Мы сидим с Костей на борту полузатонувшего суденышка и ловим ершей. Суденышко затонуло шагах в двадцати от берега, и мы добирались до него по горло в студеной, уже осенней воде. Представляете, как не хотелось нам окунаться? На какие только жертвы не пойдет настоящий рыбак, чтобы найти «клёвое» место!..

Мы сидим спиной к берегу. На берегу стоят обгоревшие окраинные дома Петрокрепости — бывшего Шлиссельбурга. А перед нами, на острове, возвышаются старинные красные стены самой Шлиссельбургской крепости. Длинные стебли иван-чая растут в их расщелинах.

И крепость и остров так отчетливо отражаются в Неве, будто опрокинуты в воду, а вода в этот вечерний час приобрела чудесный янтарный оттенок, она почти неподвижна и только у самого берега темнеет и чуть слышно плещется.

Моему приятелю двенадцать лет. Я старше его на два десятилетия. Кто знает арифметику — легко установит мой возраст. А если у вас в классе уже проходят алгебру, вы можете составить и решить уравнение с одним неизвестным.

Несмотря на разницу в возрасте, мы с Костей большие друзья. У нас общая страсть — мы рыболовы. А в этом деле возраст, как известно, не имеет никакого значения. Кроме того, я — рассказчик, а Костя — слушатель. Мы не можем существовать один без другого.

Когда мы впервые познакомились, а это произошло сегодня утром, Костя поделился со мной крючками, а я с ним — воспоминаниями о том, как встретились на этом берегу два фронта — Ленинградский и Волховский. Тут же мы выяснили, что нам обоим предстоит прожить в Петрокрепости ровно неделю. Первого сентября у Кости кончаются каникулы, а у меня — отпуск. Он возвращается в школу, а я — в часть.

— Нет здесь дома, камня или дерева, с которым не было бы связано у меня какого-нибудь воспоминания, — говорю я Косте.

И он ловит меня на слове…

— Дядя Сережа, а слабо вам рассказать, что это за баркас, на котором мы с вами сидим?

— Я не знаю, что значит «слабо». Когда я был школьником, у нас не проходили этого слова.

— Простите, я просто хотел сказать — не знаете ли вы, что это за баркас?

Я разглядываю затонувшую посудину. Из воды торчит только нос. На нем мы и сидим. Он закопчен, исцарапан осколками, прошит пулеметной очередью. Я перегибаюсь и, склонившись над самой водой, разбираю две, уже размытые буквы: «КИ…» В воде можно прочесть и третью. Это «Р». Остальных уже не разобрать, они глубоко под водой. Однако с меня достаточно и этого.

— Это не баркас, а буксир, — говорю я Косте. — Даже при самом добром к нему отношении, его не назовешь «Пенителем моря». Это скорее был «Коптитель реки». Его собратья до сих пор тянут по Неве плоты и баржи. Скромные, незаметные труженики, — они не имеют права претендовать даже на то, чтобы Троицкий мост, заслышав среди ночи их сиплые гудки, поднялся и встал перед ними по стойке «смирно»…

Впрочем, у нас умеют ценить всякий честный и самоотверженный труд. Недаром нарекли эти буксиры именами лучших людей страны. И они с честью носят славные имена. В этом ты убедишься, когда выслушаешь мой рассказ до конца…

В первую же военную осень немцам удалось овладеть городом Шлиссельбургом. Захватив Шлиссельбург, они как бы повесили на кольцо блокады прочный железный замок. Но кому нужен замок без ключа?..

А ключ оставался в наших руках. Это была крепость. Немцы сидели в Шлиссельбурге, на левом берегу Невы, а в крепости, на острове, засел наш маленький гарнизон, прикрывая собою правый берег.

Что делается в крепости — немцам не было видно из-за высоких крепостных стен. А что делалось у немцев в Шлиссельбурге, отлично видели с этих самых стен наши артиллеристы, пулеметчики и снайперы. А уж если они что-нибудь видели, будь то вражеский дзот, или командный пункт, или взвод солдат, или даже какой-нибудь зазевавшийся фриц-одиночка, — то они не смотрели на это «невооруженным глазом»…

Немцы решили во что бы то ни стало овладеть крепостью. И Для начала отрезать ее от правого берега, оборвать ее связь с Большой землей. А нужно тебе знать, что если для Ленинграда в те времена Большой землей была вся страна, то для гарнизона крепости Большой землей был правый берег Невы. И если бы немцам удалось отрезать крепость от правого берега, они заблокировали бы ее дважды: вместе со всем Ленинградом и, кроме того, еще отдельно.

