Татьяна выбралась из автобуса, тяжело спрыгнув с подножки в мягкую дорожную пыль, и едва удержалась на ногах. Постояла, пережидая «колючки» в икрах, одернула свитер. Шесть часов по разбитой дороге: дребезжащий допотопный автобус, тетки с обветренными лицами, в пестрых косынках, пахнущие терпким потом, их певучие голоса и слова, которые она едва понимала. Корзины и сумки, сваленные в конце салона. Открытые окна, пыльный, жаркий воздух, который к вечеру стал влажным и сырым. Последние две сошли около часа назад. На прощанье оглянулись на нее — та, что постарше, кивнула. Татьяна не сообразила ответить и тупо смотрела им вслед. Они привычно забросили корзины на плечи и неторопливо зашагали по тропинке через поле.

Шофер, хмурый небритый мужик без возраста, наблюдал, как она стоит у столба с ржавым железным указателем, на котором невозможно ничего прочитать. Он словно ждал, что она одумается и вернется в автобус. Не дождавшись, захлопнул дверь, развернулся и уехал, выпустив клуб черного удушливого дыма. А она осталась. Одна посреди бескрайнего поля.

Вечерело. Закат еще полыхал, а над головой разливалась уже темная густая синева. Она пошла вперед по дороге, удивляясь, почему автобус не поехал дальше. Там что, ничего нет? Конец света? Ответ Татьяна вскоре получила — через полкилометра примерно убитый в разломах асфальт закончился, и потянулась кривая проселочная дорога, по которой проехать было впору лишь трактору.

Дорога в колдобинах и ямах была тем не менее «обитаема» — Таня заметила свежую колею от тележных колес, в которых стояла вода, красная от заката. Колея тянулась в обозримом пространстве посреди плоской равнины, упираясь в малиновую стену горизонта. Купы деревьев, разбросанные на лугу беспорядочно, высокие сочно-зеленые заросли, отмечающие воду — бочажки и родники, — далекий черный лес — вот и все, что было вокруг. Ни звука человека, ни вида жилья, ни светящегося окна — ничего. Лишь едва слышный посвист слабого ветра, который налетал вдруг, писк сонной птицы да шорох желтой травы.

Татьяна уселась на обочине, сбросила кроссовки. Достала из дорожной сумки пирожок с капустой, купленный днем на вокзале, и стала есть. Пирожок оказался неожиданно вкусным. Она доела, стряхнула крошки с груди, вытерла руки о джинсы и задумалась. Мысли ворочались вяло. Дергало в висках, боль отдавалась в затылке. Тане хотелось лечь и вытянуть ноги. «Не знаю, — сказала она себе. — Не знаю! Что будет, что делать… понятия не имею! Да и все равно теперь…»

Главное, ей удалось сбежать. В никуда. Пока хватит, спасибо и на этом. Даст Бог день, даст и пищу.

Она была так измучена, что перспектива остаться ночью одной в безлюдном месте ее не пугала. Ее уже ничем не испугаешь. Она положила в головах сумку, легла, подобрав под себя ноги, и закрыла глаза. Последней внятной мыслью была мысль о том, что ей удалось… Удалось! И уже сквозь сон она подумала, что если не проснется или… дикие животные, волки, то… пусть!

Ночь меж тем опустилась на остывающую землю. Высыпали звезды, неправдоподобно яркие — таких не бывает в городе. А Татьяна все спала. Снилось ей, что она маленькая и мама… Мама зовет ее, протягивает руки, она спешит, тянет руки навстречу… Пресловутый бег на месте из сна! Вот-вот, еще чуть-чуть, самую малость… «Мама!» — кричит она и не слышит собственного голоса. А мама вдруг начинает таять, истончаться, бледнеть, и через миг уже никого, как будто и не было! Она вглядывается в пространство, пытаясь уловить тень, намек, зыбь, но там ничего нет. Она одна, вокруг бесконечное сизо-голубое поле, в природе не то утро, не то вечер, стылая неподвижность и ожидание.

Ее гладили по лицу, и ей стало мокро и горячо. «Теплый дождь…» — подумала она, и сразу появился сон про дождь: косые струи, пузыри на лужах, она бежит по мокрой, скользкой траве… Убегает? Сзади шаги, тяжелые, торопливые… Страх!

Тот, кто догонял, хватает ее за плечо. Она вскрикивает.

— Проснись, бедолашная, простудишься! — слышит Таня чей-то голос и открывает глаза. Вокруг темно. В лицо ей тычется холодный нос, горячий шершавый язык облизывает щеки, зверь поскуливает. Она рывком садится, прижав к груди руки. Отводит голову от пса, напряженно всматривается в темноту.

— Не бойся, — говорит женщина. — Серый, пошел вон! Ты что, хворая? Можешь встать?

— Могу.

Она пытается подняться. Женщина помогает, придерживая ее за локоть. Пес тычется головой ей в колени.

— Помалу, помалу, — приговаривает женщина. Лица ее не видно. Похоже, не очень молодая — голос глуховатый, неторопливый. — Пойдем, тут недалеко. Километров пять будет, не боле.

— Куда?

— Ко мне, в Городище. Я из Терновки иду, там Катя Дуб рожала, все никак не могла разродиться. Первый ребенок. Я и сидела.

— Вы врач?

— Фельдшер. Пошли?

— Пошли. Почему у вас нет дороги?

— Была чуток в стороне. По ней давно никто не ездит. Да и некому, заросла. По проселку ближе. Городище на обочине, у нас тыквы хорошо родят, когда-то большое хозяйство было, японцы покупали.

— Японцы? Зачем им тыквы?

Женщина рассмеялась.

— От старения. Это знаешь какой овощ! От всех бед. Сейчас уже не то, так, ро́стим немножко для себя. Медпункт закрыли, клуба и то нет. Молодых почти не осталось. А у нас места хорошие, и климат. Говорят, скоро закон про землю примут, вот новый хозяин нас и погонит… поганой метлой. Зажились, скажет. Ну да посмотрим. Даст бог, и не вспомнят про нас. Глаза им отвести — и, почитай, нас и нет вовсе. Тут и старый лес рядом, такие есть чащи заповедные — страх! Не приведи господь заплутать.

Татьяна не все понимала, но послушно кивала. Они шли и неторопливо беседовали. Таня все ожидала, что женщина спросит, что она тут делает в неурочный час и одна, и придумывала, что ответить. Но та все не спрашивала.

— Меня зовут Марина, — сказала женщина. — Меня тут все знают. Марина Дробут из Городища. Тетка Марина.

— А я — Татьяна.

— Таня? — Женщина вдруг тихо рассмеялась. — Вот и познакомились. Очень приятно, Таня.

И снова ни о чем не спросила, что удивило Татьяну. Она чувствовала неловкость и попыталась объяснить, зачем она здесь.

— Я ехала к родственнице, тут недалеко, уснула и проехала. — Ей было стыдно врать, но куда денешься? Не объяснять же все чужому человеку. — А завтра…

— Переночуешь у меня, — мягко перебила Марина. — Не говори ничего, потом. И ничего не бойся.

Чего не бояться? Татьяне вдруг стало страшно. Куда она ее ведет? В затерянное село, о котором все забыли? И людей нигде не видно. Вымерли? А вдруг эта баба… не живая! Татьяна почувствовала ужас. Пустота вокруг, далекое небо, полное равнодушных звезд, вспомнившийся некстати американский ужастик про какую-то деревню, населенную нежитями, — все это подстегнуло воображение. Тем более после известных событий…

Она замедлила шаг. Тут же в руку ей ткнулся холодный собачий нос. Как его? Серый! Она почувствовала, что ее отпустило. Если собака, то все в порядке! Каким образом присутствие собаки доказывало, что все в порядке, Таня затруднилась бы объяснить. Ну, что-то вроде того, что пес всегда реагирует на… них. В смысле, которые с той стороны.

— Господи, что за чушь лезет в голову! — простонала она мысленно.

— Места у нас чистые, — вдруг сказала Марина. — Тут когда-то было городище, тыщу лет назад, а может, и поболе. В старые времена люди знали, где селиться.

Она дотронулась до плеча Тани и тут же убрала руку. Татьяне стало стыдно. Она потрепала собаку за уши. Серый радостно взвыл, подпрыгнул и уперся лапами ей в грудь. Жарко задышал в лицо.

— А ну, пошел вон! Моду взял! — закричала Марина. — А вот я тебя!

Серый отскочил, взлаял и помчался вперед.

— Дурной, как ступа, малой еще, — сказала Марина. — Даром что ярчук. Приблудился, маленький был. Выгнать жалко, с ним вроде как веселее.

«Ярчук? Это что — порода такая?» — озадачилась Татьяна про себя и спросила:

— А вы одна живете?

— Одна. Муж умер, десять лет на Купалу будет, и с тех пор одна. Я и Серый. Вместе хозяйнуем.

Они все шли и шли. Ночь была светлая, хотя и без луны. В небе до горизонта стояли звезды, и светлая туманность Млечного Пути брошена была небрежно наискось. Сыро, одуряюще пахли травы. От земли поднимался теплый пар.

Село сидело в низинке в легкой пелене. Видны были неясно-белые стены, торчали высокие тополя. Не светилось ни одно окно. Они шли мимо плетней, где-то взлаяла собака. Серый тут же откликнулся дурным голосом. Эхо прокатилось по спящему селу.

— Цыц! Людей побудишь! — шикнула Марина, и Серый послушно замолчал.

Они прошли через все село, вышли на околицу. Впереди был луг, а дальше лес. Маринина хата стояла на отшибе.

— Пришли, слава богу, — сказала Марина, открывая заскрипевшую калитку. — Заходи, не стесняйся!

Двор утопал в зелени. По обеим сторонам дорожки густо росли желтые цветы, головки их цепляли Татьянины колени. Дальше у дома стояли пышные мальвы, высокие, как деревья, отчетливо видные против белых стен. Под тыном клубились заросли кустов.

Марина отворила дверь — она была не заперта. Тепло и запахи незнакомого жилья обрушились на Татьяну. Пахло удушливо сеном, грибами, мешковиной, сухим деревом, топящейся печкой.

Марина, сбросив сумку, уже возилась у стола. Неяркий огонь керосиновой лампы высветил низкую комнату с тремя маленькими оконцами, цветами в глиняных горшках на подоконнике — обильной геранью и китайским лимонником; с печью сложного устройства, которая показалась Татьяне громадной, — от нее шло слабое тепло; образами в углу — темные лики с белыми глазами, над ними домиком — вышитые красно-черным льняные рушники; а также с полсотни тусклых фотографий на противоположной стене — все в одной рамке; стол, клеенку в синий горошек, венские стулья с гнутыми спинками; приземистый комод; домотканые пестрые половики; низкую скособоченную дверь в другую комнату.

Татьяна никогда не выезжала из города и в деревенском доме была впервые. Она нерешительно стояла на пороге, рассматривая Марину и ее дом. Тут даже нет электричества — вот уж конец света! Тем лучше, подумала она.

Марина оказалась женщиной без возраста. Ей можно было дать сорок и все шестьдесят. Невысокая, смуглая, черноглазая, с быстрыми движениями — в ней было что-то птичье. Она стянула с головы косынку, пригладила черные волосы, сняла вязаную кофту, бросила на спинку стула. Посмотрела с улыбкой на Татьяну. Улыбка у нее была хорошая. Татьяна вдруг поняла, что Марина красавица. Чувство это мелькнуло и пропало — перед ней снова стояла немолодая уставшая женщина.

— Утомилась! Ты не стой, проходи. Сейчас вечерять будем.

— Спасибо, не нужно.

— Ты не стесняйся, я тоже голодная. Целый день маковой росинки во рту не было. Они звали за стол, да не до того мне было. А потом — поздно, домой торопилась. Мы сейчас примем за знакомство, у меня настойка есть на травах, от нее спишь как дитя. Сало, хлеб, зелень своя, с грядки.

— Мне бы умыться… — сказала Татьяна.

— Конечно! Умывальник во дворе. Сейчас я тебе утиральник достану.

Она с трудом вытащила ящик комода, достала длинное льняное полотенце.

— На! Там и мыло есть. Не заблудишься одна?

— Ну что вы!

— Ну, давай. Потом — я. А пока на стол соберу.

Полотенце пахло сухой травой и чуть тленом — так пахла бабушкина одежда, вдруг вспомнила Татьяна, и оказалось холодным и скользким на ощупь. По краям его шла вышитая черным и красным кайма из роз и птиц. Бабушки нет уже пятнадцать лет, Татьяна и не вспоминает ее никогда, а тут вдруг увидела отчетливо — сидит она на диване в своей широкой кофте, от которой пахнет сухой травой, тленом и старостью, рядом очки и книга. Она так и умерла на диване — уснула и ушла во сне. Татьяна замерла с полотенцем в руках.

Удивительная тишина стояла вокруг. Ни ветерка, ни шороха не доносилось ниоткуда. Неподвижные цветы и листья, черные тени, голубовато-белая неровная стена дома. Татьяне казалось, что она попала в позапрошлый век.

Умывальник — на столбе, под ним на табурете — таз. Татьяна подтолкнула кверху стержень — полилась вода, гулко забарабанила в дно таза. Она умылась, вдохнула резкий сырой воздух — внутри стало холодно, даже зубы заболели. Зябко повела плечами. Лицо пощипывало. Она стояла, прислушиваясь к тишине. Уходить не хотелось. Скрипнула дверь, и на пороге появилась Марина.

— Ну что, нашла?

— Спасибо, нашла. Удивительно светлая ночь!

— Дак полнолуние ж!

— Как полнолуние? А где луна?

— Дак вон же, за тополями. Поднимается!

И только тут Татьяна увидела неправдоподобно большой лунный диск за тополиными верхушками. Сделалось ощутимо светлее. Двор стал отчетливо виден, каждый цветок, каждый лист был как на ладони.

— Раздевайся! — вдруг приказала Марина.

— Что?!

— Раздевайся! Оболью тебя водой из колодца!

— Зачем?

— Для души! Вода из колодца в полнолуние имеет силу. Раздевайся!

— Совсем? — Татьяне стало не по себе.

— Совсем!

Она покорно стащила с себя джинсы, потом свитер. Помедлила и сняла остальное. Обхватила себя руками, ежась от ночной свежести. Марина рвала ветки с кустов, какие-то травы. Принесла, бросила ей под ноги. Тяжелый неприятный запах шибанул в нос, Татьяна уловила также слабый запах мяты.

— Становись!

— Что это?

— Всякая трава и любисток! Готова?

Завизжала, разматываясь, цепь колодца. Ухнуло-плеснуло глубоко внизу ведро, откликнулось и прокатилось эхо по верхушкам тополей. Татьяну била дрожь, хотя ночь была нехолодная. Ситуация сложилась странная — она стояла нагая посреди чужого двора на охапке остро пахнущей зелени, в полнолуние, в ожидании холодной купели.

Вода была не просто холодная — ледяная. Татьяна пошатнулась, как от удара, вскрикнула, захлебнулась воздухом, стала хватать его широко раскрытым ртом, как птенец. Прикрыв голову руками.

— Правда, хорошо? — спросила Марина. — Еще?

— Нет!!

— Ну и ладно, — сказала хозяйка дома. — Теперь спать будешь крепче. На!

Она протянула ей неизвестно откуда взявшуюся простыню. Татьяна закуталась в нее.

— Пошли вечерять. Все уже на столе, ждет.

Диск луны поднялся над верхушками тополей и засиял победно, и тут же вспыхнуло все вокруг. Засветились голубым беленые стены хаты, выступили неровные половицы крыльца, мягко засеребрилась соломенная крыша, такая низкая, что рукой можно дотянуться до края, заблестели таинственно маленькие неровные оконца. Проявилась ясно дорожка, выложенная светлыми деревянными кругляшами, облитые ртутным светом, подступили ближе чеканные ветки кустов и столбы мальв — словно вырезанные из жести. И по-прежнему ни шороха, ни движения, ни ветерка вокруг…

И вдруг над зачарованным миром взлетел тоскливый собачий вой. Татьяна вскрикнула, шип страха уколол прямо в сердце.

— Пошел вон! — закричала Марина, поднимая с земли камень и швыряя его куда-то в кусты. — Ну, дурак уродился, прости господи! А ну, цыц!

Вой прекратился, в кустах зашелестело, и на дорожку, молотя хвостом, выкатился Серый. Подбежал к Тане, ткнулся холодным носом в колени. Морда у него была радостная — ей показалось, пес улыбается. Магия рассеялась.

— Молодой еще, в силу не вошел, — пояснила Марина. — Играет. Напугал? Ты уж извини. Иди в хату.

На столе — нехитрый ужин… вечеря, сказала Марина. Черный хлеб, сало, зеленый лук, куски вареного мяса с картошкой. Толстые фаянсовые тарелки, зеленоватого стекла щербатые стопки и литровая бутылка сизо-зеленой жидкости. Татьяна почувствовала, как голодна. От густого запаха хлеба голова пошла кругом.

— Садись!

Татьяна послушно опустилась на заскрипевший стул. После колодезной купели тело стало невесомым и хотелось спать.

Марина открыла бутылку, разлила в стопки питье — Татьяне показалось, что жидкость дымится.

— За встречу! — сказала Марина, опрокидывая стопку. — Хороша! Аж слезу вышибает!

Татьяна отхлебнула и задохнулась. Она хватала воздух широко раскрытым ртом, едва не теряя сознание от жгучей боли в горле, вцепившись пальцами в край стола.

— Ох ты ж горе мое! — закричала Марина. — Запей! — Она ткнула ей стакан с водой.

Татьяна поспешно отпила и закашлялась.

— Што ж ты такая нежная, — покачала головой Марина, не то сожалея, не то упрекая. — Бери хлеб, мясо, кушай!

Дальнейшее Татьяна видела словно в тумане. Она не помнила, как добралась до постели. Помнила только холод жестких простыней и затрещавший сенник, а дальше — словно провалилась…

День не задался с самого утра. Оказалось, нет кофе. Пита зачерствела, молоко не скисло, но от него несло тухлятиной. Интересно, из чего в наши дни делают молоко, имеет ли оно отношение к корове? Мелкий дождь скучно молотил в окно. Еще один холодный беспросветный день, когда не хочется подниматься с кровати, чистить зубы, одеваться, жить. Ничего не хочется.

Из зеркала на нее смотрела незнакомая хмурая личность из тех, что обычно не запоминаются, не умеют ладить с окружающими, на лицах которых написан мучительный вопрос: господи, за что? За что скука, одиночество, бессонница, морщинки под глазами, складки на животе, черствая пита и пустая кофейная банка?

Жанна улыбнулась уголками рта — когда-то это у нее получалось мило, сейчас никак. До такой степени никак, что слезы навернулись. Пошлепала пальцами под глазами, растянула кожу на висках — представила, что сделала подтяжку. Надула губы, приподняла бровь. Резким движением отбросила назад волосы. Тьфу!

И это первый день отпуска? И это лето? Это жизнь? Да что ж с ней такое, черт подери!

Но есть лекарство, есть! Главное — не зацикливаться. Взять себя за шиворот, дать пинка, выпихнуть из дома на люди. Для чего необходимо накраситься и одеться. Дорогая косметика, дорогие тряпки, все у нас есть, всего навалом. Хорошо бы гимнастику и холодный душ. Но это уже высший пилотаж. Обойдемся без гимнастики, а душ — горячий, и так в доме собачий холод!

Кофе! Полцарства за кофе! Может, сварить яйцо? Или… что? А что есть в наличии? В холодильнике сиротливо белеет пакет с молоком, а вот банка маринованных огурцов, три яйца, остатки масла и засохший букетик укропа. Жанна застывает у открытой дверцы, тупо глядя перед собой. Вредная память подсунула картинку — забитый до отказа чертов холодильный шкаф: ананас, маринованный перец, золотая блямба шампанского, копченая рыба и… и… бесчисленные пакеты вощеной бумаги и бутылки. И запахи — голова кругом! И гости потоком. Она вздохнула. Было. Было, да сплыло. Ушел, бросил, влюбился в другую на всю оставшуюся жизнь, помахал ручкой. Шампанское выпили на прощание, демонстрируя высокие отношения, расставаясь друзьями. Киношной дружбы не получилось — она сунулась было раз со своими проблемами, но он дал понять… Все! И новая мадам ждет ребенка. Она в свое время делала карьеру, да и ему ребенок был без надобности, оставляли его рождение на потом, а потом не вышло. Новая красится, как девочка по вызову, — и ничего! А ей он как-то сказал — смой краску, а то похожа на шлюху. Любимым все можно. Зато теперь она может краситься до упаду. До полного вампиризма, как говорит любительница фильмов ужасов тетя Соня, подруга мамы. Или до полной отключки. Никто не скажет, что похожа на шлюху, но вполне могут это подумать. Кто? Кто-нибудь. Пусть. Кого это теперь волнует?

Жанна захлопывает дверцу. Та сочно чмокает.

Горячей воды по случаю лета нет. Профилактика. Она с воплем выскакивает из-под холодной струи. Растирается махровым полотенцем. Обнаженная, стоит перед зеркалом. Берет малиновую помаду и разрисовывает щеки. Мажет губы. Отвратительная помада! А стоит целое состояние. Финальный штрих — малиновая клякса на носу, теперь возьмут в цирк без экзамена. Надо было соглашаться на Эмираты. Хотя бы Эмираты. Дура! Ну и что, что одна? Ирочка… Ирка, чучело, у нее десять пятниц на неделе. То она едет, то не едет. Если в ссоре с Толиком, то да, если помирились, то нет. Толик… Отдельная песня. Лучше так, чем никак, говорит Ирка со значением. Лучше никак, чем так, думает Жанна. Глазам вдруг делается больно, нос краснеет, хотя под малиной не видно. Этого еще не хватало! После тридцати — плакать можно только по делу, а не для удовольствия. Да что же это за день такой?

Дождь все идет. Зато можно обновить шикарный белый плащ. И позавтракать в кафе. Тем более в холодильнике пусто. Не торопясь, глядя в окно на мокрый человеческий поток. Как в Европе. Взять хороший кофе, неторопливо намазать маслом круассан, а сверху — клубничным джемом. От запаха кофе голова идет кругом. Старые французские шлягеры для понимающих — Дассен, Азнавур, Брель, Адамо. Париж! Или Адамо и Брель — это Бельгия? Без разницы! Ностальгия, ностальгия… по тому, чего не было. И в Париж они не успели. А теперь не с кем, да и желания нет, если честно. Рана затянулась, но еще болит. Хорошо, хоть тусовка свалила по новому адресу, унеся с собой дохлые соболезнования и сочувствие. Засуньте себе это сочувствие… знаете куда? «Ситуативные» подруги, жены общих друзей, иногда звонят, иногда заглядывают на огонек — им интересно, как она: в соплях или оклемалась уже, а также хочется доложить, как складывается у него. И посмотреть, как у нее поменяется выражение лица. «Физии» — как говорил бывший. И злорадно посочувствовать, мягко кладя свою ручку поверх ее ладони.

Жизнь продолжается, говорит себе Жанна. Жизнь продолжается, говорят мама и тетя Соня. Продолжатся, черт подери! Молодая, прекрасный возраст, мне бы твои годы! Самостоятельная, независимая! Мы в свое время разве такие были? А вы… у вас все есть! Какого рожна?

Никакого. А кому, спрашивается, хорошо? Вон Ирка вечно в соплях и слезах!

В кафе удобно ожидать, поглядывая на часы. Вот сейчас! Сейчас… Тик-так, тик-так. Отпивать мелкими глотками из фирменной чашки цвета шоколада с красивой надписью «Coffee. Macchiato. Cappuccino. Café creme», делая вид, что тебя страшно интересует что-то за окном, а не проклятая дверь. Наконец! Появился герой, обводит взглядом зал, полон нетерпения, горит! Соскучился. И это было! Как он летел к ней, на ходу крича — извини, я опоздал! Конечно, опоздал! На две минуты. Это она пришла раньше, ей нравится ожидание, страшный драйв до дрожи в коленках. И увидеть первой любимое лицо, нетерпеливый взгляд, вспышку радости в глазах…

Ладно, не конец света. Кофе все равно хорош. И круассан просто фантастика. И джем — апельсиновый, с горчинкой. И мокрая толпа за окном — мелочь, но приятно, добавляет уюта. И спешить некуда. Сиди хоть весь день до полного опупения. Напиши письмо другу. Задумываясь в поисках одного-единственного подходящего заветного слова, поднимая глаза к потолку, с хрустом разгрызая кончик гусиного пера. А емелю не хочешь? Кто сейчас пишет письма? И кому? У кого хватит терпения читать? Все бегом, все на ходу, все хип-хап, как говорил их преподаватель экономики, старый зануда… как им тогда казалось. Молодым, нахальным, беспардонным. Она вздыхает…

Три чашки — полный абзац. Увлеклась, что называется. Иди уже восвояси, горе мое. Обеспечила себе бессонные ночи на месяц вперед. Дождь продолжает сеять с серого потолка. Разве это небо? Это потолок! Потолок природы и потолок жизни. Той, которая не храм, а неизвестно что. Сарай или барак. Беспросветно, беспросветно, беспросветно. Сердце колотится как на пожар. Капли просто ледяные, колются иголками. Надо было взять маленький зонт, а не этот… парашют — того и гляди унесет в космос. Домой, в горячую ванну. Ха! А профилактика? Горячей нет. Тогда купить кофе… Нет! Только не кофе! Хорошего чая! Да! И чего-нибудь пожевать. Копченого, соленого, наперченного — как раз по погоде. И свежего хлеба! Мягкого, с коричневой корочкой. М-м-м-м…

Рядом с гастрономом — остановка троллейбуса. Как всегда, толпа. Жанна стоит, раздумывая: а не пойти ли пешком? Спешить все равно некуда. Рабочая карьерная лошадь — в смысле, делающая карьеру, а не из песчаного или каменного карьера, — уже соскучилась по работе. Может, позвонить и сказать… Нет! Только попробуй! Будешь отдыхать как миленькая. Поедешь в Эмираты или в Египет… увы, в Египет вряд ли, говорят, политическая обстановка не располагает. Можно в Испанию, на Канары, к черту на кулички. Купишь, наконец, бирюзу. Тебе идет бирюза. Подчеркивает цвет глаз. Бирюза в золоте, на длинной цепочке. Просто «ах»! С белым. Или черным. Решено, берем бирюзу. Украшаемся, учимся любить себя заново и смотреть на мир новыми глазами. И повторять по сто раз на дню — все хорошо! Ох, до чего же все хорошо! Все хорошо! Хорошо! Черт подери!!

Кажется, в небе наметился просвет. Жанна задирает голову — ангельская голубизна и неземное золотистое свечение! Окно в высшие сферы. Чудо. Знамение. Жизнь продолжается, шарик крутится, конец света, говорят, еще не скоро.

Черный джип, тупорылый, с бело-синим значком на капоте, взревев, вывернул на тротуар, народ подался назад, женщины вскрикнули. Два синих треугольника, два белых, седая голова мужчины за рулем, красный блестящий шарик, как вспышка — последнее, что она запомнила…

Она почувствовала удар, но не ощутила падения, как и боли. Белый плащ взметнулся и плавно опустился на грязный тротуар. Небесная голубая промоина затянулась, и дождь полил с новой силой. «Скорую!» — кричал кто-то. «Ездят по тротуарам, сволочи!» «Им все можно!» «Достали уже!» Из джипа выскочил седоголовый мужчина средних лет, растолкал толпу. Все смотрели молча, враждебно. «Помоги!» — деловито бросил он какому-то парню. Вдвоем они втащили Жанну в джип. «Хоть совесть есть, — вынесла приговор толпа. — Не бросил! Жива ли, нет?»

Дождь лил всю ночь. Капли били в подоконник, и задремавшему адвокату по бракоразводным делам Алику Дрючину привиделся праздничный парад — трибуна, колонны с тамбур-мажоретками во главе и барабанщики, изо всех сил колотящие в свои барабаны. Он проснулся от холода — дверь балкона была распахнута настежь, и на пол натекла большая лужа. Чертыхаясь, Алик сполз с ненавистного бугристого дивана и потащился в ванную за тряпкой. Он вытер пол, закрыл балконную дверь, уселся за стол и задумался. Ночь испорчена, теперь не уснуть. Самое гадкое то, что из спальни доносится молодецкий шибаевский храп. Обидно. Частный детектив Александр Шибаев, однокашник адвоката, человек с крепкой нервной системой, может спать даже в подвешенном вниз головой состоянии да еще и после трех-четырех чашек кофе. Это, правда, недоказуемо ввиду невозможности проверить, но Алик нисколько в этом не сомневался. Они не дружили в школе по причине полярных интеллектуальных, физических и психических данных — Ши-Бон был здоровым лбом, гонявшим в футбол и терявшим учебники, а Алик — заморышем-отличником с вечной книжкой под мышкой, и орбиты вращения у них были разные. Потом Шибаев пошел работать в милицию, а Алик стал адвокатом. И в один прекрасный момент они пересеклись. Причем у Шибаева был тогда не самый удачный период его биографии. Он так и сказал Алику: я, мол, коррумпированный мент, и меня вычистили из конторы за взятку. Хотя какая там взятка! Мелочовка. И сколько угодно можно жаловаться на судьбу в виде черномазого лоточника, который сунул ему, а он сначала даже не понял, и потом сидел и тупо смотрел на конверт. А было уже поздно. Слава богу, комиссовали по состоянию здоровья, а не выперли с позором… И добро бы хоть продался за приличную сумму, а то, как дешевая шлюха…

Алик, слушая откровения нетрезвого Шибаева, испытывал странное чувство, сродни… сродни гордости: сильный и удачливый Ши-Бон, которым он всегда восхищался издали, откровенно выложил ему историю своего падения, то, о чем даже близкому человеку просто так не расскажешь. А значит, не было у Ши-Бона в жизни на тот момент никого роднее и ближе адвоката Алика Дрючина, и он с готовностью подставил ему свое костлявое плечо. Помог с лицензией частного предпринимателя, с разрешением на ношение оружия и стал подкидывать клиентов «по разводным делам». Они даже сняли офис на двоих, и Шибаев постепенно оклемался и пришел в себя, хотя новую свою работу от души ненавидит, считая ее такой же мелочовкой, как взятка, на которой он споткнулся.

У Алика своя квартира, но иногда он, не желая оставаться один, «подночевывает» у Шибаева и даже держит кое-что из гардероба в его шкафу. Чаще всего это происходит между разводами — Алик, будучи человеком влюбчивым и романтичным, был женат четыре раза. Он вспыхивал, как спичка, и так же быстро прогорал. Опыт предыдущих женитьб ничему его не научил, в итоге надежда всегда побеждала опыт, и Алик снова и снова с готовностью подставлял шею под новый хомут, как называл этот процесс неромантичный реалист Шибаев. Он сам был женат единожды, в данный момент пребывал в разводе, и постоянных подруг у него нет. А кроме того, он перманентно недоволен жизнью и работой. Недовольный жизнью и неромантичный человек если и привлечет женщину, то будет эта женщина с мощным материнским инстинктом или вообще мазохистка. Кроме того, его единственная любовь из тех, что на всю жизнь, закончилась плачевно, разбив ему сердце[1]. Алик Дрючин сгорал от любопытства и пытался и так и этак вызнать детали и подробности, но Шибаев был неприступен как скала. Алику непонятен этот стоицизм, так как о своих любовных неудачах он трубил на весь мир. Психологи сходятся в том, что боль нужно выкричать, и он с ними полностью согласен.

Так они и жили — такие разные во всех отношениях, но тем не менее находящие общий язык и доверявшие друг другу.

Дождь продолжал глухо барабанить в подоконник, из спальни доносился молодецкий храп, а бедный Алик сидел за столом в своем шикарном шелковом темно-синем в бордовые ромбики халате и прикидывал: вернуться ли на диван или сварить кофе — все равно ночь коту под хвост. Сварить, налить в любимую кружку, добавить сливок и сахара — много! — и достать из портфеля купленные вчера вечером ванильные сухарики с изюмом. Он так явственно представил себе полную литровую керамическую кружку, запах ванили и кофе, что даже сглотнул невольно.

Спустя пятнадцать минут он сибаритствовал за кофе, делая пометки в статье, начатой накануне по просьбе популярного юридического интернет-издания. Темой статьи были всякие нелепые и идиотские законы в анналах мировой истории юриспруденции. Кофе, статья, глубокая ночь — обстановка вполне академическая…

Алик увлекся и только хмыкал, находя все новые и новые доказательства странных, мягко выражаясь, взлетов или взбрыков юридической мысли, понимая в то же время, что они обусловлены жизненными реалиями. Он пискнул испуганно, когда на его плечо легла тяжелая шибаевская ладонь и хриплый голос произнес:

— Втихаря, ночью… не ожидал!

— Я на твоем раздолбанном диване не могу уснуть, — пожаловался адвокат. — И ты храпишь как не знаю кто! Как динозавр! Как вампир!

— А мне кофе можно? А чем это ты занят? Мемуарами?

— Можно! Ага, пишу мемуары. Ты, например, знаешь, когда появился самый первый закон?

Шибаев задумался, стоя посреди комнаты.

— Десять заповедей?

— До заповедей!

— Первобытный человек? Шаман сказал, что кушать другого человека плохо.

— Первый кодекс появился больше четырех тысяч лет назад, написал его царь Вавилона Хаммурапи. Этот текст высекли на каменной глыбе высотой в два с половиной метра, поэтому он сохранился. Между прочим, мы позаимствовали из того кодекса принцип презумпции невиновности. Там еще был закон о наказании судьи за подкуп, смерть за похищение детей, сожжение за воровство на пожаре, смерть за кражу и ряд статей, защищающих рабовладение. Главный принцип — глаз за глаз. Абсолютно четко и сжато изложенные законы, и это чуть ли не пять тысяч лет тому назад!

— На камне особенно мыслью не растечешься, — заметил Шибаев.

— Ага. Там еще предусматривалась ответственность арендатора за землю и штраф за нерадивость. А если имело место стихийное бедствие, то аренду не взимали. Просто удивительно! Страшная древность, рабство, войны, эпидемии, и вдруг — закон! Представляешь, Ши-Бон, совершенный с точки зрения логики закон! Этот Хаммурапи был гением. Знаешь, Сашка, как подумаешь, сколько потрясающих людей жило до нас, с ума сойти можно!

— Вавилон — это где сейчас?

— На территории современного Ирана.

— Интересно, что-то из старых законов осталось?

— Хороший вопрос, — покивал Алик. — Вообще-то, когда законы устаревают, ими просто перестают пользоваться, и рано или поздно кодексы переписывают, а пока не переписали, устаревшие висят мертвым грузом. В данном случае исчезла страна. А вот, например, смотри… Кофе сделать? — перебил он себя.

— Сиди, я сам, — ответил Шибаев и отправился на кухню. Его кот по имени Шпана спрыгнул со стула и побежал за ним. — Мясо будешь? — крикнул Ши-Бон из кухни.

— Ночью? Не знаю… — задумался Алик. — Вредно, говорят.

— Так будешь?

— Буду. Только потом не уснешь.

— Уже утро, — заметил Шибаев, появляясь в комнате с чашкой и тарелкой с нарезанным большими кусками копченым мясом. — Прошу!

— А вот тебе современный вполне идиотский закон — в Канаде во время дождя нельзя поливать газон, — встретил его Алик.

— А есть желающие?

— Раз приняли закон, наверное, были. Но непонятно, зачем запрещать — пусть себе поливают! А отели у них должны бесплатно кормить лошадь клиента. Тоже интересно. Представляешь, если бы гостиницы бесплатно заправляли машину клиента? А вот еще! В Монтане женщине грозит тюрьма, если она вскроет почту мужа.

— Хороший закон, — заметил Шибаев.

— В Коннектикуте велосипедистам запрещено ездить со скоростью больше ста километров в час. В штате Нью-Йорк можно влететь на двадцать пять баксов, если пялиться на женщин. Знаешь, Ши-Бон, даже рассказанный в присутствии коллеги-дамы полуприличный анекдот расценивается у них как сексуальное домогательство. А в Небраске парикмахерам запрещено есть лук с семи утра до семи вечера.

Шибанов рассмеялся.

— И чеснок!

— Взрыв ядерного заряда в Лос-Анджелесе карается штрафом в пятьсот долларов! Нельзя лизать жаб, и тут же комментарий: жабы вырабатывают ядовитое вещество, эффект от которого сходен с эффектом от наркотика.

— Насчет жаб — это забавно, — заметил Шибаев. — Слушай, а если их разводить? Построить жабьи фермы, а налоговой впаривать, что для ресторанов?

— У нас холодно, во-первых, а во-вторых, я бы лично не стал лизать жабу. Меня бы сразу стошнило. Холодная, живая, б-р-р-р!

— Резонно, жаба — это экзотика. Насчет ядерного заряда тоже нехило, а то мало ли….

— Ага. Вот еще закон. В Милане, например, закон требует от людей улыбаться постоянно и везде, за исключением похорон или визитов к врачу. А у нас — наоборот. Моя бабка говорила: смех без причины — признак дурачины.

— Мы вообще суровая нация. Тебе за статьи хоть платят? — спросил Шибаев.

— Когда как. Знаешь, мне самому интересно, такое выкапываешь — в дурном сне не привидится… Кстати, ты храпишь. Кроме того, статьи — это бесплатная реклама. А рекламы, как ты понимаешь, лишней не бывает.

— С клиентами последнее время негусто.

— Как это негусто? — удивился адвокат. — Одна половина города женится, а другая разводится, тут без адвоката как без рук.

Шибаев только вздохнул. Внимание обоих привлекли странные гортанные и фыркающие звуки — оказалось, Шпана подавился украденным мясом.

— Удивительно невоспитанный кот, — заметил адвокат, морщась и рассматривая кота. — Сейчас его вырвет.

— Проглотит, — успокоил его Шибаев.

Они пили кофе и обсуждали нелепые законы еще около часа, после чего Шибаев ушел к себе досыпать, а Алик углубился в Сеть, так как ночь была уже на исходе и уснуть не было ни малейшей надежды. Но наркотическая жаба все не шла у него из головы, и вдруг он понял! Алик понял, что сказка о Царевне-лягушке на самом деле сказка о наркотической жабе, которую поцеловал, а на самом деле полизал принц! А под кайфом чего только не привидится!

Женщина в черном, сгорбившись, неподвижно сидела на низкой скамеечке за узорной чугунной оградой. Черный мраморный памятник, черная плита, черная мраморная ваза, полная белых роз.

Женщина задумалась, ушла в себя. Молодое бледное лицо, тонкие сжатые руки на коленях. Черный платок до бровей.

Она думала о своей безрадостной жизни, о последнем разговоре с мужем… и все в ней восставало — лучше смерть, ни за что! Ее ноша, ее крест, она не жалуется… никогда не жаловалась, и тогда тоже… Она смотрит на черный памятник, на белые розы… глаза ее наполняются слезами.

— Маленький мой, — шепчет она, — ангел мой, прости, что не уберегла. Мученик мой, кровинушка моя, никогда тебя не забуду… отмучился. Не суждено было… все помню! Как увидела, как взяла на руки… как сердце замерло, глазки, ручки… Смотришь на нас оттуда… бережешь… помоги нам! Пожалей!

Она услышала шаги, кто-то неторопливо шел по дорожке. Наклонилась ниже, вытерла слезы. Человек остановился, мужской голос сказал:

— Не плачьте, им тяжелее, когда мы плачем. Вспоминайте, но не плачьте. Можно?

Она кивает, и он усаживается рядом. Они молчат, потом он говорит:

— Что случилось?

— Сердце. Хотели оперировать, да не успели. Так и умер у меня на руках.

— У меня жена умерла, шесть месяцев сегодня… Ребенок — это тяжелее, не дай бог.

Он рассматривает памятник. Четыре месяца и шесть дней от роду. Три года назад, в этот самый день. Годовщина.

— Я хотела следом за ним, да побоялась греха, — говорит женщина глухо. — Думаю все: кто виноват? Может, мои грехи… может, проклятие на мне…

— Есть вещи, которые просто случаются, и нет виновных. Поверьте, не нужно себя мучить. Вы молодая… вся жизнь впереди. У вас еще будут дети.

Она внимательно смотрит на мужчину. У него приятное открытое лицо, спокойный неторопливый голос, крупные надежные руки. Он сидит, упираясь локтями в колени, сцепив пальцы.

— У меня есть сын, — говорит она. — Братик Севочки. Ему два годика. Хороший мальчик…

— Вот видите… Как зовут?

— Володя. Он любит рисовать. Я рассказываю ему про братика… я с ним все время разговариваю. Он слушает, все понимает.

В голосе ее странный надрыв. Мужчина скользит взглядом по сжатым кулакам женщины, по черной одежде, по заплаканному ненакрашенному лицу.

— Поверьте, все будет хорошо.

— Я приходила к Севочке каждый день, сейчас реже. Сегодня три года… а как будто только вчера… — Она помолчала, потом спросила: — Отчего умерла ваша жена?

— Рак, — сказал он коротко. И, словно отвечая на незаданный вопрос, добавил: — Детей у нас, к сожалению, не было.

Женщина кивнула. Они еще немного посидели молча, и она поднялась.

— Я могу отвезти вас в город. — Мужчина тоже встал.

— Спасибо. Я на машине.

Она кивает ему и уходит, он смотрит ей вслед. Солнце скрывается в тучах, и мелкий неуверенный дождь шуршит в траве. Из щелей асфальта выкуривается легкий парок…

На кладбищенской стоянке всего несколько машин. Женщина направляется к своей — серебристому «Лексусу»…

Татьяна проснулась от тишины. Тишина стояла неправдоподобная — ни соседей за стеной, ни чиханья воздуха в старых трубах, ни хлопанья дверей, ни звуков города — визга тормозов и топанья тысяч ног по асфальту. Ничего. Тихо.

Из открытого окна — ледяная воздушная струя и непривычные запахи земли и мокрой травы. Легкая короткая занавеска чуть подрагивает. Чужая незнакомая комната. Высокая кровать, неровный деревянный пол, дерево фикус в углу с темно-зелеными глянцевыми листьями, тусклое голубоватое зеркало на стене — как озерцо, в углу — образа в фольговой вырезанной зубчиками ризе и вышитое льняное полотенце — красное и черное по серому. Кривоватый потолок и стены, запашок тления и сена — дух старого дома…

Она села в кровати, потянулась и подумала, что впервые за последний месяц выспалась. Город отодвинулся куда-то за горизонт, и появилось чувство, что можно остановиться, перевести дух и осмотреться. И еще — ощущение покоя. Она прислушалась к себе — не было привычного тоскливого страха. Она засмеялась громко и сказала: «Конец пути». Прислушалась к эху и повторила громче: «Конец пути! Эй, ты! Слышишь?»

В тишине стали проявляться маленькие звучки́ — потрескивание дерева, шорох раздуваемой ветерком занавески, шуршание листьев. И голоса птиц. Она натянула майку и джинсы и вышла в «залу». Скрип половиц сопровождал ее. В солнечном свете все выглядело по-другому: обыденно и бедно. Огненная герань на подоконнике, старый буфет с тусклыми стеклами, старые выцветшие красновато-коричневые фотографии на стене, печь на полкомнаты с полосатым рядном наверху. Татьяна подумала, что Марина спала на печи, уступив ей свою кровать. Вчера комната была чужой и враждебной, с темными глухими углами, а сегодня в свете солнца — обычной, патриархальной, наивной, и была в ней честная бедность и крестьянская незатейливость. И ни телефона, ни света, ни радио… ничего! Никаких плодов цивилизации. Татьяна вспомнила, как швырнула в урну свой мобильник, отсекая себя от прежней жизни, и подумала, что выброшенный телефон, бег куда глаза глядят, раздолбанный пузатый автобус с удушливым запахом выхлопов, в который она вскочила в последнюю минуту, и дорога, закончившаяся внезапно посреди чистого поля — между пустым небом и пустой землей, — все это звенья одной цепи, и она прошла по ним, как по кочкам, через топь. Кто-то взял ее за руку и привел сюда, на добро ли, на зло…

Хуже не будет, подумала она.

На столе стояли кружка с молоком, банка меда с крошками сот, и лежал кусок хлеба. Она налила мед на хлеб, взяла кружку и вышла на крыльцо. Молоко было теплым. «Парное!» — вспомнила она слово, за которым раньше ничего не стояло. Молоко было густым, желтоватым, со странным привкусом…

Она села на ступеньку. Откусила от хлеба, слизнула с руки капнувший мед. Двор утопал в зелени и, казалось, светился густым зеленым светом. На траве и листьях посверкивала роса. У колодца лежала охапка привялых зеленых веток… Любисток!

Откуда-то неторопливо вышел громадный петух — желто-красный, с блестящей зеленой головой, с пышным султаном хвоста, когтисто-большеногий, с гусарскими шпорами — и стал перед ней, наклонив голову, рассматривая ее круглым строгим глазом. Второго глаза у него почему-то не было. Она отломила кусочек хлеба, бросила петуху. Он с достоинством клюнул. От сарая к ним уже неслись с заполошным квохтанием три пестрые курицы. А из кустов выступили две большие птицы, серебристо-серые, с крошечными изящными головками.

Щебетали птахи в деревьях. Тишина, оказывается, полна звуков, которые ухо начинает постепенно улавливать. Далекий лай собаки. Пошумливание ветра в верхушках деревьев. Протяжное мычание коровы. Квохтание кур. Неожиданный резкий вскрик какой-то птицы… небольшой, с ярко-голубыми боками. Она уселась на плетень и раз за разом пронзительно вскрикивала. Холстом, на который гармонично накладывались все эти звуки, было басовое тихое гудение леса в полукилометре отсюда.

Необычным было чувство покоя и несуетности. Голые ноги пригревало солнце. Татьяна поставила кружку на перила, положила сверху хлеб и поднялась. Оглянувшись, сбросила джинсы и осталась в одной майке. Допила молоко и пошла к колодцу. Босые ноги покалывало с непривычки. Она подумала, что никогда еще не ходила босиком по земле…

Заскрипела, разворачиваясь, цепь, ведро тяжело ударилось о воду. Из колодца дохнуло студеным. Она, изо всех сил налегая на ворот, тащила полное ведро. Вытащила рывком, поставила на край колодца. Снова оглянулась. Вокруг не было ни души. Она встала на листья любистка, подняла ведро и, вскрикнув, опрокинула воду на себя. И рассмеялась, подставляя лицо солнцу. Подумала, что исполняет древний ритуал причащения землей, водой и зеленью. Стояла мокрая, холодная, дышала глубоко до всхлипа…

…Спустя час Татьяна яростно терла тряпкой пол веранды. На ней был старый сарафан Марины, который она нашла в сенцах. Выстиранные джинсы и майка сохли на перилах.

— Здравствуйте! — услышала она и вздрогнула. Разогнулась с тряпкой в руке, рассматривая женщину у калитки. Была та молодой, в косынке, в голубом платье. Прикрывалась ладонью от солнца.

— Здравствуйте, — ответила Татьяна.

— А тетка Марина дома?

— Нет…

— Уже ушла? А ты Татьяна будешь?

— Да, откуда вы знаете?

— Дак Марина ж говорила, что ждет гостей. Слава богу, что ты приехала, она очень скучала. Ничего не говорит, а только все видать. Ты надолго?

— Не знаю пока, — ответила озадаченная Татьяна. — Вы проходите, — пригласила она.

Женщина с готовностью открыла калитку. Пробежала по деревянным кругляшам дорожки, поставила пластиковую сумку на ступеньку, оперлась локтями о перила крыльца. Улыбалась, откровенно рассматривая ее.

— А ты сразу за уборку? Молодец. А то у тетки Марины совсем нет времени, так и рвут — то одно, то другое. Вот и вчера целый день… Как там Катя Дуб: разродилась, не знаешь?

— Хорошо… по-моему.

— Ага, добро. Я тут принесла картошки с мясом, — она кивнула на сумку, — а то ей и сготовить некогда, и куска проглотить. А когда ж ты приехала?

— Вчера.

— Ага, вчера. — Женщина задумалась. — А тут как раз старая Оришка померла. Слабая стала и померла. Тетка Марина ее травами пользовала. Значит, теперь останешься.

— Кто умер?

— Орина, не помнишь разве? Должна помнить, ей девяносто два было, говорила, что уже давно собралась, а ворота все никак не открываются.

— Ворота?

— Ну! Открылись теперь, видать, дак и отошла с миром. А ярчук с теткой Мариной? Он всюду за ней следом, бережет. Хоть молодой, а понимает. Мало ли что… злых людей сейчас много, и сглаз, и зависть. А тетка Марина чужим помогает, а себе не может. Такой закон.

Татьяна с удивлением вслушивалась в странные слова женщины, мало что понимая. Слова знакомые, а смысл ускользает.

— Ой, да что ж это я! — спохватилась та. — Я — Катя Огей, соседка. Ты ж посмотри, чтобы мама поела, ладно? А я побежала, робить надо. И с девочками сговорилась в лес по ягоды. А то хочешь с нами?

Татьяна не успела ответить, как Катя сказала:

— Я ж понимаю, ты ж только приехала, я в другой раз забегу!

И побежала по деревянной дорожке на выход. Дробно простучали шаги, хлопнула калитка, звякнула щеколда. Тятьяна смотрела ей вслед, недоумевая — она сказала, посмотри, чтобы мама поела… Она сказала: мама?

