак не могу поверить, что такая дама, как вы, могла выйти за такого человека, как мистер Синклер. — Хикори печально покачал головой. — Это кому же может в голову прийти убить такую кобылку, как наша Красотка?

Ленора криво улыбнулась.

— Мой отец как-то сказал, что о человеке всегда можно судить по темпераменту лошади, кото... — Она в явной растерянности оборвала себя на полуслове. Ведь только что отец сказал, что ничего не понимает в лошадях, так откуда же она взяла, что он говорил что-то в таком роде?

Хикори еще шире расплылся в белозубой улыбке.

— У мистера Уингейта полно великолепных лошадей, это я вам точно говорю, миссис.

Она потрепала лошадь по шее и взглянула на Хикори.

— Ведь ты любишь его, верно, Хикори?

— Да, мэм, — Хикори энергично закивал головой. — Очень люблю.

— И я тоже, — вздохнула Ленора. — И в этом все горе.

Хикори усмехнулся.

— Мне тоже казалось, что он вам нравится, мэм.

Эти слова заставили его усомнится, что ее чувства остаются еще для кого-нибудь секретом.

— Надеюсь, моей сестре больше повезло с мужьями, — грустно сказала она.

От смеха у Хикори мелко затряслись плечи.

— Как говорит хозяин, миссис Уингейт, мы еще посмотрим, как все обернется.

— Ли-рин. Ли-рин.

Ленора во сне нахмурилась и перевернулась с боку на бок.

— Где ты? Лирин? Лирин? Иди сюда. Куда ты там подевалась?

Она пряталась за тщательно подстриженным кустарником, на который отчасти падала тень ярко освещенного особняка. Юная рыжеволосая девушка присела рядом с ней, и обе, зажав рот, хихикали, прислушиваясь к медленно приближающимся шагам.

— Лирин... Ленора... Идите сюда... Идите... Где вы там запропастились?

— Ш-ш-ш, — Лирин погрозила сестре пальцем — та уже готова была прыснуть и выдать тем самым их укрытие. — Он услышит и поймает нас обеих.

Под ногами поскрипывал мелкий песок. Шаги стали еще ближе. Увидев неподалеку длинную мужскую тень, они тесно прижались к кустам, боясь даже дышать. А тень все приближалась и приближалась.

Вот она растворилась в кустах, за которыми они прятались. До мужчины было уже рукой подать. Тут совершенно неожиданно прямо у них под носом прожужжала пчела, и обе с испуганным криком вскочили на ноги.

— Ага, вот вы где! — победоносно воскликнул мужчина и перескочил через кустарник.

Ресницы у Леноры затрепетали, и, приоткрыв глаза, она увидела склонившееся над ней встревоженное лицо. Оно было все в саже. Слабо улыбнувшись, она подняла руку, и Эштон порывисто, но мягко схватил ее и принялся целовать тонкие пальцы. Ленора медленно оглядела спальню. Она лежала полностью одетая под шелковым одеялом на собственной кровати. Мейган стояла рядом с Эштоном у изголовья и прикладывала ей ко лбу влажное полотенце. Роберт Сомертон стоял у изножья и держался за спинку кровати. Вид у него был довольно смущенный. Ленора посмотрела на отца и черты его лица неожиданно расплылись. Она прищурилась, стараясь сфокусировать взгляд, но ничего у нее не получалось. Черты его были совершенно размыты, и на месте седовласого мужчины возник черноволосый, зеленоглазый человек с квадратным лицом. Ленора нахмурилась и в совершенной растерянности отвела взгляд.

— Что произошло? — хрипловато спросила она.

— По-моему, у тебя случился обморок, — вздохнув, с облегчением ответил Эштон.

— Это так, мэм, — подтвердила Мейган.

— Но как я сюда попала? — Ленора обвела широким жестом комнату.

— Вас принес мистер Уингейт, — пояснила Мейган.

Припоминая случившееся, Ленора поднялась было, но тут же закрыла глаза и откинулась на подушку. Комната поплыла. Эштон мягко положил ей руку на плечо. Ощутив его прикосновение, Ленора приподняла веки и обратила на Эштона встревоженный взгляд.

— А что с твоей раной? Что-нибудь серьезное?

— Да нет, ерунда, кость не задета, — успокоил он ее. — Мейган перевязала.

Ленора с облегчением вздохнула.

— Ты так испугал меня.

— Мне, право, очень жаль, дорогая, но это не моя вина, — негромко проговорил Эштон.