Они рассудили, что не может гарнизон существовать без связи с берегом. Нужно же получать людям продовольствие, боеприпасы. Нужно переправлять на берег раненых. И в самом деле, все это было необходимо.

Связь между нашим берегом и крепостью поддерживали речные буксиры. Ходили они к острову ночью, потому что днем немцы расстреляли бы их, как на ученье: расстояние между берегами — сам видишь — не такое уж большое.

Ходили они, стало быть, ночью. А ночи были темные, осенние, и довольно тихие. По ночам немцы тогда почти не вели огня. Редко-редко даст немецкий пулеметчик очередь трассирующими пулями, пустит ракетчик ракету, — и опять кругом темно и тихо…

Но однажды, едва стемнело, глядим — загорелся на окраине Шлиссельбурга дом. И сразу же загрохотали немецкие пушки, засвистели снаряды, и один из них поджег деревянный домик на нашем берегу. Бросились мы его тушить, но не тут-то было: не позволяют немцы тушить пожар, бьют по горящему домику из пулеметов…

И вот горят на обоих берегах два деревянных дома, полыхают до утра, как два громадных факела, и освещают Неву с берега на берег.

В эту ночь один из буксиров должен был совершить очередной рейс к острову, но командир нашей части рейс отменил. И правильно сделал: потеряли бы и людей и буксир.

Сперва мы думали, что два ночных пожара — несчастная случайность. Но когда на другую ночь вновь загорелся какой-то дом на окраине Шлиссельбурга, вновь заработала немецкая батарея, и снова зажигательный снаряд поджег избу в нашем прибрежном поселке, — нам стало ясно, что немцы умышленно не подпускают нас к крепости. И снова запретил наш командир ходить в эту ночь буксирам. Уже двое суток крепость не имеет с нами никакой связи, кроме как по радио. А боеприпасов у гарнизона мало, да и продовольствие на исходе.

И вот тогда приходит к нашему командиру капитан одного из буксиров, человек уже не молодой и совершенно штатский. И хотя он штатский, но прикладывает руку к своей «капитанке» и просит его выслушать.

— Немцы, — говорит он, — не пускали нас к острову днем. Теперь они не пускают нас и ночью. А вот на раннем рассвете, когда солнце еще не взошло и над Невой стоит густой туман, я могу свободно обернуться туда и обратно.

— Верно, — сказал наш командир. — Вот что значит окончить Мореходное училище!..

И все мы с уважением посмотрели на этого штатского товарища. Ты наверно уже догадался, что это был капитан «Кирова».

Получил он разрешение на рейс, помогли мы команде погрузить на буксир все необходимое, и на рассвете, когда туман над рекой похож на парное молоко, «Киров» действительно успел сходить к острову, разгрузиться и вернуться назад.

И опять прошел день и наступила ночь. И опять заполыхали на обоих берегах два пожара. Но нас это уже не беспокоило. На рассвете буксиры сделали свое дело.

Так прошла неделя и другая, а потом забрезжил тот самый рассвет, когда «Киров» должен был в крепость доставить хлеб.

Развел он пары, и пожелали мы капитану счастливого плаванья. Тут и плаванья-то всего двести метров, но пройти их было не легко. Пожалуй, потрудней, чем в мирное время совершить кругосветное путешествие!

И вот буксир отвалил от нашего берега и взял курс на крепость. И не доходя до острова метров пятидесяти, прочно сел на мель. Что ж поделать! Туман был такой, что даже опытный капитан сбился с курса.

Нам в тумане его уже не видно. Мы только слышим, как капитан командует: «Полный вперед!», «Полный назад!» и произносит разные другие слова, которые в словарях не встречаются. И слыша эти слова, мы понимаем, что случилось неладное. И вскоре догадываемся, что буксир сидит на мели.

А дело совсем к рассвету. Уже на востоке небо розовеет, и туман начинает колыхаться и понемножку рассеиваться. Скверная история!.. Пройдет еще минут двадцать-тридцать, и увидят немцы буксир. Увидят и потопят. А он сидит на мели и, как говорится, ни тпру, ни ну.

И тогда мы слышим, как из крепости кричат капитану в рупор, чтобы ссаживал он свою команду с буксира в шлюпку и быстро подгребал к острову, потому что надо спасать людей.