…Мамы нет уже три года. Она болела, почти не выходила из дома, пыталась наставить на путь ее, Татьяну, надоедала, воспитывала, а она только отмахивалась, а потом и вовсе ушла — сняла квартиру с подружкой Зойкой, и зажили они в свое удовольствие. Все было, даже вспоминать не хочется. Когда мама умерла, соседи разыскали ее только через неделю. Она почувствовала оторопь и попыталась вспомнить, когда видела мать в последний раз — получалось около трех месяцев назад. Все говорила себе, что нужно забежать, проведать, но, вспомнив занудные наставления, откладывала. Теперь можно не бояться — не осталось ни одного человека на земле, который будет указывать, как ей жить. Мать была неудачницей — озлобленной, безмужней рабочей текстильной фабрики, рано состарившейся, и меньше всего Татьяна хотела повторить ее судьбу. Ничему путному научить дочку она не могла. Татьяна только морщилась на ее причитания, что надо учиться, блюсти себя, не путаться с кем попало. «А сама?» — хотелось закричать Татьяне. Нагуляла ребенка, замуж не вышла, не училась, всю жизнь копейки считала. Мать вызывала у нее раздражение, смешанное с брезгливой жалостью, и, окунувшись в новую забубенную жизнь с отвязной Зойкой, Татьяна начисто о ней забыла.

Мать оказалась права — закончилось все очень плохо. А может, ее правота была ни при чем, просто загулы часто заканчиваются плачевно. И побежала Татьяна куда глаза глядят, спасаясь, боясь оглянуться, ног под собой не чуя…

Она домыла пол, распахнула окна и двери — пусть дом проветрится. Достала воды из колодца, полила цветы. Разыскала среди книг на полке старый потрепанный сонник и уселась на верхней ступеньке крыльца. Пролистала, нашла толкование сна про бег. Почти каждую ночь ей снится, как она бежит. Убегает.

Оказывается, бег в одиночестве означает погоню за удачей и богатством. Бег с друзьями — веселье и радость. Хорошо бы…

Каждую ночь она убегает, полная страха и тоски. Страх во сне — разочарование и несчастная любовь.

Убийство… Татьяна оглянулась — ей почудился чужой взгляд. Никого! Тишина, безмятежность, ни ветерка… Сон, в котором убивают невинного человека, предвещает отчаяние и бегство. Убийство врага — к удаче. Если убивают вас — будьте осторожны, отступите, постарайтесь избежать сетей, расставленных врагами.

Татьяна захлопывает книжку. Радужного настроения как не бывало.

Она задремала, опершись спиной о балку крыльца. И снилось ей, что на участок входит человек. Аккуратно прикрывает калитку и смотрит на Татьяну светлыми, почти белыми глазами. Стоит и смотрит. А она, полная тоскливого ужаса, понимает, что убежать не получится. Рука нащупывает металлический стержень, сжимает. Мужчина неторопливо идет к ней, на ходу доставая из кармана… рука его застревает, он дергает ее, пытаясь вытащить нечто… и тут Татьяна, вскочив, бьет его железным стержнем — раз, другой… Она видит черную кровь на своем платье, на руках, деревянной дорожке… и кричит пронзительно и тонко…

— Таня! Танечка! Ты чего? Проснись!

Она чувствует, что ее трясут, и закрывается рукой. Ее заливает мгновенная волна ужаса.

— Успокойся, родная! Это ж я, Марина! Да что ж с тобой такое, господи помилуй! Или сглазил кто?

Татьяна пришла в себя и увидела перед собой лицо Марины. Та держала ее за плечи и легонько трясла. В ее глазах было столько участия, что Татьяна расплакалась. И тут же завыл Серый, задрав вверх острую морду.

— Цыц, несчастье! — прикрикнула Марина.

Пес перестал выть и клацнул зубами на пролетавшую муху.

— Поплачь, поплачь, пусть горечь выйдет, — приговаривала Марина, гладя ее по голове.

— Тетка Марина, Зойку, мою подружку, убили! И меня хотели, но я убежала. Они ждали под домом… я, как была, бросилась на вокзал… не видела ничего! Как будто кто-то в спину толкал!

— Все недаром, — сказала Марина. — Не бойся ничего, раз добралась сюда, значит, так надо. Не выдал Господь.

— Он меня все равно найдет, я про него знаю, он не успокоится!

— Здесь не найдет, — заявила Марина твердо. — Не твоя забота. Поняла? Вставай, будем вечерять.

— Приходила Катя, принесла картошку с мясом, — вспомнила Татьяна.

Марина мелко рассмеялась.

— Приходила? Ну, любопытная гуска! Ничего не пропустит!

— Она думает, что я ваша дочка. Вашу дочку тоже зовут Татьяной?

— Татьяной, — ответила Марина не глядя. Она споро крутилась, накрывая на стол.

— Я на нее похожа?

Марина скользнула взглядом, покачала головой. Сказала:

— Катя ее не знала. Таня уехала, восемь лет уже. Насовсем.

— Катя сказала, что вы ждали гостей, сказали, что Татьяна приедет.

— Сказала, — ответила Марина, усмехнувшись, глядя ей в глаза. — Ты ж приехала! Разве нет? Садись кушать. Я тебе сейчас наливки вишневой для аппетиту дам.

— Дочь уехала в город, да там и осталась, — сказала Марина, когда они уже пили чай.

— Почему?

— Испугалась, — ответила Марина после паузы. — Придумала себе… и сбежала.

— Испугалась? — Татьяна опьянела, в ней проснулось любопытство. Все здесь было не так, все было странно — и отсутствие электричества и телефона, даже телевизора… хотя какой телевизор без электричества! Даже радио — и того не было! И вода из колодца… Наверное, так жили сто, двести, триста лет назад, и единственная связь с миром — толстопузый раздолбанный вонючий автобус.

— Ага. Тут у нас работала историческая экспедиция, услышали про Городище и приехали. Ходили, расспрашивали, кто что помнит. Оришка им сказки и слухи всякие рассказывала. Копать хотели, да только определиться не могли, где лучше, где самое место. Там же ничего не осталось. Да и опасно, нельзя трогать. Оришка предупреждала, ну, да они люди ученые, все сами знают, а мы — дремучие, с забобонами. Спрашивать спрашивают, записывают в тетрадку, а уважения нету. А тут чувствовать надо, не головой, а сердцем. Беречь, что осталось, и не нарушать. И стали они старый колодец раскапывать, а их главный профессор возьми да заболей. Под вечер занемог, а наутро его не стало. Помер. Куда только их уверенность делась! Знаешь, пока ничего — и забобоны, и бабские выдумки, и насмешки строят, а как грянуло — тут-то она и слетела, вся наука, а под ней пусто — ни веры, ни уважения к заветам. Они собрались в одночасье, и Татьяна с ними. Был там один, бойкий такой, глаз на нее положил. С тех пор ее и не было. Она все время хотела уехать в город, вот и уехала.

— А вы с ней встречаетесь?

— Я была у них два раза. Зять меня не очень жалует, не может забыть, как испугался тогда, заметался, да все на моих глазах. Стесняется, что вроде как поверил в проклятие Городища. Он теперь профессор, даром что молодой, двое детей у них. Татьяна сидит дома, а он со студентами ездит. Я спросила ее — это то, что ты хотела? Замужем дома сидеть? Пошла бы учиться! А она говорит — вы, мама, ничего не понимаете. Дура, мол, деревенская. А только не все у них гладко — зачем ему неученая жена? Я и перестала там бывать.

— Что такое Городище?

— Тут когда-то поселение было. Тыщу лет назад или даже больше. Еще говорят, силу это место имеет, порчу снимает.

— А проклятие? Вы сказали, проклятие Городища?

— Насчет проклятия не знаю — думаю, Оришка все выдумала, чтобы не лезли куда не надо. Тыщу лет простояло, и не нужно лезть, не нами сделано, не нам нарушать. А они… — Она махнула рукой. — А ты поживи сколь хочешь, я тебя в дочкину комнату определю.

— Я недолго, мне бы только оглядеться и… — Татьяна вздохнула.

— Я не гоню, живи.

— А как же вы без света и телефона? А если в больницу?

— У нас есть три машины, никто не откажет. А насчет электричества — было, а в позапрошлом году вырубило из-за града и молнии, да так и не приехал никто починить. Знаешь, оказалось, можно жить и так.

— А продукты?

— Приезжает лавка до самой зимы, раз в месяц привозит чего надо. Забирает грибы, мед, ягоды, молоко. У нас своя пасека, огороды, кузня, конюшня. Нам хватает. Так и живем. Человек ко всему привыкает.

— Не представляю, как можно так жить! И телевизора нет, и радио! Вы же не знаете, что в мире делается, а вдруг война?

Марина рассмеялась и махнула рукой:

— Мы-то чем поможем? И бежать нам некуда. Да и не докатится сюда. Ты вот нашла, думаешь, просто так?

— А как?

— Сюда просто так не попадешь, поверь. Да и ты бы не попала, если бы ярчук не вынюхал.

— А как называется ваша деревня?

— Городище.

— Тоже Городище?

— Городище одно. То, что в лесу, — старое, наше — теперешнее.

— А у вас много людей живет?

— Тридцать шесть человек.

— Всего тридцать шесть? — не поверила Татьяна. — Столько земли, лес, поле — и всего-навсего тридцать шесть человек?

— У нас воля, — сказала Марина. — Кто хочет, может уйти в город. А другие приходят и остаются. Катя привезла сестру больную несколько лет назад, да так и остались обе.

— Так у вас вроде секты? — догадалась Татьяна. — А школа?

— Какая секта! — рассмеялась Марина. — Ну ты и выдумала! Просто живем, никого не трогаем. Не все могут жить на земле и при земле, избаловались городом. А школы нет, да и детей тоже нет. А будут — придумаем что-нибудь. Пошли, покажу твою комнату.

Она отворила низкую дверь около печи, вошла первой, неся керосиновую лампу. Татьяна вошла следом. Неверный свет осветил маленькую светелку с закрытым занавеской окном, кровать в углу под синим с белыми узорами покрывалом, тумбочку, этажерку с книгами и журналами, пестрый половичок на полу.

— Живи, — сказала Марина, посторонившись, пропуская Татьяну.

Жанне снилось, что мама умывает ее, сильно проводя шершавой рукой по лицу. Разве у мамы шершавые руки? Потом она почувствовала холод и открыла глаза. Стоял вечер. Небо было дымчатым, с городской розоватой подсветкой, и уже посверкивали остро две-три звезды. Она лежала на холодном и нетвердом, кажется, влажном, а рядом кто-то был. Она скосила глаза и вскрикнула — затылок пронзила резкая боль. Рядом стоял щенок-подросток неопределенного цвета, грязный, со свалявшейся шерстью, и смотрел прямо ей в глаза. Долгую минуту она рассматривала щенка, думая, что сон продолжается. Но это был не сон. Песик неуверенно подошел ближе, ему было страшно. Она по-прежнему не шевелилась. Он придвинулся еще и лизнул ее в лицо. Она удивилась, подумав: какой, к черту, щенок? Откуда здесь собака? И вообще…

Она попыталась встать, и тут же земля ринулась ей навстречу. Она застонала, оперлась руками о какие-то мокрые доски, и ее стошнило. Пока ее выворачивало наизнанку, пес стоял рядом, повизгивая от сочувствия. После рвоты ей стало легче. Она вытерла рукой рот и огляделась. Можно было рассмотреть какие-то сараи, горы мусора, засохшую траву и кусты. И все. Ни дома, ни человека. Рядом валялся разорванный пакет с продуктами. Еще дальше — ее сумочка, испачканная, белая с золотом, под плащ. Дождь, кажется, прекратился. Мысли ворочались вяло и глухо. Она перевела взгляд на плащ, одернула его на груди. Отметила с сожалением, что он безнадежно испачкан, а правый карман вырван с мясом. Жанна потерла лоб рукой, ощутила содранную кожу и запекшуюся кровь. Поднесла к глазам другую руку — сломанные ногти, рана на ладони. И только сейчас почувствовала боль. Во всем теле — в руках, в грудной клетке — дышать было трудно, — в коленях. В затылке пульсировало, и ее снова затошнило.

— Что случилось? — спросила она не то у себя, не то у собаки. Уперлась руками в доски и встала на колени, вскрикнув от боли. Медленно-медленно, стараясь не двинуть головой, поднялась на ноги. Покачнулась. Закрыла глаза, пережидая новый приступ тошноты. Провела рукой по лицу — почувствовала шершавое под пальцами. И поняла, что это засохшая кровь. Что же случилось? Около двенадцати она стояла на остановке в своем белом плаще, какая-то женщина внимательно ее рассматривала. Стайка девочек-студенток щебетала рядом. Кажется, шел дождь. Или перестал? Она увидела в небе голубую промоину — на сером фоне голубой радостный глаз. А потом появилась черная машина с треугольниками, синими и белыми… И больше ничего не осталось в памяти… Нет, был еще седой человек без лица. За стеклом. И светящийся красный… фонарик? И… что дальше? Машина ее сбила? А как она попала сюда?

Она стояла, покачиваясь, сжимая руками затылок, чтобы унять пульсирующую боль, морща от усилия лоб. Пес стоял неподалеку, не решаясь подойти.

Что случилось? Машина сбила ее, и седой человек привез ее сюда? Увез с остановки, потому что там были люди, которые могли запомнить номер. Так?

Он привез ее на пустошь, на свалку за город, и бросил умирать?! Думал, она не выживет, и уехал?

Она стояла, ошеломленная пониманием случившегося, все еще не веря, не желая принимать и соглашаться, и вдруг вскинула руки вверх и, потрясая разбитыми кулаками, пронзительно закричала. Ее вопль — жалкий, тонкий, отчаянный, как крик умирающего зайца, — далеко разнесся в пространстве. А-а-а! И еще раз, через боль в ребрах, в горле, в затылке — а-а-а-а!! Собака отскочила на безопасное расстояние, задрала голову и гнусаво завыла. Тогда Жанна опомнилась и перестала кричать.

Осторожно нагнулась, опасаясь нового приступа тошноты, подняла сумочку. Раскрыла: деньги, ключи — все на месте. Она не помнила, был ли в сумке мобильник. Сейчас его нет. Седоголовый забрал? Зачем? На всякий случай?

Она отряхнула плащ, застегнулась и побрела на городские огни, не имея ни малейшего представления, где находится. Идти было больно, правое колено перестало сгибаться. И каблук сломан, левый. Вспомнив о собаке, она оглянулась. Щенок шел следом. «Брысь! — сказала она. — Пошел вон!»

Жанна шла и думала короткими рублеными фразами в такт шагам: «Не может быть. Так не бывает. Это не со мной. Это не я. Не я… Не я… Не я…»

Она не знала, сколько прошло времени. Оно остановилось. Посмотреть на часы… Поднести руку к глазам ей было не по силам, а определять время по звездам она не умела. Кожу на лице стянуло, Жанна поминутно облизывала сухие губы. Пустырь закончился. Она вышла на шоссе. Каблук действительно был сломан. Левый. Она сняла правую туфлю и стала колотить каблуком об асфальт. Каждый удар отзывался в затылке, но боль стала глуше. Наконец каблук отвалился — теперь можно и домой. Удивительное ощущение — ноги как чужие. Щенок шел следом, и она больше не гнала его. Ее поразила мысль, что он видел. Он видел, как тот выбросил ее из машины. Выбросил живого человека умирать в мирное время. Просто так, взял и оставил, не проверив, жива ли. Не всякий выкинет собаку… а седой выбросил человека! Может, думал, что она умерла? Испугался? А если бы она не пришла в себя и действительно умерла? Возможно, на это он и рассчитывал? Не хотел возиться? Не хотел сесть в тюрьму?

Господи, сколько же стоит ее жизнь? Ничего не стоит! Ровным счетом ничего. Средь бела дня сбить человека, вывезти его за город и хладнокровно оставить умирать… И это человек? Гомо сапиенс? А потом он вернулся домой к жене и детям, сел за стол, выпил водки, чтобы снять стресс? Рассказал жене ночью в постели? Сказал, что сбил одну… у гастронома, увез на свалку и там оставил? А она сказала, правильно сделал — ей уже не поможешь, а тебе что же — в тюрьму? И они заговорили о другом…

…Жанна добралась домой глубокой ночью. К счастью, дорога до города ей была знакома. По ней ездят в дачный поселок, и она бывала там не раз. Спасибо, что не вывез в лес — оттуда ночью не выбраться.

Город был безлюден. Часы показывали два — ей удалось поднести руку к глазам. На остановке она стояла в двенадцать дня. Часы он с нее не снял, а мог бы — часы дорогие. Честный человек, не какая-нибудь шантрапа. Не разменивается на мелочи. Серьезный. Приговорил — привел в исполнение. А она, дрянь живучая, сбежала. Сбежала! Да если бы он предполагал такое, он бы… Он бы?! Мысль так поразила ее, что Жанна остановилась. Он бы… что? Контрольный выстрел? Бросил бы в реку? Глазам стало больно, и она расплакалась. Слезы были соленые, от них защипало кожу. Одернула себя — прекрати реветь! Но остановиться не могла.

Она вошла в гулкий подъезд, негромко подвывая и шмыгая носом. Вспомнила о собаке, снова вышла. Щенок был тут! Всю дорогу он плелся следом.

— Иди сюда! — позвала она. — Заходи!

Он не двинулся с места, только настороженно смотрел ей в глаза. А еще говорят, что животные не выдерживают человеческого взгляда. А этот… Жанна присела на корточки, охнув от боли. Колено взорвалось колючками. Протянула руки, позвала:

— Ну же, иди!

Щен нерешительно подошел, и она схватила его, покачнувшись, едва не шлепнувшись на землю. Он задергался у нее в руках, пытаясь вырваться, но она держала крепко. Зачем? Она не знала. В руках у нее билось живое, испуганное существо, с мягкими детскими косточками. Так они и пришли домой. В прихожей она отпустила его, и щенок тут же спрятался под вешалку. А она пошла в ванную. Из зеркала на нее взглянула… Господи! Да что же это такое? Страшное, черное от запекшейся крови, распухшее лицо, спутанные волосы, в которых застрял мелкий мусор. Смутная мысль — хорошо, что ночь! Никто не видел.

Она стала раздеваться, охая от боли. Ныло все тело. Колено раздулось и стало как колода. Сбитые локти, исцарапанные руки. Она ощупала ребра — говорят, они легко ломаются. Было больно, но терпимо. Может, обойдется. Пришла мысль — что же делать? Бежать в полицию? Звонить маме? Только не это! Кому? Ирке? Тете Соне? Нет! Стыдно! Ее почти убили, а ей стыдно! Да орать на весь мир надо! Стыдно! Бросили на свалке, как падаль. Стыдно.

А что седой — спит или наливается водкой? Отходит от стресса? Ему не страшно? Не стыдно? Он не боится? Почему не боится? Ведь есть же что-то! Не может не быть! Есть кто-то, кто видит и… ставит на счетчик! Нельзя же так просто отнять жизнь! Почему нельзя? Можно. Все можно. Все! Гром не грянет, никого не призовут к ответу. Седой неспроста так быстро сообразил, что делать — похоже, схема отработана. Любого, кто ему мешает, — в расход. Любого, кто опасен, — в расход. Свободен!

Страшно. Господи, как страшно! Ее затрясло. Зубы выбивали дробь. Она достала из шкафчика перекись водорода. Зашипела от боли, наблюдая, как пузырится, вздуваясь, белая пена. Подула на руки, помахала ими в воздухе. Открыла кран и застонала от облегчения — включили горячую воду. Профилактика закончилась, или взяли тайм-аут. Она погрузилась в ванну, закричав от боли.

Она лежала в воде закрыв глаза, впитывая тепло. И снова плакала, не зная, как жить дальше. Что делать?

Завернувшись в мужской махровый халат, синий в зеленые полоски, — осколок супружества, босая, она пошла на кухню. Достала из ящика нож. Подержала в руке, взвешивая. И представила, как бьет седого… в живот! В грудь! Снова в живот! Й-а-а-а!

Полиция? Кто докажет? Кто будет искать? Осталась жива — ну и радуйся. Скажи спасибо. Спасибо скажи, дура! Кому?

Она внимательно рассматривает нож с твердым зазубренным лезвием и агатово-латунной рукояткой — для мяса, производство «Fabrique a Thiers France». На рукоятке у самого лезвия фирменный знак — металлическая муха в натуральную величину. Подарок бывшего на день рождения. Женщине — ножи, такой вот оригинал! Не забыть потом стереть отпечатки пальцев. Чтобы не нашли. Посмотреть седому в глаза. Она не помнит лица, только белые волосы, но он-то ее помнит! Он вспомнит, когда придет время, не может не вспомнить…

Она кладет нож на стол, достает из буфета бутылку коньяку, наливает в чашку. Пьет залпом, содрогаясь от отвращения. Хмель ударяет в голову мгновенно. Часы бьют четыре. Чашка падает на пол и разбивается. Жанна, покачиваясь, бредет в спальню, падает на кровать и проваливается в никуда.

…Жанна проснулась от пронзительного телефонного звонка. За окном солнце и день-деньской. Она нашаривает мобильник — оказывается, он дома, вчера она забыла сунуть его в сумку. С седого можно снять обвинение. Оправдан. Не вор, честный человек. Честный убийца.

Мама. Спрашивает, как прошел первый день отпуска, голос нарочито радостный — моральная поддержка. Сначала мать пыталась объяснить, что развод — не конец света, жизнь продолжается, все еще будет, какие твои годы! Потом прикрикнула, потом испугалась, и в голосе ее появилась эта нарочитая жизнеутверждающая радость. Она просто не знала, что делать. Бедная мамочка! «А ты — свинья! — подумала Жанна о себе. — Ты можешь сделать ей приятно и не взваливать на нее свои проблемы? Не корчить кислой физиономии в ответ на вопрос «как дела»? А наоборот, бодро ответить: «Отлично!» И не сидеть каменным истуканом на родительском диване, подпихнув под себя подушку, отмахиваясь от вопросов, как от назойливой мухи, а похлопотать на кухне, выкладывая в вазочку принесенное печенье? Приготовить чай?

Почему мы не кричим о своей любви? Ведь так легко опоздать.

Как прошел первый день отпуска? Хорошо! Просто отлично! А сегодня будет еще лучше — дождь наконец прекратился! Не хочешь в кино, спрашивает мама осторожно, напуганная ее энтузиазмом. Только не сегодня, отвечает Жанна, на сегодня она договорилась с Иркой…

Мать довольна — у дочки веселый голос. Маме хочется сказать — еще не вечер, все будет хорошо, но она только вздыхает, и Жанне вдруг кажется, что мама ее побаивается. Мама, всю жизнь проработавшая участковым врачом, с ее скромной пенсией, робеет и побаивается удачливой, самостоятельной, богатой дочки. От жалости у Жанны сжимается сердце, щекочет в носу, и она говорит: «Мамочка, я тебя очень люблю». Та замирает на миг, а потом говорит: «Я тебя тоже очень люблю, Жанночка, девочка…»

Кажется, она снова собирается заплакать. Лицо болит, ноет разбитое тело. Услышав шорох, Жанна испуганно поворачивает голову и видит на кровати рядом с собой давешнюю собаку, щенка со свалки, ее нового знакомого. Он делает вид, что спит, скрутившись в клубок, подглядывает одним глазом, готовый вскочить и убежать при малейшей опасности. Неимоверно грязный — настоящий пес со свалки — на золотистом атласном покрывале. Ты была вчера не лучше, говорит она себе. А ты, чучело, мог бы и на коврике поспать, не велик барин! Она встает, охнув, сгребает щенка и тащится в ванную. Пес не вырывается, только его бьет крупная дрожь. Тоже боится? Но смирился, похоже. Признал ее за старшего. Колено болит меньше и, кажется, сгибается. И ребра вроде отпустило. Свет мой, зеркальце, скажи… Из зеркала на нее смотрит отвратительная распухшая синяя физиономия. Руки в синяках и царапинах прижимают к груди грязную собаку.

Ирония-то какова! Бывший муж всегда хотел завести собаку, он не хотел ребенка и мечтал о песике. А она не желала ни ребенка, ни собаку. Какая-нибудь болонка — несерьезно, а большая — воняет псиной! Теперь у него есть здоровенный дорогущий кобель, и новая мадам ждет ребенка. Ей сказали. А у нее, у Жанны… У нее теперь тоже есть собака, не болонка и не здоровенный дорогущий кобель, а экономных размеров неизвестно кто. Со свалки. Каков поп, таков и приход.

В носу щиплет, глаза наливаются слезами. Они льются сами по себе, как вода из крана. Стекают по щекам и капают с подбородка. Щен вдруг изворачивается и лижет ей лицо шершавым языком. Она с воплем отшатывается: «Брысь!» И ей приходит в голову, что он ее жалеет… Дожила!

Жанна садится на край ванны, не выпуская щенка из рук. Она чувствует, как колотится его сердце. Живое существо. Совсем как человек.

Она купает щенка, а он, перепуганный, терпит, не пытается удрать. Жанна чистит щеткой его когти, поднимая одну за другой лапы. Она заворачивает его в полотенце, протирает уголком глаза. Как же тебя назвать, бормочет она. Какое имя подходит дворянину со свалки? Шарик? Бобик? Цезарь? А может, это вообще девочка? Она разворачивает полотенце — нет, кажется, мальчик. У него жалкий, розовый, беззащитный живот, почти без шерсти, и крошечный перчик. Мужик, однако!

— Будешь Максом! — решает она. Почему Макс? Из каких глубин памяти всплыло странное, совсем не собачье имя? Кто поймет… Максимилиан! Как этот актер… как его? Шелл! Максимилиан Шелл! Незатейливо, но со вкусом.

— Пошли, Макс! — зовет она, и он бежит за ней на кухню. — Яйцо будешь? — спрашивает Жанна.

Пес кивает. Он голоден как собака. Он готов съесть все, даже кухонное полотенце!

Холодильник пуст по-прежнему, ничего не изменилось со вчерашнего дня. Жанна с сожалением вспоминает рассыпанные продукты — там, на свалке. Нужно было подобрать! Хотя… Она смотрит на Макса, который отвечает ей преданным взглядом. Хотя вряд ли там что-нибудь осталось. Спаситель! А ведь если бы не он, она вполне могла не проснуться, приходит ей в голову. Так ли это, нет ли — кто теперь может сказать? Собака святого Бернара, хмыкает она. Макс, мелкий и невыразительный, отрывисто вздыхает, напоминая о себе впавшей в транс хозяйке.

Она варит ему два яйца, он проглатывает их горячими. Пошарив, она находит голубцы в жестянке, неизвестно каким чином оказавшейся в буфете. Голод не тетка, сойдут и они. Она с отвращением ест голубец, отдающий хлоркой, и рассматривает большой нож с зазубренным лезвием, лежащий перед ней. Берет его в руки, пробует пальцем острие. Со стуком вонзает нож в стол, смотрит на неглубокую ямку в пластике.

Посидев, бредет в прихожую, комкает белый испорченный плащ, сует в полиэтиленовый пакет и прислоняет его к двери. Выбросить и забыть…

Я убью его! Этим ножом с зазубренным лезвием и мухой в натуральную величину рано или поздно, под старость или в расцвете сил. Найду и убью. Я не убийца, я гуманный человек, не брошу его умирать. Я просто его убью. Сразу.

Я найду его рано или поздно, под старость или в расцвете сил. Я помню три буквы на капоте его большой черной машины. Черная машина, три буквы, седая голова. Чего еще? Более чем достаточно. Еще красный шарик-фонарик на нитке, болтается на стекле туда-сюда.

Я встречу его на улице, в подъезде, в лифте, пойду следом и убью. И рука не дрогнет! Око за око, зуб за зуб. Не буду ждать до Страшного суда, когда каждому воздастся. Божья мельница мелет медленно, человеческий суд рядится быстрее. Я буду судьей и палачом. Он — вчера, я — завтра. Хочу увидеть его лицо и глаза. Хочу упиться его испугом, пониманием того, что сейчас произойдет.

У него в том районе офис, дом, гараж. Или, или, или. Он попал туда неслучайно. Оттуда и начнем. Торопиться некуда, сначала нужно все обдумать, я это умею — думать и планировать, недаром ведущий менеджер. Я его вычислю и закажу. Поставлю на счетчик. До конца отпуска полно времени. А если не хватит, тоже не беда, добавим.

Жанна не заметила, как доела голубцы. Ну и гадость! Гастроном внизу работает до часу ночи. Когда стемнеет, нужно будет выйти. Намазаться и не забыть черные очки. Хлеб, масло, молоко, сыр. Мясо. Побольше — раз в доме появился мужик. А когда сойдут синяки — на охоту за зверем. Побежит он на ловца, никуда не денется. Ни-ку-да.

Стемнело. Она уселась перед зеркалом, разложила рядом кисточки и тюбики, внимательно рассмотрела изувеченное лицо. И стала наносить краску. Синюю, серую, беж, малину — пока не скрылись царапины и синяки. На руки — перчатки. Брюки и свитер с длинными рукавами. Черные очки. Маскировка готова.

Она шла в супермаркет, но ноги сами понесли ее туда, на остановку. Сейчас там было пусто. Кто-то одинокий сидел на скамейке. Она поискала глазами место, где стояла вчера. Никаких следов происшествия — ни поломанных кустов, ни разбитого киоска. Она упала, наверное, собрались люди, кто-то закричал, чтобы вызвали «Скорую». А он растолкал всех, кивнул парню рядом — помоги, мол, мужик, и увез ее на глазах всего честного народа. Собирался в больницу, а потом передумал, или с самого начала знал, что сделает?

Пронзительное чувство унижения, протест и возмущение притупились. Жанна смотрит на место, где упала вчера, шарит взглядом по асфальту, словно надеется увидеть нечто, что прояснит… объяснит хоть что-нибудь. Ничего. Пусто. Может, расспросить людей? Там были девочки-студентки, они не могли не запомнить… Колледж рядом. По недолгом раздумье она отметает эту мысль. Не стоит оставлять следов. Никаких свидетелей, никаких вопросов. Ничего, что навело бы на мысль о ней… потом, когда она убьет его. Она хмыкнула — если Бог позволит ей убить седого… значит, он не против. Позволил, выдал.

А если у седого семья, дети… воззвал смиренно голос разума. Замолчи! Ничего не хочу знать! Нас только двое — он и я. Даже не хочу знать, как его зовут. Если его не убью, я не смогу жить дальше.

Оглушив себя стаканом коньяка, Жанна беспокойно спит. Ей снится тоскливый бесконечный сон…

…И началась охота. Жанна неспешно гуляет по городу, высматривая черную машину с логотипом: синие и белые треугольники и буквы «BMW». Черных джипов «BMW» в городе, оказывается, совсем мало. За три дня ей не попался ни один. Через плечо висит нарядная бирюзовая сумка, в ней — твердый мясницкий нож. Время от времени Жанна опускает в сумку руку, нащупывает нож, холодные его зазубрины и муху в натуральную величину.

Проходит неделя, вторая. Она как заведенная кружит по городу. В шесть утра выводит Макса, кормит, варит себе кофе. И уходит как на дежурство. Макс уже вполне освоился, привык к ошейнику и поводку. Ждет ее возвращения в прихожей — заслышав, начинает скулить. Радуется, облизывает руки, хвост — ходуном. Бежит на кухню к своей миске. Она падает на табурет. Колено словно налито свинцом. Еще один пустой день.

Жанна похудела — диет не нужно, осунулась, щеки ввалились. Она подолгу смотрит на себя в зеркало — и не узнает. Чужая женщина глядит на нее из зеркала. Он меня убил, думает она. Он убил, но я не умерла. Или все-таки умерла? Кто я теперь? Звонит мама, звонит рыдающая Ирка, даже тетя Соня. Звонят с работы. Маме она отвечает, она из той жизни, где Жанна была еще жива. Мама тянет ее на выставку, в парк, в кино, она всегда была непоседой. Жанна испытывает пронзительное чувство любви к маме, любовь, сожаление и как бы удаленность — мать осталась здесь, а она, Жанна, — ушла за грань и бредет теперь в никуда. К светлой цели. Не смогу жить, думает она, стискивая кулаки. Жить, высматривая его в толпе…

Ирке, тете Соне и коллегам с работы она попросту не отвечает. Жанна слушает Иркины вопли на автоответчике, и ничто в ней не вздрагивает. «Ты была права, — рыдает Ирка по десять раз на дню, — он подонок! Он свалил в Непал, а ведь обещал в Эмираты! Жанка, ты где? Жанночка! И мобильник не отвечает! Обиделась? Мне хреново! Если бы ты только знала, как мне хреново! Жить не хочется! Нажрусь таблеток, пусть знает, засранец! Эй, ты где?»

С работы просят перезвонить, не могут найти файл. Они никогда не могут. Жанна и не думает перезванивать — все это так далеко, так мелко, не нужно! На что тратится жизнь…

Еще неделя. Пусто. Через пять дней заканчивается отпуск. Жанна полна решимости, ненависть клокочет в ней, в мозгу крутится навязчивая картинка — он оглядывается по сторонам и выбрасывает ее из машины. Она в своем белом плаще падает в грязь и мусор. С разбитым, окровавленным лицом, с изувеченными руками. Следом он выбрасывает пакет с продуктами и белую с золотым ключиком на цепочке сумочку. Осматривает сиденье — нет ли крови. Достает тряпку…

Снова внимательно оглядывается и уезжает. А она остается подыхать… Картинка крутится с назойливостью рекламного клипа. И все время новые подробности — вот он нагнулся, заглянул ей в лицо… Вот он оглянулся — острый взгляд, сжатые губы… Страшные глаза… Серые. Или желтые. Или черные. Пригладил седые волосы… Посмотрел на руки… Достал носовой платок, вытер лицо и руки. Взглянул на нее? Подумал… что? Или ни разу не взглянул? И ни о чем не подумал? Ей хочется кричать…

— С чего бы ты начал розыск человека? — спросил Шибаев Алика, когда они уселись ужинать. — В большом городе.

Сегодня дежурным по камбузу был Дрючин — адвокат по бракоразводным делам, как мы уже знаем, друг и сожитель частного детектива Александра Шибаева. Сожитель в том смысле, что, пребывая временно в статусе холостяка, он оставался ночевать у Ши-Бона — ленился ехать домой, да и веселее вдвоем. С этой точки зрения Алик приветствовал развод друга, хотя не одобрял. Кроме того, он побаивался экс-половины Шибаева Веры, которая его не жаловала и не скрывала этого. Хотя и уважал. «Уж очень она у тебя… правильная, аж страшно!» — говорил он Шибаеву, выбирая самые нейтральные выражения, щадя его чувства. Он так и не поверил до конца, что Александр переступил через развод, ни о чем не жалеет, и с чистой совестью… насколько это возможно в его ситуации… гм… не обремененный грузом воспоминаний и сожалений, устремился в новую жизнь и окунулся с головой в работу частного сыщика, ненавидимую от всей души за мелочность и неглобальность задач. В свое время они даже поссорились, когда Алик, литературно и ораторски одаренный, как все адвокаты, составляя объявление об услугах частного детектива, упомянул в их числе «установление супружеской неверности». Шибаев тогда схватил хлипкого Алика за грудки и прошипел:

— Никогда, слышишь, никогда! Шестерить, шпионить — ни-ког-да! Понял?

Алик хладнокровно стряхнул с себя руки друга и процедил:

— Таковы правила игры, Сэм. — Валяя дурака, притворяясь крутыми ковбоями, они называли друг друга Сэм и Билл, или Эл и Джек, или еще как-нибудь в масть, хотя Шибаев и считал, что с фамилией «Дрючин» кличка без надобности. — Бабки не пахнут! Установление супружеской неверности такой же бизнес, как и всякий другой. Так что попрошу!

Шибаев смирился — а куда денешься? Не каждый день обламываются командировки в Америку[2], не каждый день человеку фартит. После его нью-йоркской поездки прошло полтора года, и надежда, что его услуги серьезного сыскаря понадобятся снова, растаяли без следа. Почти растаяли — известно, что надежда умирает последней. Он был как волк, которому приходится питаться падалью или травой, чтобы не помереть с голоду. Он сам, своими руками, поставил крест на собственной карьере, проколовшись на… не хочется и вспоминать! И теперь до конца жизни пробираться ему сомнительными кривыми дорожками мелкого соглядатая и шестерки. Права была бывшая, упрекавшая его за никчемность…

Татьяна шла по городу, испытывая волнение и радость. Два года, целых два года — и столько перемен. Новые магазины, шикарные витрины, роскошно одетые манекены. Жизнь в городе продолжалась, а ее жизнь стояла на месте. Она останавливалась у каждой витрины, рассматривала с удовольствием одежду, сознавая, что сама одета плохо и бедно. Цены… конечно! Но если найти работу… Она вдруг с особенной остротой поняла, как соскучилась по всему этому! Как хотелось ей вернуться, как она скучала… Марина сказала, иди поживи, теперь ты можешь выбирать. Татьяна чувствовала, что уже выбрала. Небогатая Маринина хата, Городище… старое, в лесу, жизнь без магазинов и электричества, без кино, кафешек, красивых шмоток — все это отодвинулось, казалось временным и чужим.

…Марина повела ее в лес. Не в Городище, а «на Городище» — тоже странность. Татьяна ожидала увидеть руины, остатки крепостных стен, но ничего этого не было и в помине. Были поляна и лес вокруг. И несколько замшелых валунов по периметру. А вокруг — белые березы и осины, лещина с молодыми, еще зелеными, гроздьями орехов, благоухающие соцветия бузины. И колодец посередине, едва заметный, сложенный из дикого камня, «придавленный» временем, мелкий, без видимого дна — оттуда поднимались мощные стрелы дудника. От него пахнуло на Татьяну такой седой стариной, что захлебнулось сердце, и она остановилась, переводя дыхание.

В колодце не было воды, и Марина объяснила, что он высох — источник ушел. А может, и не было его вовсе. Чуток в стороне есть еще один, и там могла быть вода. Только в одном. А второй… сухой. Зачем, не поняла Татьяна. Зачем нужен сухой колодец?

— Колодец — ход в другой мир, — объяснила Марина.

— Куда? — не поняла она.

— Колодец — это связь, вход, понимаешь? И жертвы ему приносят — бросают мак, деньги, соль. Обмывают младенцев водой из него, особенно на праздники — от судорог, кланяются, просят здоровья, удачи и защиты от нечистой силы. На Троицу обкладывают татарским зельем и обливаются водой в полнолуние. Вода в полнолуние имеет большую силу.

— Как я… тогда?

— Как ты.

— А сухой?

— Сухой тоже.

— Но зачем?

— А где, по-твоему, копают колодец? — спросила Марина.

— Ну… где источник.

— Да, где источник. А сухой — для дождевой воды. Чтобы собирать ее. В ней своя сила.

— Так колодец — это магия? Если вокруг него совершают обряды…

Марина пожимает плечами:

— Все, что человек не понимает, магия. Травы — магия. Полнолуние — тоже магия. А ты знаешь, что если собрать травы на Ивана Купалу, то они крепче действуют? Чем не магия? Да и старые обжитые места, вроде нашего Городища, тоже магия. Ты спрашивала, если заболеет кто, куда бежать? Так вот, скажу тебе, что не болеют здесь, поняла? Катя сестру привезла, эпилепсия у нее, припадки были частые, разбивала в кровь голову, а у нас не было ни одного. Оришка старая ни разу не посещала врача, все на травах да на воде местной. До девяноста двух дожила в трезвой памяти и крепости духа. Знаешь, я иногда думаю, что время у нас стоит… как стало тыщи лет назад, так и не продолжается больше. Вроде шара или пузыря. Или кармана. Ученые, что приезжали, говорили, тут карстовые карманы под землей. У нас гора есть невысокая, из громадных валунов составлена — сходим потом, покажу, — их ледником пригнало, пещеры там и, говорят, еще бездонные шахты — карманы. Еще говорят, что люди там прятались от татар. Правда ли, нет ли… никому то не ведомо. Если бы спуститься и посмотреть, но лучше ничего не трогать, да и некому.

У нас течение жизни другое. Электричество провели лет пятьдесят назад, да все перебои были, все выбивало, пока совсем не пропало. Не нужно оно тут. Природа протестует, не хочет насилия — в городе ее обуздали, а здесь она хозяйка. Часы вот тоже останавливаются.

Ты говорила, а что, если война… как мы? Так было ж воен немерено, орды приходили, да и гинули, а Городище оставалось нетронутым. Тут и курорт хотел строить один богатей, привозил ученых, якобы источники у нас целебные и вода в речке тоже — родники со дна бьют, анализы брали, жили чуть не месяц — каждый день гулянки, водка, блуд.

— И что?

— Плохо кончилось. Самый главный исчез без следа, а остальные собрались в одночасье и съехали. И с тех пор никого не было. Шесть лет уже. Да и с профессором беда случилась, я тебе говорила.

— Как он исчез?

— Кто ж знает как. Тут топи есть, кто не знает, лучше не соваться. Не дай бог, провалишься. А может, кто из своих прибил — женщину не поделили, или еще чего. Лес все скроет.

Марина смолкла. Наступила пауза. Тишина стояла удивительная, только лес негромко шумел…

— Положи руку на камень, — сказала вдруг Марина. — Вот сюда. — Она показала на край замшелого грубо обработанного камня в стене колодца. — И закрой глаза. Слушай!

Татьяна послушно положила руку на теплый шершавый булыжник, закрыла глаза.

Негромкое пошумливание леса стало чуть громче, словно проявилось. Жужжали насекомые. Оглушительно пахли цветы бузины. Татьяне казалось, что камень под ее ладонью слегка пульсирует. Как живой.

— Повторяй за мной, — говорит Марина. — Прошу покоя. Говори!

— Прошу покоя, — покорно повторяет Татьяна.

— Каюсь в грехах вольных и невольных…

— Каюсь в грехах вольных и невольных…

Она повторяет, испытывая странное чувство оторопи, игры, действа «понарошку». Камень под ладонью бьется, как живой. «Язычество какое-то!» — думает она и послушно повторяет.

— Защити и спаси… — негромко, нараспев выговаривает Марина.

— Защити и спаси… — нараспев, невольно следуя ее интонациям, повторяет Татьяна.

— Теперь брось что-нибудь, — говорит Марина. — Вроде как подарок.

— Бросить? У меня ничего нет!

— Подумай.

Татьяна нерешительно расстегивает золотую цепочку с голубым камешком, медлит секунду-другую — жалко, — и бросает в колодец. Цепочка с легким шелестом проваливается сквозь толстые стебли и листья дудника…

Марина смеется дробно.

— Теперь связана цепью и золотом, причастилась! Не жалей, не убудет.

…Они собирают травы. Марина рассказывает о каждой. Потом ведет Татьяну на земляничную поляну, красную от ягод и белую от мелких цветов. Татьяна замирает от невиданной красоты.

В эту ночь и последующие ночи она спит спокойно, ей ничего не снится…

Жанна шла на разведку, сжимая в руке бумажку с адресом. Сыскарь не подвел, справился на удивление быстро и ни о чем не спросил. Протянул листок с адресом, сунул какой-то квиток, где она расписалась — изобразила нечитаемую закорючку. Ее трясло, она держалась из последних сил — сыскарь хоть и не производил впечатления мощного интеллекта, тем не менее мог что-то заподозрить. Спокойно, спокойно… прощаемся, благодарим и — вон! Теперь к машине, запаркованной за два квартала для конспирации. Усевшись за руль, она закрывает глаза. Ей хочется броситься на пол, забиться в истерике, колотя пятками в резиновый коврик, и закричать от злобной радости…

…Она идет по его адресу, он живет на противоположном конце города в парковой зоне. Идет пешком, растягивая удовольствие — последние минуты перед… штурмом. Улыбается. С трудом сдерживает смех. Чувствует себя счастливой впервые за последнее время.

И вдруг… за два квартала до нужной улицы она натыкается на черный джип с синими и белыми треугольниками на капоте! Несмотря на страстное ожидание — неожиданно. Машина стоит на светофоре, а за рулем — седой убийца. Лица не рассмотреть, но это неважно. Она знает, что это он. Она провожает взглядом черный «BMW», отмечает переулок, куда он свернул. Номер врезался в память навсегда. Жанна громко смеется. Сует руку в сумку, нащупывает нож — зазубрины колют пальцы. От радости начинает кружиться голова, и она присаживается на первую попавшуюся скамейку. Закрывает глаза. Облегчение, усталость — ей страшно хочется спать. Ей хочется улечься прямо здесь и уснуть. Зверь попал в капкан. Почти попал. Все!

…Она уже знает, где он живет. Знает дом, подъезд, этаж. Она проехала с ним в лифте, он вышел на четвертом. Крупный, холеный, с седыми волосами, лет пятидесяти. Козырный, с запахом приятного парфюма. Она стоит рядом с ним, нагнув голову — нельзя, чтобы он ее узнал. Не время. Она с трудом сдерживает дрожь, сцепляет зубы. Сует руку в сумку и нащупывает нож. Сжимает так, что больно пальцам, едва не вскрикивает. Скользит взглядом по его груди, животу — примеривается. Она уже решила, что ударит в живот. Потом в грудь и снова в живот. После чего — нож в полиэтиленовый мешок и… Нож она выбросит с моста прямо в пакете. Или нет, не так — нужно вытряхнуть его из мешка… пусть вода смоет отпечатки! В квартире она осмотрит одежду, а лучше — выбросит, причем подальше от дома. В тот же день. Или ночью.

И тут он выходит из кабины, приветливо кивнув, а она остается.

…Она лежит в теплой воде, думает. Макс сидит на коврике рядом. Он как императорский пес, которому позволено присутствовать на церемонии царственного омовения. Он поправился, шерсть лоснится. Солидный ошейник придает ему шарма. В нем уже не узнать бродяжку со свалки. И манеры изменились — он перестал бояться. Не скулит больше, привык оставаться один в пустой квартире. На морде — интеллект, ясность в рыжих глазах. И ни разу ничего себе не позволил! Терпит, мучается, но ни-ни! Не всякий человек выдержит. В собаке больше благородства, чем в людях, думает она.

Говорят, врагов нужно прощать. И ставить за них свечку. Она идет в церковь поставить свечку за своего врага. Одну теперь, другую потом. Одну за живого, другую за мертвого. Надо прощать. Она покупает тонкую коричневую свечу, затепляет ее от горящей и втыкает в мелкий белый песок. Ритуал прощения врага, часть первая. Некоторые свечи горят, огоньки трепещут на легком сквозняке. Другие погасли. В храме прохладно, тихо и сумрачно. Мягко мерцают серебряные оклады, везде цветы. Пахнет увядшей зеленью и ладаном. Она садится на скамейку около церкви. Ей кажется, она подключила к своей охоте какие-то силы, спросила разрешения, получила «добро». Все путем.

Это произойдет в предпоследний день. Последний она отведет на отдых, потом — на работу. Или через неделю. Или через месяц. Неважно. А потом можно будет смотаться в Испанию. Снять стресс.

Она изучила график его жизни. Видела его жену с ребенком, с любопытством рассмотрела ее лицо. Молодая, тонкая, никакая. Ее удивляет ребенок, в Жаннино понятие высшей справедливости не входит наличие ребенка. Но он ничего не меняет. Седой ласкает чадо руками, которыми выбросил ее из машины. Она удерживает приступ тошноты.

В восемь утра он выходит из подъезда. Машина стоит во дворе. В пять вечера возвращается. Двор пуст. Дети на каникулах. Не видно даже старух на скамейке у подъезда — горячая пора, дачи. Она зайдет за ним в лифт и… Нет, сначала посмотрит ему в глаза! А потом… Он должен ее узнать! Не может не узнать!

Она сидит на детской площадке. На коленях бирюзовая сумка. В сумке нож. Рука стискивает его. Она спокойна. Каменно спокойна. Только пересыхают губы, и Жанна поминутно облизывает их. Вокруг ни души.

Без десяти пять. Без пяти. Без трех. Без одной. Черный джип въезжает во двор. Она идет к подъезду, седой замешкался у машины, и Жанна делает вид, что поправляет туфлю. Ждет его. Он достает из машины ребенка и идет к подъезду. Мальчик — крупный, в красном костюмчике. Он кивает ей, как доброй знакомой. Они заходят в лифт. Седой нажимает кнопку четвертого, она — пятого. Ей кажется, что время остановилось и вокруг нее густой липкий сироп.

Ее трясет. Рука в сумке сжимает нож. Она смотрит на его грудь, высматривая место… на живот… сглатывает. Слабость в коленках. Она прислоняется спиной к стенке лифта, чтобы не упасть, чувствует его запах и запах ребенка…

Седой выходит на четвертом, кивнув на прощание. Он ее не узнал. Она кивает в ответ. Не выходя на пятом, нажимает кнопку первого этажа. Вылетает из кабинки, ныряет в темный закуток, где ее стошнило.