— Не твоя, да... но это вина другого человека! Этот человек собирался убить тебя!

— Пожалуй, что так, — согласился Эштон. — И другие тоже.

— Другие? — Она попыталась сосредоточиться и вспомнила, что действительно видела чье-то тело, распластанное на настиле. — Сколько их было, двое?

— Мне кажется, я насчитал четверых, — спокойно ответил Эштон.

— Четверых?! — воскликнула Ленора и приподнялась на локте. — И как же тебе удалось с ними справиться?

— Это талант, мадам, — Эштон, слегка улыбаясь, посмотрел на нее своими карими глазами. — У меня смолоду любовь к приключениям такого рода.

Ленора со стоном откинулась на мягкую подушку. Такой юмор ей не нравился.

— О, Эштон, ты все превращаешь в шутку. Ты понимаешь хоть, что они могли тебя убить?

— Да уж догадываюсь, мадам.

— Что нужно было этим ворам?

— Мое сердце, наверное.

Ленора, нахмурившись, изумленно посмотрела на него.

— Так это были не воры?

— Наемные убийцы, — кратко ответил он. — Их явно кто-то подослал.

— Но кто? — В голосе у нее было подозрение. — Неужели Малкольм?

Тут в разговор поспешно вмешался Роберт Сомертон. Он энергично затряс головой.

— Ну-ну, девочка, не надо во всем обвинять Малкольма. Это дело рук Тича, помнишь, ты видела его на «Русалке»? Малкольм все рассказал мне. Это он. У него много причин желать Эштону смерти.

— Но ведь шериф Коти засадил Хорэса за решетку, — возразила Ленора.

Роберт развел руками.

— Ну и что? Раньше он нанял грабителей. Кто мешал ему нанять убийц?

Эштон бросил на Сомертона внимательный взгляд.

— Хорэс клянется, что он тут ни при чем...

— И вы верите ему? — рассмеялся Роберт. — В таком случае вы наивны, как ребенок.

— Лучше будет сказать, что я готов рассмотреть все возможности, — сказал Эштон и задумчиво склонил голову набок. — Чего я не могу понять, так это почему Марелда встала на защиту Хорэса. И еще: почему Малкольма так передернуло, когда она сказала, что драгоценности, которые он подарил Лирин, были украдены у ее подруги год или два назад? Поначалу она сказала, что ей так показалось, но, присмотревшись внимательнее, точно узнала: те самые.

— Украдены?! — Ленора прикоснулась к шее, словно ощупывая колье, и посмотрела на Мейган. — Быстро принеси его сюда. Его надо передать шерифу. Пусть проверит утверждение Марелды.

Мейган поспешно прошла к шкафчику в противоположном углу спальни, открыла потайное отделение и тут же, побелев, повернулась.

— Тут ничего нет, мадам. Драгоценности исчезли!

Ленора нахмурилась и недоверчиво покачала головой.

— Не может быть. Ведь я сама положила их туда вчера ночью...

— Да, мадам, я видела это собственными глазами, — подтвердила Мейган, растерянная не менее чем ее хозяйка.

— Может, кто-нибудь входил сюда, пока меня не было? — спросила Ленора.

— Да, мистер Синклер заходил сюда утром и, увидев, что вас нет, очень рассердился. Он тут не долго пробыл.

— И больше не возвращался?

— Точно не скажу, мэм. Вернувшись из палатки, он послал меня... — Словно не желая говорить в его присутствии, Мейган бросила короткий взгляд но Роберта Сомертона и осторожно закончила: — Он сказал мне, что вам нужно одеться, и послал меня за вашими вещами, а когда я вернулась, его уже не было.

— А эти два охранника? — вспомнила Ленора. — С ними что?

— Когда я встала, они еще спали в гостиной, а потом мистер Синклер забрал их с собой. Выходит, пока вы не вернулись к себе в спальню, в доме были, не считая мальчишки-истопника, кухарки и меня самой, ваш отец и мистер Эванс. Кто угодно мог зайти к вам, мадам.

— Кто же мог сделать это? Малкольма нет, но мистер Эванс к вечеру вернется...

— Надеюсь, ты не собираешься обвинять в краже моего друга, — возмущенно сказал Роберт. — Если хочешь знать мое мнение, это кто-то другой, у кого было полно времени, пока мы были в городе. — Он коротко, но выразительно взглянул на Эштона, но, натолкнувшись на ответный суровый взгляд, быстро отвел глаза. — К тому же Хорэс мог послать сюда часть своих людей, пока другие развлекались с мистером Уингейтом. Вчера на тебе были эти драгоценности, так что Тич знал об их существовании. Как бы там ни было, ясно, что они исчезли и вряд ли будут найдены.