Капитан, наконец, так и решает сделать. Перебирается он со своей командой в пять человек с буксира в крепость и ждет — что же будет дальше.

Туман тает, солнце восходит, и видят немцы перед собой наш буксир. Стоит он посреди реки под парами, носом на Шлиссельбург…

До сих пор интересно мне знать, что подумали о нем немцы? Может, подумали, что это какой-то отчаянный десант идет на них с нашего берега? Как бы то ни было, немедленно открыли они по «Кирову» огонь из всех своих пулеметов. Пулеметы трещат, буксир пыхтит, а капитан из крепости смотрит на него и чуть не плачет. Жалко ему свой буксир.

А буксир постоял-постоял под огнем да и загорелся. Подожгли его немцы. Горит он горит, выгорает изнутри, становится легче, сам снимается с мели и вдруг начинает двигаться!.. И полным ходом, один, без команды, идет прямо на Шлиссельбург, в атаку на немцев!

Ты себе представить не можешь, что тут началось! Немцы окончательно убедились, что это высаживается десант.

Заговорила немецкая артиллерия, наша стала ей отвечать, буксир сам горит, но сквозь заградительный огонь идет на Шлиссельбург; вокруг него снаряды воду фонтанят, дым, пальба, настоящее морское сражение, а капитан глядит из крепости на эту баталию, глаза у него блестят, и он сквозь зубы подбадривает свой буксир, как живого человека: «Давай, давай, голубчик!.. Помирать, так с музыкой!..»

Наши артиллерийские наблюдатели, что сидели в крепости, припали к своим перископам и заносят на карты систему немецких огневых точек, расположенных вдоль берега, потому что все они ведут огонь по буксиру, все себя обнаружили!

А буксир подошел к немцам, повернулся носом по течению и тихонько пошел себе вдоль берега. И пройдя еще немного, опять сел на мель и тут уж окончательно затонул. Честь ему и слава!..

Костя как-то по-новому разглядывает суденышко. Потом он говорит:

— Дядя Сережа, а знаете, что самое интересное в вашем рассказе? Самое интересное, что этот буксир даже без команды сделал свое дело!

— Это, конечно, интересно, — соглашаюсь я с Костей. — И если бы я был писателем, а не просто военным, я, наверно, на этом и закончил бы свой рассказ.

— А разве было что-нибудь еще?

— Было… Было вот что: когда буксир уже горел, когда вокруг него рвались снаряды, один матрос из его команды, по фамилии Филатов, дважды на шлюпке подходил к нему от острова, взбирался на горящее судно, под огнем сгружал в шлюпку хлеб и отвозил его в крепость. Мне кажется, что с таким концом рассказ тоже не теряет интереса. Тем более, что так было на самом деле…

И Костя со мной согласился.

Как было условлено, я зашел за Костей еще затемно и, боясь разбудить Костину маму, тихонько постучал в третье окно слева.

Под этим окном на раскладушке спал мой приятель.

Спал он чутко, потому что сразу же прижалось к запотевшему стеклу его встревоженное лицо. Вихры стояли торчком, а нос, приплюснутый стеклом, напоминал поросячий пятачок…

Потом в комнате загорелся свет, через минуту опять погас, а вскоре Костя уже стоял на крыльце, поеживаясь и переступая босыми ногами.

— Пошли? — спросил он заспанным, зябким голосом.

— Пошли!

И мы зашагали с ним по спящему городку. Костя нес ведро, а я — бредень.

Был тот неопределенный час, когда ночь — еще ночь, и звезды еще мерцают, но по легкому холодному ветерку, по плеску речных волн, по хлопанью петушиных крыльев и коровьему чавканью в бревенчатом хлеве уже угадывается приближающийся рассвет.

Сырая тропинка вывела нас к берегу, и мы пошли вдоль Невы, вниз по течению. То и дело приходилось нам перепрыгивать через глубокие расщелины старых траншей, огибать воронки, наполненные маслянистой водой, а один раз Костя все-таки растянулся… Он шлепнулся, казалось бы, на совершенно гладком месте.

— МЗП! — сказал я Косте.

— Что?

— МЗП. «Мало-заметное-препятствие». По-другому это называется «Спираль Бруно».

И я поднял с травы и показал Косте маленький моток тонкой проволочки, в котором запутались его ноги.

— Это свинство — разбрасывать такие штуки! — проворчал Костя, потирая ушибленное колено.