Дома она допивает коньяк, аккуратно кладет пустую бутылку в мусорный бачок. Макс, деликатный и терпеливый, напоминает о себе легким вздохом. В глазах его сочувствие и любовь. Она тупо смотрит на пса. Внутри пусто, в голове тоже, от выпитого коньяка поднялась горячая волна в желудке. Она собиралась ударить седого в живот. Жанна кладет руку себе на живот. Если бы не мальчик…

Макс вздыхает с тихим подвывом. Он голоден, но терпелив. В холодильнике единственное сиротливое яйцо. Она достает его. Макс знает, что это для него. Он ждет. Вода закипает, и Жанна бросает в кастрюльку яйцо. Оно разбивается, и белые сопли повисают экзотическими пауками. Больше в холодильнике ничего нет. Она не помнит, кормила ли Макса утром. Она смотрит на него вопросительно. Он снова вздыхает. Кажется, не кормила. Садюга. Она помнит, что пила кофе. Часы показывают семь. Голод — как удар под дых.

Она берет поводок. Макс подставляет шею. Они идут в гастроном. Она не уверена, что щенку можно туда, но таблички «Собакам вход воспрещен» нет, и они входят. Макс впервые в магазине. Он робеет, уменьшился в размерах, идет на полшага сзади, чинно подталкивая боком ее ногу.

Тележка полна, но Жанна не может остановиться. Гребет, гребет все подряд — хлеб, мясо, рыбу, яйца, молоко. От запахов еды мутится в голове. Сок, овсянка, сыр, маслины. Ветчина, паштет. Застывает перед трюфельным тортом, протягивает руку, берет. Шампанское. Водка. Ликер.

Хватит!!

Водку, ликер, сок — в высокий стакан. «Пойло», — кокетничая, любил говорить бывший муж, сноб, эстет и зануда. Влюбился и ушел. Господи, как больно! Она выпивает пойло залпом. И начинает хватать с тарелок хлеб и мясо. Давится, запивает водкой, ликером, соком. Кашляет, разрывая горло, глотает непрожеванные куски. Наконец утирает рот рукой. Салфетка лежит рядом, но она предпочла руку. Так выразительнее. Так она чувствует. Ела тоже руками. Она кладет ладонь на живот, чувствует, как он раздулся. Теперь — чай в тяжелой керамической кружке и кусок торта. Кусман! И Максу. Пес деликатно ест торт. На его морде школяра-отличника — шоколад. Он деликатно облизывается. Блестят рыжие усы. Она чувствует такую любовь к нему, что начинает плакать. Откусывает здоровенные куски, жует и плачет.

Взрывается телефон. Ирка в истерике — ей сообщили, с кем ее бойфренд дунул в Непал! С этой дрянью! На что польстился! А она, дура, подарила ему кинокамеру, и теперь он с ее кинокамерой в Непале! А обещал с ней в Египет! Два года жизни псу под хвост! Два года!!

Жанна вдруг начинает смеяться. Подготовительная фаза закончена. Она собрала информацию. Она его вычислила. Теперь главное — ударить!

…Впервые за много дней Жанна спит спокойно. Ей снится залитая солнцем лесная поляна, она в белом до пят платье кружится, разбросав руки, запрокинув голову… А потом — новая картинка. Маленькая темная комната, тусклый свет. Их двое. Она бьет его ножом в живот, лезвие натыкается на твердое, она давит изо всех сил… фонтан крови, она кричит, бросает нож… теплая струя в лицо!

Она проснулась от собственного крика. Рывком села, с силой провела ладоням по лицу…

Прием, парти, раут, корпоратив. Междусобойчик в честь китайских партнеров, пары улыбчивых, похожих друг на друга, как близнецы, функционеров шанхайского предприятия «Электроника-импорт» в безупречных костюмах, галстуках-бабочках и тонированных очках, за которыми прячутся узкие и непостижимые азиатские глаза.

Для мероприятия снят, как обычно, банкетный зал ресторана «Желтый павлин». Мило, скромно, по-домашнему. Фуршет, сверкающий бар, украшение заведения — бармен Эрик Гунн, тощий и стремительный, похожий на молодую щучку и немного на актера Эдриана Броуди в рекламе лосьона для бритья. В смокинге. Вдоль стены расставлены маленькие столики с креслами — для консерваторов, тех, кто привык прочно сидеть. На них живые цветы — голубые и синие ирисы в узких цилиндрических вазах. Горят хрустальные люстры. Окно во всю стену закрыто кремовыми драпри, что добавляет уюта. Четыре девушки-официантки в коротких черных платьицах и кружевных передничках снуют между гостей, предлагают шампанское и легкие закуски. Менеджер ресторана в черном костюме со скорбным лицом распорядителя на похоронах окидывает орлиным взором сцену.

К нему подходит клиент — директор фирмы господин Плотников, крупный представительный мужчина с повадками хозяина, — необходимо утрясти «вопросы». Его бесцветная половина стоит рядом с отсутствующим видом, вечернее платье сидит на ней, как седло на корове, по ядовитому выражению секретарши Алисы. Неторопливо вращаются вокруг инженеры, специалисты из сборки и сбыта, приглашенные гости — люди из мэрии и городской администрации. Жены и подруги фланируют по залу, оживленно приветствуя знакомых, смеясь и обнимаясь.

Китайские партнеры-близнецы вежливо улыбаются и в унисон кивают. В руках у них — полные бокалы с шампанским и крохотные тарелочки с крекерами и кубиками сыра. Они не едят и не пьют, узкие глаза не видны за тонированными стеклами, приклеенные улыбки, крупные, очень белые зубы — они неотличимы и похожи на роботов. Их чужеродность бросается в глаза. Они как бы над толпой.

Сдержанный гул голосов, черные костюмы мужчин, вечерние платья женщин. Жена хозяина — ее зовут Кира, — безучастно стоит рядом с мужем.

— Улыбнись! — говорит он. — Мне твоя постная рожа… во где!

— Пора Володечку укладывать, — отвечает Кира. — Если ты не против, я пойду.

— Попробуй только! Лариска уложит. А мы сейчас подойдем к китайцам, и ты с ними поговоришь по-английски, поняла?

— Зачем по-английски? Они же говорят по-русски.

— Только один говорит. Расспросишь о семье, расскажешь про себя, поняла? Ни одна сволочь здесь не говорит по-английски, так что придется поработать. — Он ухмыльнулся. — Для представительства.

Они подходят к гостям. Секретарша Алиса насмешливо смотрит вслед и говорит подружке:

— Какого черта он ее сюда притащил? Не понимаю! Типичная курица!

Подружка ухмыляется:

— Ревнуешь?

— Было бы к кому! — бросает Алиса. Чувствуется, что она задета.

— Она — жена… — Фраза повисает в воздухе.

Алиса презрительно пожимает плечами.

Легкая музыка — вальсы Штрауса, голоса громче, скользят молоденькие официантки с подносами…

Кира беседует с китайцами, на лице ее вымученная улыбка. Тот, что объясняется только по-английски, отвечает ей, кланяется и улыбается. Второй внимательно слушает. Оба бесстрастны, с застывшими лицами и приклеенными улыбками. Их бокалы полны, крошечные бутерброды на бумажных тарелках не тронуты. Ее английский далеко не безупречен — курсов языка недостаточно, закончила когда-то, хотела поступать в иняз, да не вышло. Кроме того, сказывается отсутствие практики…

На пороге появляется новый гость, молодой человек странного вида. С длинными волосами, в бесформенном свитере и джинсах. Он останавливает официантку, берет с подноса тарелку с крошечными бутербродами и высокий бокал с минеральной водой. Пристроив тарелку на столике, где сидят двое — мужчина и женщина, — парень ест, запивая водой. Двое смотрят на него с удивлением. Женщина пододвигает поближе к себе серебряную вечернюю сумочку.

Хозяин извиняется перед гостями, отводит жену в сторону, спрашивает резко:

— Откуда он здесь взялся?

— Я пригласила, — отвечает Кира.

— Зачем?

— Пусть хотя бы поест, — говорит она примирительно. Это неправда, или, вернее, не вся правда. Она пригласила Игоря, чтобы представить его гостям, а потом… как получится. Он позовет их в мастерскую, попытается продать что-то из своих картин… азиаты охотно покупают наших художников. Ренский, местная знаменитость, продал несколько полотен японцам. А Игорю не везет, его картин никто не покупает. Муж не жалует своего брата за разгильдяйство, считает его бездельником. Однажды взял Игоря к себе на какую-то мелкую должность, пытался сделать из него человека — Игорь отработал полтора дня и сбежал, сказав, что скорее подохнет с голоду, чем будет вкалывать в четырех стенах — ему нужна воля. Кира подкидывает ему на жизнь сколько может урвать из семейного бюджета, чтобы не бросалось в глаза, стараясь не думать, что будет, если узнает муж. Игорь похудел, наверное, и правда голодает. Потрепанный свитер, старые башмаки, зарос жесткой щетиной… седина пробилась на висках. Он единственный, кто ее понимает… Бедный Игорь!

— Скажи, пусть убирается немедленно! — В сдавленном голосе мужа звучит бешенство. — Я вызову охрану. Дура!

Алиса с удовольствием наблюдает эту сцену. Кира оставляет мужа, пробирается сквозь толпу к Игорю.

— Что, Кирюша, получила на орехи? — спрашивает с набитым ртом деверь. — Хорошая закусь! Знаешь, мы ведь раньше думали в простоте, что китайцы едят один рис. А оказывается, не один. Тут девочка разносит что-то офигенное в апельсиновом соусе, с зернышками! Я уже тазик схарчил, сейчас запью водичкой — и нах хауз!

— Идем, Игорек, я познакомлю тебя с китайцами, — предлагает Кира.

— Не боишься?

— Нет, — отвечает она кратко. — Я уйду от него, Игорек, мне уже все равно. Он хочет отдать Володю…

— Куда отдать? — Игорь перестает жевать.

— В интернат для детей с психическими отклонениями. Говорит, что сыну нужны другие условия, врачи, воспитатели. А я его только порчу… — Голос изменяет ей, и она жестко всхлипывает.

— Ублюдок! Я убью его, Кирюша, честное слово! — Игорь сжимает кулаки.

— Не болтай, — одергивает его она. — Вон, ушей полно. Ничего… как-нибудь. Нужен адвокат, не знаешь подходящего? Нам надо много денег, Игорек. Мне рассказывали про клинику в Германии…

— Поищем. Хотя убить легче и дешевле. Я бы взялся, честное слово!

Он хмыкает, наблюдая за передвижениями брата по залу, его наигранным гостеприимством, фамильярным похлопываниям по спине городского начальства, ему здесь нечем дышать — запахи еды, парфюма, алкоголя смешались в отвратительный коктейль, ему кажется, он чувствует запах денег — засаленных грязных купюр, побывавших в сотнях жадных рук. Люди чистогана! Люди? Уроды! Лицо у Николая красное — уже принял на грудь, вон, обнял девчонку-официантку, козел… ни одной юбки не пропустит.

Игорь всегда плевал на отношение к нему окружающих, он всегда был белой вороной и жил по своим правилам, и сейчас уже жалеет, что поддался на уговоры Киры. Она — хорошая, но не понимает его, считает, что он неудачник… Это еще как посмотреть! Просто шкала у них разная. А Володька… племянник, ну и что, что до сих пор не сказал ни слова? Он, Игорь, тоже до пяти лет не говорил. И к логопеду водили, и по бабкам… Одна так и сказала: «Оставьте дите в покое, он может, только не хочет. Нехай, дайте волю!» И оказалась права… тысячу раз права. Умная попалась — сразу почуяла, что для него главное — воля. Он до сих пор помнит ее сморщенное лицо, внимательный взгляд, сухие темные руки… как она погладила его по голове, задержала ладонь на макушке…

— Знаешь, Кирюша, я пойду, пожалуй, — говорит Игорь. — И лопать чего-то расхотелось. Отвык я от людей, муторно тут. Ни одного лица, все гоголевские хари — смотри, как жрут! Предаются гортанобесию, как говорил один мой дружок, бывший служитель культа, ныне покойный, увы. Ты одна… моя красавица — здесь живая. Остальные — зомби. Прямо кладбище.

— Нет! — говорит Кира твердо, пропуская мимо ушей слова деверя. Она уже привыкла к тому, что Игорь… как бы это помягче выразиться… необычный или, проще говоря, с приветом, и картины его в том же духе. Главное — душа, о чем мы часто забываем. А душа у него добрая, даже Володечка это понимает… — Я сейчас познакомлю тебя с китайцами, а ты пригласишь их к себе в мастерскую. Понял?

— Слушаюсь, господин генерал! — Игорь шутовски вытягивается и отдает честь. На них смотрят. Даже китайцы заинтересовались. Один наклонился к другому, что-то сказал, кивнул в сторону художника.

— Это брат господина Плотникова, — представляет Кира Игоря. — Известный художник.

Китайцы оживленно кивают, переглядываются. Художнику простительно быть слегка… неадекватным, слегка ку-ку. Кира не смотрит в сторону мужа, заранее сжимаясь при мысли о предстоящем наказании. Ну, ничего, даст бог…

Алиса презрительно морщится, наблюдая, как босс наклоняется к официантке, шепчет ей на ухо… предлагает встретиться, не иначе. Та отшатнулась, уронила поднос, и Плотников придержал ее за локоть. Охмуряет. А она, Алиса, пролетела как последняя дура! А ведь были планы, уже примеряла на себя роль жены босса, уже ходили к ней с подарками и просьбами обеспечить доступ к главному телу. Было, да сплыло. Алиса, чуткая к офисной погоде, чувствовала, что трон под ней зашатался.

Народ между тем становился все более раскрепощенным, кучковался по интересам, голоса зазвучали громче. Трое молодых людей уютно устроились справа от бара, где лицедействовал культовый бармен Эрик Гунн. Они живо обсуждали гостей, босса и предстоящий контракт с китайцами. Карлуша Ситков, менеджер по продажам, балагур и трепач, сделку не одобрял, потому как не любил китайцев в принципе. Главный инженер и заместитель хозяина Толя Ландис не имел ничего против, но побаивался, что китайцы пришлют своих работяг, не доверяя нашим сборщикам — а «на хрен они здесь нужны?». Третий в группе, программист Роман Шевченко, молчал и рассеянно слушал.

— Чего-то Алиска смурная, — заметил Ландис. — Я пошутил, а она как пантера — так и кинулась! Совсем распустилась деваха.

— У нее с боссом непонятки, — объяснил Карлуша, который считался первым сплетником в коллективе, хоть и пребывал почти все время в командировках. — Она крутила с Постниковым, он ее отодвинул, вот она и бесится. Но это между нами, вы ничего не слышали.

— Секрет Полишинеля, все и так знают, — ухмыльнулся Ландис. — Значит, Коля ее отодвинул… понятно.

— А у него есть семья? — спросил Роман Шевченко.

— У босса? Ты человек у нас новый и ничего не знаешь. Семья у него есть, но… как бы тебе это сказать, наш Коля любит женщин — он покосился на Карлушу, — вроде слабость у него такая и хобби, в семье проблемы. Кира, супруга, славная, но… после смерти первого ребенка даже смеяться перестала. Со вторым тоже не все слава богу, вот босс и отрывается на стороне. Он очень хотел детей, да и пора — в возрасте уже, при деньгах, а с детьми не везет. Вон она, Кира, рядом с китайцами, в черном, как монашка. Алиска, конечно, поярче будет, хоть и стерва.

— А нам, мужикам, стервы нравятся, — встрял Карлуша, — с ними весело.

— Да уж, весело…

— А кто это рядом с ней? Странная личность, — спросил Шевченко.

— Это брат хозяина, художник, говорят, талантливый, но с приветом. Смотри, как наворачивает с голодухи! Хозяин его не жалует. Позор семьи, бездельник, жалкий мазила. Кира его подкармливает, говорят, между ними что-то есть, но я не верю, уж очень вид у него не того-с… кто бы польстился! — хмыкнул Карлуша.

— Да ничего между ними нет, просто она его жалеет, — сказал Ландис.

— Насчет Алиски… откуда ты знаешь, что она с боссом? — спросил Роман.

— Все, кого интересует жизнь родного коллектива, знают. Тебе, как новичку в наших дебрях, простительно. А может, ты на нее запал? Мой тебе совет, держись от этой бабенки подальше.

Роман пожал плечами и промолчал, взгляд его был прикован к печальной фигуре жены хозяина.

Приятное общество, хорошая еда и напитки и общая расслабленность располагают к беседе, мягко переходящей в сплетни, домыслы и фантазии, — и это касается мужчин в той же степени, что и женщин. Голоса становятся громче, равно как и звон бокалов…

…Так получилось, что их троица, прощаясь после приема на улице, оказалась свидетелем того, как Плотников усадил жену в такси, с силой захлопнул дверь, а сам, сунув руки в карманы, бодро потрусил в сторону центра. Походка, плечи и спина его говорили о свободе и независимости и готовности предаться радостям жизни.

— Пошел по бабам, — заметил Ландис. — Значит, правда про Алиску! Интересно, что за фемина? Он говорил, что перед ним ни одна не устоит…

— Заткнись! — вдруг закричал Ситков, бросаясь на Ландиса. Тот проворно отступил, а Карл, резко развернувшись, побежал от них.

Роман Шевченко озадаченно спросил:

— Чего это с ним? Обиделся за босса?

— Старая история, — с удовольствием ответил Ландис. — Коля отбил у него жену, давно уже. Карлуша чуть с ума тогда не сошел.

— А сейчас что?

— А сейчас ничего. Шеф ее через полгода бросил, а Карлуша до сих пор бесится.

Кира выбралась из машины, достала сумку с продуктами. Обернулась и громко крикнула, уже открыв дверь в подъезд:

— Коля, не забудь забрать рубашки из химчистки! Квитанция у тебя в кармане.

Через полчаса она подошла к окну, поправила гардину и замерла, рассматривая пустой двор. Машина мужа по-прежнему стояла между бетонной оградой и деревянной решеткой, увитой плющом и отделяющей парковку от двора. Постояв немного, она отправилась в детскую, наклонилась над спящим сыном, потрогала губами его лобик…

Сбросила домашние туфли, сунула ноги в сандалии и открыла дверь. Неторопливо спустилась с четвертого этажа, вышла во двор. Постояла, замерев, и, решившись, пошла к машине…

— Ты уже видел сегодняшний «Курьер»? — прокричал Алик Дрючин с порога. Он пробежал по коридору, сшиб зимнее барахло с вешалки, споткнулся о кроссовки Шибаева и ворвался в комнату, потрясая газетой. — Она его все-таки замочила! Я же говорил! Я предупреждал! У меня нюх! С самого начала знал!

Частный сыщик Шибаев, лежавший на диване, «давя сачка», по выражению адвоката, в приступе ностальгии по несбывшемуся, лениво открыл глаза и спросил:

— Чего орешь? Кого замочила? О чем ты?

— Твоя клиентка! Вот! — Он ткнул ему газету. — Читай! — Сам стал рядом над душой и упер руки в боки, демонстрируя торжество по поводу собственной правоты.

Шибаев взял газету, пробежал жирно обведенную красным заметку «о жестоком убийстве предпринимателя Н. С. Плотникова, средь бела дня зверски зарезанного неизвестным в собственном автомобиле — джипе «BMW» последней модели, во дворе дома, где он жил. Тело покойного обнаружила жена, с удивлением заметив машину мужа в окно. Она ожидала, что он выйдет из салона, но муж все не выходил. Обеспокоенная, она спустилась вниз, заглянула внутрь «BMW» и с ужасом увидела окровавленного мужа, уже мертвого. Перепуганная женщина тут же вызвала полицию».

«В нашем городе стало опасно жить, — заканчивалась заметка. — Давно пора спросить, куда смотрят местные власти, полиция и лично мэр. Причем спросить по всей строгости общественной морали и закона!»

— Ну что? — Алик с трудом дождался, пока Александр прочитает заметку. — Что теперь скажешь?

— О чем?

— Как о чем? Об убийстве! Твоя клиентка…

— Не факт, что это она, — отозвался рассеянно Шибаев, рассматривая трещину на потолке. — Далеко не факт.

— Как это?! — взвился адвокат, задетый за живое. — А кто тогда?

— Да мало ли… желающих. У каждого отечественного предпринимателя есть круг добрых знакомых, которые с удовольствием бы его… дезавуировали. Сам знаешь.

— Не передергивай! — возмутился Алик. — От намерения до убийства — пропасть!

— Золотые слова. Слова не просто мужа, но адвоката. На том и будем стоять. Тем более откуда тебе известно, что моя клиентка собиралась его замочить? Во всяком случае, планами своими она со мной не делилась. А ты рассуждаешь, как обыватель на коммунальной кухне.

— Обыватель? На коммунальной кухне? — От возмущения Алик захлебнулся и долгую минуту с шумом втягивал в себя воздух. — Короче! Что ты собираешься предпринять?

— А что ты мне посоветуешь? Как адвокат?

— Позвони Астахову!

Капитан Астахов из убойного отдела был их старинным знакомым, они время от времени пересекались по делам и просто так, неофициально, для посиделок и трепа. Астахов приходил в компании своего друга, профессора философии, и посиделки, как правило, затягивались до утра. Нельзя сказать, что они были друзьями, но находить общий язык им, как правило, удавалось.

— Ладно, — согласился Шибаев на диво мирно. — И что ему сказать?

— Скажи, что приходила… — Алик запнулся, мирный тон приятеля вышиб его из седла. — Что приходила клиентка, попросила установить личность, как оказалось впоследствии, убитого Плотникова, и ты, как сознательный гражданин, информируешь. Ты должен, понимаешь? Ты должен…

— …как последняя сволочь настучать на клиентку, — перебил его Шибаев. — Пусть знает в другой раз, как обращаться к частным сыщикам. Так?

— Значит, ты собираешься ее прикрыть? — Алик упал на стул и дернул узел галстука.

— Ага, своим телом. Чего ты хочешь, Дрючин? Как я тебе ее найду? Она была в парике, в очках, я видел ее минут десять от силы! Может, она и вовсе не из нашего города.

— Вот и расскажи это Астахову, пусть у него голова болит!

— Хочешь, расскажи сам. Скажи, что ты с самого начала почувствовал неладное и предупреждал, а я, дурак без чуйки, не внял. Давай, втрави меня в историю, мало мне своего горя, так еще повесь на меня эту женщину и отрави жизнь заодно и ей.

— Но ты же понимаешь, если она невиновна…

— Дрючин, ты наивен, как трехлетний пацан. Ты можешь поручиться, что будут копать дальше, имея потенциального убийцу в руках? Тем более неизвестно, кто там реально замешан. — Он выразительно взглянул вверх. — Кстати, ты замечал, какие у нас на потолке трещины?

— Это ты мне скажи, будут или не будут, — буркнул адвокат. — Ты же у нас в ментах ходил. При чем тут трещины?

— Правильно понимаешь! — Шибаев поднялся с дивана. — Это я у нас в ментах ходил, клиентка моя, и решать буду я. Понял? Ты тут никаким боком, так что охолонись. Я пиво купил, будешь? И копченую рыбу. Только картошки начистить. Кто дежурный по камбузу? Можно и в мундирах. На потолке трещины, говорю, и нужно что-то делать, а то рухнет на голову.

Недовольный и разочарованный, Алик весь вечер бубнил о непроходимом упрямстве Шибаева, урезонивал, доказывал, пугал ответственностью — а что, если клиентка кого-нибудь еще замочит, а? Что тогда?

— Ты же адвокат, а не прокурор, Дрючин, — в свою очередь оборонялся Шибаев, не очень, впрочем, активно — скорее поддразнивая Алика. — Почему ты так уверен, что это она? А презумпция невиновности? Из кодекса… как его? Хаммурапи!

Кончилось тем, что расстроенный Алик достал из портфеля бутылку подаренной благодарным клиентом элитной водки, и они накатили под пиво.

— И все-таки… ты… э-ээ-э… не п-прав, — подвел итог ужину Алик. — У меня п-предчувствие… а как ты знаешь… оно у меня… У м-меня нос… то есть… нюх!

— Причем длинный, — заметил Шибаев. — Всюду лезет.

— Кто длинный? — не понял Алик.

Дождь так и не перестал. После полудня накатили ранние сумерки — казалось, лето закончилось, не достигнув середины, и уступило место осени. С половины шестого вечера Шибаев, сунув руки в карманы плаща, околачивался у старинного здания с разноцветными изразцами, где располагался банк «Отечество», в незапамятные времена — Крестьянский. Здесь трудилась его таинственная клиентка Жанна Леонидовна Ильинская, к которой у него было несколько вопросов, несмотря на почти вырванное Аликом Дрючиным у Шибаева обещание сообщить о клиентке «куда надо» — тем самым помогая следствию в раскрытии убийства Плотникова — и потом устраниться.

В семь Ильинской еще не было. Хоронясь под массивным козырьком здания, изображая прохожего, захваченного грозой, и чертыхаясь, Шибаев рассматривал вывеску банка, изученную до последней точки, мокрый тротуар, витрины на противоположной стороне улицы. Витрины в раннем сумеречном свете выглядели таинственно и напоминали аквариумы. Зажглись сиреневые уличные фонари, от них потянулись по асфальту трепетные дорожки. Ему пришло в голову, что Жанна могла быть на машине — парковка располагается во внутреннем дворе банка, — а потому давно уехала. Мысль о том, что он пропустил ее машину, оптимизма не добавила.

Он едва успел отвернуться, заслышав скрип отворяемой двери весом чуть не в тонну, и зашарил в карманах, имитируя деловитость и незаинтересованность. Это появилась наконец Ильинская. Он узнал ее сразу, хотя была она без темных очков и бейсбольной шапочки, в светлом плаще, с волосами, собранными в узел. Он еще не решил, где задаст ей свои вопросы, понимая, что это надо сделать на улице прямо сейчас, потому что в квартиру она его попросту не пустит.

В раздумьях, как лучше поступить, он шел за ней, не выпуская из виду ее красный зонтик с большой ромашкой. К его удивлению, она не тормознула такси и миновала троллейбусную остановку, шагала размеренно и неторопливо, как человек, глубоко погруженный в свои мысли. В прямой спине чувствовался характер жесткий и решительный — во всяком случае, так ему показалось. Раз или два ее зацепили бегущие от дождя, Жанна даже не обернулась. Она шла домой.

Она вошла во двор, свернула за угол. Шибаев, выждав минуту, тоже свернул. И почти наткнулся на Ильинскую — она ожидала его, прислонивший плечом к мокрой стене дома. Шибаев опешил, а Жанна сказала:

— Я заметила вас еще у банка. Хотите поговорить?

Она отперла дверь квартиры, посторонилась, пропуская его. Шибаев, испытывая досаду от того, что его расшифровали, как пацана, вошел. Маленький рыжий щенок-подросток тонко тявкнул, выглядывая из-за тумбочки, но подойти ближе не решился.

— Макс, свои! — сказала Ильинская. — Не бойтесь, он смирный. Да, Макс? Ты у нас смирный? — Пес подскочил к ней, ткнулся головой в колени и заскулил. — Прошу вас. — Она махнула рукой. — Давайте плащ!

Шибаев разделся. Ситуация складывалась абсурдная — Ильинская чувствовала себя хозяйкой, а он незваным гостем. Да так оно, собственно, и было.

— Кофе? — спросила она, когда он уселся на широкий кожаный диван. Макс прибежал следом, уселся напротив, рассматривая гостя во все глаза.

Шибаев кивнул.

Она принесла поднос с чашками и кофейником. Запах кофе поплыл по комнате.

— Бутерброды?

— Не нужно, спасибо. — Он взял чашку, налил кофе сначала ей, потом себе. Она его поблагодарила.

Они пили кофе — Шибаев сидя на диване, она — в кожаном кресле напротив. Пес прижался к ее ногам и по-прежнему не сводил с гостя взгляда круглых рыже-коричневых глаз.

— Я его не убивала, — сказала Жанна твердо. — Я почувствовала тогда, что вы не так просты и меня найдете. Я собиралась убить его и, наверное, убила бы, но меня опередили. И я попала в дурацкую ситуацию, а вы — свидетель.

Она смотрела на него в упор. У нее были очень светлые серо-зеленые глаза, слегка выпуклые, пепельные волосы, короткий нос и крупный рот.

Мужества ей было не занимать. Шибаев видел, как вздрагивает ее подбородок, как она облизывает ненакрашенные губы, ее сцепленные руки… Говорила она медленно, словно через силу, потом поставила чашку на стол и больше к ней не притронулась — все это сказало ему, что спокойная твердость ее лишь поза и ей страшно. Он не знал, говорит ли Жанна правду, вполне вероятно, лжет, повторяя заученную роль, прорепетировав ее много раз перед зеркалом. И еще он понял, что она способна броситься в омут с головой, не привыкла прятаться и юлить.

— Откуда вы знаете, что Плотников убит?

— Вчера передавали в новостях по местной программе… да и сегодня тоже. Как вы меня так быстро нашли?

— Я нашел вас две недели назад.

— Зачем?

— Может, расскажете? — предложил Шибаев, не отвечая на вопрос.

Она сглотнула. Потом сказала ровно:

— Месяц назад Плотников на своем автомобиле сбил меня около гастронома «Магнолия» на Горького, в двенадцать дня. Что произошло дальше, я не знаю. Я очнулась спустя несколько часов…

Она снова сглотнула, замолчала. Макс заскулил. Ильинская положила руку на голову щенка.

— Он отвез меня на свалку за Посадовкой и бросил там. Может, думал, что убил, и поспешил избавиться, или видел, что я жива, но не захотел возиться, везти в больницу… боялся, что придется отвечать. Не знаю! Да и неважно это. Он привез меня туда и бросил. Я пришла в себя… шел дождь, я не могла понять, как там оказалась. Я добралась домой к ночи, сначала шла босиком — сломался каблук, потом догадалась сломать другой. Макс шел за мной следом. Так мы и пришли вместе. И я решила… убить его. Я ходила по улицам, искала. Я помнила его машину и как он выглядит. На зеркале в салоне висел на нитке красный шарик. Я ходила по улицам и рассматривала машины. По десять часов, день за днем. А когда поняла, что никогда его не найду, почувствовала такое отчаяние, что… не знаю! И вдруг увидела газету с вашим объявлением. Понимаете, это было как… знак. И я пришла к вам.

— Вы видели Плотникова еще?

— Да. Я несколько раз подходила к дому, даже поднялась с ним в лифте. Он был с ребенком. Потом я увидела его с женой, запомнила ее, мы даже ехали вместе в лифте. Ребенок, мальчик… странный какой-то, а она намного моложе мужа, миловидная, но тоже какая-то странная — потерянная, печальная. Я еще подумала, что у него не должно быть такой жены. Я представляла себе на ее месте грубую нахрапистую цепкую бабу в возрасте.

— Как вы собирались… убить его?

— В лифте. Ножом. Я представляла, как мы вместе войдем в кабину, и я его ударю в грудь и еще раз — в живот. Я все время носила в сумке нож. Я видела это во всех деталях — как его пырну, выйду из лифта, выброшу нож в реку… главное, не побежать. Спокойно выйти из дома, не спеша пересечь двор и выйти на улицу.

— Вы не думали, что вас могут увидеть и запомнить?

— Дом небольшой, людей там немного. Сейчас каникулы, я никого не видела. Почти никого. Потом, камуфляж… Не знаю, как вам объяснить… понимаете, я чувствовала, что у меня получится! Азарт, что ли, уверенность. Я больше ни о чем не могла думать. Это было как наваждение, я даже в церковь сходила, попросила прощения заранее. Я знала, что если не убью его, то не смогу жить, понимаете? Я никогда не смогу переступить через унижение и подлость… Он бросил меня умирать, как… как… ненужную вещь, грязь, мусор! — Последние слова она выкрикнула, сдержанность изменила ей.

— Где вы были вчера днем между двумя и тремя?

— Перекусила в кафе, потом еще полчаса сидела в парке.

— Одна?

— Одна. Как его убили?

— Ножом, в собственной машине. Он привез жену домой и собирался вернуться на работу. Через полчаса она выглянула в окно и увидела, что он почему-то не уехал и джип все еще стоит у дома. Она вышла и обнаружила, что муж мертв.

Наступило молчание. Ильинская сидела, уставившись в пол. Шибаев машинально взял чашку с остывшим кофе, отпил. Несмотря на весь свой профессиональный опыт, он не знал, говорит ли Ильинская правду. Он чувствовал в ней одержимость гордого и высокомерного человека, мало битого жизнью, человека, которого не унижали и не обижали, который всегда был хозяином собственной судьбы. Он знал это чувство — в нем смешались стыд за унижение, ненависть, острое желание добраться до горла врага и сжать зубы, а там… будь что будет. Он видел, как ей стыдно, и понял, что он — единственный, кому она рассказала свою историю, не посмела отказаться из-за страха, а кроме того, устала держать это в себе. Проверяя свою догадку, он спросил:

— Кто еще знает об этом?

— Никто. Кому такое расскажешь? Маме? Упаси бог, она и так все время боится за меня, она бы с ума сошла. Друзьям? Вот так взять и сказать: «Меня выбросили на свалку»? Чтобы они сплетничали за моей спиной? Да от такого до конца жизни не отмыться. Знаете, я рада, что его убили! Я уверена, что у него много врагов… было. Мне жаль, что это не я…

Она смотрела на Шибаева в упор, раздувая ноздри, стиснув руки. Она даже стала заикаться от переполнявших ее чувств.

— Хотя, нет… неправда. Нет, я счастлива, что это не я! Даже не знаю, смогла бы я… Тогда казалось, что смогу, ходила, занимала себя поисками, следила, дежурила во дворе, поставила перед собой цель… Что угодно, лишь бы не оставаться одной со своими мыслями. Я знаю, у меня сложный характер, мне бы радоваться, что жива осталась… Муж говорил, что я не умею прощать. Но как простить такое?

— Вы замужем?

— Я разведена. Муж ушел шесть месяцев назад, у него другая семья.

— Можно взглянуть на вашу сумку?

— Зачем?

— Вы до сих пор носите нож?

— Нет! Я… нет!

— Почему?

— Не знаю. Как-то так получилось… больше не ношу.

— А где нож?

— Нож? — Она замялась. — Я его выбросила. — Она не смотрела на него и понимала, как жалко звучат ее слова. — Я выбросила его в реку! С моста! — В голосе ее послышалось отчаяние. И, разумеется, Жанна спросила: — Вы мне верите?

Как будто бы так важно, верит ли ей он, частный сыщик Александр Шибаев, человек без малейшего веса, мелкий соглядатай, никто, по сути, но способный создать ей проблемы. Он представлял, что в эту самую минуту Жанна судорожно прикидывает, сколько ему дать, чтобы он заткнулся со своими вопросами — а зачем еще он явился? Не пошел в полицию, а пришел допрашивать ее сюда. Судья и палач. Сколько ему предложить, чтобы он отвязался и забыл о ней? Ему было интересно, во сколько она его оценит. Судя по ее виду, она не может решить, а спросить не решается. Пока. Но спросит, обязательно спросит — люди из банка знают цену деньгам и «цене вопроса». Никаких сложностей, никаких неудобств. Мораль? Не смешите! «Сколько?» — девиз и движущая сила современности.

Она выбросила нож с моста… С точки зрения целесообразности поступок нелепый — зачем? Вот если бы убила, тогда да! А так… Но Шибаев знал, как часто поступки человека далеки от целесообразности, не преступника, а нормального человека, ни в чем не замешанного, — эмоции, страхи, загнанные внутрь опасения, что его не так поймут, подспудное желание перед всеми оправдываться — все это вырывается наружу, как только нарушается баланс «человек — общество», тем более женская логика более изощренная и часто вывернутая наизнанку.

«Византийской» называет их логику ученый адвокат Дрючин, крупный специалист по бракоразводным процессам. «Поверь мне, я насмотрелся! — говорит Алик. — Эти существа абсолютно нелогичные, мстительные, мелочные и жадные». Странная характеристика «этих существ» для человека, который все время женится. Алик был четыре раза «связан узами Гименея», по его собственному выражению — всякий раз надежда побеждала горький опыт. Горечь его в оценке представительниц прекрасного пола возрастала по мере продвижения к разводу, а вообще был он романтик и знал стихов немерено — за неимением любимой женщины задалбывал ими Шибаева. После каждого развода он зализывал раны и перебирался пожить к другу — Алику нужны были его надежное плечо и трезвый взгляд на жизнь. Нельзя сбрасывать со счетов также вечерние и зачастую ночные посиделки, роскошь общения, и… чего уж греха таить — не пить же одному! Как говорит мудрая пословица: кто пьет один, тот чокается с дьяволом. Адвокат чокаться с дьяволом не желал, хотя зеленые черти иногда его посещали, и тут главное, чтобы рядом оказался надежный друг и твердое плечо…

Шибаев представил себе, как Жанна бросает нож в реку, наклонившись над перилами, оглянувшись, переждав, пока пройдут прохожие… Плотникова убили днем, она вряд ли стала бы дожидаться темноты, она выбросила бы нож немедленно… если это сделала она. Его внутреннее чутье, его инстинкты, прежний опыт — все молчало.

— Когда вы выбросили нож? — спросил он.

Ответить Ильинская не успела. Оба вздрогнули, когда раздался дверной звонок — визгливый щебет искусственной райской птицы. Шибаев взглянул вопросительно. Жанна пожала плечами и, помедлив, поднялась. Рыжий щенок побежал следом.

Татьяна с трудом привыкала к жизни в городе. К громким голосам за стеной, пьяным скандалам соседей, тошнотворной вони подгоревшей еды, перебоям с холодной водой и отсутствию горячей, разболтанному лифту и грязному подъезду. Зато все под рукой — гастрономы, кафе, бутики… Соседка отдала деньги за квартиру, и Татьяна купила себе одежду — долго, с наслаждением выбирала джинсы, пару футболок, платье. И с работой сложилось, она уже получила первую зарплату, да еще и чаевые. И кое-что из продуктов всегда можно унести, хотя правила насчет несунов здесь строгие. «Желтый павлин» — приличный ресторан, не шалман, не ночной клуб, клиенты постоянные, солидные, залы часто заказывают для корпоративов и свадеб.

Она почти не вспоминала ту историю, Зойку, страшного человека с белыми бешеными глазами… только иногда вдруг промелькнет видение: она, полураздетая, бежит к двери, ломая пальцы, сует ключ в замочную скважину, а он, обернувшись, яростный, с белыми глазами, кричит ей вслед…

Город большой, народу много, прошло два года, все забыто. Она изменилась, другой цвет волос, почти не красится — отвыкла, что-то исчезло или появилось новое — даже выражение лица, глаза… даже походка. Она стала другая и сама себя не узнает. Исчезли ночные кошмары, ей ничего больше не снится. Вообще не снится — она страшно устает на работе, приходит домой без ног, падает перед телевизором на час-полтора, потом, сонная, добирается до постели и отключается до утра. Поставить точку и забыть. И на улицу, где та квартира, ни ногой. И Рудика не видно, а где он — лучше не думать. Был слух, что попал под машину.

Ночные кошмары ушли, но забыть не получается. Татьяна никогда не забудет, как увидела того, с бешеными глазами, не забудет свой внезапный страх — она выпустила из рук поднос с рюмками, и они грохнулись на пол! К счастью, подпитые гости изрядно шумели, обернулись на грохот только те, кто стоял рядом. А он уставился страшно, подошел и взял ее за локоть. Она стояла, ожидая, и все вокруг стало как в замедленном кино, и зашумело в ушах. Он, не сводя с нее взгляда, держал ее за локоть жесткими сильными пальцами, и она почувствовала слабость в коленках. Он был пьян, на лице играла бессмысленная улыбка.

— Вычту из зарплаты! — прошептал ей в ухо.

Она не поняла и смотрела на него как кролик на удава. Его рука скользнула на ее талию, потом ниже, и она с истеричным чувством облегчения поняла, что он ее не узнал. А насчет разбитых рюмок просто пошутил.

— Ты что, новенькая? Не видел тебя раньше. Как зовут?

Она, стоя с опущенными руками, испытывая дурноту, невнятно пробормотала свое имя, не догадавшись соврать.

— Тая? — переспросил он, наклоняясь к ней, обдавая ее запахом спиртного. — Что ж ты так… боишься меня, что ли? — Он рассмеялся, щекоча ей ухо своим нечистым дыханием.

Она не просто боялась, она испытывала ужас. И то, что он ее не узнал, было временной передышкой. И бежать некуда. Он узнает ее имя в отделе кадров, вспомнит настоящий адрес, который знал от Рудика, — и тогда ей конец.

Когда она ушла от мамы, они зажили с Зойкой в свое удовольствие. Зойка устроила ее к себе в секцию косметики, бабки там были небольшие, но ведь неглупые девушки всегда могут подзаработать и на стороне, не так ли? Дружок Зойки Рудик, сутенер со стажем, поставлял клиентов — солидных, семейных и денежных немолодых козлов, для которых главное даже не секс, а общение. Посидеть за столом, выпить, поговорить «за жизнь», потом по-быстрому в постель и — свободна! И никакого порновыпендрежа, никакого садомазо, все в добрых старых традициях соцреализма, и кэш — никакого кредита. Жизнь складывалась вполне удачно, наметились постоянные клиенты, устоялось расписание «полетов», как вдруг все пошло вкривь и вкось. Рудик, потеряв нюх и чутье, пожадничав, снял для них клиента не вполне вменяемого, садиста с опасными сексуальными фантазиями, да еще пьющего. Татьяна помнит, как он ударил ее, бил наотмашь по лицу одной рукой, другой зажимая ей рот. Она потеряла сознание… Если бы она была одна, без Зойки, неизвестно, чем дело бы кончилось. Но клиент снял их обеих. Татьяна пришла в себя на полу, на кровати Зойка, извиваясь, пыталась освободиться от садюги, а тот душил ее. Татьяна помнила свой запредельный ужас, она не могла даже закричать — смотрела, одеревенев, сидя на полу, а потом поднялась, цепляясь за стену, и бросилась к двери. Оглянулась, встретилась глазами с тем… и поняла, что он сейчас прыгнет. Она не помнит, как бежала, полураздетая и босая, по лестнице вниз, как выскочила в ночь и понеслась через двор на улицу. Всю ночь и весь день проторчала у окна их с Зойкой съемной квартиры, надеясь, что подруга вернется, но она так и не вернулась. А вечером она увидела Рудика и того, и сутенер показывал рукой на ее окна…

Она, дура, думала, что выскочила. Дура, трижды дура! За все нужно платить! За легкие неправедные деньги, за Зойку, брошенную на произвол судьбы… ведь она, Татьяна, могла остановить патруль, закричать, что убивают человека! Или поднять соседей! А она сбежала, как распоследняя дрянь! Она и есть распоследняя…

Татьяна попыталась разыскать Рудика, но тот словно сквозь землю провалился, и она подумала, что он тоже свидетель, и тот мог его запросто… убрать. Или, почуяв опасность, Рудик сбежал куда подальше. А тут еще прошел слух, что его сбила машина…

Она рассказала все одному лишь человеку — Марине из Городища. Та слушала молча, только головой качала, а потом пробормотала, что иногда судьба не оставляет человеку выбора, и тот действует не по разуму, а по страху… Татьяна так и не поняла, утешает ли ее Марина, оправдывает или осуждает…

…Он выпустил ее локоть, несильно шлепнул, словно подтолкнул, она опустилась на корточки, пригнув голову, и принялась собирать с пола осколки.

— Успокойся! — сказала ей старшая, Раиса, когда она принесла поднос с осколками в подсобку. — Не убудет! На, хлебни коньячку, а то на тебе лица нет! — Она сама налила Татьяне рюмку, сунула бутерброд с мясом. — Давай, прими! Очень уж ты нежная, подруга, у нас такие не приживаются. Поняла?

Татьяна не помнит, как добралась домой. Раиса сунула ей пакет с продуктами, она оставила его в парке на скамейке. Она забрела в парк бездумно, опустилась на лавочку, уставилась на потрескавшийся асфальт — через трещины пробивалась жалкая трава. Она вдруг вспомнила Городище с его пышной зеленью, Марину, Серого, который нашел ее в поле — «вынюхал», сказала Марина…

Какой смысл во всем этом? Что руководит нами — судьба или наши собственные глупость, жадность, недомыслие?

Результатом парковых раздумий была мысль о том, что не стоило возвращаться в город, что придется платить, что он ее пока не узнал, но обязательно узнает. Она почувствовала его интерес и поняла, что он не оставит ее в покое. Даже если она уволится, он все равно ее найдет. А когда узнает, ее песенка будет спета. Она заплакала, вспомнив бесшабашную фартовую Зойку, которой море было по колено, Татьяна ею восхищалась и беспрекословно ее слушалась, вспомнила, как мать не привечала Зойку, говорила, что дружба с «такой» не доведет до добра. Материно зудение раздражало, она безбожно отстала от жизни, ничего не понимала и всего боялась. Выражение ее лица, старые руки, считавшие копейки, — все вызывало в Татьяне протест. Мать была из уходящего поколения, отыгравшего свою игру, виснувшего гирей на ногах продвинутого молодого и не желавшего уступать ему место.

А что бы сделала на ее, Татьянином, месте Зойка? Сидела бы в парке, вся в слезах и соплях? Татьяна даже хмыкнула, представив себе подругу в слезах. Нет! Зойка взяла бы судьбу в свои руки и нашла бы выход! Жизнь для нее была борьбой, и она страстно, не раздумывая, ввязывалась в эту борьбу. Она бы не сбежала от этого урода… Татьяна уже знает, как его зовут — Раиса просветила. Владелец фирмы, заказавшей корпоратив, на «ты» с местным начальством, ни одной юбки не пропускает, не жадный, любит выпить, а во хмелю дурак-дураком. Она же показала ей его жену — бледную молодую женщину в черном, и Татьяна невольно пожалела ее.

Она ушла из парка, когда уже стало темнеть. Все это время она лихорадочно пыталась сообразить, что делать, прокручивала всякие идеи, прикидывала, представляла, что будет, если… и пугалась собственной смелости.

Правда, всегда можно вернуться в Городище, там ее примут, и до конца дней будет она прятаться, вздрагивая от любого шороха и лая глупого пса. Вернуться, чувствуя унижение и собственную подлость, зная, что убийца на свободе и, пересекись их дороги, живой ей не быть. Ему есть что терять. И кто знает, может, сейчас, в эту самую минуту, он вдруг вспомнил, где видел ее!

В дверь позвонили, и они переглянулись. Ильинская пожала плечами и поднялась. Неуверенно взглянула на Шибаева, и, помедлив, кивнула на дверь в другую комнату. Он тоже поднялся, хотя и не понял, почему он должен прятаться.

Комната оказалась спальней, и он с любопытством огляделся. Несмотря на интерес, он испытывал дискомфорт — не от того, что ему не приходилось бывать в спальнях одиноких женщин: просто его не покидало чувство, что это ловушка. Чувство было вполне иррациональным, если кто здесь и оказался в ловушке, то скорее хозяйка. Ильинская.

Это была большая комната в белых и золотисто-коричневых тонах, на его взгляд, мрачноватая, но вполне стильная и богатая. Шибаев не разбирался в стилях мебели, это интересовало его мало. Вернее, не интересовало вовсе. У него был уже известный читателю раздолбанный диван с выпирающими пружинами, на что ему неоднократно пенял Алик Дрючин, считавший, что спать на этом диване можно только в состоянии комы. А в спальне — кровать, тумбочки, где хранилось неизвестно что, какой-то хлам, — он туда несколько лет не заглядывал, — комод с носками и стенной шкаф с парой костюмов и рубашками на проволочных распялках.

В спальне Ильинской было красиво, хотя пусто и… «Холодно!» — подумал он. Кремово-белые без рисунка стены, белый ковер, темного дерева кровать на полкомнаты, такой же шкаф во всю стену, густого желтого цвета портьеры в поперечные коричневые полосы, забранные золотистыми витыми шнурами с кистями. Богатое, в тон, покрывало на кровати, небрежно брошенный сверху кружевной черный не то халат, не то ночная сорочка…

Он так увлекся, рассматривая интерьер, что упустил из виду, вернее, из слуха, посетителя, от которого, собственно, и прятался. Он прислушался. В гостиной звучали два голоса — мужской и женский. Подошел к двери. Похоже, выясняют отношения. Голос Ильинской — резкий, тонкий, раздраженный, мужской — твердый, неторопливый и рассудительный. Шибаев вспомнил шутку Дрючина о том, что ничто не раздражает нас сильнее, чем призыв успокоиться во время драки, и подумал, что рассудительный и, как ему казалось, снисходительный с угадываемой насмешкой голос мужчины был как призыв успокоиться, что, видимо, заводило и злило Ильинскую. О чем шла речь, он не понял, так как смог расслышать лишь отдельные слова. Любовник? А он, Александр, в спальне хозяйки? А если этот… если ему придет в голову войти сюда? Вряд ли, скорее они подерутся. Ну а если войдет, что за беда? Пусть Ильинская сама объясняется, раз втравила его в дурацкую историю. Он попытался вспомнить что-либо похожее из своего богатого жизненного опыта, не смог и удивился: неужели ничего не было?

Меж тем атмосфера за дверью накалялась. Ильинская вскрикнула, что-то тяжелое упало на пол и разбилось, похоже, опрокинулся журнальный столик. И вдруг залаял щенок — остервенело, истерично, как лают перепуганные, не особенно смелые собаки.

— Пошел вон, подонок! — закричала Ильинская. — Убирайся! — И сразу же звук пощечины, и ее яростный крик, не крик, а вопль.

— Дура! — явственно произнес мужчина. — Отдай!