Ленора медленно приподнялась и с помощью Эштона села на край постели, ожидая, пока кончится головокружение и мир станет на свое место. Тем временем Эштон расправил на ней юбку. Не обратив никакого внимания на взгляд отца, который был явно возмущен этой фамильярностью, Ленора с трудом улыбнулась Эштону.

— Ну как, тебе лучше? — озабоченно спросил он.

Она неуверенно кивнула; слава Богу, она действительно начала оправляться.

— Да, гораздо лучше... только я ужасно голодна.

Мейган радостно засмеялась и поспешила к двери.

— Я скажу кухарке, что вам лучше, мэм. Когда будете готовы, спускайтесь вниз.

Служанка вышла. Роберт неохотно последовал за ней.

— М-м. Я, пожалуй, тоже пойду. — Он вопросительно посмотрел на Эштона, не желая оставлять их с Ленорой вдвоем. — Вы идете, мистер Уингейт?

— Сию минуту, — ответил Эштон, явно ожидая, что Роберт освободит их от своего присутствия.

Тот возмущенно хмыкнул.

— Вам не кажется, что вы и без того принесли этому дому немало горя, превратив мою дочь в содержанку?

Эштон резко вздернул голову и с легким презрением посмотрел на Роберта.

— Пожалуй, одному из нас следует уйти, Сомертон. Похоже, нам нечего больше сказать друг другу.

— Да, я знаю, чего она ждет.

С этими словами он изо всех сил хлопнул дверью. Прислушиваясь к удаляющимся шагам, Ленора посмотрела на Эштона, который едва сдерживался. Нежно улыбаясь, Ленора обвила руки вокруг его шеи и поцеловала нахмуренный лоб.

— Не обращай на него внимания, — прошептала она. — Кем бы ни была я, Ленорой или Лирин, я все равно люблю тебя.

Жадно ищущими губами он приник к ее рту, и, чувствуя, как желание постепенно охватывает их обоих, они слились в долгом страстном поцелуе. Эштон оторвался наконец от ее губ и, приблизив свои губы прямо к ушам Леноры, прошептал:

— На тебе слишком много надето.

Словно озаренная какой-то мыслью, она откинулась назад и взглянула прямо в его подернувшиеся дымкой глаза:

— Палатка?..

Эштон высоко поднял плечи:

— Боюсь, она сгорела.

— Да-а? — В голосе ее явно прозвучало огорчение. - А там было так хорошо!

Эштон усмехнулся.

— Палатки больше нет, мадам, но то, что так украшало ее, не исчезло. — Словно поддразнивая ее, он слегка прикоснулся к ее полуоткрытым губам и ответил на ее невысказанный вопрос: — Ты да я. А больше нам ничего не нужно.

— Пожалуй, кое-что все-таки нужно, — в свою очередь поддразнила она его.

Он засмеялся было, но тут же, поморщившись от боли, замолк, схватился за бок и с улыбкой предостерег ее:

— Смотрите, мадам, как бы я не умер от ваших шуток.

Ленора бережно расстегнула его покрытую пятнами засохшей крови рубашку и внимательно осмотрела рваную рану на боку.

— Тобой следует заняться.

Эштон провел рукой по волосам и, нащупав в них сажу, сказал:

— Мне надо принять ванну.

— И это можно. Я сейчас скажу Мейган, чтобы она приготовила. — На мгновение крепко прижавшись к нему, Ленора соскользнула с кровати и, не обнаружив тапочек, встала Эштону прямо на ноги. При этом движения у нее немного задралось платье, и у Эштона, этого неисправимого повесы, глаза расширились от того, что ему открылось. Его руки скользнули под нижнюю юбку и обхватили сладостную округлость: Ленора устремила на него выжидающий взгляд.

— Может, отложим ненадолго ванну, мадам?

Ответ был написан в ее зеленых глазах еще до того, как она успела открыть рот.

— Пожалуй, минутой раньше, минутой позже — значения не имеет.

Эштон тихонько приподнял ее и уложил на постель.

Прижавшись к ее бедрам, он с обычным проворством принялся расстегивать платье.

— Ты же вроде сказала, что голодна?

— Ну кому нужна еда, когда есть кое-что получше? — лукаво откликнулась она.