— В мирное время они, конечно, ни к чему. А вот на войне эти спиральки себя оправдали. Однажды целая рота немцев кувыркалась на поляне перед нашими траншеями, и все из-за этих коварных штучек. В траве их не видно. Вытащит немец ногу из такого моточка, ступит шаг и опять — носом в землю! Пока одну ногу освобождал, другая уже запуталась.

Мы идем дальше. Костя внимательно смотрит себе под ноги.

— Дядя Сережа, вам тяжело? Дайте я понесу бредень.

— Или вот бредень, — что такое бредень? Простая веревочная сетка. А ведь и она была у нас на вооружении. Люди уже и танк-амфибию изобрели, и «катюшу» в ход пустили, а в то же время древнейшие виды оружия остаются в силе: и сабля у кавалериста, и нож у разведчика, и приклад винтовки у пехотинца… Что такое приклад? Ведь это же просто-напросто дубина…

— Это верно, — соглашается Костя, — только бредень никогда не был оружием.

— Ты так думаешь? А известно ли тебе, что во времена Римской империи, когда в цирках боролись гладиаторы…

— Ой, дядя Сережа, я об этом читал, только сейчас позабыл!.. Один гладиатор идет с мечом, а другой на него с сеткой. Накинет сетку, потянет, — противник и барахтается, как щука в бредне!..

— Так вот знай, что сетка до сих пор не потеряла на войне своего значения. Во-первых, есть маскировочные сетки. Во-вторых, есть сети воздушного заграждения, в-третьих…

— В-третьих — я знаю! Это если перегородить металлической сеткой вход в стоянку кораблей. Тогда подводная лодка врага не сможет туда проникнуть!

— Тоже правильно, только я не об этом хотел сказать. Я хотел сказать, что, в-третьих, простая веревочная сеть послужила нам однажды почти как римским гладиаторам: мы поймали в нее фрица!

— В рукопашном бою?

— Ну, нет, не те времена. Нынче на врага с сеткой не пойдешь, пуля в сетке не запутается… А это случилось вот как. Мы держали оборону вдоль речки Тосно. Она впадает в Неву недалеко от Ленинграда. Мы были на этом берегу Тосно, а немцы — на том. И только маленький участок на том берегу тоже был в наших руках. Его оборонял батальон капитана Грачева. А для того, чтобы немцы не спустили в Неву какую-нибудь пакость, вроде плавучей мины, мы перегородили речку Тосно веревочной сеткой. И время от времени действительно вылавливали этой сеткой немецкие «гостинцы». А однажды вытащили даже утопшего обер-лейтенанта. Совсем по Пушкину: «Тятя, тятя, наши сети притащили мертвеца!..» Но я тебе расскажу не про утопшего немца, а про живого…

Обходил я ночью посты, спустился к берегу, мне часовой и докладывает:

— Товарищ майор, не иначе, как сом сетку бодает!

И верно: колья, на которых натянута сеть, гнутся, чуть из земли не выскакивают…

Вызвал я двух своих разведчиков и приказал им войти в воду и обследовать сеть. Разделись они догола, взяли автоматы и полезли в воду. И только они ступили в воду, как в сотне шагов от этого места, вверх по течению, слышим — началась сильная перестрелка… А тут все спокойно, если не считать, что колья из земли уже вылетели и мы со связным держим сеть руками. А она натянулась и все норовит стащить нас в воду…

А потом сеть в наших руках обвисает, и возвращаются мои разведчики. Вылезают они из воды, как русалки, но ведут не царевича, а мокрого перепуганного фрица!..

Откуда же он взялся?.. Оказывается, немцы в эту ночь переправлялись через Тосно, чтобы прощупать нашу оборону. Этот фриц шел через речку последним, в темноте пошел не напрямик, а чуть наискосок, отбился от своих и наткнулся на сетку… МЗП!.. Он не разобрал, что это сетка, и решил, что это густые водоросли, сквозь которые нужно продраться. Вот он и продирался, пока не очутился на глубоком месте и не окунулся с головой. Тут он разобрал, что это — сеть, но бросить ее уже не мог, потому что плавать не умел. Уцепился и держался за нее, пока его не сняли мои разведчики…

— Ловко! — говорит Костя. — Действительно, МЗП!.. Если уж человека можно в сетку поймать, то что говорить о рыбе?.. Жаль, что мы только одно ведерко захватили, надо было бы еще и бидончик взять с собой для улова. Верно, дядя Сережа?..