Шибаев вылетел из спальни, сильно хлопнув дверью. Мужчина в белом костюме, высокий, с породистым злым лицом, держал Ильинскую за локоть. Она, пытаясь вырваться, пнула его ногой. Пижон в белом, крикнув: «Ах, ты, дрянь!» — толкнул ее, и она, не удержавшись на ногах, налетела спиной на Шибаева, оба рухнули на диван. Щенок, припадая на передние лапы, заливался остервенелым лаем, Жанна громко рыдала и кричала: «Сволочь! Ненавижу! Скотина!»

Она даже не заметила Шибаева и больно тыкала его локтем в живот, в такт собственным крикам. Шибаев рывком отставил ее в сторону и поднялся. Настроение у него было хуже некуда, а тут еще дождь весь день и рассудительный голос пижона в белом костюме… Хозяин жизни! Критическая масса достигла планки, и Шибаев, размахнувшись, толкнул мужчину в грудь, испытывая при этом страстное желание получить сдачи. Желание его было исполнено, и тогда он от души навесил пижону в челюсть. Гость, оказавшись достойным противником, рванулся к Шибаеву. Они, сцепившись, тузили друг друга до тех пор, пока Ильинская не закричала:

— Прекратите! Сию минуту!

Шибаев напоследок достал противника хорошим ударом под дых и отошел к окну. За окном по-прежнему лило. Он уже не понимал, какого черта ввязался в чужую драку. Достаточно было просто выйти из спальни — это подействовало бы как ушат холодной воды.

— Уходи немедленно! — отчеканила Ильинская, раздувая ноздри и глядя в бешенстве на мужчину. — Вон! — Она картинно взмахнула рукой.

Тот молча повиновался. Выглядел он не наилучшим образом — окровавленное лицо, испачканный кровью пиджак. Не глядя на них, он утерся носовым платком и пошел из комнаты. Через минуту до них долетел звук захлопнувшейся двери. И тогда Ильинская дала себе волю и зарыдала с новыми силами. Щенок перестал лаять и завыл, задрав кверху морду. Шибаев торчал у окна, прикидывая, как уйти, не привлекая внимания. Жанна ему не нравилась, хотя он испытывал к ней что-то вроде сочувствия. Он жалел в душе, что драка закончилась так быстро и практически вничью. Он потрогал саднившую скулу и вспомнил, что они с Ильинской не договорили, а кроме того, он был не прочь заглянуть в ее сумку. Нож, который она таскала с собой чуть ли не месяц, не давал ему покоя. Он поднял перевернутый журнальный столик и отодвинул ногой осколки чашек. Принес из прихожей ее сумку и, недолго думая, опрокинул над диваном. Оттуда посыпались всякие дамские мелочи — какие-то квитанции, косметика, записная книжка в кожаном переплете, ручки, мобильный телефон, кошелек, пилка для ногтей, но ножа не было. Ильинская перестала плакать и уставилась на него, на ее лице промелькнул испуг.

— Что вы… что? — произнесла она сипло. Растрепанная, заплаканная, с помятым лицом…

— Кто это был? — спросил Шибаев, запихивая скарб обратно в сумку.

— Мой муж.

— Разве вы не в разводе?

— Он пришел за кольцом своей матери, она подарила мне на свадьбу перстень с изумрудом. Он, видите ли, ожидает дочку, и фамильное кольцо по праву принадлежит ей!

— Зачем вам кольцо? — спросил озадаченный Шибаев. — Отдали бы.

— Не ваше дело! — немедленно взвилась Ильинская, дергая к себе сумку. — Не лезьте! Элла Романовна подарила его мне! А Валера — жлоб! Вы ничего не понимаете! Корчит из себя аристократа, а сам жлоб с деревянной мордой! Ненавижу! Пришел! Не постеснялся! Дочку он ждет, молодая жена… а я… Еще и кольцо отдать? Подохну раньше! Скотина!

Она кричала и колотила кулаком по дивану. Ей действительно было паршиво. Шибаев сидел рядом, поглядывал на Ильинскую. Она рыдала взахлеб и, похоже, не собиралась останавливаться. Она ничем не напоминала самоуверенную предприимчивую женщину, которая пришла к нему две недели назад, назвалась вымышленным именем и запарковала машину за два квартала, конспираторша хренова. Шибаеву уже казалось, что, не проделай она всего этого, не вызови его подозрений, он спокойно установил бы личность Плотникова, отчитался за проделанную работу, получил деньги и… все. А так он оказался втянут неизвестно во что, к тому же граждански озабоченный сознательный адвокат Дрючин камнем повис на шее — прямо хоть тони!

Ильинская тем временем пошла вразнос. У нее началась истерика.

— Господи! — кричала она, рыдая. — Почему я? За что? Я чуть не подохла на свалке! Лучше бы я там околела! Не хочу жить! Я не убивала этого подонка! Лучше бы я его убила!

И что тут прикажете делать? Шибаев принес из кухни стакан воды, протянул Ильинской. Она оттолкнула его руку, вода разлилась. Он отставил стакан, крепко взял ее за плечи и тряхнул. Говорят, при истерике помогает хорошая оплеуха, но Шибаев не стал это проверять. Вместо этого он притянул Ильинскую к себе, вытер ладонью ее слезы, пригладил волосы. Она отшатнулась, перестала рыдать и уставилась на него выпуклыми серо-зелеными глазищами.

— Кофе? — любезно предложил он.

Она мотнула головой и выкрикнула:

— Вы не представляете… он сходил с ума! Валера мне проходу не давал, это была не любовь, а наваждение! Стоял на коленях! А потом вдруг поднялся и ушел, не оглянувшись. Понимаете, сразу! Стряхнул меня как пыль! У людей это как маятник — любит, не любит, теплее, холоднее, тянется годами, а тут сразу! Встретил ее случайно и сошел с ума. Молодая, нахальная, стилист… всего-навсего! Он интеллектуал, эстет, аристократ, а она… никто! Неправильная речь, дешевые тряпки… мне рассказывали… но уже ждут ребенка. Дочку. Вы думаете, я стерва? Да отдам я ему это кольцо, господи! Отдам! Просто… он ведь мог попросить по-хорошему! Попросить, а не требовать, хватать за руки, грубить! Мог принести цветы… хотя бы. Вы знаете, как страшно остаться одной?

Она напряженно вглядывалась в его лицо, словно ожидая каких-то правильных слов и утешений.

— У нас гости не переводились, дверь не закрывалась ни днем, ни ночью, а теперь? Пусто! А я делаю вид, что у меня все в ажуре, меня на работе уже боятся, девчонки шарахаются. А тут еще этот… эта сволочь, убийца! Как будто мало мне было, так на тебе еще! На! Я валялась на куче мусора, подыхала и не могла понять, что случилось, где я… Макс облизывал мне лицо, а вокруг валялись мои вещи, и я, испачканная какой-то дрянью… мой белый плащ! Любимый! Что бы вы сделали на моем месте?

Он не ответил, и она сказала горячечно:

— Послушайте, я нанимаю вас! Слышите? Найдите убийцу! Плачу любые деньги! Согласны? Я хочу пожать ему руку!

Последнюю фразу она придумала только что, на ходу, и в этой фразе была бравада, беспомощная и жалкая. Ильинская не желала сдаваться и пыталась остаться хозяйкой положения, она была из тех, кто не умеет просить, а привык лишь приказывать. Она спряталась за громкую фразу, не желая признавать, что напугана.

Она напряженно всматривалась в его лицо, даже рот приоткрыла, как будто от его ответа зависело, как ей жить дальше. Рука Шибаева все еще лежала на ее плече. Он вдруг притянул ее к себе и поцеловал. Губы у нее были горячие и влажные. Она, издав не то вздох, не то всхлип, обняла его за шею…

Они целовались, и у него мелькнула мысль, что она ему даже не нравится и что останавливать истерику поцелуями все же приятнее, чем оплеухой. И еще он чувствовал ее неуверенность — она не знала, как поступить: оттолкнуть его или принять.

— Идем! — прошептала она наконец, отрываясь от него, поднялась и протянула ему руку.

Шибаев помедлил, и тогда Жанна прошептала умоляюще:

— Пожалуйста!

Для нее это было самоутверждением, доказательством собственной женской привлекательности и встряской. И он пошел за ней, внутренне ухмыляясь при мысли, что сказал бы Алик Дрючин о… о шашнях с подозреваемой. И еще о том, что живет монахом уже три месяца, с последнего визита соседки Али, которая все еще не теряет надежды прибрать его к рукам. Ильинская метнулась к окну и задернула штору. Стащила покрывало с кровати, швырнула его в кресло. Повернулась к Шибаеву, взглянула исподлобья и сказала:

— Меня зовут Жанна! Запомнишь?

Это было последним аккордом бунта в ее жизни, как он уже понял, последнее слово всегда оставалось за ней. Всегда, но не сейчас, когда он находился в ее спальне. Характер… характерец, однако.

«Дуреха!» — хотел ответить Шибаев, но промолчал, убрал рассыпавшиеся волосы с ее лица и притянул к себе. Впился губами в ее рот, чувствуя, что теряет голову…

Мяукнул сигнал домофона, и Кира поднялась с пола, где сидела на ковре с малышом. Она взяла трубку и, помедлив, спросила:

— Кто?

— Кирюша, это я, Игорь!

— Игорек! — обрадовалась она. — Заходи!

Он появился через пару минут, вошел боком, прижимая к себе большой картонный ящик. Поставил его на тумбу, обнял хозяйку.

— Как ты, Кирюша?

— Нормально, Игорек.

— Менты достали?

— Да нет, последние дни никого не было. А ты?

— Меня потаскали будь здоров. В каких отношениях был с братом, почему не общались, есть ли алиби, вспомнили ту драку, когда он меня избил. Про тебя спрашивали, про ваши отношения. Отстали пока. Говорят, арестовали кого-то, ты не в курсе?

— Бомжа с соседнего двора, только он ни при чем. Он всегда тут, уже несколько лет живет в подвале. Безобидный, смирный.

— Как мой племянник?

Кира просияла:

— Хорошо! Ты знаешь, Игорек, мне кажется, он стал больше понимать! Я показывала ему книжку с картинками, он смотрел и водил пальчиком.

— Я же говорил, все будет хорошо. Перерастет. Я тоже таким был.

— Мне звонили из лечебницы, спрашивали, когда мы привезем ребенка. Я говорю, ничего не нужно, мы передумали, а они сказали, что взнос за полгода не вернут.

— Черт с ними, с жуликами! — рассмеялся Игорь. — Значит, в самый раз… — Он осекся, взглянув на нее, и с маху переменил тему: — Посмотри, что я принес!

Он потащил ящик в комнату, где на полу сидел маленький белоголовый мальчик в голубых джинсах и красной футболке. Он был занят тем, что возил взад-вперед красный игрушечный автомобиль, в личике его ничто не дрогнуло — он никак не прореагировал на приход гостя. Игорь поставил ящик на пол рядом с ним, раскрыл и принялся вытаскивать альбом, краски, кисточки, приговаривая:

— А вот мы сейчас поучимся рисовать, да, Володик? Ты весь в меня, малыш, ты тоже будешь художником, я родственную душу мигом усекаю, да, мой хороший? Будем творить на пару, двое мужиков, сядем рядом, возьмем кисти…

Мальчик не смотрел в его сторону, и личико его сохраняло все то же сосредоточенно-бессмысленное выражение. Это не обескуражило Игоря, он стал распаковывать коробку с акварельными красками.

— Кирюша, принеси воды! — крикнул он невестке, возившейся на кухне с нехитрой закуской. — Смотри, Володя, это у нас кошка! Смотри, какая! Большая, полосатая! Ты видел кошку во дворе? — Он быстрыми движениями кисточки изобразил кошку. — Видишь! И глазки зеленые! Кошка! Мяу! Да?

Мальчик перестал возить машинку, уставился на рисунок. Протянул руку, ткнул пальчиком.

— Кирюша, он понимает! — обрадовался Игорь, обнимая племянника. — Как кошка говорит? Мяу? Да?

— Игорек, иди кушать! — позвала Кира.

Когда они сидели за столом и Игорь уминал за обе щеки бутерброды, а Кира пила травяной чай, он вдруг спросил:

— Что ты надумала с бизнесом?

— Не знаю, Игорек. Думаю, продавать нужно. А ты… как? Хочешь попробовать?

— Я? — Игорь чуть не поперхнулся. — Упаси боже! Конечно, продавай. Он тебе не нужен. Тебе Володика на ноги надо ставить.

— Я отдам тебе половину, — сказала Кира.

— Не нужно половину, дашь что-нибудь. Художник должен быть голодным. Я бы купил мастерскую, ушел бы из своего сарая. Знаешь, мне позвонил один из китайцев, хочет купить картину. Расспрашивал об убийстве… по-моему, он хочет ее купить из-за Коли — картина, связанная с убийством! Почти связанная. Как я понимаю, для него это вроде сувенира из варварской страны.

— Какую продашь?

— С лиловыми ирисами и лягушкой.

— Мне она тоже нравится.

— Тогда я лучше ее тебе подарю!

— Глупый! — Кира рассмеялась и погладила его ладонью по щеке. — Подари мне ту, что с лотосами. Или нарисуй новую с ирисами.

— И с лотосами! — Он вдруг перегнулся через стол и поцеловал ее в губы. Кира отшатнулась. — Извини! — вырвалось у Игоря.

Кира, не глядя на деверя, принялась делать новые бутерброды.

— Не сердись, — сказал он. — Я по-дружески, мы ведь друзья? Знаешь, после этого… — Он запнулся. — После этого я стал верить, что Бог есть. Я понимаю, так нельзя, живой человек ведь и брат, а только был он последней сволочью! Сколько ты от него натерпелась! Когда ты сказала, что он хочет Володю отдать в психушку, я бы его своими руками придавил! Но там… — Он ткнул пальцем в потолок. — Не приняли моей жертвы! Видимо, есть кто-то, чей резон посчитали весомее.

Кира молчала.

— Кирюша, ты мне веришь? — спросил Игорь, вглядываясь в ее лицо. — Это не я! После того приема я три дня не поднимался, температура, ломота… не пошла мне на пользу китайская еда. Я узнал про Колю от оперов, они заявились допросить меня… втроем на случай сопротивления. — Он хмыкнул.

Кира молчала подавленно.

— У тебя есть выпить?

Она поднялась, молча достала из буфета бутылку водки и рюмки. Плеснула себе на донышко, ему налила полную и сказала:

— Мне безразлично, Игорек, кто это сделал. Ты мне ближе брата, и так будет всегда, понял? Сейчас в нашей жизни многое изменится. Мы с Володечкой, наверное, уедем, я уже написала в Германию, ты купишь мастерскую. Так получилось, и ничего тут не поделаешь. Нам нужно держаться вместе…

Последняя фраза прозвучала двусмысленно. Игорь отвел взгляд. Опрокинул рюмку резким движением и сказал:

— Все равно! Ты же знаешь, что я люблю вас обоих, вы моя семья…

— Надеюсь, бомжа отпустят, — пробормотала Кира. — Он здесь вообще ни при чем.

Шибаев посмотрел на свои окна — света в них не было, и подумал, что Алик спит. Он испытывал угрызения совести, так как не позвонил и не предупредил, что… задержится. Алик относился вполне здраво к подобным вещам, но иногда, находясь в состоянии раздрызга, делался тонок, раним и очень обижался. Принимая во внимание то, что утром они почти не разговаривали, то есть говорил один Алик, в который раз доказывая Шибаеву, что тот должен! Он слушал вполуха и не отвечал, а кофе и вовсе отправился пить на балкон, на котором теперь приятно было находиться. Алик в знак протеста ушел на работу не попрощавшись. А теперь ситуация усугублялась исчезновением Шибаева. Но, похоже, друг справился с обидой и дрыхнет без задних ног.

Он осторожно открыл дверь, не зажигая света, на цыпочках пересек прихожую и собирался уже нырнуть к себе в спальню, как вдруг в гостиной вспыхнул свет, и Шибаев увидел Алика, босого, в одних трусах, стоявшего у двери и смотревшего на него в упор. Александр остолбенел на миг и расхохотался, вспомнив свою бывшую половину, Веру, которая имела обыкновение встречать его подобным образом, случись ему загулять в доброй компании или задержаться по службе. Алик был не похож на Веру, более того, он не любил ее и побаивался, но поза у него была такая же, как у нее — руки сложены на груди, спина подпирает косяк двери, одна нога заведена за другую, что, как правило, подчеркивает независимость и бойцовский настрой.

Настроение у Шибаева было отменное, а вспомнив о Вере, он подумал с удовольствием, что свободен. Кроме того, Алик, полный укоризны, не впечатлял бледными членами, и Шибаев дал себе слово вытащить его завтра же на утреннюю пробежку. То есть уже сегодня.

— Где ты был? — вопросил Алик трагически. — Где можно шляться всю ночь?

Шибаев не удержался и снова расхохотался.

— Ты был у женщины! — обличил его Дрючин.

Шибаев пожал плечами.

— Кто она? — потребовал приятель. — Я чуть с ума не сошел! Неужели трудно было позвонить?

— Извини, — сказал Шибаев примирительно. — Так получилось. Какая женщина, о чем ты… Я бродил по городу, обдумывал твои слова… Знаешь, наверное, ты прав. — Он взглянул на настенные часы над кухонной дверью — уже половина третьего, время первых петухов, — и с трудом сдержал ухмылку. — Я принял решение.

— Какое? — купился польщенный Алик.

— Не ввязываться в дело об убийстве Плотникова.

— А женщина?

— А что женщина? Где ж теперь ее искать? Если я донесу на нее, то меня затаскают по допросам, сам понимаешь. Поэтому я просто промолчу. Плотников был фигурой известной, я уверен, справятся без меня. Кстати, ты ничего новенького не узнал? А может, по кофейку? Все равно ночь пропала. Ты бы оделся, Алик, а то замерзнешь. А я сделаю кофе.

Когда они уже сидели за столом, адвокат сказал:

— Арестован подозреваемый в убийстве, некто Воробьев, бомж, проживавший в подвале соседнего дома. У них был конфликт, Плотников натравил на него полицию, и Воробьев при свидетелях кричал, что припомнит ему.

— Вряд ли, — усомнился Шибаев. — Слишком просто. А как его убили? Детали имеются?

Кое-что он уже знал, но рассказывать адвокату о знакомстве с женой убитого не собирался.

— Имеются. Плотников привез жену домой около двух дня, высадил ее, она крикнула ему, чтобы забрал вещи из химчистки, и пошла к дому. Она показала, что никого во дворе не видела. Его ударили ножом в грудь, умер он почти сразу.

— Непонятно, — заметил Шибаев, размешивая кофе.

— Что непонятно?

— Смотри, Алик, какая получается картина — жена ушла, он остался. Она никого не видела. Двигатель работал, и он сразу же должен был уехать, так? Она, я думаю, шла через двор… ну, минуту-полторы примерно. У подъезда она, скорее всего, оглянулась. К этому моменту он должен был уже уехать.

— Это в идеале, — сказал Алик. — А на самом деле, может, искал что-нибудь, шарил по карманам. И что, по-твоему, это доказывает?

— Как ты представляешь себе убийство, Дрючин? Он сидит за рулем, она выходит, захлопывает дверцу. Со своей стороны он дверцу не открывал, незачем было, и из машины не выходил. Убийца ударил его ножом, сидя рядом с ним на пассажирском сиденье или находясь снаружи, а Плотников зачем-то открыл дверцу. Зачем он это сделал, как по-твоему?

— Подожди, что значит, рядом на сиденье? Что ты хочешь этим сказать? Что это жена его?.. — вытаращил глаза адвокат.

— Не исключено. А потом крикнула, чтобы он забрал вещи из химчистки — такой себе психологический ход. Ты же занимаешься бракоразводными делами и прекрасно знаешь, как супруги относятся друг к другу. Как они жили, кстати, не в курсе?

— Понятия не имею. Но, знаешь, Ши-Бон, ударить ножом… для этого нужна сила, я бы сказал, не женская.

— Тем более неудобный ракурс, удар пришлось нанести не прямо, а сбоку, и силу приложить, соответственно, бо́льшую. Ты прав, Алик. Это было бы легче проделать мужчине. Но если убийца был снаружи…

— С другой стороны, женщины тоже всякие бывают… — заметил Алик задумчиво. — А зачем он открыл дверцу со своей стороны?

— Гипотетически? Мало ли… подошел кто-нибудь, возможно, знакомый — не суть, — спросил о чем-нибудь, показал что-нибудь — квитанцию, любую бумажку, спросил о жильце, назвал фамилию… что угодно. Я не думаю, что это был бомж — Плотников не стал бы с ним разговаривать, согласен? А тут он открыл дверцу и получил удар в грудь. Кстати, он пытался защищаться?

— Он пытался закрыть дверь — там везде следы крови. Ты думаешь, это был кто-то знакомый?

— Возможно. Или тот, кто сидел на сиденье рядом. Идем по кругу.

— И что теперь делать?

— А что мы можем? — вздохнул Шибаев. — Я уверен, следаки сами додумаются, они не дурнее нас с тобой.

— Слушай, Ши-Бон, а ты не хочешь… — Алик запнулся.

— И не проси! — лицемерно воскликнул Шибаев. — Ни за что!

— Ну, да, я понимаю. Но если бы ты походил, поспрошал потихоньку, а? Знаешь, я очень доверяю твоему опыту. И нюху.

— А если возьмут за жабры? А у меня даже клиента нет, как прикажешь оправдываться? Тем более путаться под ногами у следствия, за это по головке не погладят, сам понимаешь. Разве что…

— Что? — встрепенулся Алик, сгоравший от любопытства.

— Разве что ты по своим каналам пробьешь… хоть что-то, а мы потом обсудим и наметим план действий. Например, конкуренты, отношения с женой и другими родственниками, возможно, с женщинами. Все, что удастся нарыть. Мы же ничего о нем не знаем. И пока не узнаем, не сможем нащупать мотив.

— Я попробую, — сказал Алик. — Кстати, Речицкий в прошлом году пытался купить у него бизнес. Чем не мотив? А ты все-таки поищи свою клиентку, тем более она назвалась вымышленным именем. У меня внутреннее чувство, что она может быть причастной. Просто роковое совпадение! Выглядит очень подозрительно.

— Ладно, договорились, — легко согласился Шибаев. — Сделаю, что могу. Еще кофе? Слушай, а может, перекусим? Что-то я проголодался.

Проводив Шибаева, Жанна вернулась в спальню, рухнула в постель и проспала как убитая до самого утра. Верный Макс, которого она впустила к себе, устроился на коврике и тоже спал как убитый, подергивая во сне лапами.

— Ну и что теперь? — спросила она себя, проснувшись и рассматривая серый сумрак в просвете между штор. — Опять дождь? И новый жизненный расклад? И где в нем я?

Вставать не хотелось, идти на работу не хотелось, ничего не хотелось, но некое чувство сродни любопытству проклюнулось внутри — что дальше? Поверил ли ей этот сыщик? После их близости… наверное, поверил. Она невольно улыбнулась.

Но главное не это, а то, что теперь он ее не заложит. Это будет просто неприлично. А вера… дело такое — пусть не верит! Но не думает же он, в самом деле, что она убила Плотникова? Почему не думает? Очень даже. Ведь она почти призналась — и нож носила, и вокруг дома ходила… Ее видела жена Плотникова — если показать ей фотографию, она вспомнит. Возможно, вспомнят и другие. Значит, сейчас главное — изолировать сыщика. Как? Разные есть способы… Она потянулась, зевнула, запрокинула руки за голову, посмотрела на щенка и спросила:

— Ты меня осуждаешь?

Макс громко, с подвизгом, вздохнул и замолотил хвостом.

Разные есть способы… Можно предложить сыщику денег или… С другой стороны, вряд ли он сам полезет со своей информацией — вопросов к нему будет больше, чем ответов, он прекрасно понимает, что с ментами связываться себе дороже. Сыщик — единственный свидетель, знающий о ее связи с Плотниковым. Если во время следствия всплывет история с наездом — на улице были люди, может, кто-нибудь запомнил Плотникова, а потом увидел его по местной программе и узнал, — то ее, возможно, станут искать. Ну и что? Найти ее практически невозможно. В больницу она не обращалась, никаких следов после себя не оставила. И тут все снова упирается в сыщика.

Сыщик… Александр Шибаев… Она попыталась определить свое отношение к нему — вспомнила, рассмеялась и накрылась одеялом с головой. Шлюха! С первым встречным! И Валера явился некстати… а ведь он теперь подумает, что Шибаев ее любовник. Ну и пусть! У него молодая стилистка, у нее — сыщик. Идем в народ. Как он ему врезал! Валера — дрянь! Куда только делись манеры, у своей новой нахватался? Но получилось некрасиво, нужно было отдать кольцо, черт с ним! Орала как базарная баба! Стыд и позор.

И что теперь прикажете делать? Если сыщик позвонит и попросит о встрече? Сказать, голова болит? Что она кричала ему вчера? Что она его нанимает, что хочет пожать убийце руку, о ноже… а зачем было вообще упоминать о ноже? И о том, что выбросила его в реку? Таскала-таскала в сумке, а потом вдруг взяла и выбросила? С какого дива? Он не дурак, этот сыщик. Она растерялась и с перепугу все выложила. Когда она увидела его вчера у банка — чуть в обморок не свалилась. Она не ожидала, что он найдет ее! Шла сквозь толпу, ее толкали, а она лихорадочно раздумывала, что же теперь делать, чувствовала спиной его взгляд и понимала, что поговорить с ним все-таки придется, никуда не денешься, раз он ее вычислил. И главное — решить, что сказать и чего не говорить.

Она захватила его врасплох — Жанна рассмеялась, вспомнив его растерянное лицо. Он свернул за угол — а тут она!

А если он начнет ее шантажировать? Ее обдало жаром…

С подачи Алика Дрючина, у которого все везде схвачено, в том числе и доступ к информации, Шибаев уже ориентировался в бизнесе убитого Плотникова, а чтобы ориентироваться еще больше, собирался поговорить с его секретаршей по имени Алиса Круг, с которой, по словам адвоката, у Плотникова были отношения.

Он узнал ее сразу по описанию Алика — высокая сдобная блондинка в синем блестящем плащике — и пошел за ней. Он еще не знал, что скажет ей, решив положиться на случай. Заикаться о том, что ведет расследование, он не собирался. Он попытается познакомиться, а там… посмотрим. Алиса девушка одинокая, привыкшая к мужскому вниманию, шибаевские приставания ее не удивят, тем более сейчас она дезориентирована смертью хозяина и собственным туманным будущим. А потому… Что «потому» он представлял себе смутно — скорее всего, что-нибудь вроде того, что ей сейчас нужны дружеское участие и жилетка, и для этой цели незнакомый мужчина приятной наружности подходит как нельзя лучше. Чужим говорят зачастую больше, чем родным.

Ему повезло — к Алисе подкатился какой-то сомнительный тип и схватил ее за руку. Девушка руку вырвала и замахнулась сумочкой. Тип прикрылся локтем и что-то залепетал. Картинка не выглядела как разбойное нападение — похоже, Алиса умела за себя постоять, — но за неимением гербовой пишут на простой, как любит повторять эрудированный Алик Дрючин. Шибаев подскочил, схватил парня за шиворот и спросил страшным голосом:

— Какие проблемы, господа?

— Пусти! — рванулся парень. — Уж и спросить нельзя?

— Это ваш знакомый? — обратился Шибаев к Алисе.

— Вижу его первый раз в жизни! — процедила презрительно она.

— Хотите, я его убью? — любезно предложил Шибаев.

Парень пискнул и рванулся. Алиса засмеялась.

— Пусть живет!

Вольноотпущенный приставала зайцем нырнул в толпу.

— Александр, — представился Шибаев.

— Алиса! — Девушка присела в реверансе.

— Знаете, я его понимаю, — галантно сказал Шибаев.

Польщенная, она рассмеялась, и дальше они пошли вместе. Алиса оказалась простой девушкой и охотно смеялась незатейливым шуткам Шибаева. А он, с трудом вспоминая всякие приколы, отметил, что совсем разучился знакомиться на улице — «кадрить», как они говорили в школе, — возраст сказывается, не иначе. Забурел, заматерел, утратил гибкость…

Он пригласил Алису поужинать, и она охотно согласилась. «Детинец» — приятный небольшой ресторанчик с деревянными панно, сработанными местными художниками, был почти пуст, что отвечало задачам Шибаева.

Алиса охотно говорила о себе, правда, соврала, что работает генеральным директором.

— Это у вас хозяина убили? — вспомнил Шибаев. — Было в новостях. Представляю, сколько ментов у вас крутится! Нашли убийцу?

— Не там ищут, — сказала со значением Алиса.

— Не там? — удивился он. — А где нужно? Шампанского?

— Ага! Я люблю сладкое. Знаете, я детективов прочитала немерено, там все совсем по-другому.

— Что именно?

— Следствие ведут по-другому! Ищут, кому выгодно, и сразу выходят на убийцу. А эти выспрашивают, всюду суются, только работать мешают. И неизвестно, что теперь будет с «Электроникой» — вдова, наверное, продаст, она бизнес не потянет, мозги слабые.

— И кому же выгодно?

— Да ей же и выгодно! Вдове и Колиному брату — вот кому! Эти двое получают все! У босса не было партнеров, бизнес чистый, никаких долгов по кредитам, репутация хорошая.

— Жена? То есть вдова? Зачем ей? Алиса, за вас! — Шибаев налил шампанское в бокалы. Они выпили. Алиса деликатно прикрыла рот ладошкой и рассмеялась.

— Ох, стреляет! Зачем ей? А затем, что они собирались разводиться, все знают. Она же ненормальная, и дети тоже… первый сразу умер, у второго диагноз, что-то с головой. Коля… то есть Николай Степанович хотел отдать его в спецпансионат для психов, он стеснялся и ее, и сына. Ходили слухи, что это не его ребенок. И брат у него придурок, возомнил себя художником, а сам как нищий — страшный, худой, оборванный, говорят, наркоманит. Кирка ему совала деньги, у них на этой почве вечно скандалы были, а в последний раз Коля избил братца так, что тот попал в больницу. Кирка заплатила его карточный долг, и Коля возмутился. А чего — он вкалывает, а она деньги тратит на этого идиота! А братец еще и в карты играет! Он приходил на корпоратив… мы недавно принимали китайцев, собирались договора заключать… — Алиса вздохнула. — Теперь все коту под хвост. Что дальше с нами будет — Аллах ведает. Так он тоже приперся, этот недоделанный. Кирка пригласила — небритый, голодный, хватал суши прямо с блюдом. Коля аж побледнел от злости — ходит, его позорит! А Кирке хоть бы что! Подвела его к китайцам, заливала, что, мол, известный художник… все такое. Я уверена, что они любовники. Я Коле так и сказала… — Она осеклась.

Шибаев снова наполнил бокалы.

— За нас!

— За нас! — повторила девушка. — Она же теперь хозяйка. Поделится с братцем, может, они на пару его и убили. Видели бы вы ее! Бледная, вечно в черном, как монашка или ведьма, какая-то недоразвитая, и дети неполноценные, что первый, что второй. Коля на ней по залету женился, отбил у братца на свою голову. Так они его вдвоем и… — Она выразительно взглянула на Шибаева и щелкнула языком.

— А вы говорили об этом следователю?

— Мне что — больше всех надо? — Алиса пожала плечами. — Пусть ищут! Я уверена, они узнают… как-нибудь. Правда все равно вылезет. Всегда говорят — ищи, кому выгодно. Кирка встречалась с коллективом, ну, чтобы сохраняли спокойствие и содействовали следствию, без утайки говорили что знают… все такое. Двух слов не слепит, запинается, в глаза никому не смотрит, руки стиснула. Сразу видно, что виновата. Знает кошка, чье мясо съела! Миллионерша задрипанная!

Алиса опьянела. Говорила громко, играла бровями, размахивала вилкой и ножом. Зависть и ненависть, подогретые шампанским, разрывали ей сердце. Зависть и ненависть — только и всего. И ни малейшего горя из-за смерти любовника.

— Ну, необязательно жена, может, конкуренты или конфликт в коллективе, — осторожно заметил Шибаев.

— Конкуренты?! — Сбитая с мысли, Алиса уставилась на него пьяными глазами. — Ну, был конкурент! Речицкий! Хотел отбить бизнес, да Коля не дал. А насчет конфликта, я тебе так скажу… ни-ка-ких конфликтов! Понял? У Коли не забалуешь. Хозяин! Протягвает руку и берет. Твое, мое… И никто не пикнет, понял? У него до меня секретарши каждый квартал менялись! — Она хихикнула. — А с другой стороны, коллектив спаянный, ребята с ним с самого начала, одна семья, никаких секретов и никто не против, даже… — Она внезапно замолчала, удерживаясь от каких-то слов. — С самого начала, — повторила она. — Все ценили — премии, бабки приличные, страховка… все! А теперь Речицкий бизнес купит.

— Чем не мотив, — осторожно заметил Шибаев, наливая ей шампанского.

— Речицкий? Не-а, он ни при чем. А если и купит… говорят, мужик он нормальный, я бы осталась. Лишь бы не китайцы! — Она хихикнула. — А Речицкий, говорят, ничего… правда, вкалывать придется днем и ночью.

Она вдруг расхохоталась, лукаво взглянула на Шибаева, и он невольно ответил ей улыбкой, сообразив, что она имеет в виду. Подумав при этом, что определенные отношения между ней и Плотниковым все-таки имели место. И он был для нее просто Колей…

Он проводил ее домой, и Алиса сообщила, что живет на пятом этаже в квартире восемнадцать. Она была не прочь продолжить праздник, но Шибаев узнал все, что его интересовало, — или почти все, и потерял к ней всякий интерес. Сказав, что непременно позвонит, он поцеловал Алису в щеку и был таков.

Он шел по улице, раздумывая, что предпринять. Он находился в состоянии «недоперепития», как называет подобное состояние Алик Дрючин, а также недовольства собой и смутного беспокойства, которые не умел объяснить. Во рту до сих пор чувствовался отвратительный сладкий привкус — Шибаев терпеть не мог шампанское, — в голове слегка пошумливало. Он вспоминал разговор с Алисой, слова, сказанные ею, недосказанность… где именно? Он раздумывал над ее фразой… протягивает руку и берет! — и пытался придумать смысл недосказанности, вспоминая тон Алисы, гримаски, выразительные взгляды, то, как внезапно она замолчала, рассказывая о коллективе компании, ее многозначительную улыбку…

Он уселся на низкую оградку парка, сидел, рассеянно глядя на прохожих. Посмотрел на часы — было почти десять вечера. И вдруг поднялся и зашагал в центр города. Купил по дороге коньяк — начисто отметая мысль о шампанском, — и громадный колючий ананас. Он пытался убедить себя, что ему необходимо довыяснить кое-что и обсудить, что визит его носит сугубо деловой характер, и, подчиняясь ускорению, лавируя, летел по улице, чувствуя, как его захлестывает нетерпение, как пересохли губы, как меркнет в глазах от желания… называя себя при этом последним идиотом. У него мелькнула мысль позвонить Алику… чтобы получить дозу дурацких нравоучений в качестве холодного душа и прийти в себя, но мысль эта, как рыбка, вильнула хвостиком и исчезла…

Он по памяти набрал код на двери, взлетел на ее этаж. Постоял под дверью, выравнивая дыхание, и решительно нажал на кнопку звонка.

Дверь распахнулась сразу, как будто его ожидали, и Шибаев увидел Ильинскую… в чем-то воздушном с кружевами. Он шагнул внутрь, ткнул под вешалку пакет с коньяком и ананасом и схватил ее… Нашел губы, впился, притиснул к себе, отметив краем сознания, что она отвечает. Рыжий щенок испуганно заскулил, не понимая, что происходит…

— Мы сумасшедшие, — сказала Жанна уже потом, когда они лежали в ее спальне.

— Согласен, — ответил Шибаев, запуская пальцы в ее волосы, такая была у него привычка — накручивать на руку пряди подруги. — Почему?

— Я же тебя совсем не знаю, ты первый встречный-поперечный! — Она рывком уселась на постели.

— Я тебя тоже не знаю — может, ты готовить не умеешь! — брякнул он, с удовольствием рассматривая ее.

— А тебе жареную картошку в постель, да?

— Не откажусь. А ты умеешь?

— Ничего, кроме кофе!

— Я так и знал! Что же мне с тобой делать, с такой неумехой?

Она рассмеялась, и Шибаев притянул ее к себе. Они снова целовались, и ему вдруг вспомнились арабские стихи, которые когда-то в припадке любовной лихорадки читал Алик Дрючин, что-то о «тепле колен прекрасной гурии»… Он, привстав, потрогал рукой колено Жанны — оно было теплым, изящно и сложно устроенным, — и рассмеялся.

— Что? — спросила она.

— У тебя колени как у гурии из райского сада.

— Что?! — Она смотрела на него с изумлением. В полутьме глаза ее казались огромными. — Как у кого?

Он закрыл ее губы своими, пробормотав:

— Иди сюда… что ты со мной делаешь, гурия!

— Послушай! — сказала Ильинская, уворачиваясь и смеясь, кладя пальцы на его губы. — Ты только послушай! — Она замолчала, словно настраиваясь, и прочитала нараспев: — Наш мир — аллея молодая роз, хор соловьев и болтовня стрекоз. А осенью? Безмолвие звезды и мрак моих распущенных волос…[4]

— До осени еще далеко, — сказал Шибаев хрипло, лишь бы ответить.

— Я знаю… — шепнула она, наклоняясь, — ее длинные волосы скользнули по его лицу. — Красиво, правда?

— Красиво, — согласился он. — У тебя красивые волосы…

Позже он спросил:

— Мне уйти? Ты снова не выспишься…

Она рассмеялась и сказала:

— Только попробуй!

Они лежали обнявшись и целовались…

Затрепыхался в кармане мобильник, запел-зашептал дурашливо: «Мот-торррролла, мот-тороррролла, мот-торрролла-а-а-а!» Номер был Шибаеву незнаком.

Это оказалась Кира Плотникова. Она назвалась и сказала:

— Александр, мне нужно поговорить с вами. Может, сегодня? — Голос у нее был неуверенный. Похоже, она сомневалась, что поступает правильно. — Приходите к нам, адрес вы знаете. Квартира восемь.

Шибаев не понял, что значит «к нам» — то ли по старой памяти, к ней и Плотникову, то ли к ней с мальчиком.

Он сказал, что придет через час. Ему показалось, она перевела дух…

…Квартира ему понравилась — просторная прихожая, красивая мебель в гостиной, много картин — интересно, кто автор, подумал Шибаев. Опальный брат Плотникова? Тот самый убийца, на которого намекала Алиса? Хотя что там намекала… говорила прямо. Плоский экран плазменного телевизора светил матово и таинственно, словно окно в параллельный мир, за полупрозрачными занавесками угадывался громадный балкон с деревьями в кадках.

— Прошу вас, Александр! — Кира указала рукой в сторону дивана.

Он уселся. Кира расположилась в кресле напротив, спиной к окну. Шибаев взглянул на нее вопросительно.

— Спасибо, что согласились прийти. Мне нужна ваша помощь. Понимаете… — Она замялась. — Понимаете, ходят всякие слухи… — Она посмотрела ему в глаза. — Насчет убийцы… арестован человек, но я думаю, он ни при чем…

— Чего вы ожидаете от меня, Кира? Что вас беспокоит?

Она взглянула испытующе, отвела глаза.

— Видите ли, у Коли есть брат, Игорь Плотников, он художник. Они очень разные и не ладили, Коля его не любил, они однажды подрались… И мне передали, что… одним словом, они считают, что у Игоря был мотив… Колю!..

— Кто считает?

— В Колиной компании, я была там, говорила с его коллегами. Я многих знаю, они хорошие люди, но, когда случается убийство, сразу возникает много слухов и домыслов, все пугаются… Игорь человек безобидный…

— Почему они подрались?

Она замялась, и Шибаев сказал:

— Кира, мне нужна правда! Иначе я не смогу вам помочь и наша встреча не имеет смысла. Почему они подрались?

— Я дала Игорю деньги… заплатить долг.

— Что за долг?

— Карточный.

— Он играет?

— Уже нет, это случайно получилось.

— Вы сказали, он художник. Успешный? Где можно увидеть его картины?

Она взглянула мельком на полотна на стенах.

— Игорь не выставляется, картины его не продаются, их не все понимают. Он даже не пытается их рекламировать или устроить выставку… понимаете, ему все равно, я предлагала. Он как ребенок… что есть — то и хорошо, тем и жив. — Заметив его взгляд, добавила: — Это не его полотна, Коля не позволил бы… он считал его бездарным.

— Не обижайтесь, Кира, но я должен спросить. Игорь здоров психически? У меня нет возможности узнать многие вещи, в отличие от следствия, поэтому мне нужна информация от вас. Я буду задавать вопросы, а вы должны честно отвечать. У меня есть опыт оперативной работы и неплохое чутье — мой друг, адвокат Дрючин, например, считает, что у меня сильно развита интуиция и аналитические способности, даже если он и преувеличивает по дружбе… — Шибаев улыбнулся, сейчас он играл доброго следователя, ему хотелось, чтобы Кира отбросила осторожность и раскрылась. — Итак?

— Игорь здоров. Он употреблял наркотики, но теперь уже нет. У него бывают провалы в памяти, временная амнезия, и он ничего не помнит. В этом состоянии он пишет свои картины, а потом не может объяснить, что там изображено…

— То есть он мог совершить преступление и забыть? В состоянии беспамятства? Вы это имеете в виду?

Она кивнула.

— И вы опасаетесь, что он убил брата? — Не дождавшись ответа, он сказал: — Вряд ли, Кира. Здесь мы имеем дело с запланированным, а не спонтанным убийством, с преступлением с заранее обдуманным намерением. Убийца следил за вашим мужем, возможно, не один день, носил с собой оружие, ожидал подходящего случая. Игорь, как я понимаю, человек со странностями, но действует спонтанно — как ребенок, и не может рассчитать наперед, строить планы… так?

Кира кивнула, напряженно вглядываясь в его лицо.

— Игорь способен на насилие? Ударить, подраться? В состоянии опьянения, например?

— Ну, что вы! Абсолютно нет! — воскликнула она. — Даже если бы его убивали, он не стал бы сопротивляться. Понимаете, он верит, что жизнь здесь — это промежуточная стадия, переход между мирами, временное состояние, и главное — впереди…

— Ясно. Я должен с ним поговорить, передайте ему, чтобы не боялся. У меня к вам несколько вопросов по бизнесу. Вы упомянули, что встречались с персоналом «Электроники»… что вы им сказали? Кто там сейчас главный?

— Я сказала, чтобы они не беспокоились, что я действительно собираюсь продать фирму, но в договор о продаже будет включен пункт о трудоустройстве тех, кто захочет остаться, а остальным выплатят компенсацию. Попросила заместителя мужа Толю Ландиса взять на себя руководство. Он человек спокойный, надежный, давно работает в фирме. До продажи все останется так, как было при муже.

— У вас уже есть покупатель?

— Кажется, есть. Двое, оба местные предприниматели. Речицкий и Саша Ситников. Наш адвокат занимается бумагами. Речицкий давно интересуется «Электроникой», даже хотел купить… два раза делал предложения, кажется…

— Вы хорошо знакомы с персоналом?

— Да, пожалуй.

— Что это за люди? Как давно работают?

— Почти все старые кадры, муж умел подбирать сотрудников. Коллектив сильный, все праздники проводят вместе. Муж собирался заключать договор с китайцами, они, кстати, тоже не прочь фирму купить, но я их боюсь. Толя Ландис, Карл Ситков… хорошие, надежные ребята, бывали у нас в доме. Остальных близко не знаю.

— А Игорь не может взять на себя управление? Семейный бизнес все-таки.

— Ну, что вы! — Кира рассмеялась. — Игорь не сможет, он далек от бизнеса. Да и не захочет.

— Как скоро должна состояться продажа?

— Чем скорее, тем лучше. И мы с Володечкой сразу уедем в Германию. У нас проблемы… Сыну поставили диагноз «аутизм», у немцев, говорят, есть хорошие специалисты и спецшколы. Будем лечиться.

— Кто наследник предприятия? У вашего мужа были партнеры?

— Не было. Единственный наследник… наследница — я. Но я поделюсь с Игорем, ему нужна мастерская. Знаете, он очень плохо выглядит последнее время, мне кажется, он голодает.

— В каких вы с ним отношениях?

— В нормальных. Мне его жалко.

Шибаеву показалось, что она смутилась.

— Если ваш муж его не жаловал, как вы с Игорем познакомились?

Кира опустила глаза.

— Коля привез его к нам в психоневрологическую лечебницу после приступа. Я работала там медсестрой. Игорь пытался покончить с собой, и я тогда познакомилась с ними обоими. Потом Коля несколько раз звонил, спрашивал, как Игорь. Потом пригласил меня на ужин… мы стали встречаться. Когда мы поженились, я ушла с работы. Это было пять лет назад.

— Это была единственная попытка самоубийства?

— Да. Во всяком случае, о других я не знаю.

— Когда коллектив собирался в последний раз? При жизни вашего мужа…

— У нас был корпоратив две недели назад. Отмечали договор с китайцами.

— Все присутствовали?

— Кажется. Не помню.

— Кого не было?

— Я должна подумать. Так сразу и не вспомнить.

— Где это было?

— В ресторане «Желтый павлин», муж всегда снимал там зал — и на Новый год, и на свой день рождения.

— Все прошло нормально? Никаких размолвок, ссор, шума?

— Нормально. Одна девушка, официантка, уронила поднос, разбились бокалы.

— Был скандал?

— Нет, что вы! Это бывает. Она испугалась, а Коля что-то сказал, улыбнулся, успокоил ее. Он умел нравиться женщинам.

— Понятно. И последний вопрос. — Он помедлил. — Кира, зачем вам это нужно?

Она задумалась. Шибаев ждал.

— Знаете, Александр, подозрения… это страшно. Мы хотим знать. Они арестовали беспризорного, он живет в соседнем доме в подвале, но я не верю, что это он. То есть это точно не он. Жалко человека…

«Мы»? Она и Игорь? Они оба хотят знать, потому что подозрения — это страшно. Что же получается — они подозревают друг друга? Или это игра? Он вспомнил собственные слова в разговоре с Аликом о том, что Плотникова могла убить жена. И сейчас она, по сути, сообщила ему, что брат мужа неадекватен, страдает провалами в памяти, наркоман в прошлом, не ладил с братом, и тот его избил, что он пытался покончить с собой — законченный портрет убийцы, причем, скорее всего, неподсудного в силу психической неполноценности. Но ведь это все выявится и так, ведется следствие, полиция рассматривает возможных фигурантов… зачем Кира позвала его, Шибаева?

— Чего вы хотите от меня, Кира? — спросил он. Александр начал разговор с этого вопроса и сейчас повторил его снова.

— Я хочу, чтобы вы нашли убийцу, — сказала она твердо.

— А если убийца ваш деверь?

— Вы сообщите об этом мне… только мне.

— Но вы же понимаете, что у следствия больше возможностей?

— Они меня допрашивают, а с вами я разговариваю, понимаете? Вы лицо незаинтересованное, а они… вот, поймали бомжа и держат, а настоящий убийца на свободе. Они делают то, что им велят, они не будут копать глубоко. Кто знает, кому выгодно убийство Коли… А вы будете приходить сюда и рассказывать мне все.

— Вы не правы, Кира. Они будут искать. А если я докажу, что убийца Игорь, — что вы сделаете?

— Ничего не сделаю. Тогда я буду знать наверняка. Все лучше, чем подозрения.

Шибаев задумчиво смотрел на Киру. Она встречалась с подчиненными мужа, она не могла не почувствовать их отношения, атмосферу в коллективе… Алиса сказала прямо, что убийцы — Кира и брат Плотникова. Без сомнения, она повторяет это всем желающим слушать, коллектив жужжит, роятся сплетни, слухи, домыслы…

Шибаеву хотелось спросить: «Вас тоже подозревают?» Но он промолчал — разве и так не ясно? Именно это она и дала ему понять.

Он шел и раздумывал о том, что Кира подсунула ему деверя в качестве возможного убийцы. Обстоятельства могут сложиться таким образом, что ему придется давать свидетельские показания, и тогда придется рассказать, что Плотникова, подозревая деверя в убийстве, попросила его, Шибаева, найти доказательства вины брата мужа или невиновности. И тогда ее собственная роль в убийстве отодвинется в тень…

Что это? Хитроумный изощренный выверт с ее стороны, и тогда он не что иное, как орудие в ее руках? Или он ищет подвох там, где его нет? Как там говорилось в старой шутке про черную кошку в черной комнате?

Кира ему, пожалуй, понравилась, но говорит ли она правду, Шибаев не знал. Человеку свойственно постоянно играть роль — произвольно или непроизвольно, с большим или меньшим мастерством и «самоверой», когда сам веришь своему вранью, — термин креативного адвоката А. Дрючина (авторские права защищены — не забывайте, с кем имеете дело!). Грани морали, стыда и неловкости за дурной поступок стали в наше время весьма размыты, а потому попытки расшифровать интонацию, а также устаревший язык тела и жестов, столь любимый все тем же Аликом Дрючиным, увы, обречены заранее.