Мы раздеваемся и лезем в воду… Бррр… Холодно!.. Костя тянет бредень вдоль самого берега, где помельче. Я, разумеется, значительно выше его ростом, залезаю поглубже.

Мы делаем четыре захода. Зубы у нас стучат, кожа посинела. В мотне бредня, кроме скользких водорослей, не обнаруживаем ни-че-го!..

— А рыба не такая уж г-г-г-глупая, — заявляет продрогший Костя, — поумнее фр-фр-фр-фрица!..

На пятый заход бредень натягивается, начинает пружинить.

— Есть! — кричит Костя. — Дядя Сережа, заходите, заходите к берегу!..

Он вылезает из воды первым и раньше меня подбегает к мотне.

— МЗП! ОТК! — кричит он мне.

— Что? Что такое?

— Мало-заметное-препятствие! Очень-тяжелая-коряга!..

Наконец-то мы с Костей раздобыли лодку!..

Ее дал нам напрокат местный рыбак — Борис Петрович Кукушкин.

Дал после долгих переговоров и уговоров, и то на один только день.

Советы, которыми сопровождал Борис Петрович передачу нам пары самодельных весел, пары уключин, ржавого ведра для вычерпывания воды и увесистого булыжника, заменяющего якорь, были оскорбительны, потому что он считал наше увлечение пустой ребячьей забавой.

Он даже счел нужным предупредить нас, что сидящий на веслах должен сидеть спиной к носу лодки, собственным носом — к корме…

Получив это предупреждение, мы окончательно поняли, что Борис Петрович не ставит нас ни во что. Костя сопел и чуть было не испортил дела, собираясь пуститься в пререкания с Кукушкиным, но я вовремя успел ему подмигнуть, и все обошлось благополучно. Самолюбие пришлось, как говорится, спрятать в карман.

И вот мы выгребаем на середину реки и держим курс на железнодорожный мост. На веслах сидит Костя. Штаны его закатаны выше колен, кепка лихо сбита на затылок, он гребет, стараясь не шлепать веслами, и чем больше старается, тем звучнее шмякают весла о воду. Если бы не макинтош, на мне давно бы уже не было сухой нитки.

Мы намерены закинуть удочки под мостом. Костя утверждает, что в тени моста рыба клюет охотнее, чем где-нибудь в другом месте. Не знаю — с чего это он взял.

Мы проплываем мимо затонувшего буксира, мимо щербатых крепостных стен, которым немецкие снаряды и мины причинили вреда не больше, чем если бы немцы швырялись в них грецкими орехами, и приближаемся к черным фермам моста, словно тонкой кисточкой вписанного в сиреневое утреннее небо.

Под мостом мы становимся на якорь, вернее — на камень, распутываем лески и лезем в погнутую консервную банку за наживкой. Банка до половины наполнена теплой сырой землей, и из этой земли мы привередливо выбираем двух наиболее, с нашей точки зрения, привлекательных червей. Они среднего размера, багрово-красные, а утолщенные их концы шевелятся, отливая золотом и всеми цветами радуги.

Костя говорит, что будь он лещом, он на других червей и не посмотрел бы!..

Но едва мы закидываем удочки, как выясняется одно неприятное обстоятельство… Каждому известно, что рыба не любит шума, а тут внезапно послышался даже не шум, а невероятный грохот. Он шел откуда-то издалека и, наконец, разразился над нашей головой с такой силой, что нам пришлось, бросив удочки, зажать уши руками.

Над Невой громыхал бесконечный товарный состав. Шатуны паровоза ходили, как громадные железные локти, дробно тараторили вагоны, фермы моста гудели, словно струны исполинского контрабаса.

Мы молча снялись с якоря, вернее — с камня, Костя виновато сел на корму, а я — на весла, и мы покинули злополучное место. Когда мы выбрались из-под моста, товарный состав был уже далеко, и теперь казалось, что он уже не мчится, а медленно ползет по голой приневской равнине.

И тут я подумал, что сегодня Костя услышит занятный рассказ.

— Рассказать тебе, Костя, про Бориса Петровича? — спросил я как можно равнодушнее.

— Про Кукушкина? И слышать о нем не хочу!

— Нет, не про Кукушкина. Борис Петровичей много и без Кукушкина. В одной телефонной книге, наверно, тысяч десять Борис Петровичей!

— А этот Борис Петрович воевал?