Кира говорила неторопливо, тщательно подбирала слова, хмурилась, задумывалась и смотрела прямо ему в глаза, пообещала говорить только правду и ничего, кроме правды, теребила пальцами бахрому подушки, казалась вполне искренней — правда, сидела она спиной к окну, что несколько затрудняло прочтение ее мимики. Наконец, она наняла его, Шибаева, найти убийцу. И что это все значит?

А черт его знает!

Кира была еще одной женщиной, «стоявшей рядом» с убийством, равно как и Жанна Ильинская. Кроме того, она еще одна женщина, нанявшая его для охоты на убийцу. Насколько они обе искренни и что задумали, Шибаев мог только догадываться.

Игорь Плотников стоял перед мольбертом, рассматривая картину, которую он, предположительно, написал вчера… или позавчера. Масляная краска еще не высохла, полотно было «влажным». Время имело обыкновение «скакать», и тогда дни терялись. Вот только что было воскресенье, а потом сразу вторник. Или среда. И снова воскресенье…

Что изображено на полотне, он не знал. Черно-серый фон, плети молний или дождя, кажется, и нечто бесформенное, похожее на фигуру человека… длинную, изломанную, несимметричную, в руках нечто… Распятие? Нет, не похоже.

Он, кажется, выпил вчера… или позавчера, китаец дал денег за картину, и он купил литровую бутыль «Абсолюта», а про еду забыл… и под этим самым делом его понесло — он схватил кисти, швырял краску на холст, размазывал пальцами, кажется, кричал что-то… видения были. Игорь потрогал голову, поморщился, запустил пальцы в патлы, почесался. Поднес руки к глазам и отшатнулся — ладони были испачканы краской, красной и черной…

«Кровь, — пробормотал художник, рассматривая ладони. — И грязь. Вся жизнь здесь кровь и грязь… и еще покаяние».

На столе лежал сплетенный из сухих колючих веток венок. Терновый венец? Игорь схватил венок, надел, подошел к расколотому зеркалу в деревянной раме. Оттуда на него смотрел кто-то незнакомый… череп! Игорь с жадным любопытством рассматривал собственное отражение, решив, что это смерть! Смерть в терновом венке! Растрепанная голова, ввалившиеся глазницы… будто, без глаз… черные полосы на щеках — запекшаяся кровь… Пришла!

Он растянул губы пальцами, ощерился, высунул язык. Струп на царапине на щеке лопнул, показалась кровь. Игорь не почувствовал боли, смотрел как завороженный на красную струйку… Кровь! Свежая, красная… почему красная? Должна быть черная. У черной смерти черная кровь! Стер кровь с лица, посмотрел на руку… уставился невидящим взглядом в пространство.

Подбежал к мольберту, сорвал холст, отшвырнул в угол комнаты, схватил новый. Стал бросать беспорядочно и неистово черную и красную краски, рыча, вскрикивая, ударяя в холст ладонью. Венок он так и не снял, шип вонзился ему в лоб, и по лицу потекла еще одна красная струйка. Она щекотала, и Игорь смахнул ее запястьем…

Блуждающий взгляд его остановился на картине, лежащей на полу, и он вдруг отчетливо понял, что это воскресение! Богочеловек воскрес, снял венок и держит его в руке — потому что воскрес, вокруг грязь и молнии, а он устремляется и воспаряет из этой грязи. Игорь рассмеялся оттого, что понял! Понял, что изобразил… вчера или позавчера. Потрогал венок на голове… Главное — воспарить!

Вытер руки о грязную футболку, отправился на кухню, стал выдвигать один за другим ящики буфета и вываливать барахло на пол. Нашел наконец то, что искал. Намотал на руку толстый шнур, обвел взглядом кухню, вышел в коридор. Там тоже не нашлось ничего подходящего. В комнате он несколько минут вглядывался в крюк, на котором когда-то висела люстра. Подтащил под него табурет, с трудом влез, забросил шнур на крюк и стал завязывать узел…

Шибаев оставил машину на улице и двинулся по выщербленной дорожке в глубь сада к дому. Дом походил на сарай — захламленная веранда, проваленная крыша, всюду мерзость запустения. Он постучал в ободранную дверь и, не получив ответа, толкнул ее. Створка подалась, и он вошел в темные сени. Если хозяина нет — тем лучше, он осмотрится и определится — жилище может многое сказать о личности владельца, в отличие от языка тела и жестов, который в наше время уже не актуален.

Он снова постучал — в следующую дверь, и снова ему никто не ответил. Он прислушался — тишина стояла гробовая. Владения художника Игоря Плотникова находились в «нецивилизованной» части Посадовки, вдали от культурного центра, где были магазины, рынок и даже кафе. Зато здесь чистый воздух и нетронутая природа… Он поморщился — в сенях воняло тухлятиной. Шибаев вошел, стараясь ступать тише, в коридор, заваленный всякой дрянью вроде ведер, садового инвентаря, запыленных перекошенных холстов на подрамниках. Освещалось все это через окно под потолком.

Он вспомнил сказку, читанную когда-то сыну, о заколдованном замке с дверями, которые все открывались, и не было им конца-краю. Положил руку на ручку и уже собирался открыть дверь, как вдруг из-за нее долетел грохот падения и сдавленный крик. Шибаев шарахнул в дверь плечом и влетел в комнату. На полу лежал человек в венке, лицо его было окровавлено, рядом валялся опрокинутый табурет. На шее человека галстуком висел толстый шнур, завязанный на несколько узлов. Обрывки шнура свисали с крюка в потолке. Шибаев, опустившись на колени, прикоснулся рукой к шее мужчины, убедился, что тот жив, хоть и без сознания, и метнулся сначала на кухню, затем в другую комнату, оказавшуюся спальней. Там никого не было. Дом был пуст.

Он рывком поднял самоубийцу на ноги, дотащил до старого дивана, опустил, подсунув под голову подушку. Потянул венок, но тот сидел крепко, из-под впившегося в кожу шипа сочилась кровь, и Шибаев оставил его в покое. Вернулся к мольберту и принялся рассматривать последнюю картину художника. После продолжительного стояния перед холстом ему показалось, он понял, что на ней. На первый взгляд это были шары фиолетового тумана с красными и черными кляксами в центре, потом он как будто различил фигуру человека, скрутившегося в клубок, прижимающего к животу руки, сквозь острые его пальцы с когтями сочилась кровь. Не нужно обладать богатым воображением, чтобы догадаться, что картина изображает убитого Плотникова…

Он поднял с пола табурет, уселся перед диваном и огляделся. Большая комната была скудно обставлена — несколько мольбертов, рулоны холстов в углу, синяя скамейка, принесенная из парка, с вырезанными ножиком разными словами. Большой кривой диван, который переплюнул по ветхости его собственный. На нем сейчас лежал без памяти художник-самоубийца. Два перекошенных окна без занавесок с видом на заросший старыми деревьями сад, с заклеенными бог весть когда рамами, нечистыми стеклами, с кладбищем высохших насекомых между стекол. Так выглядела мастерская художника Игоря Плотникова, человека своеобразного, необычного и талантливого, по словам Киры.

Игорь шевельнулся, и Шибаев наклонился над ним. Художник открыл глаза, уставился на гостя бессмысленным взглядом.

— Привет! — сказал Шибаев. — Ты меня видишь?

Губы Игоря шевельнулись, и Шибаев скорее догадался, чем понял, что тот произнес:

— Пить.

Он сходил на кухню, нашел чистую чашку, налил воды из-под крана. Художник пил жадно, закрыв глаза, захлебываясь, вода текла по тощей кадыкастой шее.

— Видишь, как хорошо, — сказал Шибаев. — А ты тут глупостями занимаешься.

— Я… ты кто?

— Шибаев, частный детектив. Кира тебе ничего не говорила?

— Кира… Кирюша… не помню. — Художник растерянно смотрел на него. — Частный… кто? Ты мент?

— Нет, я сам по себе.

— Они копают, меня допрашивали… Что случилось? — Игорь нащупал у себя на груди обрывок шнура, уставился удивленно.

— Я не присутствовал, но, по-моему, ты упал с табурета или оборвался с крюка.

— С табурета?

— Только не спрашивай меня, что ты делал на табурете, — сказал Шибаев, сдерживая ухмылку. — Меня здесь не было. Ты как?

— Нормально. А… что случилось?

— Когда?

— Ну, ты… пришел…

— Я пришел задать тебе пару вопросов. Ты не против?

— Я… нет.

— Может, встанешь? Кофе у тебя есть?

— Кофе?

Шибаев с сомнением смотрел на художника, прикидывая, соображает ли тот, что происходит, или все еще находится где-то за пределами реальности, и что делать дальше — пытаться поговорить или бросить эту зряшную затею и прийти еще раз. Если у него и были мысли о возможных близких отношениях Киры и Игоря, то сейчас они рассеялись, как утренний туман. Художника женщины, похоже, не интересовали. У него были в жизни другие задачи, как любит говорить адвокат Дрючин. Бледное худое лицо отшельника, недельная щетина — может, и правда голодает. А может, потерял интерес к еде, как многие законченные пьяницы.

— Ты вставай, я сделаю кофе. Есть у тебя кофе? — Шибаев подумал, что мог бы принести какую-нибудь еду — жаль, не догадался.

Художник неопределенно махнул рукой.

— Только без глупостей! Отдай веревку. — Шибаев осторожно снял шнур с шеи Игоря. Тот уставился на шнур, перевел взгляд на гостя. — Это не я, — сказал Александр. — Это ты сам. Может, объяснишь, что ты имел в виду?

— Все обрыдло, — Игорь махнул рукой.

— Как же ты Киру оставишь? А племянника? Как они без тебя?

— Они уедут в Германию… все равно.

— Брата ты убил? — выстрелил Шибаев.

— Кольку? — Художник задумался. — Не помню. Хотел, но… не помню. Он собирался племяша сдать в психушку. Сначала меня, потом Володьку. И я хотел его… понимаешь? — Он сжал кулак. — Кирюша перестала улыбаться, она была веселая, смеялась все время… Колька вампир, он кровь жрет и мясо! Хрустит костями…

Пораженный видом вампира, хрустящего костями, он уставился в пространство, забыв о Шибаеве.

— Как ты его убил? — напомнил тот о себе.

— Из ружья… выстрелил. Он кричал… Кирюша вышла, и я спрятался…

— Где ружье?

— Выбросил. В колодец!

Они смотрели друг на друга. Лицо у Игоря было серьезное, взгляд несфокусирован — он смотрел Шибаеву в переносицу, что придавало ему вид сумасшедшего мученика — терновый венок и кровь добавляли колорита. Художник не то бредил, все еще пребывая под влиянием алкоголя, не то фантазировал, обладая богатым воображением.

— Понятно, — молвил Шибаев наконец. — Покажешь колодец?

— Колодец? — удивился художник.

— Ладно! — Шибаев поднялся. — Иди, умойся, а я сделаю кофе.

Потом, когда они сидели на кухне за столом, очищенным Шибаевым от грязной посуды — он, недолго думая, свалил ее в раковину, — и пили очень крепкий кофе (Александру удалось найти в раскопках банку неожиданно хорошего кофе, и он подумал, что это, скорее всего, подарок Киры), Игорь вдруг разговорился. Возможно, на него подействовало умывание холодной водой. Венок, как ни странно, он не снял, из-под шипа на лбу по-прежнему сочилась кровь.

— Колька был садюгой, он мне руку сломал! — воскликнул он. — Я не мог кисть держать, перетрухал до зеленых соплей! И Кирюшу бил… она не говорила, но я видел синяки. Брат ее ненавидел, считал, что она виновата, что дети получились… такие — первый умер, а у Володьки аутизм… но я знаю, это ничего, у меня тоже был! Я не говорил до пяти лет! Ух, черт, горячий! — Он зашипел и замахал руками. — Крепкий! Ты уверен, что Кольку убили? Может, он сам? Наша мама… тоже, отец ее довел… издевался. Колька в отца, а я в мать. И Кирюша такая же, а Володька… бедняга. А бабы! Ни одну он не пропускал! Ему чуть срок не впаяли за изнасилование, я еще малой был, не понимал… отец отмазал… Даже на этом, когда китайцы приехали… принимали… О, кстати! Один купил картину, заплатил хорошие бабки… вот! Сказал, придет еще. Фотографировал интерьер и сад, очень радовался. Кирюша нас познакомила… — Он торжествующе улыбнулся.

— Что было, когда принимали китайцев? — вернул его в русло беседы Шибаев.

— Колька пристал к девчонке-официантке, я видел, а она перепугалась и уронила поднос. Если ты думаешь, что Кирюша его… Нет! Никогда! Слышишь? Пусть уезжают!

— Не боишься остаться один?

Художник махнул рукой. Это, видимо, значило — ненадолго! Шибаев молчал, испытующе поглядывая на Игоря, оба пили кофе. Порыв художника прошел, лицо его приобрело отсутствующий вид. Шибаеву не хотелось спрашивать, но он все-таки спросил:

— Откуда ты знаешь, что не Кира?

— Ты, мент, дай им уехать, слышишь? — Игорь возмущенно уставился Шибаеву в глаза и грохнул кружкой по столу — окончательно пришел в себя. Сейчас он напоминал кота с взъерошенным загривком и изогнутой спиной. Того и гляди зашипит и выпустит искры! Венок на голове перекосился, кровь продолжала течь.

— Еще кофе? — спросил Александр. И после недолгого молчания, не получив ответа, добавил: — Ты сам дай им уехать, слышишь? Притормози пока, а потом — хоть топись, хоть вешайся. И сними ты, наконец, этот венок! Смотреть тошно.

Ожидание беды и тоска… Татьяна все чаще вспоминала Городище, Марину, болтливую соседку Катю, даже придурковатого Серого, который выл на луну и гонял кур. Город, доставлявший столько радости после возвращения, приелся. Ну, пробежалась она по лавкам, прикупила того-сего, а дальше? Девчонки-подружки все замужем, детишек воспитывают — только и разговоров, что о пеленках да болячках. Она отсутствовала всего два года, а кажется, что целую вечность. И страх никуда не делся, при ней остался. Когда она увидела его в ресторане, ей показалось, что сейчас упадет с перепугу, а он уставился своими светлыми глазами, которые она помнит еще с тех пор — только тогда они были бешеными, — и говорит:

— Ты что, новенькая? Не помню тебя! Давно работаешь?

Раиса потом сказала, что он любит женщин и не жмот. Так что, если он на тебя запал, не сопротивляйся и получи удовольствие, все равно не отстанет. Она показала его жену — бледную, никакую, и она, Татьяна, с болезненным любопытством рассматривала эту женщину, невольно жалея ее.

Она с трудом дотянула до конца приема, а ночью долго не могла уснуть, полная тоски и дурных предчувствий. Раздумывала, что делать. На другой день провалялась в постели, вздрагивая от всякого шороха, как перепуганная курица, вообразив, что он узнал ее адрес и вот-вот позвонит в дверь. Она уговаривала себя, что он был пьян, что он и не вспомнит о ней, но получалось неубедительно. Даже если она уволится, адрес все равно останется в картотеке, и найти ее при желании — пара пустяков. Судьба сделала виток и вернулась в исходную точку. Рано или поздно они пересекутся…

Она знает его имя — Раиса сказала. Узнать адрес — пара пустяков. Зачем? Татьяна не могла ответить на этот вопрос. Ее тянуло к этому человеку, хотя было бы естественнее держаться от него подальше. Она побывала у его дома и видела его жену — Татьяна ее сразу узнала, — и ребенка. Зачем? Она не знала.

А потом вдруг как бомба взорвалась! Прошел слух, что его убили! Татьяна сначала не поверила, а потом испытала такое облегчение, что перехватило дыхание. Но ненадолго. На смену облегчению пришел испуг — а вдруг Раиска ошиблась? Вдруг убили не его, а совершенно другого человека? Она расспросила осторожно — похоже… что его. Раиска еще сказала — он же к тебе приставал, неужели не помнишь? Татьяна облилась жаром и пробормотала, что не помнит, и это было глупо. Ей вдруг стало казаться, что девчонки смотрят на нее как-то странно, стоит ей появиться — сразу замолкают. Сплетничают об убийстве и о ней, Татьяне, не иначе: как он к ней пристал, а потом его убили… И все подумают… подумали, что она замешана… Татьяна стала расспрашивать Раиску, когда и где его убили — оказалось, что у нее в тот день был отгул. Тогда она подробно рассказала Раисе, что целый день провела дома, почти не поднималась с постели — болела голова… что читала книжку — даже упомянула название, что приходила соседка ее проведать. Она говорила и не могла остановиться и заткнулась только тогда, когда Раиска положила ладонь ей на лоб и сказала: «Никак жар! Заболела от потрясения», — а девчонки засмеялись. Они строили всякие версии убийства: то конкуренты, то из-за бабы, то грабитель хотел угнать машину, да помешали, а теперь жена продаст бизнес. Вспоминали разные истории с убийствами и сходились во мнении, что жизнь человеческая ничего сейчас не стоит, совсем пропащая: вот ты жив, а через минуту — аминь! — сплел лапти. А значит, жить надо каждую минуту и радоваться, а мы разучились радоваться, стали жадные, завистливые…

Татьяна хотела уволиться, но побоялась — это будет подозрительно, тогда все сразу поймут, что это она! Она словно раздвоилась, и теперь стало две Татьяны. Одна Татьяна — рассудительная, доказывала, что никто ни в чем ее не подозревает, это просто глупо, ну, пристал, ну, хлопнул пониже спины, и что? Никто не знает о Зойке, никто не догадывается, что она знала Плотникова раньше, что она свидетель убийства. А Татьяна вторая, до смерти перепуганная, загнанная и жалкая, доказывала, что именно потому, что она свидетель, его убили! Кому выгодна его смерть? Только ей, Татьяне! Кто его боялся? Только она! И в коллективе уже поползли слухи — вон как девчонки смотрят и шепчутся…

Ее вдруг обожгла мысль, что девчонки могут подумать, что она с ним встретилась — тогда, на корпоративе, он назначил ей свидание, и она согласилась! А потом его убили! И в разговоре с ними Татьяна невзначай упомянула, что он пытался… пытался! Но она отказалась! Упомянула раз, другой, третий, усилием воли удержалась, чтобы не упомянуть снова…

Татьяна рассудительная приказывала: молчи, дура! Люди знают о тебе только то, что ты им рассказываешь! А Татьяна перепуганная ничего не могла с собой поделать. Она с трудом удерживалась, чтобы не побежать на улице, боялась выходить из дома и дошла до того, что стала лихорадочно вспоминать по минутам тот день, доказывая себе, что никуда не выходила и просидела дома. Она все время ожидала, что ее найдут и вызовут на допрос. И тут уж не помогали никакие доводы рассудка. А в довершение прорезалась новая мысль, подтверждающая ее вину, — она так сильно желала ему зла, что его убили: все говорят, что зло можно притянуть. Создать мыслеформу и — готово! Она создала мыслеформу, и его убили. Два года страха, чувство вины за гибель Зойки и, возможно, Рудика, даже город, от которого она отвыкла и который пугал ее шумом, толпой и темпом, превратили ее в загнанное животное, несущееся вслепую неизвестно куда.

Измученная духовно и физически, лежа ночью без сна, она шептала, повторяя снова и снова: «Что же делать?», «Я схожу с ума», «Страшно, страшно, страшно!» И все чаще думала, что нужно уехать. Сбежать, как в первый раз. Но тут же одергивала себя — надо выждать! Выждать, пока не уляжется шум по поводу убийства, а то ее запросто могут заподозрить.

А еще ей снилось Городище… как она бросает золотую цепочку с голубым камешком в колодец, и она с легким шуршанием скользит вдоль ствола гигантского дудника и пропадает в глубине. Она представляла, как цепочка маленькой блестящей горкой лежит на дне, покрываясь землей и травой, и притягивает ее! Это был ритуал привязки и соединения — Марина нарочно привела ее на старое Городище и заставила положить ладонь на теплый шершавый камень, вздрагивающий под пальцами, чтобы старая энергия перешла в Татьяну. И теперь ей нет места в городе…

Уже во второй раз она видит в сквере напротив «Желтого павлина» мужчину. В первый раз около недели назад вечером, когда шел дождь. Сначала он гулял по парку, подняв воротник плаща и сунув руки в карманы, потом перешел на другую сторону улицы и укрылся под портиком банка. Молодой, крупный, светловолосый — именно так выглядит тайный сотрудник, следопыт, сыскарь! Сейчас он сидит на скамейке, притворяется, будто читает газету, а сам внимательно рассматривает входящих и выходящих из служебной двери. Когда она поняла, что это оперативник, даже успокоилась — ну, вот, все стало на свои места. И напрасно он теряет время, выслеживая ее… Она переоделась, аккуратно повесила в пенал униформу, взяла сумку и ушла, не предупредив Раису. Подошла к скамейке и сказала вопросительно взглянувшему мужчине:

— Я знаю, вы здесь из-за меня. Мне нужно поговорить с вами.

Тот привстал, лицо у него стало растерянным…

— Дрючин, тебе не кажется, что в окружающей действительности все больше и больше людей с психическими отклонениями? — спросил Шибаев своего друга адвоката Дрючина вечером за ужином.

Мужчины сидели по-домашнему на кухне — впрочем, как всегда, третьим в тесной компании был Шпана, восставший на табурете и переводивший внимательный взгляд желтых глаз с хозяина на Алика. Разорванное ухо торчало, как перо на воинственной голове индейца, нос в боевых шрамах дергался от запахов еды. Он уже перекусил и голоден не был, просто сидел в мужской компании, общался. Когда друзья увлеклись разговором, Шпана стянул с тарелки кусочек колбасы и проглотил не жуя.

— Очень глубокое философское замечание, — фыркнул адвокат, все еще дувшийся на Шибаева за ночевки неизвестно где. Уж он и так и этак, но Шибаев как воды в рот набрал. Алика распирало любопытство, тем более что он пребывал в раздрыге, расставшись с очередной подругой, а потому молчание Шибаева было особенно обидным. — Жизнь такая! Плюс бурное развитие технологий при общей социальной незрелости и недоразвитости. То есть наблюдается не предвиденный никем парадокс — новые технологии заталкивают человечество назад в детство, оно не взрослеет, отсюда всплеск насилия, немотивированной агрессии и завышенных ожиданий при нежелании приложить усилия для их реализации. Кроме того, это отучает думать. Сейчас народ даже книги перестал читать.

— Сам придумал?

— Это говорят психологи, почитай Интернет. Да ты и сам заметил, судя по твоему замечанию. Что случилось?

— Я встретился с женой Плотникова, его братом, художником, и девушкой из ресторана «Желтый павлин»…

— С женой Плотникова? Каким образом?

— Случайно. Не суть.

— И что, все они… с отклонениями? — удивился Алик.

— В большей или меньшей степени. Кира, жена, то есть вдова Плотникова, боится людей, угнетена, болезненно любит сына. Покойный муж бил ее и хотел сдать ребенка в психушку. Теперь она собирается продать бизнес и уехать с мальчиком в Германию на лечение.

— Ты думаешь, это тянет на мотив?

— Еще как тянет! Она за ребенка любого порвет. Но… черт его знает! Мотива недостаточно, мало ли у кого есть мотив. Нужен характер. Я не вижу ее в роли убийцы.

— Но люди с психическими отклонениями бывают очень изобретательными и хитрыми, — глубокомысленно заметил адвокат. — И никогда не знаешь…

Шибаев кивнул.

— В семье у них еще один тип со странностями, брат убитого, зовут Игорь. Художник. Я навестил его в тот момент, когда он пытался повеситься, причем, как я понимаю, уже не первый раз. Он как раз оборвался с крюка и упал на пол. По-моему, он был в запое. Продал картину и на радостях перебрал.

— Он пытался покончить с собой? — поразился Алик. — Но почему?

— Так он устроен. А может, ему все обрыдло. Их мать покончила с собой, его тоже тянет. Но ему не везет. В первый раз Плотников сдал его в дурдом, и они оба познакомились с Кирой, она работала там медсестрой. Теперь снова облом — веревка не выдержала. А сколько раз между попытками — я думаю, он и сам не помнит. Кира дала мне понять, что он психически неполноценный, то есть понимай — неподсудный. А он кричал, чтобы я позволил им уехать в Германию, понимай — дай сбежать. Кстати, Плотников избил его и сломал ему руку, и Игорь боялся, что не сможет держать кисть.

— Прямо кунсткамера какая-то! Ты думаешь, он мог? Они оба могли?

— Вряд ли он, хотя основания у него тоже были, как ты понимаешь. Но… для убийства, Алик, нужны подготовка и план. Надо носить с собой оружие, выслеживать жертву, выбрать подходящее время, все рассчитать. — Он запнулся, вспомнив Ильинскую. — А художник — личность взрывная и спонтанная, кроме того, как мне показалось, он не склонен к насилию. И часто под кайфом. Уж скорее он себя убьет или изувечит. Насчет Киры — не знаю, не похоже, но ты же сам понимаешь… К сожалению, у меня нет штата криминалистов, я даже поговорить не могу с кем надо и до всего дохожу вот этим! Пытаюсь дойти. — Он постучал себя пальцем по лбу. — А тут не избежать субъективизма, как ты говоришь, а кроме того, это вилами по воде писано — мы все разные. Убийцы зачастую прекрасные актеры, а уж психи — тем более. Но это еще не все. Есть еще один подозреваемый, вернее, подозреваемая. Эта вообще ни в какие ворота не лезет.

— Женщина?

— Женщина. Сама подошла ко мне и сказала, что хочет поговорить.

— А откуда она… С чего вдруг?

— Увидела меня в сквере напротив ресторана «Желтый павлин», поняла, что я ее «пасу», и пришла с повинной.

— Убийца?! — Алик перестал жевать, уставился на друга. — Сама подошла? Она что, действительно убийца? Ты правда следил за ней?

— Она не знает. И в мыслях не было следить — просто сидел там, думал о жизни. Хотя мысль поговорить с ней была — Кира рассказала мне, что какая-то официантка во время корпоратива уронила поднос, и мне стало интересно, с какого перепуга. Помнишь, ты рассказывал про патера… как его? Браун, кажется? Его интересовали всякие странные события, сопутствующие преступлению. Вот и я… заинтересовался.

— Как это она не знает?

— Говорит, создала мыслеформу, чтобы Плотникова убили, и его убили.

— Мыслеформу? Зачем?

— Я же сказал — чтобы убили.

— Ничего не понимаю! — воскликнул Дрючин, откладывая вилку. — Так убила она или нет?

— Я же говорю, она не знает.

— Ты что, издеваешься? — возмутился Алик. — Кто она такая?

— Официантка из «Желтого павлина», работала на корпоративе, та, что уронила поднос.

— При чем тут поднос?

— Она уронила его, когда увидела Плотникова. Она знала его раньше и уверена, что он убил ее подружку. Испугалась и уронила. К счастью, он ее не узнал.

— Откуда она знает, что он убил подружку? Проводилось следствие?

— Следствия не было, девушка приезжая, никто, как я понимаю, особенно ее не искал. Она просто исчезла.

— А куда же он дел труп?

— Откуда я знаю? Вывез на свалку… мало ли.

— А почему она подошла к тебе?

— Страх, Алик. Элементарный страх и чувство вины за то, что сбежала и оставила подружку на произвол судьбы. Этот страх грызет ее уже два года. Плотников, похоже, был законченный садист. Девушки… кстати, официантку зовут Татьяна, — подрабатывали проституцией, и однажды им попался Плотников. Он напился и стал их избивать, Татьяна сбежала, а другая осталась, и больше Татьяна ее не видела. А сейчас она вернулась, тут же наткнулась на Плотникова и от ужаса уронила поднос. По ее словам, он ее не узнал и даже попытался назначить свидание. После этого она создала мыслеформу и… в результате его убили.

— Ты серьезно? — Адвокат смотрел испытующе.

— А ты что, не веришь в мыслеформы? Вот я сидел на скамейке, обдумывал свои дела, в частности думал о том, что надо бы с официанткой поговорить, а она тут как тут, сама пришла. Чем тебе не мыслеформа?

— А где она была эти два года?

— Она точно не знает, место называется Городище. Какой-то городишко, райцентр или деревня.

— Как это не знает?

— Какая-то глубинка, говорит. А может, не хочет рассказывать. Жила у местной женщины, работала в огороде. Недавно вернулась и… вот. А еще я поговорил с секретаршей Плотникова, она была его любовницей, и, как я догадываюсь, он ее бросил. Она прямо указывает на жену Плотникова и брата, якобы убийство произошло из-за денег, эти двое в сговоре и вообще любовники. Более того, если я правильно ее понял, она донесет на Киру или уже донесла — уж очень эта Алиса ее не любит. Позвонит, не называясь, следователю и сообщит. Такой выпал расклад, Алик. Как ты видишь, у нас определилось несколько мотивов: страх официантки Татьяны, боязнь за ребенка у Киры, стремление спасти Киру и племянника у художника. Это только то, что мы знаем. Плюс ревность брошенной любовницы. Плюс то, чего мы не знаем и никогда не узнаем.

— Подожди, Ши-Бон, ты сказал, что Кира собирается продать бизнес и уехать. В прошлом году бизнес попытался купить Речицкий… может, это мотив? — спросил адвокат.

— Пытался, даже дважды, но… уверен. Вряд ли. Понимаешь, Плотников ходил по грани, и рано или поздно…

— Таких, как он, сотни, — перебил его адвокат. — Сексуально озабоченный садист и пьяница… это еще ни чем не говорит! Семьдесят процентов мужчин бьют жен, это статистика.

— Согласен, не говорит, но только до поры до времени. Пока ничего не случилось. А если случилось, то садизм вполне может оказаться причиной.

— Ну, в общем, да, пожалуй, — не мог не согласиться адвокат. — И что теперь?

— Ты же понимаешь, что никаких разыскных действий я проводить не могу. Мне иногда говорят больше, чем оперативникам, но установить алиби, проверить показания, опросить соседей, не говоря уже об обыске… — Шибаев вспомнил сумочку Ильинской и махнул рукой, — незаконном, если повезет, сам понимаешь!

Кира Плотникова сидела на скамейке в парке, Володя в красной курточке — рядом на траве, сосредоточенно рассматривая мертвую красно-черную бабочку. Кира читала книгу, поминутно взглядывая на сына. Была она по своему обыкновению в черном.

На скамейку рядом с ней сел мужчина и сказал негромко:

— Добрый день, Кира! Как ваши дела?

Она, вздрогнув, повернулась к нему. Смотрела недоуменно и настороженно. Был это мужчина лет примерно тридцати с небольшим, с серьезным лицом, худощавый, в синей-желтой клетчатой рубашке и джинсах.

— Вы меня не помните? Мы познакомились на кладбище…

— Ах, да! — выдохнула она. — Помню, конечно, помню.

— Это ваш сын? — Мужчина кивнул на ребенка.

— Да, Володенька.

— Славный мальчик. Сколько ему?

— Два годика. А вы… я помню, вы сказали, что… — Она запнулась.

— У нас не было детей, мы с женой прожили вместе девять лет… Она умерла полгода назад. Рак.

— Горе какое… — вздохнула Кира.

— Горе, — согласился мужчина.

Некоторое время они сидели молча. Мальчик застыл как изваяние, рассматривая мертвую бабочку, а они оба, в свою очередь, смотрели на него.

— Володя! — позвал мужчина. Тот не прореагировал. — Володечка! — позвал он громче.

— Сын не ответит, — сказала тихо Кира. — Он… нездоров.

Мужчина кивнул. Они снова помолчали.

— Нам пора, — сказала Плотникова нерешительно.

— Кира… а хотите мороженого? У входа в парк киоск. Хотите? И Володечке! Горло не заболит?

— Нет, он у меня закаленный. Но… наверное, не надо, нам пора.

— Эскимо с орехами будете? Сидите, я сейчас! — Он поднялся и поспешил по аллее к выходу из парка, где стоял синий киоск с петушками на коньке покатой крыши. Кира проводила его взглядом и осталась сидеть — нерешительная, озадаченная. Она вдруг поймала себя на мысли, что не хочет уходить. Ей казалось, что она угадала в чужом человеке мягкость, какой никогда не встречала в мужчинах. Игорек не считается — он ей вроде брата. Тут же она вспыхнула, вспомнив, как он поцеловал ее — в его поцелуе не было ничего братского. Но Игорь — это Игорь, она не воспринимает его как мужчину. После пяти лет супружества единственными чувствами, которые вызывал у нее противоположный пол, были опасение и неуверенность. И еще отвращение. Чужой человек опасения не вызывал, и она вдруг остро пожалела, что на ней черное платье — нужно было надеть белый костюм… Она вспомнила о смерти мужа и внезапно осознала, что ее черное монашеское платье вовсе не траур, а привычная одежда. Она все время в черном! А белый костюм, любимый, — юбка-клеш и жакет с большими перламутровыми пуговицами, ненадеванный уже несколько лет, сиротливо висящий в шкафу, — скорее всего, давно вышел из моды. Она вдруг уставилась с болезненным любопытством на двух молодых женщин, проходивших мимо. Они громко смеялись и были одеты… потрясающе красиво!

Кира почувствовала неловкость, даже стыд за свой монашеский вид, бледное ненакрашенное лицо… Ей пришло в голову, что она давно перестала смотреться в зеркало. Смерть Севочки, болезнь Володи… отношения с мужем — все это сделало ее жизнь беспросветной. Она смотрела вслед нарядным женщинам, и вдруг предчувствие перемен захлестнуло ее! Она осознала, что свободна! Свободна, независима и богата! Любимый белый костюм вышел из моды и остался в прошлом? Пока она отсутствовала, мода ушла вперед. Не беда! Она может себе позволить… два, три, десять таких костюмов! Завтра же! Сегодня! И никто никогда не посмеет сказать, что она уродина, непутевая, с дурной кровью! Никто больше не будет ее мучить! Никто не посмеет отнять у нее Володечку! Она почувствовала такой прилив счастья, что рассмеялась громко. Получалось, что смерть Коли была правильной! Мысль эта испугала ее — она даже оглянулась, не слышит ли кто, — но испугалась лишь на секунду. Дверь клетки распахнулась, и она нерешительно вышла на свет…

— Володечка, мы свободны! — сказала она сыну. — Слышишь, маленький? Мы свободны!

Она, улыбаясь, наблюдала за их новым знакомым, который спешил к ним по аллее — в руках он держал яркие упаковки мороженого. Он протянул ей одну, она кивнула благодарно, взяла. Он опустился на корточки рядом с малышом:

— Володечка, угощайся! — Развернул упаковку. Мальчик сидел, безучастный ко всему. На мужчину он даже не взглянул…

Они ели мороженное, подтаявшее, оно капало на рубашку мужчины, и он попытался стряхнуть его, но только размазал, и Кира невольно рассмеялась. Он посмотрел на нее и тоже рассмеялся. Давно ей не было так легко и беззаботно. Она предложила:

— Идемте, я застираю, мы живем недалеко.

— Ну, что вы, неудобно, — сказал он.

— Пятна останутся, жалко. У вас красивая рубашка.

Рубашка была самая обыкновенная, в сине-желтую клетку, но Кире хотелось сказать ему что-нибудь приятное.

— Правда? — Он, казалось, обрадовался, улыбнулся. — Я сам выбрал.

Они доели мороженое, и Кира поднялась. Мужчина взял на руки мальчика — она взглянула обеспокоенно, готовая броситься, отнять, защитить сына, но новый знакомый держал его так бережно, что она промолчала. Мальчик смотрел все так же безучастно. Они не торопясь пошли из парка. Она почувствовала, как отпускает напряжение, и даже осмелилась скользнуть краем глаза по магазинным витринам. Оказалось, там полно нарядных манекенов в красивой одежде, и Кира дала себе слово прийти сюда… завтра же! Она испытывала странное полузабытое чувство праздника и ожидания… как в детстве под Новый год, когда знаешь, что будет елка, Дед Мороз и подарки, и впереди еще много хорошего! Она бросала быстрые короткие взгляды на спутника, шагающего рядом, ощущая, как растут в ней любопытство и ожидание — спроси, чего — она затруднилась бы ответить. Ожидание хорошего! Плотников был здоровым амбалом с пудовыми кулаками, с налитыми кровью бешеными глазами: он впадал в ярость при малейших признаках неповиновения — как она боялась его в этом состоянии! В ней все замирало и сжималось… А этот — она снова бросила быстрый взгляд на спутника, — невысокий, худощавый, и голос у него мягкий, спокойный, неторопливый, ему около тридцати, прикинула она, он добрый — вон как бережно несет Володечку, а ведь говорят, что мужчины боятся детей…

Она впервые за долгое время почувствовала себя молодой и… интересной — ведь недаром он подошел тогда и сейчас тоже! Запомнил и подошел. Кире казалось, все смотрят на них и думают, что они — семья. Она невольно всматривалась в лица прохожих, готовая заметить осуждение и неприязнь, но на них никто не смотрел.

Они подошли к дому, мужчина взглянул нерешительно.

— Рубашка, — напомнила, улыбаясь, Кира, и он вошел за ней в дом.

В квартире, побагровев от неловкости, он стащил с себя сорочку и остался в синей футболке с короткими рукавами. Кира взяла рубашку и ушла в ванную, а он остался с мальчиком, таким же безучастным, как и всегда. Они оба сидели на ковре, Володечка по обыкновению возил туда-сюда красную машинку, гость задумчиво смотрел на него.

Кира появилась с рубашкой, приветливо кивнула и ушла на балкон.

— Минут через пятнадцать высохнет. Хотите чаю?

— А это удобно? — спросил он, и оба рассмеялись.

Они сидели на кухне по-домашнему, пили чай. Опасения Киры, что он спросит о семье, о муже постепенно растаяли — он ни о чем не спросил. Она вспомнила, что где-то есть ванильные сухарики, открыла дверцу буфета, а та возьми и повисни на одной петле. Гость вскочил, попросил инструменты, взялся починить. Кира наблюдала за ним с чувством странной умиленности, представляя себе, что это ее мужчина…

Через час примерно он, надев сухую рубашку, стал прощаться.

— Приходите к нам, — пригласила Кира, краснея.

— Приду. Обязательно. — Он протянул ей руку, и она подала в ответ свою.

После его ухода Кира подошла к большому зеркалу в спальне и стала рассматривать себя.

— Мне тридцать два года, — сказала она, серьезно глядя на свое отражение, представляя, что там не она, а чужая женщина. — У меня убили мужа, и я теперь вдова. Володечка нездоров. Мы с ним уедем в Германию. Я выстирала сорочку незнакомому мужчине. И… что мне теперь делать?

Алиса Круг, секретарша убитого Плотникова, сидела у компьютера, и, прижав к пылающим щекам ладони, читала файл на экране. Она так увлеклась, что не услышала, как в кабинет кто-то вошел. И только когда человек окликнул ее, Алиса, вскрикнув, поспешно нажала на клавишу, и текст с экрана исчез.

— Испугалась? Ты что, порнуху смотришь в рабочее время? — спросил новый начальник Анатолий Ландис. — Мне нужны сводки продаж за последний месяц.

— Какая порнуха! Что ты несешь! — возмутилась Алиса. — Ничего я не смотрела. Я еще не успела сделать сводки, завтра закончу.

— Сводки нужны немедленно, — отчеканил Ландис, который терпеть не мог Алису за хамство, что сходило ей с рук, пока был жив хозяин. — Поняла? Немедленно.

— Ага, немедленно, — буркнула она. — Мне что теперь, разорваться?

— Разорвись! — ответил Ландис, начиная заводиться. — Даю тебе два часа, поняла?

— А то что? — Она, прищурившись, смотрела на него.

— А то можешь и вылететь! Я тебе не Плотников, на меня твои чары не действуют, поняла?

Он тут же пожалел о своих словах — они прозвучали как-то по-бабски. Но он ничего не мог с собой поделать — эта раскормленная наглая самка выводила его из себя.

— Насчет чар? Я давно поняла, что на тебя действует! Думаешь, Речицкий тебя оставит? Забегал, засуетился? Думаешь, я не знаю, что ты на него работаешь? И Коля догадывался, только не успел разобраться. На фиг тебе сводки? Производство замерло! Что, Речицкий требует?

— Ты… дура! Что ты несешь! Имей в виду — или сводки будут у меня на столе через два часа, или ты вылетишь отсюда… поняла? Я не шучу.

Ландис стал заикаться от возмущения. Начальник из него был никакой, ему не хватало характера и выдержки, что отчасти компенсировалось чувством ответственности. Он был хорош на вторых ролях, ему неплохо работалось в команде, и сейчас он слегка растерялся. Он спросил себя, а что сделал бы Плотников, если б секретарша позволила себе подобное хамство, и с грустью признал, что никто никогда бы не отважился нахамить покойному боссу. Ландис повернулся на каблуках и выскочил из кабинета. Алиса хмыкнула и вернулась к прерванному чтению. Дочитав, закрыла файл и задумалась. На лице ее блуждала ухмылка.

В кабинет просунулась голова Карла Ситкова:

— Алиска-киска, привет! Как житуха?

— Карлсон, ты? — Алиса уставилась на него как на привидение. — Ты ж в командировке!

— Ландис приказал отставить, так что уже нет. Вообще ты можешь сказать, что происходит? Покупают нас или не покупают? И кто, если не секрет?

— Понятно. Большой начальник Ландис! Покупают, успокойся. Предложение сделали двое — Речицкий и Ситников. Но Речицкий впереди, Ситников против него щенок.

— Кто бы сомневался! Пошли прервемся! Я голодный как волк.

— Я, Карлуша, на диете.

— Тогда по кофейку.

— Даже не знаю… Ландис прибегал, орал, что уволит, поручил сделать сводки за последний месяц. Совсем оборзел! Начальником заделался, придурок!

— Я помогу, не парься. У меня все есть. Пошли посидим.

И они отправились в кафе по соседству, где обычно обедали сотрудники.

— Слушай, Речицкий правда впереди? — спросил Ситков. — Ты у нас все знаешь, это я вечно по командировкам, не в курсе.

— Спроси у Ландиса, они старые друзья.

— Ты это… правда? — Ситков настороженно смотрел на нее. — Ты опасный человек, Алиска. Откуда дровишки?

— Я их видела вместе. Старая дружба. Да и… — Она осеклась. — Помнишь, Речицкий хотел купить «Электронику» еще год назад? Теперь точно купит, помяни мое слово. Народ волнуется, Речицкий похлеще Коли будет, да и выкинет половину сотрудников на улицу. Ну, да это все равно лучше, чем китаезы.

— Ты хочешь сказать… что ты хочешь этим сказать?

— В каком смысле?

— Ну, что убийство Коли… — Ситков понизил голос, — связано с продажей?

Алиса пожала плечами.

— Следаки все тут вывернули наизнанку! — Она ухмыльнулась. — Не сомневайся, проверят все версии. И если хочешь знать мое мнение — Речицкий вывернется. Но я тебе прямо скажу — не там ищут!

— А где нужно?

Алиса пожала плечами.

— Я видел тебя с мужиком, — заметил Ситков. — Новый хахаль?

— Фу, как грубо! — фыркнула Алиса. — Допустим. А что?

— Осторожнее с ним, не понравилась мне его рожа. Ты уверена, что он не из ментовки? Ты с ним не болтай лишнего, и так весь город на ушах.

— А тебе-то что?

— Мы же друзья, Алиса, доверяем друг другу, — ухмыльнулся Ситков. — А вы, девушки, любите поболтать, хлебом вас не корми! Этот тип расспрашивал тебя о фирме? О сотрудниках?

— Тебе-то чего бояться? — Алиса ухмыльнулась. — Или Коля тебе задолжал?

— Бояться? Мне? — пожал плечами Ситков. — Нечего мне бояться! У нас с Колей были хорошие деловые отношения, сама знаешь. Все знают. А насчет болтовни… весь мой жизненный опыт говорит: чем меньше болтаешь, тем полезнее для здоровья.

— Ежу понятно. После убийства все какие-то перепуганные стали, дергаются, подозревают друг друга. Знаешь, Карлсон, лично я думаю, что в убийстве замешана баба!

— Откуда ты знаешь?

— Вокруг Коли все время крутились бабы. Ты же сам прекрасно знаешь, — сказала она с нажимом и снова ухмыльнулась. — Всегда одно и то же — шерше ля фам, понимаешь? Без бабы не обошлось. Может, всплыла какая-нибудь история из прошлого… — Она улыбнулась лукаво, словно его поддразнивала.

— Ты думаешь, его убила женщина? — осторожно спросил Ситков.

— Женщина? — Алиса рассмеялась и окинула его ироническим взглядом. — Откуда я знаю? Может, женщина, а может, из-за женщины! Мало ли кому он перебежал дорожку! Обманутый муж, брошенный любовник… Коля ходок был, сам знаешь. Слушай, давай о чем-нибудь другом, а то крыша едет!

Дальше они говорили о всякой ерунде…

А в это время временно исполняющий обязанности босса Ландис сидел у своего компьютера, пытаясь вспомнить, открывал он сегодня электронную почту или не успел, или забыл закрыть вчера вечером, заработавшись до одиннадцати часов. А если все-таки закрыл и сегодня еще не открывал, то какая сволочь тогда ее открыла? Ответ у него был — он прекрасно знал эту сволочь! Она спала с хозяином и доносила на всех сотрудников — мерзкая ленивая корова, — и имела доступ к электронным файлам. Его передернуло. Он стал лихорадочно вспоминать, что Алиса могла увидеть — недаром она так себя держит! А чего, собственно, ему опасаться? Речицкий его старый знакомый… переписывались по электронке, ну и что? Ну, дрянь! Он задумался, грызя ноготь…

В пять вечера Алиса выключила компьютер и заперла ящики письменного стола, не потрудившись закончить материалы, затребованные новым начальником. Взяла сумку и плащ с вешалки, заколебалась было, стоя на пороге, но потом встряхнула головой, словно отгоняя от себя дурацкие мысли, и пробормотала: «В гробу я тебя видала! Перебьешься». Спустя полчаса новый босс Ландис, не дождавшись отчета, заглянул в ее кабинет и выругался — Алисы не было. Настроение у него испортилось окончательно — то, что секретарша проигнорировала его приказ, он посчитал дурным знаком. Полузабытая строчка о Моське, которая, знать, сильна, раз лает на слона, завертелась у него в голове. Он вернулся к себе и задумался…

А секретарша встретилась с подружкой, и они отправились по лавкам — Алиса называла это шопинг-терапией. Потом, купив еды и вина, зашли к Алисе. Обсудили будущее, знакомых мужчин, убийство Плотникова.

— Уйдешь с фирмы? — спросила подружка.

— Еще чего! Речицкий меня не уволит.

— Ты с ним знакома?

— Видела раз… или два. Хорошая секретарша на вес золота, поняла? Она как разведчик!

— Поняла! — Подружка хихикнула. — Чего уж тут не понять! Или он не мужик?

— Ничего ты не поняла! Они все у меня знаешь где? — Она сжала кулак. — Вот где! Только надо красиво расставить акценты.

— Акценты? Какие акценты?

— Хитрые! Давай за удачу!

Девушки допили вино, долго пили чай, потом мыли посуду и смотрели сериал. Подружка осталась ночевать, как бывало уже не раз. Они спали вдвоем на широкой кровати, каждая под своей простыней.

Около часу ночи раздался звонок в дверь. Алиса прислушалась. Звонок повторился, и она, покосившись на спящую подружку, сползла с кровати и, покачиваясь, пошла в прихожую. Тут же вернулась и закрыла дверь в спальню. В прихожей посмотрела в глазок и засмеялась торжествующе.

Открыла дверь, посторонилась, пропуская гостя…

В половине второго зашепелявила шибаевская «Моторолла». Звонила Кира Плотникова. Вяловатая и спокойная — такой ее запомнил Шибаев, — она почти кричала. Он не сразу понял, в чем дело. Оказалось, убили Алису Круг, секретаршу ее мужа, и оперативник, ведущий дело об убийстве Плотникова, уже побывал у нее, Киры, задавал всякие вопросы и только что ушел. Ее попросил никуда не уезжать.

— Александр, пожалуйста, нам необходимо поговорить сейчас же! Пожалуйста! — взволнованно кричала Кира. — Я боюсь! Ее тоже убили!

Шибаеву показалось, что она заплакала. Было не совсем ясно, чего она боится, но он не стал уточнять по телефону и пообещал быть через полчаса.

Она открыла ему, и Шибаев понял, что не ошибся — Кира плакала и была напугана. В половине одиннадцатого пришел капитан Астахов, который говорил с ней три раза после убийства мужа, и сообщил, что ночью была убита секретарша мужа Алиса Круг. Он спрашивал, что она, Кира, может рассказать о ней, насколько близко они знакомы и что она за человек… была. Шибаев пересекался с капитаном Астаховым, как уже упоминалось ранее, и знал, что кличка у него Коля-Буль за цепкость и настырность: вцепится — пиши пропало! А еще говорили, есть у него буль по имени Клара…

— Она была любовницей мужа. Я все знала. Мы встречались несколько раз, и Алиса подчеркивала, что она главная, а я — никто. Коля рассказывал ей про нас… про меня. Он считал, будто я виновата, что дети… такие! И Севочка, и Володечка… Но, честное слово, в моей семье ничего такого не было! Я даже думала, что он разведется со мной, Толя Ландис мне говорил, что она любовница Коли… Я понимаю, Алиса подходила ему больше, чем я, а теперь ее убили. Почему? При чем здесь она?

Шибаев слушал молча. Они снова сидели, как и тогда, в первый раз: он на диване, Кира в кресле, спиной к окну. С той только разницей, что тогда она проделала это намеренно, а сейчас все получилось случайно — ей уже не до игры, ей все равно. Такое возникло у Шибаева чувство. Кира была напугана, и он подумал, что убийство Алисы произвело на нее впечатление неизмеримо большее, чем смерть Плотникова.

— Успокойтесь, Кира, и вспомните, о чем Астахов вас спрашивал? Вы сообщили ему обо мне?

— Нет! Это наше личное дело! Он спрашивал про Алису и других сотрудников, с кем из них я встречалась в последнее время, кого знаю, в каких отношениях с ними был Коля. Я почти никого не знаю, понятия не имею, кому понадобилось ее убивать… уж скорее… — Она осеклась.

— Уж скорее?.. — повторил озадаченный Шибаев.

— Как вы не понимаете! Уж скорее меня! Сначала Колю, потом меня! И Володечка останется один! — Она закрыла лицо ладонями и зарыдала.

Шибаев рассматривал плачущую Киру, прикидывая, знает ли она что-то и не говорит или это просто реакция на последние события и страх за ребенка. Он вспомнил рыдающую Жанну и вздохнул. Любимое женское орудие — слезы. Убийства Плотникова и его секретарши, скорее всего, связаны. Скорее всего — потому что всегда есть место случайности. Плотников был хозяином, бизнес продавать не желал, мешал кому-то… а может, среди персонала завелся крот, который сливал информацию конкуренту, а он узнал… вряд ли, конечно, дошло бы до смертоубийства — они не ракеты делали, но все-таки, все-таки! Плотников был мужик крутой — узнай он о шпионе, так обломал бы, что мало бы не показалось! Алиса была его любовницей, доверенным лицом, хранителем печати. Обоих не стало — убийство тянет на «корпоративное», и тут выплывают на первый план конкуренты… кому выгодно? «Электроника» — хорошо раскрученный бизнес, желающих прибрать его к рукам немало — вон, Речицкий копытом бьет, да и раньше подъезжал. И сюда вписывается как нельзя лучше второе убийство — Алисы. Возможный мотив — зачистка свидетеля. Девушка слишком много знала и стала опасной. Откуда знала? Секретарши знают все, во-первых, а во-вторых, она, возможно, оказывала убийце услуги, не предполагая, чем это может закончиться, и была тем самым упомянутым выше кротом. Деньги не пахнут, многие вещи начинаются вполне невинно. А когда произошло убийство, она стала опасной. Что было потом, нетрудно догадаться. Шибаев вспомнил их ужин — Алиса показалась ему смелой, избалованной мужским вниманием, не особенно умной девушкой, она пила шампанское и многословно выкладывала ему свои версии преступления. И был момент, вспомнил он, когда она запнулась и тут же перевела разговор на другое. Он попытался вспомнить, о чем она говорила тогда… О Кире, которая убила мужа — с ненавистью и завистью. Говорить говорила, а верила ли? Хитрости ей было не занимать — не изощренной, глубинной, происходящей от ума и стратегической, а какой-то мелкой, коварной, сиюминутной — так ему показалось. И еще он подумал не без самодовольства, что стоило ему захотеть… и тут же одернул себя.

Возможный мотив, который нужно еще доказать.

Кира перестала плакать, сидела, уставившись в пол.

— О чем еще спрашивал капитан Астахов? — повторил Шибаев.

— Об Игоре. Еще спросил, когда я планирую уехать и правда ли, что Коля хотел отдать Володечку в лечебницу. Даже про Алису — знала ли я, что они были любовниками. И кто хочет купить бизнес.

Из разброса вопросов Шибаев понял, что одной-единственной версии у капитана Астахова нет, а есть несколько взаимоисключающих, и он «стреляет» наугад.

— Что вы знаете о сотрудниках? — повторил он. — Вы же понимаете, что я не могу увидеть их персональные файлы…

Она напряженно всматривалась в его лицо и наконец сказала:

— Можно посмотреть в Колином электронном архиве, если хотите.

— Разве его компьютер не увезли?

— Увезли, но есть флешка. Можно посмотреть на моем. У Коли все материалы были и дома, и на работе.

Следующие два часа он просматривал досье работников компании и задавал Кире вопросы. Она кормила на кухне мальчика, Шибаев из гостиной выкрикивал свои вопросы, и она выкрикивала ответы.

Руководящий состав был невелик — главный инженер, он же заместитель хозяина, в данное время исполняющий обязанности начальника Анатолий Кириллович Ландис. С фотографии на Шибаева смотрел средних лет мужчина с узким, довольно приятным, но невыразительным лицом неврастеника — неспокойный взгляд, тонкие губы, острый подбородок.

Второй заметитель Плотникова, Карл Андреевич Ситков, производил впечатление человека, довольного жизнью. Он отвечал за коммерческие контракты и мотался по стране.

Программист-статистик Роман Илларионович Шевченко обеспечивал техническое обслуживание и сводки.

Главный бухгалтер Олесская Ирина Владимировна была немолодой толстой женщиной, просто бухгалтер, ее помощница — молоденькой, тощенькой, с кудряшками — никакой.

Специалисты-сборщики — двенадцать человек, в основном мальчишки, мастер — солидный, усатый, с отдутловатой физиономией пьяницы. Охрана — начальник, судя по всему, бывший вояка, и два молокососа в форме. Один с круглым лицом и круглыми же бессмысленными глазами, другой с длинной шеей и острым подбородком. Все.

— Что вы можете сказать о Ландисе? — прокричал Шибаев.

Ему показалось, что Кира пожала плечами.

— Толя хороший человек, не женат. Говорили… — Она замолчала и выглянула из кухни. Шибаев ждал. — Говорили, он… нетрадиционал.

— Вы не допускаете, что он и ваш муж… извините.

— Ну, что вы! — Она даже улыбнулась, стоя на пороге. — Нет, конечно. Толя очень серьезный, надежный, прекрасный специалист, но… — Кира замялась, — со стервинкой, ехидный, всюду сует нос. Мне всегда казалось, что Ландис… как бы это сказать, доносит Коле про всех. Он сейчас у них за главного.

— А Ситков что за птица?

— Карлуша? Хохмач, ерник, вечно шутит, очень подвижный. Потому и мотается по командировкам. Сплетник. Был женат, жена ушла… вот уже несколько лет. Подробностей его личной жизни я не знаю.

— Программист? Шевченко. Что за человек?

— Никогда его не видела, он у них новый. Всего несколько месяцев работает.

— А куда делся старый?

— Уехал в Америку, Коля говорил.

Они «прошлись» по всем сотрудникам «Электроники», и Шибаев уже представлял себе персонал компании и обязанности каждого. Он не спросил об Алисе, лишь задержал взгляд на фотографии девушки. Она улыбалась с цветной картинки — красивая, самоуверенная, знающая себе цену…

— Астахов не сказал, как убили Алису? — спросил он, выключая компьютер.

— Задушили, кажется. — Кира передернулась. — Ночью, в ее квартире…

Они помолчали.

— Я хотел бы поговорить с заместителем вашего мужа Ландисом, — сказал наконец Шибаев. — Если можно, позвоните ему и попросите встретиться со мной.

Кира кивнула…

Он сразу определил, что настроение у Жанны на нуле. Она окинула его хмурым взглядом, и Шибаев особенно остро почувствовал их социальную разницу. В результате у него испортилось настроение, и он, в свою очередь, окинул ее еще более мрачным взглядом.

Они молча шли по улице, и Шибаев прикидывал, как задать вопрос в лоб, взять ее за шиворот и заставить признаться. Характерец у нее тот еще, но не дура же она, в конце концов, не может не понимать, что представляет опасность для убийцы. Он понимал, что Ильинская испытывает что-то вроде благодарности к преступнику за то, что тот успел ударить первым и освободил ее от тяжкого бремени, а потому выдавать его она не собирается. В ее понимании они теперь вроде сообщников и скованы одной цепью. Кроме того, она не верит, что убийца ее найдет. Надеюсь, подумал Шибаев угрюмо, она не считает, что Плотникова убила ее мыслеформа? Но это нисколько его не позабавило — в сложившейся ситуации ничего смешного не было.

— Может, поужинаем где-нибудь? — нарушила молчание Ильинская, и Шибаев понял, что она не хочет оставаться с ним наедине. После ужина он проводит ее домой, и… все. Он понял шестым или седьмым чувством, что, похоже, на их отношения надвинулась тень, и не мог понять ее природы. Ведь не замуж он ее зовет! И делить им нечего. С его типично мужской точки зрения, капризничать имела право женщина, на которую имеют серьезные виды, а не случайная знакомая вроде Ильинской. Или она боится его расспросов? Что доказывает его правоту — она видела убийцу, но будет уперто молчать.

Они вошли в полутемный зал небольшого ресторанчика с милым названием «Лавровый лист», или «Лаврушка», сели у окна с витражами. Красно-синие пятна света упали на лицо Ильинской, придавая ему потустороннее выражение — Шибаев вспомнил фильм «Аватар», где герои были синего цвета. Она не смотрела ему в глаза, и он почувствовал ожесточение — никогда не понимал и не принимал извечной женской игры — надутых губ, уклончивых обиженных взглядов, молчания, и вместо того, чтобы броситься утешать и успокаивать, испытывал желание встать и уйти. Ильинская, правда, не принадлежала к разряду играющих дамочек, но ожесточение у него тем не менее вызывала — своим упрямством и нежеланием прислушаться к голосу рассудка. Его опыт оперативного работника говорил, что убийца, заметая следы, пойдет на все. Убивший дважды — убьет еще раз. Ему терять нечего. Он задушил секретаршу Плотникова, а перед тем, как задушить, возможно, следил за ней, и он, Шибаев, несомненно, попал в его поле зрения. А через него вычислить Ильинскую — детская забава. Он представлял радость убийцы, когда тот увидит их вместе и узнает ее. Он, Шибаев, окажется связующим звеном между убийцей и свидетелем и, по сути, приведет его к Ильинской. А она молчит. Они по-прежнему не смотрели друг на друга. Она раздражала его своей независимостью и самоуверенностью, которые сейчас были попросту глупостью.

Она заказала рыбу. Шибаев — отбивную с грибами и вино и вспомнил, что утром всего-навсего выпил кофе и съел бутерброд, предложенный заботливым Дрючиным. И он обозвал его «авокадо», что созвучно с «абогадо», что, в свою очередь, значит «адвокат» по-испански. Авокадо Алик Дрючин! Неплохо! Благодарный клиент подарил Алику красивый галстук в шикарной коробке с названием фирмы — «Абогадо». Галстук был неносибельный — ярко-зеленый в желтые косые полоски и красную крапинку — может, у них в стране адвокаты любят такие галстуки, — и Шибаев вдоволь потоптался по хребту Алика и придумал ему кличку «авокадо». Он хмыкнул. Ильинская взглянула вопросительно. Шибаев пожал плечами — мол, у меня своя жизнь, так, вспомнилось кое-что смешное, к тебе это не имеет ни малейшего отношения.

Отбивная оказалась восхитительной, Шибаев был голоден как волк и напрочь забыл об Ильинской — наворачивал за милую душу. Правы те, кто говорит, что кусок мяса и мужчина находятся в полной гармонии.

Она напомнила о себе, сказав:

— В банке освобождается должность начальника службы безопасности, хочешь, я поговорю? У нас шестнадцать филиалов по стране, придется много ездить, но платят хорошо.

Шибаев перестал жевать, подумал и сообщил:

— Жанна, сегодня утром была задушена секретарша Плотникова. Возможно, она что-то знала, и убийца убрал ее, не задумываясь. Ты ничего не хочешь мне сказать?

— Ты не ответил на мой вопрос, — заявила Ильинская, и в голосе ее прозвучали стальные нотки. — Неужели тебе нравится твоя работа? Не надоела?

Любое напоминание о работе выводило Шибаева из себя — цену ей он знал и сам. Кроме того, ему не понравился ее тон.

Они смотрели друг на друга, перестав жевать: он — мрачно, она — вызывающе. Шибаев сдался первым. Он отложил нож, взял ее руку и сказал:

— Жанна, пожалуйста!

— Ты уже не думаешь, что это я его? — Ильинская понизила голос и наклонилась к нему через стол. — И почему ты решил, что я кого-то видела? Я не была там в день убийства, я тебе уже говорила! — Она выдернула руку из его ладони. — Если ты считаешь, что я что-то знаю, сообщи следователю! Давай, заложи меня!

Она вскочила и бросилась вон, белый жакет остался висеть на спинке стула. Шибаев, скорее озадаченный, чем рассерженный — что это с ней? — неспешно доел мясо, допил вино и кивнул официантке.

Татьяна сказала Раисе, что собирается уходить от них. Та, прищурившись, смерила ее взглядом с головы до ног и спросила:

— И чем это мы не угодили?

Татьяна, побагровев, пробормотала, что устает, перестала спать, работа непривычная… и вообще.

— Клиенты пристают? — спросила Раиса прямо. — Или денег мало? Так ты имей в виду, что в других местах и этого нет. А за тебя я шефа просила, к нам абы кого не берут. Подумай!

Раиса была права, но Татьяна хотела лишь одного — оказаться подальше от места, где она наткнулась на Плотникова. Ее до сих пор трясло при мысли, что было бы, узнай он ее. Что делать дальше, она не знала и планов на будущее не строила. Забиться в норку, пересидеть… Казалось бы, ей ничего больше не угрожает, нужно переступить через ту историю и забыть, а она продолжает трястись. Может, она сошла с ума и у нее мания преследования? Как ее… паранойя, и она классическая жертва из читанной когда-то статьи по виктимологии? Подошла к тому парню на скамейке… Полетела, как бабочка на свет. Она никогда не забудет его удивленного лица! И все ему выложила: и про убийство Зойки, и про Плотникова, сообщила свой адрес и номер телефона… и даже не спросила, как его зовут, не говоря уже о корочках. С радостью и облегчением выбрасывала из себя свои страхи, смотрела на него как на спасителя, с готовностью, поспешно, заикаясь, отвечала на вопросы. Он спрашивал, она, сжав кулаки, отвечала, глядя ему в глаза. Он смотрел недоверчиво, переспросил про мыслеформу, надолго замолчал, рассматривая ее. Видимо, прикидывал — сдать ее в психушку прямо сейчас или отпустить и не связываться. И теперь она ждет вести от него — какой, сама не знает. После которой ее отпустит, и она будет ходить по улицам, не оглядываясь и не прячась за углы. Да что там ходить! Выходить из квартиры! Каждую ночь, лежа без сна, она, затаившись, прислушивается. Она видит себя в виде большого вытянутого уха, одного-единственного. Ей кажется, что кто-то осторожно поднимается по лестнице, пытается открыть входную дверь, скребется отмычкой, крадется по комнате. Она повторяет себе: дура, успокойся! Плотникова больше нет, бояться некого. Никто не ходит на лестнице, никто не крадется по коридору, никто не пытается открыть дверь. Не-ко-му!

Но ей все равно страшно. Она встает утром, обессиленная, сонная, и бредет в ванную. Долго, не узнавая, рассматривает себя в зеркале. Запускает пальцы в волосы, дергает, вскрикивает от боли. Повторяет, уставясь в зеркало:

— Я нормальная! Нормальная! Нормальная! Господи, помоги!

Она скучает по Марине, по безмятежной атмосфере Городища, даже по Серому, который увязывался за ней, куда бы она ни шла, будто оберегал. По пышной зелени, земляничным полянам, по обильным снежным зимам. И все время представляет себе золотую с голубым камешком подвеску на дне колодца — как ее затягивают травы. От нее к Татьяне протянулась невидимая ниточка, кто-то прикасается к ней и легонько подергивает, и сердце сбивается с ритма и болит…

Казалось бы — брось все и беги туда! Тебя приняли там один раз, примут снова, но что-то мешает Татьяне двигаться, решиться, собрать вещи, какое-то чувство, что не все еще закончилось, не все свершилось, что-то продолжается и нужно подождать. Подождать, пока… что? Неизвестно. Ничего. Дождаться. У нее не осталось никаких сил, и что делать дальше, она не знала…

Татьяна проснулась среди ночи от кошмара — громадная мутная волна билась в окно — она смотрела завороженно, как поднимается вода: вот треснуло и со звоном осыпалось стекло, и в тот же миг тяжелый пенный поток хлынул в комнату. Татьяна закричала и проснулась. И тут же услышала звонок в дверь. Она замерла, тяжело дыша, влажная от испарины, надеясь, что ей послышалось. Звонок повторился. Ну вот и все, сказала она себе обреченно и пошла открывать…

…У дома Ильинской под ноги Шибаеву бросился с громким лаем щенок… как его? Макс! Он лаял, переходя на истеричный вой, припадая на передние лапы.

— Что, Макс? — спросил Шибаев, потрепав его за уши, и позвал: — Жанна!

Щенок метнулся к скамейке у кустов жасмина.

— Быстрее! — рявкнул Коля-Буль.

Ильинская лежала у скамейки в неловкой позе — боком, подмяв под себя правую руку, на светлой куртке у левой лопатки расплывалось черное пятно, длинные волосы разметались по земле. Макс залаял, потом завыл, подняв морду к небу. Капитан дотронулся до шеи Ильинской и выхватил из кармана мобильник. Бросив: «Побудь тут, Сашок!» — он побежал в глубь двора, а Шибаев уселся рядом с Жанной, ругая себя последними словами, причем «обидчивый идиот» были самыми мягкими. Не нужно было отпускать ее, он должен был настоять, убедить, заставить. Он ведь знал, что добром это не кончится, что убийца не остановится, но не ожидал, что все произойдет так быстро. Шибаев, по сути, подставил ее — этот гад вышел на Жанну через него! Он держал ее за руку, подыхая от чувства жалости и вины, а Макс, скуля, облизывал ей лицо. Он сунулся к Шибаеву, облизал и его, и тот даже не возмутился.

Дальнейшее слилось в один бесконечный поток событий: приезд пронзительно вопящей «Скорой», приезд следственно-оперативной группы с собакой, при виде которой Макс забился под ноги Шибаеву. Из дома высыпали люди, встревоженные звуком сирены, оперативники расспрашивали, кто что видел или слышал.

Ильинскую ударили ножом в спину, когда она сидела на скамейке. Она качнулась вперед и упала на землю. Макс, спущенный с поводка, видимо, бегал в дальнем конце двора. Она еще дышала, но… «Сами понимаете, — сказал молодой врач, разводя руками. — Сделаем все, что в наших силах».

Разыскная собака — массивная, на коротких сильных лапах немецкая овчарка, рванулась через двор на улицу, хотя кого она преследовала — одному богу известно: убийца не оставил никаких следов — ни трамвайных билетов, ни носовых платков, ни перчаток. Возможно, овчарка преследовала кота.

Предварительный, по горячим следам опрос жителей дома также ничего не дал. Кто-то вспомнил, что Ильинская каждый день гуляла с собакой примерно в одно и то же время — около полуночи, но сегодня ее никто не видел, никто не выглядывал в окно, никто не заметил чужих. То есть чужие ходили, конечно, двор-то проходной! Ну, да кто ж обращает на них внимание. Никого злодейской внешности замечено не было, кто-то вспомнил, что несколько дней назад Ильинская вернулась домой в сопровождении молодого мужчины, похожего на… Тут опрашиваемый замялся, взглянув на Шибаева.

Жанну увезли, Александр стоял столбом, Астахов тронул его за локоть…

Около двух Шибаев добрался до второй городской больницы, куда привезли Жанну, пообещав капитану Астахову не уезжать из города и утром отзвониться. Макса он пристроил к сердобольной соседке Ильинской с клятвой забрать его с утра пораньше. Ночной регистратор — заспанная девушка в белом халате — сообщила ему, что Ильинскую оперируют и пока ничего не известно. Можно подождать.

Шибаев сел на стул рядом с пожилой заплаканной женщиной и мужчиной в белой выпедрежной куртке, в котором с изумлением узнал экс-мужа Ильинской Валерия. Тот тоже узнал его, и они обменялись неприязненными взглядами. Под правым глазом у Валерия расплывался сочный синяк. Шибаеву хотелось спросить, какого черта он здесь делает, но он, разумеется, сдержался. Пожилая женщина — мать Ильинской, как он догадался, — и вовсе не обратила на него внимания. Она сидела застывшая, бледная в синеву, и Валерий держал ее за руку. Семейная идиллия, подумал угрюмо Шибаев. Он чувствовал себя отвратительно — ощущение вины, страха за Жанну, собственной неправоты — обиделся, как барышня, позволил ей уйти, не нашел нужных слов — стучало в висках. А кроме того, он был здесь лишним. Все это превратилось в гремучую смесь и рвалось наружу. Если бы муж Ильинской зацепил его взглядом или словом, он с удовольствием ответил бы, и они бы снова подрались — Шибаеву была нужна хорошая встряска или, на худой конец, тяжелая физическая работа: разгрузить вагон или баржу, что угодно, лишь бы не сидеть неподвижно и не ждать, корчась от дурных предчувствий. Ему нужна физическая боль, которая заглушила бы чувство вины. Если Жанна умрет… думал он, недодумывая мысль до конца. Если она умрет… Он вспомнил, как они целовались, как бросились друг к другу, когда он пришел к ней на другой день… и почувствовал отчаяние. Сильная и самостоятельная Ильинская теперь казалась ему беззащитной, обиженной, недалекой девчонкой с неправильно расставленными жизненными акцентами и ложно понятым дурацким чувством благодарности к убийце. И он, Шибаев, зная обо всем, позволил случиться новому убийству… возможно. Более того, подставил Жанну — привел к ней преступника, пусть даже невольно.

В четыре утра девушка сообщила им, что операция закончилась, но пока невозможно сказать, насколько удачно, Ильинская в реанимации. Можно по домам, а завтра — милости просим.

Шибаев поднялся. Валерий, не взглянув на него, помог встать матери Жанны, и Александр с острым чувством зависти понял окончательно, что он здесь чужак и лишний. Хмурый вид Валерия, в котором Шибаев усмотрел высокомерие, сказал ему то же самое. Он бы с удовольствием накидал ему, да и сдачи получил бы тоже с удовольствием — Валерий, несмотря на пижонистый вид, далеко не хлюпик. С таким сцепиться одно удовольствие. Но не здесь и не сейчас… а жаль!

Шибаев шел домой по пустому ночному городу, не чувствуя усталости, сунув сжатые в кулаки руки в карманы брюк, напряженно раздумывая, кто? Прикидывая, выстраивая стройные конструкции и разрушая их, пытаясь ответить на вопрос — кому выгодно. Кому было выгодно убрать Плотникова? За что? Что получил или получит убийца? Почему он проделал это средь бела дня? Кто мог убрать секретаршу Алису и за что? Кто-либо из узкого круга? Почему Кира не упомянула о близком знакомстве с Романом Шевченко? Почему мечется художник Игорь Плотников и как это связано со смертью брата?

Вопросов было больше, чем ответов. Ответы, правда, напрашивались, но они были какие-то половинчатые и не охватывали картину целиком. Шибаев пристально рассматривал их и отметал один за другим…

Татьяна на цыпочках подошла к двери и выглянула в глазок. За дверью никого не было. Ей показалось! Ну, все! Уже галлюники начались.

— Ленка, открой! — раздалось из-за двери.

Татьяна вздрогнула, прислонилась к стене, не сразу сообразив, что Лена — дочка Евдокимовны, которая проживала в ее квартире, а теперь живет в деревне. Она, притаившись, молчала. Три часа ночи — не самое удачное время для визитов.

В дверь бухнули кулаком или ногой.

— Ленка! Это я! Открой!

Невнятный мужской голос — похоже, пьян. Или чего похуже. И снова никого в глазке. Может, упал? В дверь снова застучали. Человек что-то кричит, но разобрать, что именно, невозможно. И вдруг наступила тишина.

— Кто там? — негромко спросила Татьяна. За дверью было тихо. — Вы меня слышите? Кто там? — Тишина была ей ответом.

Татьяна присела на корточки, приложила ухо к створке и услышала хриплое дыхание человека. Притаился? Она осторожно приоткрыла дверь, не снимая цепочки. Створку толкнули, и Татьяна вскрикнула. Цепочка натянулась. Татьяна выглянула в щель и увидела человека, привалившегося спиной к створке. Он не шевелился.

— Эй, вы! Вам плохо? — спросила она в щель.

Мужчина молчал. Умер? Утром его найдут… Звонить в полицию? Или в «Скорую»? Она постояла нерешительно, затем попыталась закрыть дверь, но та не поддавалась — мешал лежавший на лестничной площадке человек. Что же делать? Решившись, она сняла цепочку, дверь тут же распахнулась, и незнакомец ввалился в прихожую. Он лежал на полу, не шевелясь, и, похоже, даже не заметил, что его «впустили». Был это молодой парень в расхристанной, не очень чистой одежде, небритый, с длинными нечесаными волосами.

— Послушайте! — Татьяна потрогала его за плечо. — Вставайте!

Мужчина не шевельнулся. Она переступила через него и вышла на слабо освещенную лестничную площадку — там было тихо и пусто. Она вернулась в квартиру и замерла, раздумывая. Пришелец лежал наполовину в прихожей, наполовину на лестничной площадке. Недолго думая, Татьяна схватила его под мышки, втащила внутрь — он оказался неожиданно тяжелым — и заперла дверь. Подержала в руках цепочку, но набрасывать не стала. Она не смогла бы объяснить, почему не набросила — может, потому что она теперь не одна? А этот… она скользнула взглядом по лежащему на полу человеку — мужчина все-таки совсем не страшный. Она снова подхватила его под мышки и потащила из прихожей в комнату. Через пять минут он лежал там на полу — затащить его на диван у Татьяны не достало сил. Запыхавшись, она упала на диван и принялась с любопытством разглядывать незнакомца. Руки его были разбросаны в стороны, голова запрокинута… тощая шея, длинные волосы…

Она смотрела на него и раздумывала о том, кто он такой. Знакомый Ленки, возможно, близкий, раз пришел ночью запросто. Залетел, как синица в открытую форточку. Он был плохо одет: потрепанная черная футболка, дешевая куртка, старые джинсы, кроссовки. Не особенно чистые руки, испачканы… похоже, это кровь… Кровь? Упал? Или подрался? Синяков не видно, лицо бледное, впалые щеки, трехдневная щетина, торчащий кадык на длинной тощей шее.

Она сидела, бездумно рассматривала мужчину на полу, и впервые не думала о своих проблемах. Ей пришло в голову, что этому человеку тоже плохо, и идти ему некуда, раз пришел к Ленке, которая уже год как живет в деревне. Что их связывало? И почему он не знает, что она вышла замуж? Что с ним? Болен? Наркоман? Пьяница? И вообще кто он такой? Вопросы, вопросы… В том, что он не мог ответить на ее вопросы, была своя прелесть и широкое поле для фантазии — она могла выдумать о нем все, что угодно. «Табула раса»[6] — вспомнила она фразу Марины, которая сказала ей однажды, что в Городище Татьянина жизнь начнется с чистого листа. Табула раса! Незнакомый человек — табула раса — лежал на полу у ее ног, и она могла выдумать о нем все, что угодно.

Недолго думая она осторожно подсунула ему под голову вышитую подушку. Потом принесла из спальни плед и накрыла его — на полу холодно, даром что лето. Посидела еще немного и отправилась на кухню мыть посуду. Ей пришло в голову, что он проснется… проснется же он когда-нибудь? — и она предложит ему кофе, в гостиной или на кухне, а там немытая посуда. Не было желания жить, не то что мыть посуду — раньше, а теперь появилось, теперь гость в доме, хоть и незваный.

Она мыла посуду и улыбалась до ушей, чувствуя, как поднимается изнутри предчувствие перемен. Она больше не испытывала ни страха, ни неуверенности. Что-то где-то зрело, наливалось соками и новым смыслом…

Разобравшись с посудой, Татьяна, стараясь не шуметь, принялась за уборку. Стерла пыль с серванта и журнального столика, взбила диванные подушки, красиво расправила шторы и унесла вазу с мертвыми засохшими цветами. Постояла немного перед зеркалом, пытаясь взглянуть на себя глазами постороннего человека.

Около пяти она прилегла на диван и уснула. Она могла лечь в спальне, но почему-то осталась в гостиной. Ей хотелось быть поближе к нему…

Разбудило Татьяну прикосновение — ее трясли за плечо. Она открыла глаза и увидела незнакомца. Он сидел на краешке дивана, с удивлением уставившись на нее. Глаза у него были странного цвета — светлого пива или меда. Его рука лежала на ее плече.

— Ты кто такая? — Голос невыспавшегося человека — хриплый.

— Я здесь живу, — отвечает Татьяна.

— Ты? Здесь? А я как сюда попал?

— Ты пришел ночью.

— Ночью? Не помню. И ты открыла?

Она кивнула.

— Отчаянная ты, я бы не открыл. — Он ухмыльнулся, рассматривая ее.

— Ты стучал в дверь…

— Я буянил?

— Нет! Ты просто лег под дверью и… вот.

— Лег под дверью? Вырубился?

— Ну… да.

— И ты меня сюда… Мы что, знакомы? Ты меня знаешь? Как тебя зовут?

— Я тебя не знаю. Меня зовут Татьяна.

— Вредная привычка открывать чужим, можно нарваться. В следующий раз оставь тело под дверью. Поняла?

Татьяна снова кивнула. У него странная манера говорить с ухмылкой, и непонятно, шутит он или серьезен. Она лежала в неудобной позе, упираясь локтем в подушку, и как завороженная смотрела ему в глаза. Когда он улыбался, на правой щеке появлялась ямочка, но в улыбке было что-то волчье — возможно, из-за острых клыков. Свои длинные черные волосы он скрутил в узел на макушке, и стал похож на сикха. Ему, наверное, около тридцати, прикинула она.

— Какого черта я сюда приперся? — раздумывал между тем незнакомец. — Ты меня точно не знаешь? Мне кажется, я тебя где-то видел.

Татьяна помотала головой.

— И что же нам теперь делать?

— Хочешь кофе? — спросила она.

— Хочу. И еще… я бы принял душ, если можно. Горячая вода есть?

Спустя полчаса парень появился на кухне — умытый, посвежевший, мокрые волосы его лежали на плечах, мягко светились золотом необычные глаза. Правый был темнее левого. Что-то потустороннее почудилось в нем Татьяне, накрывавшей на стол. Он же, сидя на табурете, откровенно рассматривал ее, и она почувствовала, что краснеет.

— Какой этаж? — неожиданно спросил парень.

— Пятый, — не сразу сообразила она.

— Это хорошо. — Он задумчиво покивал. — Высоко. А у меня нет горячей воды. Вообще нет. Да и холодная не каждый день. Знаешь, нетрудно быть оптимистом, когда есть горячая вода. Ты по жизни оптимист?

— Я? — Татьяна растерялась от странных речей гостя и не нашлась, что сказать.

— Живешь в городе, горячая вода… опять-таки, пятый этаж. Впрочем, он тебе не нужен. — Он помолчал. — А я бы не отказался, а то все без толку. Как будто заговорили, честное слово!

— Как тебя зовут? — спросила озадаченная Татьяна, не придумав ничего лучше.

— А… — Парень задумался. — Игорь. Ты действительно меня не знаешь? Может, ты натурщица?

— Кто? — Татьяна от неожиданности с размаху поставила сковородку с омлетом обратно на плиту. — Ты что, художник?

— Вроде того. Так ты не натурщица? Когда у меня есть деньги, я приглашаю… Вспомнил! — Он хлопнул себя ладонью по лбу. — Здесь же Ленка живет! Ну, конечно! А где она?

— Она уехала в деревню еще год назад.

— В деревню? Как в деревню? Почему?

— Она вышла замуж, они купили дом и уехали.

— Замуж? Ага. А ты замужем?

Татьяна покачала головой, пододвинула ему тарелку.

— Ешь!

— Только кофе. Без сахара. Я не ем… флеш. В следующий раз приготовишь без ветчины.

— Чего ты не ешь? — не поняла она.

— Флеш. Плоть по-английски. Это сказал Бернард Шоу.

— Ты вегетарианец? А что ты ешь?

— Мясо — это яд. Любое. Я могу только яблоки и помидоры… ну, там, зелень. И кофе. Еще хлеб, черный. Человеку достаточно. У тебя есть хлеб?

Он серьезно смотрел на нее своими необычными глазами цвета светлого пива или меда, слегка разными, и ей казалось, что он ее дурачит. Его ухмылка, волчьи клыки, странные глаза… Она казалась себе страшно тяжеловесной — не умела подхватить его легкую манеру и красиво ответить — сказать что-нибудь столь же странное и необычное. Она достала хлеб, отрезала ломоть, протянула ему. Он взял, задержав ее руку, и она вспыхнула — скулами, лбом, щеками, шеей. Со своими необычными глазами, с распущенными по плечам длинными влажными волосами, страшно худой, заросший многодневной щетиной, он был похож на христианского мученика. Она перевела взгляд на его руку — красивой формы ладонь, длинные пальцы. И никаких следов крови…

— У тебя красивые глаза, — вдруг сказал он. — Темно-серые, почти синие. Очень редкий колер. И густые ресницы. Ты кто?

— Я? В каком смысле? Я здесь живу.

— Это я понял. На пятом этаже. Одна?

— Одна.

— Работаешь? Где?

— В ресторане.

— Повариха?

— Официантка.

— Ага. — Он кивнул. — Я был в ресторане всего два раза в жизни. Один раз на корпоративе, и мне потом три дня было плохо. Лучше б я помер. И самое паршивое — ничего не помогает!

Татьяна замерла, растерявшись, — похоже, он не шутит.

Он напряженно смотрел на нее — даже рот открыл, пытаясь вспомнить.

— Эврика! — вдруг вскрикнул громко. — Вспомнил! Я тебя знаю! Я видел тебя на приеме с китайцами в «Желтом лотосе»! Ну конечно!

— В «Желтом павлине», — машинально поправила его Татьяна.

— Павлины не бывают желтыми, — возразил он, улыбаясь. — Хотя… может, золотой? Золотой павлин? Нет! Китч. Терпеть не могу позолоты. Китаезы отличные ребята, купили мои ирисы с лягушкой и северный закат.

У Татьяны было чувство, что ее толкнули и она проснулась. Ее прошлое никуда не делось, оно все еще здесь. Неизвестно каким чином попавший к ней в дом человек оказался свидетелем! Ниточка между ней и Плотниковым натянулась, но не порвалась, а она-то надеялась…

— Ты уронила поднос, — продолжал Игорь. — Коля распустил руки, и ты уронила поднос. Я видел.

— Коля? — Татьяна ухватилась за незнакомое имя.

— Плотников! Мой брат. Покойный.

— Он твой брат?!

— Что, приставал? — ухмыльнулся Игорь. — Старший брат. Братишка, который так страшно любил жизнь. Деньги, тусовка, девочки — и на тебе! Такая неприятность. Знаешь, что с ним случилось?

Татьяна кивнула.

— Ментовка на ушах стоит, убийцу ищет, как же — зверски убит личный друг мэра, столп общества, известный благотворитель. И никто не знает и не хочет знать, что был мой братец распоследней с-с-волочью. Он К-к-ирюшу бил! — Игорь сжал кулаки. От возмущения он стал заикаться. — Даже на этом гребаном м-м-еждусобойчике он устроил ей выволочку, а дома… добавил. Она никогда не жаловалась, но я же видел синяки! Я все видел! Если бы ты знала, как я его ненавидел!

Татьяна молчала, полная тоскливого страха.

— Он ни одной юбки не пропускал! Я хотел еще тогда подойти к тебе, предупредить, но меня самого турнули. Он вызвал охранников, и меня выкинули с праздника. Ты ему, надеюсь, отказала? Хватило ума?

Татьяна закрыла лицо руками и заплакала.

— Ты чего? Что случилось? Это из-за меня? Девочка моя родная, что с тобой?

Игорь вскочил, бросился к ней, ударился о край стола, вскрикнул. Обнял Татьяну, она уткнулась лицом ему в грудь и завыла в голос…

Побродив по городу до семи утра, Шибаев, как и обещал сердобольной соседке, явился за Максом. Тот радостно затявкал — узнал. Соседка — дама сильно средних лет в атласном халате, не ожидавшая, что Шибаев выполнит клятву, обрадовалась, раскраснелась и на радостях предложила ему жареной картошки и кофе. Она засыпала его вопросами о Жанне. Он при упоминании о жареной картошке почувствовал неприятную невесомость в желудке и, по коротком раздумии, согласился. Об Ильинской сказал, что операция прошла удачно и сейчас Жанна в реанимации.

Шибаев намеревался позвонить Алику Дрючину, который, как он подозревал, места себе не находит и теряется в догадках, что же с ним случилось, и, как всегда, обладая тонким и трепетным характером паникера, подозревает самое худшее. Но, увы, мобильный телефон его требовал подзарядки, и Шибаев подумал, что народная мудрость на тему беды, не приходящей в одиночку, еще раз доказала свою истинность.

Пока женщина — ее звали Саломея Аркадьевна — хлопотала «по завтраку», Шибаев с наслаждением умылся. Макс всюду следовал за ним, время от времени тыкался носом ему в колени и громко с подвывом вздыхал.

Он наворачивал картошку, а Саломея Аркадьевна сидела напротив, с умилением наблюдала, вспоминала молодость и своих мужчин, не иначе, и, вздыхая, рассказывала о Жанночке Ильинской, бедной девочке, которой так не повезло — муж ушел к молоденькой хищнице. Жанночка очень переживала, места себе не находила, засиживалась допоздна на работе. Даже краситься перестала и страшно похудела — одежда на ней «прямо обвисла». Был бы хоть ребеночек, так и того нету! Все карьеру делаете, качала головой соседка, деньги, машина, заграница! А дети потом. А потом и не выходит! А эта молоденькая и не спрашивала: раз — и готово, ждет ребеночка. И помахал Валера Жанночке ручкой. Я ей, помню, сказала: «Ты не горюй, прибежит, как миленький, назад!» Разве она ему пара? Не то парикмахерша, не то продавщица. То ли дело Жанночка! Ведущий экономист, умница, дом — полная чаша, гости не переводились, да все люди солидные, денежные. Жанночка гордая, сказала, как отрезала: «Назад не приму!» Валера ее так оскорбил, так унизил, не передать! Вы, мужики, как с ума посходили — молоденьких вам подавай! Вам бы тело, а душа? А характер? А сердце? А голова?

Шибаев, несмотря на усталость и дурное настроение, с трудом удержался, чтобы не фыркнуть — ему показалось, что соседка продолжит этот перечень до бесконечности.

— А ведь любил, чуть не каждый день с цветами, наши дворовые женщины все прямо обзавидовались. Такая красивая пара! Что Жанночка, что Валера. И сглазили! Знаете, я очень верю в мыслеформу. Позавидовали — и готово! Что ни говори, а в этом что-то есть. — Она скорбно покачала головой и возвела очи горе.

Шибаев уминал картошку, слушая вполуха и думая о своем. Вернее, не думая ни о чем. Он никак не связывал женщину, о которой говорила соседка, с той, которую знал сам. Жанна одна и Жанна другая были разными личностями. От горячей картошки его стало клонить в сон, и мерный голос Саломеи Аркадьевны он воспринимал как журчание ручья. Он устал и хотел спать. Даже кофе нисколько его не взбодрил. Впрочем, Шибаев, в отличие от адвоката, прекрасно засыпал после двух-трех чашек. «Ты, Ши-Бон, какой-то железобетонный, — обижался Алик, страдавший от бессонницы после полуночных дружеских посиделок с кофе под занавес. — Все не как у людей!»

Поднимаясь по лестнице на свой этаж — лифт стоял на профилактике, хотя тут даже реанимационный капремонт вряд ли помог бы, — Шибаев вспомнил о том, что Алик не любит собак, а также о Шпане. Как его кот относится к собакам, он не имел ни малейшего представления, но допускал, что, по традиции, плохо. Он замедлил шаг и с сомнением взглянул на Макса, безропотно идущего рядом. Тот ответил ему преданным взглядом и с силой замотал хвостом. Ладно, два на два, подумал Шибаев, мы против них, и посмотрим, кто кого.

Адвокат, заслышав знакомые шаги, распахнул дверь, не дожидаясь звонка, и смерил сожителя испепеляющим взглядом. Шибаев, состроив виноватую мину, развел руками — не вели, мол, казнить! Макс попятился. Шибаева всегда удивляло, как безошибочно Алик улавливает и узнает его шаги еще на лестнице — куда там радару! Даже бывшая его супруга Вера не обладала подобным чутьем.

Он переступил порог родного дома и сказал:

— Привет! Давно встал? — делая вид, что не подозревает о том, что снедаемый беспокойством Алик не ложился вовсе. — Знакомься, это Макс. — Дрючин перевел взгляд на пса. Предупреждая вопрос адвоката, Шибаев сказал: — Это собака Жанны, осталась на улице, и я забрал. Жанну пытались убить, она в реанимации.

Алик ахнул. Тема недостойного поведения друга снялась сама собой.

— Ты Шпану не видел? — спросил Шибаев, сбрасывая куртку.

— Шпану? — не понял Алик.

— Как он с собаками, не знаешь?

— Ты, Ши-Бон, чего? При чем тут Шпана? — остолбенел адвокат.

— Макс пока поживет с нами. Если дойдет до драки, то Шпана набьет ему морду. «Макс вроде тебя, не боец», — хотел добавить Шибаев, но удержался и вместо этого сказал: — Он еще маленький и боится. А Шпана, сам знаешь, мужик крутой. Кофе можно?

— Сейчас, я мигом! — вскрикнул Алик. — Что случилось с Ильинской?

— Ее ударили ножом вчера около двенадцати ночи, когда она вывела собаку.

— Это тот самый?

— Не знаю, Алик. Может, и тот.

— Значит, она его видела! Ты был прав.

— Я предположил, что она его видела. Я не знаю. Это, как ты понимаешь, не одно и то же. Посмотрим.

— Она… — Алик хотел спросить, будет ли Ильинская жить, но не решился. Он догадался, что Шибаев был с ней те две ночи, когда не явился ночевать. Дрючин сгорал от любопытства, но понимал, что сейчас не время для расспросов.

— Пока рано говорить. Посмотрим. — Тон у Шибаева был мрачный. — Как насчет кофе?

Алик, вздыхая, побежал на кухню. А Александр отправился в ванную. Он стоял под попеременно то горячей то холодной водой, и ему казалось, что жесткие мерные струи вымывают из него чувство вины, безнадежности и страха за Ильинскую. А также все мысли, оставляя тело и голову звонко пустыми.

…Они сидели на кухне, Алик при галстуке, Шибаев — завернутый в полотенце. Макс сидел на полу, не сводя с него преданного взгляда круглых коричневых глаз. Алик пил кофе из большой кружки — слабый, со сливками и очень сладкий. Шибаев, для которого это была уже пятая чашка за последние восемь часов, две первые — это пластиковые стаканчики из кофейного автомата в больнице, двумя другими его угостила Саломея Аркадьевна — ее кофе был ни рыба, ни мясо, и только кофе, сваренный Аликом, был таким, как он любил — «трехсортным блендом», запредельно крепким и несладким. И это было странно, так как сам Алик такой не употреблял — ему нравилось пить из литровой кружки, очень сладкий и со сливками, как уже упоминалось. Шибаев был не переборчив в еде, скорее всеяден. Мясо, картошка, пиво, хлеб, рыба. Все равно. И кофе — любой, но чтобы ложка стояла. Когда-то в знак протеста против диетических выбрыков бывшей жены он стал класть в кофе три или даже четыре ложки сахара и потом, давясь, пил воду, чтобы убрать противный сладкий привкус во рту. Но после развода опомнился и покончил с дурной привычкой. Он и Алику пытался доказать, что тот не прав, но Дрючин сказал твердо, что: во-первых, это не его собачье дело и нечего лезть, когда не просят; во-вторых, ему так нравится — жизнь коротка, и не нужно ни в чем себе отказывать; в-третьих, он запивает кофе бутерброды, и потому его надо много, и кроме того, от крепкого кофе у него бессонница. Он собирался привести еще с десяток аргументов, поднаторев в судейской риторике, но Шибаев поднял руки, сдаваясь. Ведь что такое дружба, если подумать? Дружба — это восприятие друга таким, как он есть, без попыток его исправить. Кардинально исправить, мелочи не в счет.

— Что ты собираешься делать? — спросил Алик.

Шибаев пожал плечами.

— То есть ты не уверен, что она его видела?

И снова Шибаев пожал плечами.

— Ты всю ночь провел в реанимации?

— Да. Там были ее мать и муж. — Он не собирался делиться с Аликом, но присутствие мужа Ильинской, который на правах близкого родственника держал за руку ее мать, портило ему кровь, и жилетка Дрючина пришлась весьма кстати.

— Она замужем? — изумился тот. — Но… как же… э-э-э?

— Они в разводе. Мы с ним подрались.

— Подрались? В больнице? — Алик захлебнулся кофе и мучительно закашлялся. — А как… он туда попал, если они в разводе? — выговорил с трудом.

— У нее в квартире. Он пришел и… одним словом, мы подрались. Наверное, мать ему позвонила — хоть бывший, а не чужой.

— А из-за чего драка? Он тебя приревновал? — уточнил Алик, откашлявшись наконец и утирая слезы кухонным полотенцем.

— Ты как-то не так все понимаешь, — с досадой сказал Шибаев. — Он пришел за фамильным кольцом, так как ждет ребенка, девочку. От молодой жены. Кольцо его матери.

— И ты его за это избил?

— В том числе. Он ее толкнул и… вообще. Я его не избил, он мне сдачи дал. Он здоровый лось, накачанный. Вот скажи мне, Алик, на хрен ему кольцо? Он ее бросил, ушел к молодой, почти девчонке, как говорит соседка, и теперь еще и за кольцом явился, а? Ты у нас спец по разделу имущества при разводе, неужели так все хреново? Неужели все мужики такие?

— Как правило, делиться не хочет никто, — назидательно молвил адвокат. — Человек жаден, Ши-Бон, ему всегда мало. Он хищник, агрессор и собственник. Но с другой стороны… в чем-то он прав. Я бы на месте Ильинской отдал кольцо. Понимаешь, у каждого своя правда.

— Я ей так и сказал. Но тут не одно кольцо, ты же понимаешь. Тут еще и обида, оно ей на фиг не нужно, но она готова лечь за него костьми. Человек не только хищник и… что ты там еще говорил? Он еще и нерационален. Или просто глуп.

— Какая рациональность, когда больно, — философски заметил Алик. — Насчет «глуп» не согласен. Глупые люди редки, как фальшивые монеты… кто-то умный сказал. Возможно, это был я. Ты с твоей бывшей цапался по любому поводу — что это? Нерациональность? Глупость? Отдельно взятые вы вроде не дураки и неплохие люди, а вместе… помнишь? Тут скорее вопрос в другом: почему любовь и страсть конечны? Почему вырождаются в конце концов? Ведь была любовь, страсть, все не просто так — сейчас доказано, что это химия и все такое, — ладно, пусть химия, согласен. Но куда она в итоге девается? Почему поначалу сходишь с ума — только она, иначе смерть! А через год-два — глаза б мои ее не видели! А? — Алик оседлал любимого конька.

Шибаев вздохнул и промолчал. Он понимал, что говорить на эту тему все равно без толку, да и не хотелось поощрять Алика, мысли его насчет сначала любви, а потом ненависти, давно набили оскомину — он знал их наизусть.

— Что ты собираешься делать? — снова спросил Алик.

— Черт его знает, еще не решил. Может, поговорю с новым директором «Электроники», еще раз с Кирой Плотниковой, спрошу, почему она не сказала, что встречается с Шевченко. Какая-то дурацкая ситуация — это все равно вылезло бы, чего скрывать? А теперь только хуже, тянет на сокрытие и умысел. Коля-Буль вывернет ее наизнанку.

— Ты думаешь, что они могли… вдвоем?

— Мотив весомый, как ты понимаешь, Кира за ребенка пойдет на все. А если убийство секретарши и Плотникова связаны, то, скорее всего, действовал свой. И тут Шевченко в масть…

— Почему?

— А как по-твоему, почему Алису убили?

— Что-то знала.

— И выдала себя. Допускаю шантаж — Алиса была шустрой девушкой. А знать что-то она могла только в том случае, если возможный конфликт между убийцей и Плотниковым происходил на ее глазах. Когда его убили, она сообразила, что к чему, и намекнула убийце, за что и поплатилась. Шевченко в эту картину вписывается как нельзя лучше.

— Не получается, — возразил Алик, подумав.

— Почему? — с интересом спросил Шибаев.

— Если он в сговоре с Кирой Плотниковой, то конфликта с ее мужем не было. Она попросила — он сделал. И что тогда могла знать Алиса? Она ведь говорила, что Кира — любовница брата Плотникова, а про отношения с Шевченко ничего не знала.

— Согласен. Значит, не программист?

— Или эти убийства не связаны.

— Резонно, Алик. Но я нутром чувствую, что связаны.

— Значит, не Шевченко, там же полно людей. Ты говорил, что Плотников был тем еще типом.