— Еще как!

— Он был в вашем батальоне?

— Нет. Он воевал самостоятельно. Он один стоил целого батальона! Однажды, впрочем, он сильно помог нам своим огнем…

— Ага, значит он был снайпером!

— Как тебе сказать… Стрелял он метко… Но снайпер стреляет из снайперской винтовки, а Борис Петрович богатырского был сложения, — он по немцам лупил сразу из нескольких пушек.

— Дядя Сережа, я не маленький, чтобы мне такие байки рассказывать. Я еще понимаю — из пушки, значит он был артиллеристом, а вы говорите — из пушек!..

— Представь себе, он действительно бил из пушек. Брал штук шесть пушек, да еще пару зениток прихватывал, да и пулеметы всегда были при нем. Более легкого оружия он не признавал.

— Это уж сказки какие-то… Кто же он был по званию?

— Я и сам не знаю. Ясно только, что ходил он в больших чинах. И знаки различия носил особенные. Вместо погон, носил он на груди одну большую звезду, вроде маршальской. И боевые задания получал не от кого-нибудь, а прямо из штаба фронта. Позвонят ему из штаба фронта по военному проводу и говорят: «Борис Петрович? Слушай-ка, Борис Петрович, сходи, милый, в Колпино, дай огоньку по Красному Бору, там немецкая батарея что-то расшалилась, город обстреливает…»

Борис Петрович отвечает: «Есть, товарищ начальник!» — и идет в Колпино. Причем идет он не по траншеям, а прет по чистому полю, напрямик! И всегда по одной и той же дороге… Немцы как увидят его, бьют по нему изо всех стволов, а ему все нипочем. Подойдет на нужную дистанцию и залпами по заданному квадрату как дунет! как дунет! как дунет!.. И — обратно. Приходит обратно и по телефону докладывает: «Ваше задание выполнено, товарищ начальник!» А начальник в трубку: «Спасибо, Борис Петрович! Я и сам вижу, что выполнено. Артиллерийский обстрел города прекратился. Благодарю за службу!» — «Служу Советскому Союзу!» — отвечает Борис Петрович, как положено по уставу, и ждет следующего задания… Вот как он воевал!

— Он, что же, был тяжеловес? Вроде Григория Новака?

— Пожалуй, даже посильнее Новака!.. А хитер был, а умен!.. Однажды налетел на него немецкий бомбардировщик и давай его бомбить. А Борис Петрович пробежит шагов триста вперед, остановится, подождет, пока бомба позади разорвется, и — во весь дух — назад! Немец снова заход делает, идет на него в пике, а он опять как рванется вперед, и опять немецкие бомбы падают позади… Больше часа так бегал, бегал, а потом изловчился, да и стеганул по «юнкерсу» из всех своих зениток. «Юнкерс», как летчики говорят, тут и «гробанулся»!..

А когда прорывали мы блокаду, Борис Петрович одним из первых подошел к этому мосту, — он тогда взорван был, — и через Неву забросал немцев снарядами. А как только отогнали немцев от берега и построили новый временный мост, Борис Петрович по этому мосту самым первым прошел, никому этой чести не уступил!

— А где же он сейчас?

Я не стал отвечать на этот вопрос. Я Только тихонько запел:

Потому что «Борисом Петровичем» называли у нас на фронте наш Ленинградский бронепоезд.

Меня могут упрекнуть в том, что, подробно рассказывая о поисках лодки, о наживке, о сборах и приготовлениях к рыбной ловле, я умалчиваю о самом главном: о ее результатах…

На это есть две причины.

Во-первых, откуда вы взяли, что самое главное в рыбной ловле — ее результат? Я с этим не согласен!.. По-моему, самое главное как раз приготовления. Что может быть приятнее — с вечера уговориться с приятелем о завтрашнем дне, подобрать крючки, накопать червей и, наконец, на рассвете выйти к реке и закинуть удочки, в надежде на удачу?..

Вторая причина, заставлявшая меня до сих пор умалчивать о результатах, не менее важна, чем первая. Она заключается в том, что понедельник, вторник и среда принесли нам с Костей по десятку ершей на брата. Вот и весь результат, если не считать пяти крупных рыбин, сорвавшихся, по уверениям Кости, с его крючка.

Не скрою, что мы без особого удовольствия возвращались домой, особенно, когда приходилось шагать мимо избушки Бориса Петровича Кукушкина. Он, как назло, всегда в этот час сидел на крыльце, посасывая трубочку и бросая на нас иронические взгляды.