— Был. Скорее всего, убил его кто-то свой. Скорее всего, но не факт. Он подошел к машине, и Плотников открыл дверцу…

— То есть не опасался, — перебил Алик. — Если бы чужой, он открыл бы окно.

— Не опасался. Окно, дверцу… что теперь гадать.

— Раз не опасался, значит, конфликта не было.

— Опять-таки насчет конфликта — не факт. Это говорит только о том, что Плотников его не опасался. Точка. Это мог быть сосед, кто-то с работы, неизвестно как там оказавшийся, или, допускаю, чужой, который подошел о чем-то спросить. Плотников открыл дверцу и получил удар в живот. Желающих, как я понимаю, было много, алиби ни у кого нет. В итоге мы топчемся на месте.

— То, что это произошло у дома днем, говорит о…

— …спонтанности. Это ясно, Алик. Но с другой стороны, нож не носят с собой в портфеле, нож в портфеле — это преднамеренность. Или убийство — дело рук маньяка, случайность, тогда мы его никогда не найдем. Ты же знаешь, что самая низкая раскрываемость у немотивированных убийств. Или удовольствуемся бомжом. Есть, правда, еще одна возможность — месть. Ты однажды сказал, что месть — блюдо, которое подают холодным. Это объясняет и нож, который убийца носил с собой, и нетерпение, и в то же время выжидание удобного момента, и знакомство убийцы и жертвы…

— Это не я сказал. Тогда нужно покопаться в прошлом Плотникова…

— Нужно. Вот капитан Астахов пусть и копается. Я пас.

— Но ты же сказал, что хочешь поговорить с новым директором и Кирой! — напомнил Алик.

— Считай, что передумал. Все.

«А ты не хочешь его достать? Возможного убийцу… Ильинской?» — хотел спросить адвокат, но прикусил язык — Шибаев после бессонной ночи выглядел не лучшим образом — побледнел, осунулся, а кроме того, как понял Алик, боялся за нее и, скорее всего, ревновал к бывшему мужу. Алик с удовольствием расспросил бы подробнее об их отношениях, но понимал, что Шибаев попросту не ответит. Неужели любовь? И снова не как у людей…

Они помолчали немного, и Шибаев поднялся:

— Я, пожалуй, сосну пару часиков, устал как собака. Если Коля-Буль не прорежется. — Он чувствовал разочарование и собственную вину…

— Шерше ля фам, — произнес Алик ему в спину. — Всюду и всегда ищи женщину…

…Поздно вечером Шпана вернулся домой через форточку и с ходу просек наличие на кухне неизвестного. Он замер на подоконнике — кончики ушей его подергивались, хвост мел из стороны в сторону. Он пригнулся и издал отвратительный утробный вой.

Шибаев и Алик смотрели политическое ток-шоу, вслух комментируя выступления. Алик сказал:

— По-моему, твое животное вернулось и скандалит!

Из кухни донесся отчаянный щенячий визг и низкий бойцовский вой Шпаны. Вслед — звуки падения кастрюль и тарелок.

— Брысь! — закричал Шибаев с порога. — Пошел вон! — Он схватил Шпану за холку.

Макс забился под стол, полуживой от ужаса. Он уже не визжал, а только скулил.

— Ты! — рявкнул Шибаев. — Только попробуй!

Шпана попытался извернуться и тяпнуть его за руку. Шибаев, зная своего кота, был к этому готов и поднял руку кверху. Шпана висел под потолком, шипя от ярости.

— Это наш гость, понял? Он маленький, а ты здоровое мурло! Макс, не бойся, иди сюда!

Но пес, вне себя от ужаса, распластался на полу, закрыв глаза. Шибаев поднес извивающегося кота к щенку и сказал страшным голосом:

— Это Макс! Он поживет пока у нас, понял? И не вздумай! Ты меня знаешь. Понял? Алик, достань колбасу, мы его простимулируем.

Шибаев опустил кота на пол. Алик положил кусок колбасы в его блюдечко. Шпана, который был не злопамятым и не обидчивым, вцепился в колбасу.

— Ты меня понял? — спросил Шибаев. Он вытащил упирающегося Макса из-под стола. — Вот это будет жить с нами, понял?

— Ты думаешь, он понимает? — спросил Алик.

— Уверен. Он парень сообразительный. Не бойся, Макс, будь мужиком!

Роман Шевченко заметил Киру издали. Она сидела на той же скамейке, что и в прошлый раз, а мальчик в красной футболке играл рядом на траве. В руке его была зажата красная машинка. Роман подумал, что она намеренно пришла именно сюда, и их новая встреча похожа на свидание.

Он подошел, сел рядом. Кира вспыхнула и улыбнулась. Он протянул ей коробку из-под торта.

— Что это? — удивилась Кира. — Торт?

Он, улыбаясь, покачал головой.

— Это для Володи. Подарок.

— Для Володечки? Ну, что вы, зачем… — Она вспыхнула и смутилась. — А что это?

— Сейчас! — Роман присел рядом с мальчиком и раскрыл коробку. — Смотри, Володечка!

Мальчик остался безучастен. Кира заглянула в коробку и рассмеялась.

— Котенок! Какой хорошенький!

Роман достал рыжего котенка, протянул мальчику.

— Володечка, смотри! — Он взял ручку ребенка. — Володя, это твой Рыжик. Погладь его!

Кира смотрела на них сияющими глазами, улыбалась. Мальчик был по-прежнему безучастным.

— Володечка, потрогай его! Погладь! Это Рыжик, — терпеливо повторял Роман. — Смотри, какой хороший! — Он положил ладонь ребенка на спинку котенка. — Ну, погладь! — Он водил его рукой, негромко и настойчиво повторяя имя кота и уговаривая.

Котенок пискнул, и мальчик вдруг запрокинул голову и рассмеялся гортанно.

— Володечка, сыночек… — забормотала Кира. — Ты понимаешь? Мой маленький, лапочка моя! Вы слышали? Он засмеялся! Он понимает! — Она схватила сына, притиснула к себе. — Спасибо!

Ребенок снова ушел в себя и, казалось, ничего не видел вокруг и не понимал.

— Кира, я должен что-то вам сказать… — произнес Роман. — Помните, мы встретились на кладбище? И я тогда подумал, что мы в чем-то близки, оба одиноки… помните?

Кира кивнула, не сводя взгляда с сына.

— Мы с женой очень хотели ребенка, но, так получилось… она всегда была слабенькой, еще в школе. Мы даже хотели взять из детдома, но не успели. Ее звали Лиля. Мы учились в одном классе, дружили с детства. Я крепкий, занимался спортом, был чемпионом школы по гребле. Когда у нас были соревнования, она приходила на водную станцию болеть за меня, всегда с цветами — говорила, что уверена в победе. Понимаете, мы были одним целым… Когда Лиля умерла, мне казалось, что я тоже умер. Я растерялся, в моей жизни не стало смысла. Мне было все равно, что будет дальше. Я приходил к ней каждый день, разговаривал, а однажды увидел вас… — Он замолчал.

Кира сидела с опущенной головой и, казалось, думала о чем-то своем. Она действительно думала о своем, испытывая что-то вроде зависти к умершей Лиле, у которой была жизнь пусть короткая, но зато яркая и полная любви. А у нее, Киры, ничего, кроме ненависти и боли, не было. Грех так думать, но смерть мужа открыла ей дверь в другую жизнь. Им обоим — ей и Володечке. Как несправедливо устроен мир, если для счастья одних нужна смерть других. Она хотела уйти от мужа, и Игорь ее поддерживал, но Коля и слышать не хотел о разводе. Как жена она его вполне устраивала — безропотная, тихая, домоседка. Впервые Кира взглянула на свою жизнь со стороны, не с точки зрения сиюминутных реалий, страхов и нужд, а с точки зрения человеческой! Стыд за то, что была рабыней, продалась за кусок хлеба, терпела побои и грубость, жила в страхе за малыша, захлестнул ее. Бежать нужно было! Куда угодно! Пусть даже к Игорю… Но на смену стыду пришла мысль: а деньги? Володечку надо лечить, им нужно много денег, муж сердился, стеснялся больного сына… А этот человек, Роман, принес котенка… и была у него жизнь такая, какая ей и не снилась. Ему для счастья нужна живая Лиля… И теперь он как неприкаянный бродит по городу, ходит на кладбище и до сих разговаривает с женой, вспоминает, а ей, Кире, и вспомнить нечего. Разве что самые первые их дни, когда Коля еще любил ее, дарил цветы и конфеты, заставлял покупать красивую одежду — в дорогих бутиках, а не в дешевых лавках, как она привыкла. А потом родился Севочка и умер… И вспомнить нечего, кроме его смерти. Она хотела уйти за ним, бегала в церковь, чтобы отмолить грех, но почувствовала, что снова беременна, и подумала: это Севочка хочет вернуться к ней… и даже решила назвать второго сынишку Севочкой, но Коля не позволил.

— Вы не переживайте, Володя поправится, — сказал Роман. — Ему нужны яркие эмоции — вот, котенок, можно еще пойти в зоопарк, там есть пони, можно потрогать и покататься… понимаете? Его тормошить надо. А он никого не видит, только вас, так я понимаю. Извините, Кира.

— Я знаю, мы хотим уехать в Германию, я уже написала в клинику. У меня муж… умер, и мы теперь можем уехать, нас ничто здесь не держит.

— Ваш муж… Кира, я должен кое-что сказать вам…

— Роман, вы не понимаете… — Она прижала руки к груди. — Мы с Володечкой одни, у нас никого нет, только Игорь, брат мужа. Он очень добрый, любит нас, но у него свои проблемы. Мне страшно, Роман, мне не с кем поговорить, не с кем посоветоваться… подружек я растеряла. Я вам так благодарна за сына, за котенка… честное слово! Вы правы, нам нужно бывать на людях… если вы не против, мы можем пойти в зоопарк вместе, да? — Она взглянула на него умоляюще.

Он кивнул. Они смотрели на мальчика — тот снова ушел в свой мир. Рыжий котенок мирно мурлыкал. Роман взял руку Киры, поднес к губам…

Оба вздрогнули, когда рядом с ними уселся мужчина и сказал:

— Добрый день, Кира Максимовна, погулять вышли? Не помешаю?

Это был капитан Астахов. Кира, похоже, испугалась.

— Добрый день, — произнесла она неуверенно. — А вы…

— Да вот, забрел случайно, смотрю — вы! Как сынишка? Здравствуйте, Роман Илларионович, вы меня помните? Я беседовал с сотрудниками «Электроники»… после известных событий. Не знал, что вы знакомы с госпожой Плотниковой.

— Я вас помню, — ответил Шевченко хрипло.

— Роман… вы… в «Электронике»? — Кира с изумлением уставилась на нового знакомого. — Как это? Вы не говорили, что работали у мужа… Вы не сказали, что работаете в «Электронике»! Вы… мне врали! Господи! А я, дура, придумала себе… Что вам от меня нужно?

Она вскочила, схватила мальчика. Коробка из-под торта упала на землю. Потревоженный котенок пискнул.

— Кира, я все объясню… я хотел сказать, честное слово, — забормотал Роман, тоже вскакивая.

Капитан Астахов с интересом наблюдал.

— Я не хочу вас больше видеть! Не смейте подходить ко мне! — Кира бросилась бежать, ее никто не остановил. Мужчины остались одни.

— Некрасиво получилось, — заметил Астахов. — Она действительно не знала, что вы работаете в «Электронике»?

— Я собирался сказать… — угрюмо произнес Роман.

— Да-а-а… — протянул капитан. — Некоторые вещи необходимо делать сразу, а то как-то сомнительно получается — вы знаете, что она жена босса, инициируете знакомство, проявляете интерес, а сами умалчиваете, что работаете в «Электронике». А босса тем временем убивают — очень вовремя, вам не кажется?

— Я не знал, что она жена Плотникова.

— Охотно верю. Как долго вы знакомы?

— Около месяца. Я подошел к Кире на кладбище, я не знал, кто она такая. Она плакала, и я… — Он запнулся.

— И вы решили ее утешить, — любезно подсказал капитан. — Похвально. Решительный мужской поступок — как оказалось, очень дальновидный. Что же было потом?

— Потом я увидел ее на корпоративе, и мне сказали, что это жена Плотникова. Я понятия не имел… я у них недавно. А вчера мы встретились здесь в парке совершенно случайно… и Кира пригласила меня к себе. — Голос у Шевченко был бесцветным и монотонным.

— Понятно. Люблю случайности — как говорит мой друг-философ, они украшают жизнь. Даже если повторяются. То, что я наткнулся на вас, тоже чистой воды случайность. Проезжал мимо, смотрю — ба! Да это же мои знакомые, господин Шевченко и госпожа Плотникова! Сидят, воркуют. Вам повезло, можно сказать, — Кира приятная женщина. У меня к вам пара вопросов, Роман Илларионович, если позволите. — Не дождавшись ответа, он подбил бабки: — Ну и ладненько, раз согласны. Можно здесь, а можно ко мне — милости просим. Машина за углом. Только у меня просьба — давайте побеседуем как два серьезных человека, без вранья и лапши — мне нужна правда и только правда.

Они поднялись со скамейки. Роман, нерешительно взглянув на капитана, сунул котенка в коробку из-под торта, закрыл крышкой. Коля-Буль хотел было сказать подозреваемому, чтобы не занимался фигней, так как в камере содержание животных запрещено, но промолчал. Они молчали до самой машины — серебристой «Хонды Аккорд», запаркованной за два квартала от сквера…

— Ши-Бон, они задержали программиста из «Электроники», — возбужденно сообщил вечером Алик Дрючин частному детективу Шибаеву. — Того самого, с которым встречается жена убитого Плотникова. Я не знаю деталей, но мне сказали… один знакомый человечек, там все четко. Он познакомился с Кирой за месяц до убийства, его опознала на фотографии соседка Плотниковых — он бродил по улице около их дома примерно за неделю до убийства. И алиби у него нет. Что и требовалось доказать! После убийства Шевченко и Кира стали встречаться, причем Плотникова, по ее словам, не подозревала, что ее новый знакомый работает в «Электронике». Я же говорил, шерше ля фам! — Голос у адвоката был торжествующим. — Я говорил! Увидел, влюбился, убрал мужа. Банально до оскомины. Тут вопрос: действовал Шевченко в одиночку или на пару с женой? Теперь дело за твоей Ильинской, если она опознает в нем убийцу, его песенка спета. Как она, кстати? Пришла в себя?

Шибаев лежал на диване, заложив руки за голову, и привычно рассматривал трещины на потолке. Макс сидел напротив на коврике, не сводя с него любящего взгляда.

— Нет, все еще в реанимации, — не сразу отозвался Шибаев. — Насчет Шевченко я в курсе, виделся с Кирой. Она рассказала, что Романа арестовали прямо в парке. Некий капитан Астахов — страшный человек, который выворачивает тебя наизнанку. Она плакала и клялась, что не подозревала о том, что Шевченко работал у мужа. Знаешь, Дрючин, мне ее жалко, и я ей верю… пожалуй. Она говорит, что Шевченко казался ей хорошим человеком, и Володечка к нему потянулся, а Роман, оказывается, притворялся. Она рассказала, что программист подошел к ней на кладбище, стал утешать, они посидели у могилы ее ребенка… первого, причем, он не навязывался, не предлагал снова встретиться, не приставал, держал себя очень деликатно. Они попрощались, и она напрочь о нем забыла. На корпоративе она его не заметила, а он ее, оказывается, заметил и узнал. Если его, как ты говоришь, опознала соседка, то получается, что он бродил около дома Плотниковых, видимо, надеялся ее встретить. И алиби у него нет. Помнишь, Коля-Буль говорил, что этот Роман работал у Речицкого, и там о нем отзываются как о нелюдимом и угрюмом типе, но специалист он классный.

— На роль убийцы очень даже подходит, — заметил адвокат.

— Подходит, — коротко согласился Шибаев.

— То, что он знал Плотникова лично, объясняет, почему тот открыл дверцу машины.

— Похоже, что так.

— Я рад, что это не Ильинская, — заявил Алик, которого распирало от желания болтать, а немногословие и односложность ответов Шибаева портили ему удовольствие. — Считай, что ей повезло! Если бы Шевченко не убил его, то тогда она сама… неизвестно, что было бы. У обоих сильный мотив.

— Я не понял про мотив, — буркнул Шибаев. — Можно подробнее?

Алик всплеснул руками.

— Ну, как же! С Ильинской понятно. А Шевченко влюбился в Плотникову и убрал ее мужа. Тем более что она наследница. Двух зайцев одним выстрелом.

— Подожди, Алик, ты как-то не так все понимаешь. Какая-то византийская логика. С какого перепугу он знал, что, убив Плотникова, он… что? Откуда такая уверенность, что Кира захочет завязать с ним отношения? Он же не идиот и не пацан, мужику за тридцать, классный программист, говорят. Так и рассчитал бы тактику и стратегию. Я бы на его месте сначала соблазнил жену, а потом убил мужа. Понимаешь, Дрючин? В таком порядке. Для мотива нужны гарантии дальнейших отношений, а у него таких гарантий не было. Тогда какого черта ему убивать? Мало ли кто кому нравится или не нравится. Он убьет, а она пошлет его подальше, так как он не в ее вкусе. И вся любовь. Так получается?

— Это ты все ставишь с ног на голову, — недовольно отреагировал адвокат, стаскивая галстук и бросая его на спинку стула. — По-моему, картина ясна. Хотя… подожди! Ты хочешь сказать, что он убил бы только в том случае, если бы был уверен, что они… он и Кира… То есть ты намекаешь, что они действовали сообща?

— Молоток, авокадо! Хотя опять византийская логика. Но ближе к истине. Убийство мужа женой и ее любовником — дело житейское, сам знаешь. Только они не были любовниками.

— Откуда ты знаешь? — воскликнул Алик. — Может, были. Значит, ты допускаешь, что убийство мужа дело житейское? То есть они вполне могли, согласен?

— Гипотетически все могут. Но ты забыл об одной вещи…

— Ага, значит, могут! — перебил его адвокат.

— Ты забыл об одной вещи, — повторил Шибаев терпеливо. — Кира из тех ненормальных мамаш, которые за детеныша перегрызут глотку любому. А мотив Шевченко менее весомый, как я считаю. Если все любовники станут мочить мужей, не имея гарантий, то, сам понимаешь…

— А может, она ему заплатила! — заявил Алик.

Шибаев даже отвечать не стал и закрыл глаза.

— И что теперь? Что ты собираешься делать?

— Я? — преувеличенно удивился Шибаев. — А что я могу сделать? Дело в надежных руках Коли-Буля, у него двое подозреваемых — бомж и программист, один из них обязательно в масть, а я устраняюсь. Мы ужинать сегодня будем или нет? Где можно шляться до… — Он взглянул на часы на запястье. — Почти до восьми! Кто у нас сегодня старший по пищеблоку?

Днем Шибаев был в больнице, где ему сообщили, что Ильинская все еще в реанимации, но состояние ее стабильно.

— Все будет хорошо, — уверила его девчушка в халате, на кармашке было вышито имя — Светлана. В аккуратных ее ушках раскачивались громадные серьги.

Потом позвонила Кира и, рыдая, сообщила, что ее мужа убил Шевченко, и капитан Астахов арестовал его сегодня утром прямо в парке. А котенок остался на скамейке, Кира потом бегала забрать его, но он исчез вместе с коробкой. Шибаев ничего не понял, кроме того, что программист арестован, и сказал, что сейчас приедет.

Открыла ему заплаканная Кира, привела в гостиную, усадила на диван и подробно рассказала про знакомство с программистом. Она даже не подозревала, что он работает в «Электронике», Роман показался ей очень деликатным и порядочным, а на самом деле он убийца. Она не знала, что его фамилия Шевченко, а когда он, Шибаев, в свой прошлый визит изучал персонал «Электроники» и задавал ей вопросы, она была на кухне и фотографии Шевченко на экране не видела, а потому понятия не имела, что это тот самый. Ей уже звонили из «Электроники», спрашивали, правда ли, что убийца арестован — по городу поползли слухи, а в то, что убийца — бомж Воробьев, она никогда не верила. И Алису, говорят, тоже он, так как она что-то заподозрила. Сначала думали на Ландиса, ведь у него с Алисой накануне был конфликт, она вела себя вызывающе, а он человек мелочный и мстительный, корчит из себя босса, ко всем придирается, но теперь ясно, что убийца — Шевченко, потому что не может быть в одном коллективе сразу двух убийц.

Кроме того, он подарил Володечке котенка, принес в коробке из-под торта, она еще подумала, что это настоящий торт, но это был котенок, и он остался в парке, а она потом опомнилась и побежала за ним, потому что Володечка плакал и не мог успокоиться, но котик бесследно исчез.

Она смотрела на Шибаева несчастными глазами и повторяла: «Как же так?» Он молча слушал, потом попросил сделать ему кофе. Все время, пока они разговаривали, мальчик сидел на ковре с неизменной машинкой, пребывая в своем собственном мирке, полностью отключенный от реальности. Шибаев поглядывал на него и вспоминал своего сына Павлика, которого не видел уже целый месяц — его бывшая, Вера, с сыном отдыхала на даче богатенького нового папы в Крыму.

Он пил кофе и ел бутерброды, а Кира, потрясенная арестом Шевченко, отбросив привычную сдержанность, выкладывала ему подробности жизни с Плотниковым. О его женщинах, скандалах, пьянстве и своем вечном страхе — пошла вразнос, как называл это состояние Шибаев. Рано или поздно наступает момент, когда человек идет вразнос. Потому что всему есть предел. Всхлипывая, она рассказала о том, что муж хотел сдать сына в лечебницу.

У Шибаева появилось чувство, что, несмотря на причитания о том, что никому нельзя верить, в глубине души она благодарна программисту. Даже если не отдает себе в этом отчета, равно, как и Ильинская. Такой расклад образовался — Плотников всем мешал. Даже той странной официантке, которая налетела на него в скверике. А сколько еще было других, с которыми он схлестнулся, а о них менты ничего не знают? Программист Шевченко появился очень вовремя… как результат коллективной мыслеформы, не иначе.

В «Электронике» уже все знают непонятно откуда, и Кире звонили, она даже телефон отключила, так как они ее пугают…

Шибаев пил, ел и чувствовал, как внутри его сознания зреет некая мысль… умозрительная, как любит говорить авокадо Дрючин. Что-то беспокоило его, а главной была мысль, что копают они не там. Хотя где это «там», непонятно, так как внятного мотива у следствия до сих пор нет. Так, второстепенные домыслы: не то роковая любовь к Кире, не то ее страх за ребенка, не то еще что-то, вроде происков конкурентов. Подозреваемых полно, а веского мотива нет. Хотя достаточно любого. Психика убийцы — дело темное. Но тем не менее, тем не менее…

Кира выговорилась, перестала плакать и замолчала. Теперь она напоминала шарик, из которого выпустили воздух. Шибаев так и не понял, чего ей, собственно, от него надо, и пришел к выводу, что ей хотелось выговориться и выплакаться, а под рукой никого больше нет. Существует, правда, художник Игорь Плотников, но, как Шибаев понял, рассказывать о программисте Кира ему не собиралась.

Он вышел из полутемного подъезда в потускневший закатный день, не спеша побрел по улице, перебирая мысленно услышанное. Ничего интересного он от Киры не узнал. Если у него и были вначале мысли о сговоре Киры и Шевченко, то сейчас они полностью рассеялись. Кира ему нравилась, и он ей верил… пожалуй.

Он добрался до дому, когда уже стемнело. Макс радостно тявкнул, приветствуя его, и Шибаев подумал, что собаки — самые преданные существа на свете и жаль, что людям до них далеко. Рассмотрев эту глубокую мысль со всех сторон, Шибаев пришел к выводу, что это к лучшему — человеку необходимо разнообразие, а от вечной преданности мухи дохнут. При этом он вспомнил настырную соседку Алю… Алину и вздохнул. После чего снял с вешалки поводок и повел Макса на прогулку. По дороге они разговаривали — то есть Шибаев рассказывал ему про Ильинскую, а Макс чинно выступал рядом и внимательно слушал.

Потом они вернулись домой, и Шибаев покормил щенка недоеденой вчерашней котлетой сомнительного качества, которую авокадо Дрючин принес из лавки полуфабрикатов. Потом упал на раздолбанный диван и задумался. В итоге задремал. Разбудил его авокадо Дрючин, который влетел с криком, что убийца Плотникова наконец арестован.

Уверенность Шибаева, что он что-то упускает, не давала ему покоя. Весь его оперативный опыт восставал против программиста в роли убийцы. Почему? Тем более что он даже не видел этого Шевченко и не говорил с ним! Шибаев не знал почему. То есть можно было бы покопаться в себе, рассортировать то, что он знает об этом человеке, по полочкам, но… не хотелось. Не возникло чувства, передаваемого емким словечком «бинго!», которое срабатывало у него в определенных ситуациях. Он был как охотничья собака, которую пустили по ложному следу, и она, пробежав пару шагов, остановилась в недоумении — добычей тут и не пахнет!

Недолго думая, он позвонил Ландису, представился и попросил о встрече. И это несмотря на данное адвокату слово покончить с этим мутным делом. Тем более что убийца арестован. После минутного молчания Ландис сказал, что не понимает, зачем это надо, ведь убийцу нашли, но так и быть, раз Кира просила… У него как раз в данный момент есть немного свободного времени, и он мог бы, пожалуй, принять…

— Простите, как вы сказали, вас зовут? — спросил он.

Шибаев назвался еще раз.

Они встретились через полчаса. Ландис позвонил на проходную, паренек-вахтер выписал Шибаеву временный пропуск и рассказал, как найти директора.

Шибаев таким и представлял себе Ландиса — нервным, высокомерным, с тонкими гибкими пальцами, которые он сплетал и расплетал. С узким красивым лицом отрицательного киногероя. Шибаев нутром чувствовал его любопытство и нетерпение, скрытые под маской напускного равнодушия и отстраненности.

— Боюсь, я не понимаю, что от меня требуется, — начал он. — Кира мне действительно звонила. Она сказала, что у вас есть ко мне вопросы… А вы, простите, кто?

— Анатолий Кириллович, по просьбе Киры я занимаюсь убийством ее мужа.

— Вы следователь? — Ландис вздернул брови.

— Нет, у меня частное агентство.

— То есть вы частный сыщик? — уточнил он. — Я правильно понял? Значит, Кира наняла частного агента, чтобы распутать убийство мужа, так как не доверяет правоохранительным органам? И вы, несмотря на арест убийцы, продолжаете копать? Вы что, считаете, что Шевченко невиновен? Вы что-то знаете?

Он действительно был занудой, этот Толя Ландис, и привык расставлять точки над «i», но тем не менее в конце каждого его предложения стоял знак вопроса или многоточие. Шибаев не удивился бы, если б оказалось, что Ландис записывает их беседу.

— Мы занимаемся убийством параллельно, так сказать, — ответил Шибаев, выбирая выражения и внутренне чертыхаясь. — С двух сторон. У полиции больше возможностей, как вы понимаете, зато на меня не давят, я свободен и независим, да и рассказывают мне больше. — Ему показалось, что он оправдывается, и он поморщился. — Насчет Шевченко… тут скорее вы мне можете сказать, виновен он или не виновен.

Толя Ландис задумчиво рассматривал гостя, сплетал и расплетал пальцы. Шибаев заставлял себя не смотреть на его гибкие пальцы с аккуратными ногтями. Ему показалось, что ногти Ландиса покрыты лаком. Он вспомнил слова Киры о том, что у Анатолия нетрадиционная ориентация, и подавил ухмылку.

— Откуда мне знать? — Ландис пожал плечами. — Алиби у него, говорят, нет. Кроме того, он встречался с Кирой. Просто не верится! Никто ничего не подозревал. Скромница Кира и этот… Знаете, сейчас пошли слухи, что он нанялся в «Электронику» неспроста. Хотел быть поближе к Плотникову… и вообще. И потом, его ведь арестовали. Вы думаете, это ошибка?

— А вы, Анатолий Кириллович, наблюдая Шевченко и работая с ним бок о бок, верите, что он убийца? — ответил Шибаев вопросом на вопрос. — И на его совести две жертвы — Плотников и Алиса? Знаете, подсознательно мы всегда представляем себе, на что способен человек… Вы понимаете, о чем я?

Ландис увел взгляд, пожевал губами. Снова передернул плечами и сказал:

— Я мало его знал, он у нас недавно. Верю не верю… даже не знаю, что вам ответить. На корпоративе я лично показал ему Киру и сообщил, что это жена босса. Представляете? А они, оказывается, давно знакомы. Я говорю ему, вон та, в черном, жена босса, а он ноль внимания. Актер! Но если честно… — Ландис задумался. — Не похож он на убийцу. А с другой стороны… темная лошадка. Не знаю даже… Вы говорите, подсознательно… да разве определишь? Все вокруг нормальны, все вменяемы, но ведь убивают же. Ни за кого нельзя поручиться. И при чем тут Алиса? Кому она перебежала дорогу?

— Может, заметила что-нибудь или подслушала… — неопределенно сказал Шибаев.

Ландис покивал.

— Да, эта все видела и все знала. Может, и шантажировала. Но… черт его знает!

— Вас что-то смущает? — поинтересовался Шибаев.

— Понимаете, мне кажется, что это дело внутреннее, а Шевченко человек новый, никого тут не знал. И то, что он встречается с Кирой… как-то это… странно! Неужели правда?

Шибаев кивнул.

— Вот и верь после этого людям. — Ландис развел руками. — Но, как говорится, факты — вещь упрямая. Может, он убил, чтобы устранить соперника. Что вас еще интересует?

— Кто, по-вашему, Анатолий Кириллович, мог убить Плотникова? — взял быка за рога Шибаев. — Оставим пока программиста в стороне.

— Вы имеете в виду, кто, если не Шевченко? — переспросил Ландис, брови его снова взметнулись вверх, он кольнул Шибаева испытующим взглядом, но, похоже, не удивился. — Да откуда же мне знать? А что, у вас на его счет есть сомнения?

— Вы работали с Плотниковым много лет, были его доверенным лицом и знали его друзей и врагов… какие-то мысли у вас есть? Кому он помешал? Кому выгодна его смерть? Мы же всегда выстраиваем версии, создаем картину преступления. Нам часто кажется, что мы знаем истину… — Шибаев ухмыльнулся: фраза «создаем картину преступления» была любимой фразой Алика Дрючина. Наряду с «психотипом», «языком жестов» и «шерше ля фам».

— Как-то вы… — пробормотал Ландис, потирая нос. — Враги были, конкуренты тоже, но… дикий передел и рэкет давно в прошлом, и я не думаю…

И снова Шибаев отметил ощущение незавершенности от словес Ландиса, тот словно размышлял вслух и не был ни в чем уверен. Сюда бы специалиста по языку жестов Алика, подумал Шибаев, он бы мигом истолковал эти вздернутые брови, изумленные взгляды и трепетные пальцы. Он бы сообщил, что человек, потирающий нос, как правило, врет. Врет… в чем? Убежденности в том, что убийца — новый программист, Шибаев в Ландисе не почувствовал. Скорее любопытство.

— Если не конкуренты, то кто мог ненавидеть Плотникова настолько, что пошел на убийство?

Фразы Шибаева, наоборот, были четкими и предельно ясными.

Ландис задумался, сверля его взглядом.

— Ненависть — сильное чувство, — изрек он. — И самое главное, оно не ослабевает со временем. То есть я хочу сказать… Понимаете, конкуренты сегодня есть, а завтра ситуация рассосалась, и вы уже не враги, а компаньоны. А вот ненависть не рассосется… я так полагаю.

— И кто же ненавидел Плотникова столь сильно? Как относились к нему лично вы?

— Я? Нормально. Нам было нечего делить. — Последнюю фразу Ландис произнес с нажимом, не ускользнувшим от Шибаева.

— А остальные? Может, он выгнал кого-нибудь, обидел… Он был, говорят, крутым мужиком, даже безудержным, особенно когда дело касалось женщин.

— Вы думаете, его могла убить женщина? — фальшиво поразился Ландис. — Ну, были… Но, как вы понимаете, я свечку не держал.

— Анатолий Кириллович, я ведь не сплетни собираю! — твердо заявил Шибаев. — Я не верю, что у вас нет собственной версии убийства… помимо Шевченко. Я уверен, что вы думающий и умеющий анализировать человек. Что, по-вашему, произошло? Возможно, ревность?

— Кира его очень ревновала… — заметил Ландис, не глядя на него. — Мы с ней в самых дружеских отношениях, она часто плакала. Но… если она и Шевченко встречались… чем это не мотив?

— Вы думаете, его могла убить Кира?

— Ничего я не думаю! — запротестовал Ландис, вскидывая ладони, словно хотел отодвинуться от Шибаева. — Вы спросили, я ответил. Я не думаю, что Кира могла, хотя Коля очень плохо с ней обращался, считал, что она порченая. Были и другие… — Он явно колебался.

— Сотрудницы? — подсказал Шибаев.

— Сотрудницы, да, — ответил Ландис после заминки.

— Я бы хотел услышать поподробнее… о сотрудницах.

— Могу предоставить вам список.

Шибаев мог бы поклясться, что в голосе Ландиса прозвучало облегчение.

— И адреса. И еще. У кого из мужчин в «Электронике» был конфликт с Плотниковым?

Ландис пожал плечами:

— Да у нас мужиков раз-два и обчелся. Начальник охраны с нами с самого начала, бывший военный. Коля ему доверял, как самому себе. Завхоз тоже нормальный мужик, в летах. Охранники… это даже не смешно.

— А второй заместитель? Ситков?

— Карлуша? Да он все время в разъездах, справляется, нареканий нет.

— Он женат?

— В разводе уже несколько лет, детей у них нет. — Ландис пожал плечами. — Знаете, если муж постоянно в разъездах… какая это семейная жизнь? Жена у него была хорошая, директор мебельного магазина. Карл ушел, оставил ей квартиру, я ему говорил, что нужно разменять, а он… — Ландис махнул рукой. — Карлуша у нас бессребреник, никогда не умел постоять за себя. И все его шуточки, остроты… это камуфляж, маска, внутри он очень ранимый. Ну, да вся эта история в прошлом, уже и быльем поросла, — прибавил он после паузы, по-прежнему не глядя на Шибаева. — Тем более у Ситкова, кажется, кто-то появился… в смысле, женщина.

— Почему вы так думаете?

— Он стал следить за собой — новые костюмы, дорогие рубашки, обувь, то-се… Это всегда бросается в глаза.

Шибаев невольно подумал, что женственный Ландис знает толк в дорогой одежде.

— Тем более… — начал Анатолий и запнулся.

— Тем более… — повторил Шибаев.

— Да так, мелочи, — махнул рукой Ландис.

— И все же?

— Понимаете, Карлуша стал как-то болезненно реагировать на шутки. Знаете, в мужской компании всегда шутят о женщинах. Не подумайте, ничего такого, вполне невинно, а он вспыхнул. Я даже испугался, честное слово.

— Когда это произошло?

— После корпоратива. Мы собирались заключить сделку с китайцами… — Он вздохнул. — Теперь, конечно, никаких сделок. Ну, стояли на улице, трепались, все никак не могли разойтись. Я, Карл и Рома Шевченко. Мы видели, как Коля усадил Киру в такси, а сам ушел. Причем такой веселый, радостный — это было видно даже по походке. Я еще сказал, что он пошел на свидание, не иначе. Ну, не так, конечно, не такими словами… но в этом смысле. А Карл вспылил, толкнул меня. Мы все, конечно, здорово приняли, Ситков во хмелю совсем плохой, все знают. Никто не ожидал подобной реакции. Да и что такого я сказал?

— Я хотел бы с ним поговорить.

— Он сейчас в командировке, будет через пять дней. Мы сокращаемся, конечно, никто не знает, что будет завтра, но некоторые сделки уже проплачены. Вот он и поехал.

— Понятно. А кто новый хозяин?

Ландис опустил глаза.

— Пока рано говорить. Посмотрим.

— Посмотрим, — согласился Шибаев. — Вы обещали список сотрудниц. — Он выразительно взглянул на Ландиса: — Вы понимаете, кто именно меня интересует?

— Понимаю. Да их немного, человек шесть всего. Могу прямо сейчас, подождите.

Он вытащил чистый лист бумаги и бодро заводил шариковой ручкой. Протянул листок Шибаеву. Там было шесть имен. Шибаев удержал ухмылку — похоже, Ландис знал наизусть любовниц бывшего босса.

— Оксана Зленко, — прочитал он вслух и поднял глаза на Анатолия.

— Хорошая девушка, работала у нас три года, с самого открытия, продержалась дольше всех, — оттарабанил тот без запинки. — Потом вышла замуж и уволилась. Следующая Ирина Брагина, дура дурой, работала всего несколько месяцев. Оля Бортко — за границей, в Италии, уже лет пять.

Машу Аксенову я встречал прошлой зимой с детской коляской. Алена Мериди… с ней получился скандал около четырех лет назад. Могу проверить даты, если нужно. Ее муж угрожал Коле. Не знаю, что там у них было. Здоровый мужик, тренер по дзюдо, осетин. Избил Колю. Я думал, тот подаст в суд, но он сказал, что не хочет связываться со всякими дураками. Ходил пару недель с синяками.

Риточка Лесничева работала всего три месяца, потом почему-то уволилась. Умница, закончила курсы программистов. Последней была Алиса… — Ландис невольно сморщился. — Сейчас у нас вакансия, как вы понимаете. Она думала, что Коля на ней женится, а он взял — и отодвинул ее. В тот вечер он отправил Киру домой, а сам… Я сразу понял, что у него новая женщина. Но Алиса тоже не терялась! Между нами, меня не удивляет, что ее… я видел ее с такими типами! То есть эти убийства необязательно связаны. Я допускаю, что среди ее знакомых… — Он вдруг осекся и потрясенно уставился на Шибаева. — Знаю! Она хотела отомстить Коле и попросила своего дружка… или наняла! Он убил Колю, а потом и ее!

Как ни присматривался Шибаев к Ландису, он так и не понял, дурачит тот его или действительно считает, что убийства Плотникова и Алисы не связаны. Александр нутром чувствовал, что связаны, и был уверен, что именно так думают все или почти все сотрудники компании. Таких совпадений не бывает.

Они распрощались, и Шибаев покинул кабинет Ландиса. На улице он вздохнул полной грудью и попытался разобраться в своих ощущениях. После общения с заместителем покойного Плотникова у него возникло чувство, что он держал в руках холодную и скользкую рыбу с острыми зубами, которая того и гляди цапнет за палец. Недоговоренность, намеки, тайная зависть к хозяину и работодателю — все это говорило о том, что знал Анатолий Ландис больше, чем говорил. И еще он сказал что-то о ненависти, которая «не рассасывается». И о том, что Карл Ситков развелся с женой, но это уже «быльем поросло». И как это прикажете понимать? В том смысле, что он успокоился после развода и у него теперь новая женщина? А еще Ландис не особенно удивился, когда он, Шибаев, спросил его о других возможных убийцах Плотникова. Помимо Шевченко. Значит ли это, что он не верит в вину программиста?

Шибаеву казалось, что он подошел совсем близко к разгадке убийства — что-то носилось в воздухе и требовало осмысления. А всего-то он и узнал, что у Плотникова появилась новая женщина и именно поэтому он отставил Алису. Шибаев с самого начала был уверен, что Алиса знала убийцу и тот ее опасался. Вполне вероятно, она попыталась его шантажировать, что было глупостью — убийц нельзя шантажировать.

Ландис заговорил о сотрудницах, у которых были… гм… дружеские отношения с хозяином. Значит ли это, что он считает, что убийцей могла быть одна из брошенных? Например, умница программист… Рита, кажется? Которая внезапно уволилась? Почему? А другая, чей муж избил Плотникова четыре года назад, и он до сих пор так обижен, что решил расквитаться? Вряд ли. Придется спросить у Киры, вдруг ей что-то известно.

Новая женщина появилась, как думает Ландис, и у Карла Ситкова, в результате чего он стал раним и чуток к насмешкам коллег. Ландис сказал… что же такое он сказал? Но ведь смеялись над Плотниковым! Возникает вопрос, почему Ситков вспылил? Ситков, чьи прыжки и шуточки лишь камуфляж, а на самом деле он не такой? Обиделся за начальника? Или… что? «У них одна женщина!» — вдруг пришло в голову Шибаеву. Кто? Ландис сказал, что не знает, кто она, но Шибаев был уверен, что он еще тот интриган и даже если знает, то не скажет, обойдется намеками.

На всякий случай спросим у Киры и об этом, решил Шибаев.

Он тут же позвонил Кире и сообщил, что виделся с Ландисом и у него теперь есть пара вопросов к ней. Во-первых, известно ли ей, с кем встречается Ситков? Кира удивилась и сказала, что ей ничего об этом не известно.

— И второе. Извините, Кира, но я должен спросить, — засмущался Шибаев. — Несколько лет назад вашего мужа избили из-за женщины, сотрудницы компании…

Она рассмеялась невесело и ответила, что муж часто дрался, была у него потребность… в адреналине. Из-за женщин или просто так, ей это неизвестно. И если Шибаев думает, что убийство Коли связано со старой дракой, то он ошибается. Коля с тех пор дрался раз пятьдесят, и если бы каждый раз его из-за драки пытались убить, то, сами понимаете…

— Понимаю, — ответил Шибаев, вздохнув.

— А… что? — спросила Кира. — Вы что-то узнали? — В голосе ее звучали страх и надежда.

— Поживем — увидим, — ответил Шибаев и отключился.

— Коля Плотников — мой брат, — сказал странный парень, и Татьяна сжалась от дурного предчувствия….

Она плакала в голос, а он, перепуганный, гладил ее по голове, что-то приговаривал и утешал.

И тогда она рассказала ему все. Про Зойку и Рудика, про Плотникова, про бегство в никуда и своем постоянном страхе, от которого она сходит с ума.

— Чего же ты боишься? — спросил Игорь, заглядывая ей в глаза. — Ведь его больше нет.

— Я не знаю! — в отчаянии закричала она. — Его нет, а мне страшно! В Городище не было страшно, а в городе страшно.

— Что такое Городище? Город?

— Нет! Это… — Татьяна замялась. — Наверное, деревня. Там живет всего тридцать шесть человек и лес вокруг. И река. Она на месте старого поселения, там старинные сухие колодцы…

— Разве колодцы бывают сухими?

— Бывают. Или родник ушел, или с самого начала сухие. Когда идет дождь, в них собирается дождевая вода. Это вход в другой мир, жители для обрядов туда бросают зерно, мак… просят прощения.

— Это секта? Староверы? Язычники? — заинтересовался художник. — Или… кто?

— Нет! И церкви там нет. Просто живут, как тысячу лет назад. У них нет ни света, ни телефона, ничего! Я сначала не понимала, как можно так жить, а потом привыкла.

— А что же ты там делала?

— Работала в огороде, ходила в лес, доила корову. Ты когда-нибудь пил парное молоко? — Игорь помотал головой. — Я тоже никогда не пила, а там попробовала. Я жила у Марины, у нее дочка тоже Татьяна, ушла в город и не вернулась. Марина говорит, у них не все приживаются, даже местные иногда уходят.

— Оно что, в тайге, это Городище?

— Нет, оно недалеко от города, но Марина говорит, что к ним просто так не попадешь. Особенно после археологической экспедиции, когда умер профессор. Потом один богач хотел строить там курорт, да пропал.

— Как пропал?

— Никто не знает. Пропал, и все. Там есть глубокие пещеры и топи. И больше чужие не приходили. Марина говорит, чужим можно всегда глаза отвести, были войны, а к ним враги никогда не заходили.

— Она что, ведьма?

— Ну, что ты! Марина не ведьма. Марина — это Марина. Она вроде доктора у них и знахарка. Собирает травы, грибы, ягоды… Слышит голоса.

— Голоса? Я тоже слышу голоса. А что они ей говорят?

— Они говорят не словами. Она мне объясняла, но я не поняла. Просто она вдруг понимает, что надо сделать, будто подсказал кто. Какие-то силы, которым нужны тишина и покой, тогда они проявляются. И еще, чтобы не было электричества. Оно гасит волны. Они там не болеют, у них вода хорошая.

— Странное местечко. Неужели в наш век урбанизации такие еще остались?

— Остались, только попасть туда нельзя. Они хоронятся, боятся людей из города.

— А как ты туда попала?

— Меня нашел Серый, пес… я уснула на земле — вышла, автобус дальше не поехал, там дороги нет, одна пустошь. Наступила ночь, и я уснула прямо на земле. А он меня разбудил, и Марина привела к себе. Я думаю, они впустили меня, потому что я вроде как на перепутье была, дошла до конца одной дороги, и мне указали другую.

— Зачем же ты вернулась?

Татьяна вздыхает.

— Соскучилась, наверное. Не знаю. Вернулась зачем-то, и теперь сама не своя, места себе не нахожу, своей тени боюсь. Какой смысл в том, что я сразу встретилась с твоим братом? Это какой-то знак… я виновата, что бросила Зойку, это мне вроде наказания.

— Ну так вернись туда, делов-то!

— Как я вернусь? — закричала Татьяна в отчаянии. — Я ведь не знаю дороги! Тогда меня нашел Серый… порода собак такая странная, называется ярчук, а сам вроде дворняжки, совсем простой и глупый.

— Как?

— Ярчук. Я тоже никогда не слышала.

— Это не порода! Подожди-ка, я читал где-то, не могу вспомнить. Какие-то странные собаки… что-то я читал такое.

— А что говорят тебе твои голоса? — вспомнила Татьяна. — Ты сказал, что слышишь голоса.

— Ничего хорошего, всякие глупости, я и не помню потом. Иногда подсказывают сюжеты картин…

— Почему ты думаешь, что это они, а не ты сам?

— Потому что я потом не помню, что такое изобразил. Как будто в трансе, а проснусь — и понять не могу, что это. Я схожу с ума, наверное. — Он с улыбкой смотрел на нее, и улыбка его составляла странный диссонанс со словами. — Или ухожу в другой мир. Понимаешь, я знаю, что скоро уйду отсюда насовсем. Я даже сам хотел… — Он осекся. — Но ничего не получается, меня пока не впускают. Кольку убили, а меня не впускают. Зато Кирюше без него лучше.

— Кирюша — это его жена?

— Ага, Кира. Знаешь, я написал с нее Юдифь с головой Олоферна. Она держит голову в руках, а голова Колькина. Может, это я вызвал убийство, стронул какие-то силы или даже сам убил… мысль такая у меня была. Он ее бил, считал, что она порченая. У них первый ребенок родился больной и умер через три месяца, а второй — ему два года — тоже не слава богу. Он обвинял Кирюшу и хотел сдать мальчика в психбольницу. Она очень переживала — теперь успокоится. А ты свои страхи брось, чего теперь бояться. Ты же не веришь в привидения? Даже если он и придет, то не к тебе — ему сначала надо поквитаться с убийцей, поняла? Уж скорее ко мне. — Он хмыкнул.

Татьяна молчала, обдумывала слова Игоря. Потом сказала:

— А если это я… его?

— Ты? Ты убила Кольку? — недоверчиво переспросил Игорь.

— Я не знаю! Иногда мне кажется, что это я. Он мне снится, я просыпаюсь и…

— Менты с тобой говорили?

— Нет! Я сама подошла к одному, заметила, что он ходит за мной, и рассказала. Понимаешь, я не могла больше…

— Ты добровольно рассказала менту, что убила Плотникова?

— Да!

— А он что?

— Не знаю! Я его больше не видела.

— Что-то тут не так… У меня были раз пять, я у них подозреваемый номер один. А ты пришла с повинной, можно сказать, и ничего? Так ты Кольку убила или не убивала?

Татьяна не ответила. Наступила тишина. День перевалил за свою половину, ветерок легко шевелил кружевные гардины.

— Я не знаю, — сказала она наконец.

— Если б убила, знала бы, — заметил Игорь рассудительно. — Его зарезали — это знаешь с какой силой нужно ударить? Так что забудь.

— А кто такая эта… Юдифь с головой? — спросила Татьяна.

— С головой Олоферна. Это из Библии. Олоферн был древним ассирийским военачальником, осадил один город… вроде твоего Городища, а Юдифь, чтобы спасти город, отрезала ему голову. То есть сначала его соблазнила, а потом отрезала. Очень поучительная история: не зли женщину, а то останешься без головы. Я всегда считал, что любая женщина — это Юдифь, и она в конце концов отрезает любовнику голову. Вот так. В натуре или фигурально. В смысле, что из-за женщины мы совершаем дурацкие поступки. И еще она спасительница и защитница.

Они снова помолчали, и Игорь вдруг спросил:

— У тебя есть ключ от балкона?

— Где-то был, а что?

— Ты бы закрыла, а? Зачем тебе лишние неприятности? Тем более Плотников мой брат. Два брата подряд… не хотелось бы.

— Закрыть балкон? Зачем? — не поняла Татьяна.

— На всякий случай. Понимаешь, меня иногда тянет… как бы тебе это объяснить… свести счеты и посмотреть, что на той стороне.

Он смотрел на нее своими сумасшедшими глазами цвета светлого пива или меда и улыбался, и Татьяна почувствовала, как по ее позвоночнику пробежал сквознячок — улыбка художника и добродушный тон не вязались с его жутковатыми словами.

— Ты… серьезно? — пролепетала она.

— А то! У меня генетика такая, семейное проклятье. Ладно, не бери в голову, я буду держаться от него подальше. Я пошутил.

— Ты не хочешь жить?

— Бывает. Ты ведь тоже не хочешь!

— Я? Я хочу!

— А откуда твои страхи? Тебя ведь трясет от ужаса, ты и меня пустила, потому что тебе страшно. Если тебя не остановить, ты в один прекрасный день запросто шагнешь с перил.

— Это грех, — твердо сказала Татьяна.

— Конечно. Все грех, и все мы грешники. Хочешь, напишу тебя? В венке, в красных бусах, в холщовой вышитой рубашке — ты сидишь на срубе сухого колодца, волосы распущены, а рядом белый волк-ярчук. У тебя потрясающие глаза! Это же офигеть, какие глаза! Не то темно-серые, не то синие, а иногда лиловые… нет, фиалковые! А еще у тебя не ноги, а копытца. Хочешь? В виде дриады или мавки. Кстати, я вспомнил, что такое ярчук. Это не порода. Это даже не пес — это языческое существо в виде пса, которое отпугивает ведьм. В странное, однако, местечко ты забрела.

Он смотрел на нее в упор. Татьяне показалось, художник слегка косит, и от этого что-то диковатое чудилось в его облике, ноздри крупного носа трепетали, и на виске билась темная жилка. Она сглотнула, ей стало не по себе.

— С копытцами? — произнесла она неуверенно, смутилась и вспыхнула, не зная, шутит он или серьезен, не умея подхватить странный разговор, чувствуя себя тяжеловесной и неуклюжей. Ей чудился скрытый смысл в его словах, от которых сладко ныло в груди, и она не могла заставить себя заглянуть ему в глаза…

— С копытцами. Я уверен, что в твоем языческом Городище водится и не такое, там полно всякой древней нечисти.

— Я не видела, честное слово, — растерянно пробормотала Татьяна.

Игорь рассмеялся, запрокинув голову — она увидела его тонкую беззащитную шею, острый кадык.

— Ты ее любишь? — вдруг спросила Татьяна, сжимаясь от непонятной тоски.

— Киру? — Игорь задумался. — Не знаю, — сказал он наконец. — Жалею — да. Я даже предлагал ей уйти от Кольки ко мне, но она, к счастью, отказалась. Володечку жалею…

— Почему к счастью?

— Какой из меня муж? Денег нет, беден, как церковная крыса, работник я фиговый, картины никто не покупает… кроме китайцев, да и то им не столько картины нужны, сколько память об убийстве и то, что я брат жертвы. Сувенир. Однажды Колька, по просьбе Кирюши, пристроил меня к себе в офис, я выдержал полтора дня и сбежал — лучше с голоду подохнуть! Такая я подлая скотина. Так что гони меня, пока не поздно, поняла? Пока не поздно.

Игорь, улыбаясь, смотрел на нее, и она опять подумала, что у него клыки как у вампира. И почувствовала, что краснеет — бурно, жарко, неудержимо. Игорь вдруг схватил ее за плечо, притянул к себе и поцеловал…

В больнице Шибаев узнал, что Ильинскую перевели из реанимации в травматологию и теперь ее можно навестить. Ему выдали короткий белый халат и бахилы и рассказали, как найти нужную палату. Ему пришлось переспрашивать, так как было не под силу разобраться в больничных лабиринтах.

Он негромко постучал, не получив ответа, отворил дверь. Жанна дремала. На тумбочке рядом с кроватью в вазе стояли высокие синие цветы. Она была в палате одна. Шибаев осторожно присел на край стула у кровати, положил себе на колени букет бело-розовых цветов, названия которых не запомнил. Он смотрел на бледное заострившееся лицо Жанны, синяки под глазами, руку, лежащую на груди… на среднем пальце — колечко с зеленым камешком — и чувствовал ком в горле. Ему хотелось откашляться, но он боялся потревожить ее. В ней сейчас не осталось ничего от той высокомерной и самоуверенной Жанны, которую он знал. Она вдруг открыла глаза…

— Жанночка… как ты?

Она улыбнулась, протянула руку. Шибаев схватил ее, цветы упали на пол.

— Здравствуй, Саша! Я боялась, что ты не придешь.

— Почему? — изумился Шибаев, целуя ей пальцы.

— Я думала, ты сердишься. Я была… не права. Я видела того человека. Я не хотела говорить, я была ему благодарна, понимаешь? Он сделал это вместо меня! Грязную работу! Если бы ты только знал, как я ненавидела… Плотникова!

Ей было трудно говорить, и Шибаев хотел сказать, что все понимает, что ей нельзя волноваться, но она приложила палец к губам — молчи! И он промолчал, понимая, что ей нужно выговориться, что об этом она думает каждую секунду с тех пор, как пришла в себя.

— Я выходила на улицу в семь утра, бродила до вечера, возвращалась домой и падала без ног! Он убил меня, я не смогла бы жить дальше, я искала этого выродка… Господи! Если бы ты только знал!

На скулах Жанны выступили красные пятна, она говорила лихорадочно, глотая слова, спешила выбросить из себя все, что мучило ее в последнее время. Шибаев беспокойно шевельнулся. Она улыбнулась:

— Я в порядке, врачи говорят, мне повезло, он не профессиональный убийца. А вот… Плотникову не повезло! А знаешь, почему? — Она, лукаво прищурившись, смотрела на Шибаева.

— Почему?

— Он убил его, потому что ненавидел, понимаешь? Это была вспышка ненависти! А меня он убивать не хотел, у него просто не было выхода. Он думал, что я могу его опознать…

— А ты… — Шибаев запнулся.

— Я не уверена. Обыкновенный человек. Тут уже был капитан Астахов, представился твоим старым знакомым, провел сеанс «опознания», даже позвал понятых — показывал фотографии… пять или шесть. И я никого не узнала. Понимаешь, я видела его, когда он уже шел от машины Плотникова или мимо нее, и не обратила на него внимания — я как раз входила во двор через калитку, это примерно в ста метрах, там большой двор. То есть я уверена только в одном — это был мужчина. В бейсбольной шапочке и черных очках, и в руках он держал не то портфель, не то сумку. Хотя… — Она задумалась на миг. — Когда он выходил из двора, то оглянулся и заметил меня. У него светлые волосы. Мне показалось, он ускорил шаг. И я снова не обратила на него внимания. Я села на скамейку и стала ждать, когда Плотников выйдет из дома, я понятия не имела, что он в джипе, там тонированные стекла. Потом появилась его жена, подошла к машине и закричала. И тогда я выскользнула из двора — меня трясло, я поняла: что-то случилось и меня могли видеть. Понимаешь, я так сильно желала ему смерти, что почти не удивилась… я сразу подумала о самом худшем. А потом услышала в новостях…

— Это тебе, — Шибаев поднял и протянул ей цветы.

Она рассмеялась.

— Спасибо! Знаешь, я счастлива, что живу! Давай удерем куда-нибудь… на Канары, на Мальту… куда угодно! Только в больнице, когда уже поздно, начинаешь ценить… и все отступает, потому что главное — жить!

— Куда захочешь. Твой Макс у меня, говорит, что скучает и ждет тебя не дождется.

— Спасибо… Саша, я хочу сказать… не сердись, ладно? Знаю, я упрямая, вредная, противная… я больше не буду.

— Дурочка моя родная, о чем ты говоришь? Поправляйся, все будет хорошо. Мы с Максом тебя ждем. Я познакомлю тебя с моим другом, авокадо Дрючиным…

— Авокадо? — Жанна рассмеялась и закашлялась.

— Такая у него профессиональная кликуха. Классный мужик, только зануда. Адвокат по жизни. Он тебе понравится.

— Саша, я хочу попросить тебя… — Она стала стаскивать с пальца кольцо с зеленым камешком. — Вот, возьми!

— Спасибо, но оно мне мало, — неуклюже пошутил Шибаев, догадываясь, о чем она хочет просить.

— Отдашь его Валере, возьми в тумбочке адрес. Сделаешь? Ему оно нужнее… Я была такая дура!

Шибаев кивнул и сунул кольцо в карман.

Он вышел на улицу, уселся на скамейку в чахлом больничном скверике и задумался. Вспышка ненависти, сказала Жанна. Он убил Плотникова, корчась от ненависти, не в силах сдержаться… Он носил с собой нож. На всякий случай. Это было убийство с заранее обдуманным намерением, хотя место и время — случайность. Так легла карта и подвернулся удобный момент. Жертва и убийца знакомы, между ними были счеты. Авокадо Дрючин любит повторять набившую оскомину фразу насчет женщины, которую надо искать, потому что она вечный источник зла… Все истории Алика Дрючина завязаны на женщинах, от которых, по его мнению, все зло. Алиса, секретарша Плотникова… что же такое она сказала тогда? Она говорила о своем коллективе, спетом, дружном, все праздники вместе… о том, что у Коли не забалуешь, он хозяин… И еще! Она сказала, что Коля всегда протягивал руку и брал! И осеклась, тут же перевела разговор на другое. Вот оно, потерявшееся звено в цепи событий! Ключ к разгадке: Плотников протягивал руку и брал! Возможный ключ. И возможно, его идея о женщине, одной на двоих, одной на жертву и убийцу, не так уж фантастична. Вот только где искать таинственную даму? Ландис не знает, Кира не знает… Возможно, Алиса что-то знала или о чем-то догадывалась… Ситков развелся с женой несколько лет назад. Они хорошо жили, сказал Ландис. Коля протягивал руку и брал, сказала Алиса. Отталкиваясь от ее слов, творчески развивая посыл и намек, можно заключить, что Плотников протянул руку и взял женщину Ситкова.

Недолго думая, Шибаев снова набрал номер Киры и спросил, не известно ли ей, почему Ситков развелся с женой.

— Известно, — ответила Кира. — Мне рассказал Толя Ландис, это было давно, еще до меня. Все знали. У Коли был роман с женой Ситкова, и он ее бросил. Карл даже хотел уволиться, но Коля поговорил с ним по-мужски, попросил прощения, и Карлуша остался. Он ее очень любил…

Они вышли из дребезжащего вонючего автобуса…

Вокруг не было ровным счетом ничего! Ничего, кроме тускло-зеленой равнины до горизонта, полыхающего между землей и небом малиновым закатом и редких купин зелени, разбросанных там и сям. Неправдоподобная тишина обрушилась на них — от нее было впору оглохнуть. Только поскрипывала на ветру ржавая металлическая жестянка с нечитаемым названием на столбе. Автобус, стрельнув сизым дымом, развернулся и погромыхал обратно, а они остались посреди бесконечного безжизненного пространства. Через несколько десятков метров закончился разбитый асфальт, и началась неторопливая проселочная дорога — по краям ее росли подорожник, пастушья сумка и пышные кусты цикория с закрывшимися на ночь цветками.

Игорь сбросил с плеча сумку с красками и холстами — она тяжело стукнула о землю, — вопросительно взглянул на Татьяну. Она растерянно оглянулась — равнина тянулась до самого горизонта, и нигде не угадывалось ни малейшего присутствия человека. Где находится Городище — одному богу известно…

— Смотри! — вдруг сказал Игорь. — Волк!

Из степи к ним бежал неторопливой рысцой рослый зверь, не то волк, не то собака.

— Серый! — закричала Татьяна. — Родненький! Иди сюда! Пришел, мой хороший! Игорь, это Серый!

Пес подбежал, виляя хвостом, и радостная Татьяна затормошила его.

— Игорь, он нас встречает! Правда, Серенький? Ты нас встречаешь? Умная собачка! Смотри, ну, разве не красавец! Улыбается! Вырос как… А где Марина?

Серый вывернулся из ее рук и неторопливо потрусил обратно. Оглянулся, тявкнул.

— Пошли! — Игорь поднял с земли свою торбу, взвалил на плечо, и они поспешили за собакой…

Шибаев с цветами — сине-желто-белыми, — летел по бесконечному больничному коридору. У дверей нужной ему палаты стояла женщина. Он узнал мать Ильинской и поздоровался.

— Вы Александр? — Она тревожно всматривалась в его лицо серо-зелеными глазами, такими же, как у дочки; на скулах ее рдели красные точки — было видно, что она волнуется и робеет. Она напомнила Шибаеву курицу, бросившуюся на собаку, отвлекая внимание от цыплят. — Жанночка рассказывала про вас, вы ее знакомый.

Шибаев выжидающе смотрел на нее.

— Не нужно к Жанночке, Саша… можно, я вас Сашей… — заторопилась она, умоляюще глядя на него. — Там сейчас Валера, это муж Жанны. Я хочу вам кое-что сказать… Мы не могли бы поговорить? Можно присесть. — Она махнула рукой в сторону длинной больничной скамьи у окна. — Пожалуйста!

Полный неприятных предчувствий Шибаев пошел за ней. Они сели. Она сжала руки, посмотрела на него заплаканным глазами и сказала:

— Поймите меня правильно, Саша…

«Поймите меня правильно» — фраза, которая часто предшествует дурному поступку, подлости и лжи. В смысле — я хороший, но поймите меня правильно… жизнь такая!

— Вы понимаете, Саша, Жанночке пришлось очень трудно, она безумно переживала из-за развода… вы, конечно, знаете, что они с Валерой в разводе… Они прожили вместе одиннадцать лет, это был брак по безумной любви, я так радовалась… — Она всхлипнула, достала из сумочки бумажную салфетку. — Они очень подходили друг другу, у них общие интересы, общий круг знакомых. Когда Валера ушел, дочь… Она ничего не говорила, но я видела, как ей плохо, она похудела, стала раздражительной. Иногда я не узнавала ее… а теперь весь этот ужас, ее чуть не убили! — Мать дала себе волю и расплакалась наконец. — Я за нее боюсь!

Шибаев слушал в недоумении — чего она от него хочет?

— Как вас зовут? — спросил он.

— Меня? — Сбитая с мысли, она испуганно смотрела на него. — Лидия Андреевна…

— Лидия Андреевна, насколько мне известно, у бывшего мужа Жанны другая семья, и они ждут ребенка. Жизнь продолжается, ваша дочь — сильный человек, она справится… — Он поморщился — его затошнило от собственных слов, не умел он утешать.

— Да, да, я понимаю, — заторопилась она. — Но дело в том, что Валера хочет вернуться!

— А ребенок? — по-дурацки спросил Шибаев.

— Понимаете, ребенок, оказывается, не Валеры. Эта женщина обманула его, ее бросили, и она… одним словом, вы меня понимаете. А теперь ее друг вернулся, и она Валере… призналась! Собрала свои вещи и ушла, позавчера. Мы с ним много говорили, Валера в отчаянии, чуть не плачет, он сказал, что женился на ней только потому, что она ждала ребенка, — он очень хочет детей! А на самом деле он очень любит Жанночку, они всегда были прекрасной парой. Знаете, я воспитывала дочь без мужа, мы расстались, когда ей было два годика, и с тех пор я одна… в наше время трудно найти хорошего человека. И я не хочу, чтобы Жанночка повторила мою судьбу. А Валера… сейчас он у нее, пришел просить прощения. Знаете, Саша, я всегда верила, что они будут вместе, Жанночка его до сих пор любит. И я хочу попросить вас… поймите меня правильно… не нужно им мешать! Пожалуйста! — Она смотрела на него несчастными глазами, прижав стиснутые кулачки к груди. — Жанночке трудно, она гордая, она сказала «нет!». Я говорила с ней, но я же вижу, что между ними не все кончено. Валера достойнейший человек, он найдет правильные слова. Саша, я так за них рада!

Шибаев не мог присоединиться к материнской радости. У него было чувство, что его окунули в холодную воду. Лидия Андреевна сбивчиво, заикаясь, говорила о том, как Жанночке «безумно тяжело», нужно помочь ей принять правильное решение, не надо ее тревожить… Пусть ребята разберутся сами. «Валера сумеет найти правильные слова», — повторяла она, и было видно, как трепетно она относится к бывшему зятю. Она страшно разволновалась, поминутно начинала плакать, сморкалась в бумажную салфетку, вытирала глаза, смотрела на него умоляюще. Короткие светлые волосы стояли перышками, и Лидия Андреевна еще больше напоминала растревоженную курицу.

— Я очень прошу вас, Саша, не ходите к ней, она и так сама не своя… Мы чуть не поссорились сегодня, ей стало плохо, и я страшно испугалась. Пожалуйста! Оставьте их, ладно? Пообещайте мне!

Шибаев нащупал в кармане колечко с изумрудом, которое не успел отдать беглому Валере, и поднялся. Протянул колечко Лидии Андреевне и, не прощаясь, зашагал к выходу.

Авокадо Дрючин называл подобные ситуации емким и гибким выражением: «полный абзац», которое было хорошо тем, что второе слово в нем с легкостью заменялось на другие, еще более выразительные.

Если бы ему сейчас попался любимый зять тещи Валера, то произошла бы красивая полновесная драка. Шибаев даже кулаки сжал, представляя ее себе… но — увы! — это было просто невозможно, так как бывший муж Валера стоял в этот самый момент на коленях перед бывшей женой, вымаливая прощение и вешая ей лапшу насчет своей негасимой любви…

…А вечером Алик, сгорая от нетерпения, восторга, изумления и других «волнительных» чувств сообщил Шибаеву, что арестован работник «Электроники» по фамилии Ситков. Оказывается, он убил Плотникова, и уже признался в этом, и ему, по слухам, оформили явку с повинной. Все-таки Коля-Буль достал его!

— Знаю, — скучно отреагировал Шибаев, лежащий на диване. — Я в курсе.

— Он тебе звонил? — спросил разочарованный Алик.

— Я ему звонил, — ответил Шибаев, нажимая на «я».

— Ты?

— Я.

— Зачем ты ему звонил?

— Заложить Ситкова.

— Ты? — поразился Алик. — Откуда ты… как это, заложил?

— Элементарно, Ватсон, — сказал Шибаев не без удовольствия, зная, что адвокат не жалует этого персонажа, считая его недалеким малым.

— Что значит… элементарно?

— Понимаешь, Дрючин, я все никак не мог забыть твое крылатое выражение «ищите женщину», и в итоге меня заинтересовало, что послужило причиной развода Ситкова, принимая во внимание тот факт, что Плотников был бабником. Оказалось, я не промахнулся. У Плотникова был роман с женой Ситкова, а потом он ее бросил.

— Когда? — спросил Алик.

— Давно. Несколько лет назад.

— Несколько лет назад? — фыркнул Алик. — И Ситков все эти годы вынашивал план мести? И шлялся с ножом в портфеле?

— Нет, все было иначе. — Шибаев замолчал и сказал после паузы: — Я подыхаю с голоду, а ты мне тут баки забиваешь. Кто сегодня у нас дежурный?

— Подожди! Что значит иначе?

— Сначала ужин, — твердо заявил Шибаев. — И пиво! Пиво я купил, оно в холодильнике.

— Ну? — повторил сгоравший от нетерпения Алик, когда они уже сидели за столом.

— Баранки гну! — находчиво ответил Шибаев. — Я взял ее адрес и… К счастью, она до сих пор Ситкова. Открыла мне приятная заплаканная женщина в интересном положении.

— Что значит в интересном положении? — перебил адвокат.

— А то и значит. Ее зовут Людмила, и она ждет ребенка.

— Она замужем?

— Нет.

— А ребенок?

— Подумай!

— Она вернулась к Ситкову?

— Она вернулась к Плотникову.

— Как это? — поразился Алик. — Что значит вернулась?

— Элементарно, Ватсон. После неудачного романа она развелась с Ситковым и несколько лет была одна. Потом Ситков стал к ней захаживать, и они стали подумывать о повторном браке. Согласно закону подлости, несколько месяцев назад Плотников вспомнил о своей бывшей любовнице, они встретились, поговорили, и она поняла, что до сих пор любит его. Они возобновили отношения. Она говорит, Коля страшно обрадовался, когда узнал про ребенка. Они решили назвать его Павлом — она ждет мальчика. Ситкова снова отодвинули, он не выдержал и пошел вразнос.

Она плакала и рассказывала мне, что Плотников был замечательным человеком и очень любил ее. Знаешь, она даже не спросила, кто я такой. Стоило мне упомянуть «Электронику», как она тут же принялась поить меня чаем и… плакать.

— Любовь слепа, — пробормотал ошарашенный Алик. — Бедный Ситков!

— Когда я спросил, как ее бывший муж воспринял вторичную отставку, она ответила, что Карлуша — вечный пацан, никогда не повзрослеет, она всегда была ему скорее матерью, чем женой… и так далее. И добавила: «Если вы думаете, что это он убил Колю, то нет, нет и нет! Он добрый, слабый, легкомысленный, он не способен на сильное чувство — будь то любовь или ненависть». Вот так, Алик, живешь и не знаешь, на что способен твой партнер. Или ты сам. А как прижмет, то, оказывается, ты способен на все. Даже добрый, слабый и легкомысленный.

— А секретаршу тоже он?

— Разве они скажут? — горько спросил Шибаев. — Ты сам понимаешь, мне никто ничего не скажет. Следствие продолжается, и Коля-Буль, хоть и благодарен за наводку, раскалываться не собирается и надувает щеки. Но если хочешь знать мое мнение… Я думаю, Алиса намекнула Ситкову, что догадывается, кто убийца, что она имела в виду, одному богу известно — может, брата и жену Плотникова, а Ситков принял это на свой счет. Стал следить за ней, увидел нас вместе, пошел за мной и наткнулся на Ильинскую. Узнал ее. Что было дальше, ты знаешь. Такова цепь прискорбных случайностей…

— Да, дела… — философски заметил адвокат. — Получается, программист ни при чем? Этот Роман Шевченко?

— Получается, ни при чем.

— А зачем он врал?

— Он не врал, он просто не сказал, что работает в «Электронике». Не случилось момента, сам знаешь, как это бывает. Не успел.

— А как Ильинская? Ты уже сообщил ей?

— Это сделает капитан Астахов. Тем более что она должна опознать Ситкова. То есть я предполагаю, что она его опознает. Я ее не видел, — сдержанно ответил Шибаев.

— Ты не был у нее сегодня? — удивился Алик.

— Был, но меня убедили к ней не заходить.

— Почему? — Адвокат отложил вилку и уставился на него во все глаза. — Как это?

— Рожей не вышел.

— Что значит… При чем тут рожа? — удивился Алик, присматриваясь к Шибаеву. — Кто тебя убедил? Ей что, хуже?

— Ей лучше. Убедила меня Лидия Андреевна, мать Жанны. Бывший муж раскаялся и пришел проситься обратно, у них снова любовь, и меня попросили не портить пейзаж.

— И ты согласился?

— Что мне, драться, по-твоему? Он подходит ей больше, чем я… по социальным параметрам.

— За любовь надо бороться, — сентенциозно заметил Алик.

— Не надо. Любовь дело добровольное. Последний раз я дрался из-за любви в седьмом классе и понял, что всегда выигрывает жертва. — Он помолчал, потом добавил с сарказмом: — Это ты у нас — чуть что, сразу в драку.

Алик сделал вид, что не услышал, а может, действительно не услышал.

— И что теперь? Я бы на твоем месте поговорил с ней и выяснил отношения… Позвони ей!

— Вот когда будешь на моем месте… Слушай, может, хватит, а? Сам говоришь: все, что ни случается, — к лучшему… или как там ты говоришь?

— Я тебя не понимаю! Она тебе нравится, я же вижу!

— Много ты видишь, — пробурчал Шибаев. — Глазастый какой. И вообще хватит, понял? Хватит.

— А как же Макс? — спросил Алик, не зная хорошенько, что сказать. — Нужно его отдать…

— А что Макс? Вроде член семьи уже, прижился. Не выгонять же. А ей он не нужен! — сказал Шибаев с нажимом. — У ее мужа породистый кобель, куда нашему Максу. А мы люди простые, нам и двортерьер хорош. Так что, если вы со Шпаной не против, пусть он остается. — Он помолчал и добавил: — Мы оба ей не нужны, порода не та, понял, авокадо?

Ирочка влетела в палату Ильинской с криком:

— Жанночка, я чуть с ума не сошла! Звоню тебе с утра до вечера, а потом догадалась позвонить Лидии Андреевне, а она говорит — ты в больнице! Жанночка, как ты? Сестричка сказала, тебя чуть не убили! Чудо, что выжила! — Она упала на стул около кровати, бухнула на пол хозяйственную сумку.

— Нормально, — ответила обрадованная Ильинская. — Молодец, что пришла. Я хотела позвонить, но…

— Да я понимаю! Тебе больно?

— Уже нет, меня пичкают таблетками.

— Жан, Лидия Андреевна сказала, Валерка хочет вернуться! Это правда? Оказывается, ребенок не его, и та девица свалила к своему бойфренду. Опомнился, придурок! Примешь?

Ильинская пожала плечами.

— Козел! Все они одинаковые!

— А как ты? Толик не вернулся из Непала?

— Не знаю. Меня он больше не волнует. Спетая песня. Ты лучше про Валеру! Так ему и надо, гаду. Знаешь, Жанночка, я как увидела ее… его новую… ужас! Намазана, бижу звенит, зад едва прикрыт! Не говорила, не хотела тебя расстраивать. И он рядом, аристократ хренов! Смотрятся, как дочка и папаша. Козел! Кризис среднего возраста, подыхают — боятся старости, кидаются на малолеток! И остаются с рогами.

Ильинская махнула рукой — бог с ним. Она почти не слушала Ирочку, улыбалась ее горячности, от которой успела отвыкнуть…

— Примешь? — повторила Ирочка, сгорая от любопытства. — По секрету — Лидия Андреевна сказала, чтобы я тебя поддержала морально, ей Валерка всегда нравился. Говорит, сейчас мужиков стоящих вообще нет, ну, ошибся, с кем не бывает. И зарабатывает нехило. Хотя ты и сама… Иногда, говорит, лучше склеить, чем остаться одной. Она страшно боится, что ты останешься одна.

— А ты бы приняла?

Ирочка задумалась.

— Одной паршиво, — сказала наконец. — Приняла бы, наверное. Ты же знаешь, я не могу одна, иногда ревмя реву всю ночь… жизнь проходит, и ничего нет впереди. Валера твой шикарный мужик. Хозяин жизни. Вы здорово смотритесь вместе. И полный дом гостей всегда, толпа, поездки, шашлыки, а сейчас? Соберемся с тобой, две одинокие бабы… и что? Это малолетка виновата, знаешь, какие они сейчас? Пираньи! Ничего святого. А мужик — он и есть мужик, жеребец. Одни гормоны на уме.

— Советуешь его простить?

Ирочка пожала плечами, подумала и спросила грустно:

— А у тебя есть выбор? У тебя есть запасной аэродром? Или ты гордая и одинокая? Я бы простила. Если Толик попросится обратно — прощу, а куда деваться? Тебя когда выписывают?

— Не знаю, недели через две. Мне повезло…

— Да уж! — фыркнула Ирочка. — Врачи хоть ничего?

— Ничего, нормальные.

— Жанночка, а ты его видела? — спросила она, сгорая от любопытства. — Сестричка говорит, это грабитель. Ужас! Из дому выйти нельзя!

— Не видела, почувствовала укол и боль… и больше ничего не помню. Пришла в себя уже в больнице.

— А что говорят менты? Его хоть ищут? Или всем по фигу?

— Ищут, несколько раз приходил капитан Астахов, расспрашивал.

— Красивый?

Ильинская улыбнулась.

— Ничего, видный из себя. Познакомить?

— А толку! Все приличные мужики женаты, — вздохнула Ирочка. — Так что мой тебе совет — держись за своего Валеру! Лидия Андреевна сказала, он каждый день у тебя сидит, грехи замаливает. Только не прощай сразу, помучай для виду, больше ценить будет. Так вы все-таки помирились?

Ильинская кивнула.

— Тебе трудно говорить? — всполошилась Ирочка. — Ты молчи, я сама. А что тебе можно? Я принесла чернику, сейчас как раз сезон, апельсины, сок. А чего бы ты хотела? Я завтра принесу! Может, почитать что-нибудь? Ой, Жанка, этот дождь уже достал! Ни жизни, ни погоды! Но обещают, что август будет получше, так что к августу будь готова!

В дверь негромко постучали.

— Войдите! — закричала Ирочка.

Дверь открылась, и появился Валерий с сумками.

— Привет, девчонки! Ирушка, и ты тут? Прекрасно выглядишь! Жанночка, как ты? — Поставив сумки на тумбу, он поцеловал бывшую жену в лоб. — Уже не такая бледная, что есть позитивный момент. Скорей бы на волю! Тут сбивается компания на Канары в начале сентября, я дал согласие за нас обоих. Тебе необходимы море и хороший отдых. И весь этот кошмар… — Он запнулся. — И твой, и мой останутся позади. Как дурной сон. Тебе все передают привет, все рады, что мы… вместе! Ждут не дождутся, когда ты вернешься домой. Леночка Бурмака, Женька, Ритка, Оля — все отзвонились, передают привет. Спрашивают, можно ли прийти в больницу. Знаешь, ребята меня поздравляют, называют молодоженом!

Он рассмеялся. Было видно, что ему не по себе — он говорил, боясь остановиться. Присутствие Ирины оказалось неожиданным и смущало его. Красивое породистое лицо Валеры побагровело, он улыбался через силу. Но продолжал бодро выталкивать из себя фразы — о погоде, о бывших друзьях, которые безумно рады, о новой кухне, которую он присмотрел и установит к выходу Жанны из больницы. Он ее выбирал вместе с Лидией Андреевной.

— Я просил ее не говорить, хотел устроить сюрприз! Цвет — «летнее яблоко», жизнерадостный светло-зеленый, смотрится замечательно! И нужно разгрузить кладовку, необходимо новое пространство. Потому что нас теперь будет… — Он замолчал, глядя на них загадочно. — Трое!

Ирочка изумленно вскинула брови, метнула взгляд на Жанну. Та пожала плечами — понятия не имею!

— Это Гиннесс! Серый дог королевских кровей, умнейшая псина, красавец. Знаешь, Иришка, мы с Жанночкой давно мечтали о собаке! Я хотел привести его сюда, но нас вдвоем не пустили. Он остался в машине.

Они помолчали. Лицо у Ильинской было расстроенное. Озадаченная Ирочка переводила взгляд с подруги на ее бывшего мужа.

— Да! Еще! — вспомнил Валера. — Жанночка, это тебе! — Он вытащил из кармана пиджака черную бархатную коробочку, стал на одно колено, протянул ее жене. Жанна взяла, открыла — там лежало знакомое колечко с изумрудом. — Я прошу твоей руки! — шутливо сказал Валера. — При свидетелях!

Они вошли в деревню поздним вечером. Маринин дом стоял молчаливый, с темными, слабо поблескивающими окнами. В природе был разлит странный пепельный свет. Деревья и кусты казались черными, мягко светлели беленые стены и неровные кругляши дорожки. Солдатами навытяжку стояли высокие мальвы.

— Откуда свет? — спросил Игорь, озираясь.

— Луна восходит, — ответила Татьяна.

— Где?

— Видишь тополя? Поднимается из-за верхушек — вон, уже видно.

— А где твоя ведьма?

— Она не ведьма. Сейчас придет. Заходи, дверь всегда открыта.

Хлопнула калитка, раздался дробный топот бегущих ног. Женщина остановилась перед крыльцом и пропела тонким голосом:

— Добрый вечер вам! А я уже заждалась. Марина наказала принять, а вас все нету. Танечка, это твой муж? — Она протянула Игорю руку и сказала: — А я Катя Огей, живу тут рядом. Добро пожаловать.

Татьяна не успела ответить — он пожал протянутую руку:

— Игорь. Муж.

— Устали с дороги? Я сейчас провожу вас!

— А где Марина?

— В городе, там мужчину зашибло грузовиком, кончается, и Марина сидит с ним. Пошли!

— Куда? — удивилась Татьяна.

— Ну, дак к Оришке! Марина сказала, вести вас к Оришке, все равно дом пустует, как она умерла, так и пустует. А вас теперь двое. Мы с Мариной вместе прибрались там, побелили. Марина постель застелила, я налила керосину в лампу. Целый день робили, притомились. Пошли! Тут недалеко. Я вам картошки сварила, хлеба принесла; Леня рыбину выловил здоровую, зелени нарвала с огороду. Оришки уже два года как нет, а огород все родит. Не земля — чистое золото!

— Откуда Марина знала? — шепотом спросил Игорь.

— Она всегда знает, — ответила Татьяна. — Катя думает, что я дочь Марины.

— Тайны мадридского двора… — пробормотал Игорь.

Катя убежала, пожелав им спокойной ночи, стрельнув взглядом лукаво, объединив их в одно целое. Смущенная Татьяна зажгла лампу, неверный свет осветил углы комнаты — неровный дощатый пол, мощная, на полкомнаты, беленая печь — теплая еще, образа в углу. В доме пахло сухой травой и свежей известкой. На столе стояли щербатые тарелки и казанок, укутанный в старый ватник — видимо, картошка.

— Неужели здесь нет света? — Игорь оглядывался по углам.

— Я же тебе говорила. Ни света, ни телефона. Ничего. Одна зелень.

— Это же… это… с ума сойти! — Он взял лампу, поднес к иконам в углу, долго смотрел. — Невероятно! Если это подлинники… невероятно!

— Хочешь умыться?

— Хочу! А где?

— Во дворе. Там умывальник. Сейчас я тебе достану полотенце…

Игорь умывался, крякая от холодной воды, лязгая старинным жестяным умывальником, тугая струя громко била в дно таза. Над миром меж тем взошла полная луна, и мир рванулся ей навстречу. Все вокруг залило ослепительным светом — голубовато-зеленым, — и каждый листок и цветок стали видны отчетливо, как на ладони. Оглушительно звенели цикады…

— Смотри, как двор зарос, дорожки не видно, — сказала Татьяна, подойдя неслышно.

— А что это за трава?

— Любисток. — Она принялась ломать высокие стебли любистка и мяты.

— Странный запах!

— Странный с непривычки. — Она бросила охапку травы у колодца и приказала: — Раздевайся!

— Что?

— Раздевайся! Вода из колодца в полнолуние имеет силу! Живо!

Игорь во все глаза смотрел на нее и не узнавал. Не было перепуганной насмерть женщины, которую, как ему казалось, он успел узнать. Перед ним была новая Татьяна — самоуверенная, сильная, даже голос у нее стал другим. Ежась от ночного холода, он нерешительно стянул с себя футболку, потом джинсы.

— Сними все! И стань на траву.

Стесняясь, смеясь, он разделся донага и ступил на холодную влажную траву в ожидании чуда. Татьяна уже разматывала скрипучую ржавую цепь — ухнуло вниз ведро, с силой ударилось о воду, взметнулось из глубин звонкое эхо, она зачерпнула воду и с натугой потащила ведро наверх.

— Помочь?

Он был полон предчувствия радости и тайны, в лунном свете собственное тело казалось ему ослепительно-белым и чужим, он чувствовал, что человеческое и городское в нем неторопливо утекает прочь — в землю, и на смену ему в жилы и вены вливается что-то дикое, первозданное, и он становится частью этого древнего мира, братом травы, деревьев и воды.

— Я сама! Стой смирно. Смотри на луну.

Татьяна вытащила полное ведро, поставила на сруб, переводя дыхание, потом сильно размахнулась и окатила Игоря. Он вскрикнул — вода была ледяной! Луна смеялась, глядя вниз.

— Еще?

— Нет!

— На! — Она бросила ему вышитое льняное полотенце…

…Они долго сидели за столом в неярком свете керосиновой лампы, ели картошку, хлеб, зеленый лук, жареную рыбу — Игорь был так голоден, что мел все подряд, забыв, что не ест плоти. Они разговаривали. Игорь спрашивал, Татьяна отвечала. Она рассказала ему о древнем Городище и, уже в который раз, о сухих колодцах, о каменных карманах в горе и валунах, принесенных ледником, о холодных родниках, о речке…

Ярчук Серый сидел тут же на полу, удивительно молчаливый, щурился на свет, глаза его тлели зелеными углями…

— Знаешь, — сказал Игорь вдруг, глядя на нее сумасшедшими и радостными глазами цвета светлого пива или меда, — мне кажется, я уже был здесь когда-то, а теперь вернулся. Ты привела меня домой…

Далеко за полночь они наконец улеглись. Пышный сенник оглушительно загремел под ними, и заскрипела старинная деревянная кровать — это было последним звуком, который они услышали, проваливаясь в глубокий сон без сновидений…

…Каждый день на скамейке, что на центральной аллее старого парка, сидит женщина с книгой, а на траве рядом возится маленький мальчик в красной футболке. Это Кира и Володечка. Книга лежит у Киры на коленях, но она не читает, просто сидит, заложив пальцем страницу. И смотрит, не отрываясь, на арку-вход в парк. На ней красивое белое платье, что необычно — мы привыкли видеть ее в черном. Нет больше скромного узла на затылке — ее темные длинные волосы распущены по плечам. Кира ждет Романа Шевченко. В тот день, когда его арестовали, она, вспомнив о котенке, вернулась в парк, но на скамейке не было уже ни коробки от торта, ни Рыжика. Кира чувствовала себя виноватой, ей стало стыдно, она хотела повиниться, объяснить Роману, что была не права. И боялась, что он не простит ее и не захочет больше видеть. Убийцей оказался Карл Ситков, веселый громогласный дурашливый Карлуша, который так ей нравился. Капитан Астахов пришел к ней и рассказал, что настоящий убийца мужа арестован, а Романа Шевченко отпустили. Кира заплакала не то от облегчения, не то от жалости к Карлуше, который был такой славный. Она даже не спросила, почему он убил Колю, — мысли ее были далеко. Должно быть, не мог ни забыть, ни простить…

Кира выслушала капитана Астахова с чувством брезгливости и не задала ни одного вопроса. Сидела побледневшая, полная презрения, до боли сжав губы и сцепив пальцы. И страстно желала только одного — чтобы эта мерзкая история осталась далеко позади…

И с тех пор она каждый день ждала, что Роман придет или позвонит, и они объяснятся, но он все не приходил. Тогда она стала просиживать по несколько часов в парке, полная тоски и страха, что они больше никогда не встретятся.

Неделю назад уехал Игорек — забежал попрощаться, очень спешил, даже отказался от чая. Подарил свою картину — похожую на ту, с лиловыми ирисами, которая всегда ей нравилась. Подержал на руках племянника, что-то нашептывая ему на ухо. Кира с печалью поняла, что у вечного мальчика Игорька появилась, видимо, новая игрушка и новая жизненная идея, и она, Кира, ему больше не нужна. Куда он едет, он не смог объяснить толком — куда-то в глухую провинцию, где много колодцев и вещие животные, и нет ни электричества, ни телефона, так что позвонить ему вряд ли удастся. Добавил, что хочет сменить обстановку и отдышаться от города — цивилизация утомила его, и пообещал вскоре дать о себе знать. Как-нибудь.

— Знаешь, Кирюша, город не для всех, я всегда был здесь чужим, — сказал он, улыбаясь, глядя на нее своими сумасшедшими глазами. — И пришло время мне… уйти. Я всегда думал, что уйти — значит уйти совсем, но, оказывается, это не так! Здесь тоже есть мир! И я ухожу в этот другой мир… там много зелени, неба и воды. И сухих колодцев… сухие колодцы, представляешь? И в них бросают зерна пшеницы, мак и монетки! — Он счастливо рассмеялся.

Игорек всегда был не похож на других. Что значат его слова, Кира не поняла, но заподозрила, что здесь замешана женщина… как всегда в жизни — все перемены в судьбе мужчины связаны с женщиной. Как говорят опытные французы: ищите женщину. На вопрос, когда он вернется, Игорь, улыбаясь, лишь пожал плечами. Кира почувствовала себя одинокой и брошенной. Вчера пришло письмо из Германии из детской клиники — ей сообщили, что их с мальчиком ждут.

«Вот и все, — думала она. — Чем скорее мы уедем отсюда, тем лучше. Игорек уехал, и нас здесь ничего больше не держит». Она повторяла себе снова и снова, что нужно сниматься с места, пора, время торопит, но медлила и каждый день приходила в парк, убеждая себя, что в последний раз…

А Романа все не было.

И однажды Кира решилась. Она убедила себя, что просто обязана попрощаться — они уезжают надолго, кто знает, когда вернутся и вернутся ли. Все-таки они не чужие, не совсем чужие. Она взяла из стола мужа флешку с персональными данными сотрудников «Электроники», нашла страничку Романа Шевченко и долго с пылающими щеками рассматривала его фотографию. На снимке он был печальным и бесцветным, никаким. В жизни он другой, с добрыми глазами и приятным спокойным голосом. Он принес Володечке котенка, а она… истеричка! Он нес Володечку на руках, и сын, который боится чужих и не выносит, когда к нему прикасаются, не протестовал… Роман потерял жену, они вместе учились в школе… однолюб, значит… и теперь все время грустный, переживает. Их встреча на кладбище была как знак, их свели вместе… свел кто-то… Они сидели на низкой лавочке внутри оградки, и он расспрашивал про Севочку, а потом предложил отвезти ее в город… не настаивал, не спросил номер телефона, был такой деликатный…

Она вспоминала, как он принес им мороженое, как потом пришел с коробкой, и она подумала, что это торт, а там был рыжий котенок, и она даже испугалась, когда Роман положил ручку Володечки на спинку котенка… Как они шли вместе по улице, и он нес Володечку, и ей казалось, что все принимают их за семью… И впервые за много лет ей захотелось купить себе новое платье — белое или даже красное, и сбросить навсегда опостылевшее черное. Кира вспомнила, как косилась на витрины с манекенами… Как она могла подумать, что Роман убийца?

Ей приходит в голову, что протест ее там, в парке, был вызван обманом — он обманул ее, он знал, кто она! А вовсе не тем, что он убийца! Мысль эта так поразила и испугала Киру, что она замерла на долгую минуту… Потом махнула рукой — какая разница! Ведь не убийца же!

Она аккуратно переписала его адрес в блокнот, пытаясь представить себе, где находится улица Стрелецкая…

…Кира медленно ехала по пустой улочке, рассматривая номера домов. Здание, где жил Роман Шевченко, было старое, трехэтажное, довоенной еще постройки, какое-то приплюснутое. Она запарковала машину на другой стороне улицы, достала из салона Володечку. Вошла в темный гулкий подъезд и стала подниматься по лестнице. У квартиры номер шесть остановилась передохнуть. Оперлась плечом о стену и задумалась. И вдруг почувствовала, что если сию минуту не позвонит, то не позвонит никогда! Она ткнула пальцем в звонок. В ответ звякнуло едва слышно. Кира стояла с мальчиком, взволнованная, неуверенная, готовая повернуться и сбежать. Она услышала шаги — бежать было поздно. Щелкнул замок, и дверь открылась. Роман молча стоял на пороге с рубашкой в руке — видимо, гладил, — на лице его промелькнула растерянность. Кира, не сводя с него взгляда, шагнула вперед, и он посторонился, пропуская ее. Кашлянул от неловкости, протянул руки, взял у нее мальчика…

— Ты классно придумал, Ши-Бон, — произнес Алик, когда они сидели у костра на дачном участке адвоката на Магистерском озере.

Дачный участок — громко сказано! Косячок суши, заросший травой, куда нога человека ступает крайне редко. А дом, известный под кличкой хижины дяди Алика или избушки Бабы-яги, никогда не закрывается — входи и живи на здоровье, добрый человек! Если повезет — поймаешь рыбу! Шибаев был занят ухой — помешивал, пробовал, досаливал. Одуряющий запах лаврового листа, смешанный с запахом влажной травы и чуть болотца, витал над озером. Закат полыхал малиной, а небо над головой уже наливалось пронзительной ночной синевой. Алик резал хлеб и расставлял тарелки. И говорил без продыху — рот не закрывался. Шибаев хмурил брови и молча внимал.

— В городе сейчас жара, воняет асфальтом, придурок Колька пришел пьяный и гоняет свою половину… — нагнетал Алик. — Знаешь, я думаю, будущее за деревней. Мы можем переселиться сюда до конца лета. — Он махнул рукой на хижину. — Представляешь, Ши-Бон, ни тэвэ, ни политики, ни Интернета. Только мобильник. Телефон придется оставить, мало ли… клиенты, то-се. И никаких продуктов из города, кроме хлеба. За домом есть грядка, я видел там лук и какую-то зелень, одичала, правда, зато экологически выдержана. Утречком, часиков в пять, можно посидеть с удочкой. Эх, рыбка, ушица, костерок! Загорим, купаться будем, разговаривать у костра… Эх!

Шибаев слушал, сосредоточенно помешивая ложкой в казанке. Он даже не стал напоминать адвокату, что рыбы в озере то ли мало, то ли вовсе нет, и купить карпиков пришлось в деревне по дороге — не хотел портить ему кайф. Шпана и Макс сидели тут же, щурились на огонь. Тишина стояла удивительная — ни шелеста, ни ветерка, только стрекот цикад. Иногда плескала в озере сонная рыба или выдавала утробное «квахх, квахх!» влюбленная лягушка да шуршала в траве какая-то полуночная живность. Незаметно выкатилась на небосвод яркая луна — стало светло и благостно, как в храме, и вспыхнули воды озера…

— Красота! — выкрикивал Алик. — Ну почему мы так вцепились в этот город? А ведь все просто! Как у классика: «Жить на горной вершине, писать простые сонеты и брать у людей из дола хлеб, вино и котлеты!»

— Это кто? — Шибаев наконец оторвался от ухи.

— Саша Черный! Мечтатель и юморист из Одессы. И о любви тоже писал. Вот, послушай. «Любовь должна быть счастливой — это право любви, — продекламировал он нараспев. — Любовь должна быть красивой — это мудрость любви…» — Алик запнулся. — Забыл, как дальше. Надо же, а ведь знал всего Сашу наизусть, старею, видать… Что-то в том смысле, что не бывает такой любви, в смысле счастливой.

— Значит, не бывает счастливой? — спросил рассеянно Шибаев.

— Не бывает, Ши-Бон, любовь всегда трагична. Любой мужик с жизненным опытом знает, что любовь плохо кончается. Возьми меня, например…

Шибаев хмыкнул.

— И все, что мы можем, — это быть упорными и искать! Не сдаваться. Вот ты скис из-за этой… как ее? Ильинской! Значит, она не твой человек. Забудь. Знаю я таких — это же солдат в юбке. Полевой командир! Террористка! Ты ей слово — она в ответ десять. У тебя уже была такая — твоя бывшая, Вера. Ужас! — воскликнул эмоциональный адвокат. — И самое главное — снова и снова на те же грабли! Понимаешь, Ши-Бон, мы все время наступаем на одни и те же грабли, вот в чем сермяга! И каждый раз…

— Сходи за горючим, — перебил его Шибаев. — Помнишь, где?

— Помню! — Алик вскочил и побежал на берег за бутылкой водки, которая охлаждалась в родниковых водах Магистерского озера.

Дымящаяся уха, зелень, хлеб, полные стаканы! Родная компания. Костер и сонное озеро. И луна…

— Нет, Ши-Бон, ты только посмотри, какая сумасшедшая луна! Это же… не знаю! Просто нет слов! — выкликал восторженно Алик. — И роскошь общения. Что еще нужно человеку для счастья? Обыкновенному, нормальному, вменяемому человеку без особых амбиций? Ни-че-го! Все тут, под луной. За нас! — Алик поднял стакан.

Шибаев кивнул — принимается. Они выпили.

— Хорошо сидим! — сказал Алик, который был не в состоянии молчать ни минуты. — Тишина… Ты только послушай, Ши-Бон, какая фантастическая тишина! Космическая! Ой, звезда упала! А давай досидим до рассвета! Я никогда в жизни не встречал рассвет у костра…

И вдруг они услышали звук автомобильного мотора — посреди ночной тишины он был как гром небесный. Они переглянулись. Машина, видимо, застряла на грунтовой дороге. Мотор натужно ревел и стрелял выхлопами. Свет фар метался за кустами. Макс тявкнул и помчался к дороге.

— Тише! — прошипел Алик. — Вдруг это бандиты!

— Боишься, что ограбят? — проворчал Шибаев, поднимаясь. — Возьми топор.

Они осторожно раздвинули кусты и увидели машину, застрявшую в гигантской выбоине посреди дороги. Из чего Шибаев заключил, что пришельцы чужаки — свои знали об этой воронке и объезжали ее по лугу. Свет фар метался по верхушкам кустов. Макс истерически лаял, припав на передние лапы.

Они вышли из кустов.

— Жанночка, бандюки! — взвизгнула Ирочка. — С топором!

Ильинская открыла дверцу. Шибаев отступил, не веря своим глазам.

— Саша! — закричала она. — Это мы! Не стреляйте! — И выскочила из автомобиля…

Романы «Магия имени» и «Голос ангельских труб».

«Американская» командировка Шибаева описана в романе «Голос ангельских труб».

NYPD — New York Police Department (англ.) — Полицейский департамент Нью-Йорка.

Омар Хайям. Рубаи. В оригинале: «…и мрак твоих распущенных волос…»

Амок — неистовая, слепая, немотивированная агрессия с человеческими жертвами или без них.

В переводе с латинского — чистая доска. Впервые употребил Аристотель, сделал популярным выражение Локк. В переносном смысле — чистое сознание ребенка.