Однажды он даже вынул трубку изо рта и довольно приятным голосом пропел:

Костя остановился и в упор поглядел на Бориса Петровича, но тот с невинным видом уже снова пускал кольца махорочного дыма.

Вот почему я с такой охотой рассказываю о пятнице. В пятницу мы закинули удочки с мостков, и ровно через три минуты Костина леска натянулась и заходила из стороны в сторону.

Костя побледнел и рванул удилище вверх. Оно согнулось и затрещало. Костя потянул удилище еще раз, а оно вдруг потянуло Костю! Он стоял на самом краю мостков, издал жалобный вопль и, не выпуская удилища из рук, полетел вниз.

Война научила меня действовать с той же быстротой, с какой разворачиваются события. Именно поэтому мне удалось поймать Костю за босую ногу, мелькнувшую перед моими глазами. Я поймал его буквально на лету, между мостками и рекой. К чести своего друга должен сказать, что, кроме вопля при первом толчке, он не издал больше ни звука, и даже в полете не выпустил из рук удилища… Это был настоящий рыбак!

Я втащил его на мостки и крепко ухватил за ногу, а он начал осторожно выбирать леску из воды. Он то тянул ее, то снова понемножку отпускал, а леска то натягивалась и резала воду, как ножом, то вяло болталась над ее поверхностью.

Не выпуская из левой руки Костину ногу, я правой нащупал сачок. И вот под самыми мостками мелькнуло в воде темное узкое тело, потом оно изогнулось, выскочило из воды и, сверкнув, как сабля, снова шлепнулось в воду…

— Щука! — прошептал Костя.

— Форель! — поправил я Костю, подводя сачок под его леску.

Это была не щука и не форель. Это была лососка! Она оказалась не такой уж большой, килограмма на полтора весом, и прямо удивительно, откуда в ней была такая сила!..

Что бы сделал на нашем месте Борис Петрович Кукушкин? Борис Петрович снял бы рыбу с крючка, бросил в ведерко, наживил бы крючок заново и опять закинул бы удочку. Мы поступили иначе. Мы с полчаса обсуждали происшествие и переживали нашу удачу. Мы измеряли лососку в длину и в ширину, прикидывали ее на руке, бросали в ведро и вынимали снова. Мы не захотели испытывать судьбу, смотали удочки и вылезли на берег. Тут мы долго решали — как поступить дальше? У нас был уговор, что первую же настоящую рыбину мы изжарим на берегу, по известному нам способу. Но, с другой стороны, очень уж хотелось пройти с ней мимо избушки Бориса Петровича. Пройти медленно, вразвалочку, не обращая внимания ни на лососку, ни на Кукушкина и разговаривая о чем-нибудь постороннем…

В конце концов, мы решили совместить и то и другое. Сначала мы изжарим рыбу, но есть на берегу не будем, а понесем в зажаренном виде домой.

Костя натаскал хворосту, а я выпотрошил рыбу и ножом выкопал в земле неглубокую ямку. Потом мы обмазали лососку глиной, так что она стала похожа на глиняную вазу, и положили в эту ямку. Ямку засыпали землей, а сверху развели костер. Рыба, приготовленная по такому способу, жарится в собственном соку, — не пропадает ни одна капля ее драгоценного жира.

Костер весело трещит, мы то и дело подбрасываем в него сухие хворостинки, я сижу на пне, а Костя на каком-то бугорке.

Вдруг он начинает ерзать, потом вскакивает и, приплясывая, стряхивает с себя что-то невидимое. При этом он ойкает и повизгивает. Я с интересом слежу за телодвижениями своего друга.

— Что с тобой, Костя?

— Муравьи!.. Надо же мне было сесть прямо на муравейник!.. Не нашел другого места!..

— Я тоже был однажды в подобном положении. Это случилось зимой сорок второго года…

— Ну, зимой-то не страшно сесть на муравейник, зимой он под снегом.

— Я сел не на муравейник. Я устроился отдыхать в другом месте, еще менее подходящем для отдыха. Шел я ночью в батальон капитана Грачева, и всю дорогу связной, присланный из батальона, мне внушал:

— Товарищ майор, идите ровненько, не торопясь, все будет в порядке. Нам еще километра три берегом идти, а потом спустимся на невский лед и километра два пройдем по льду. Дорога спокойная. А вот как подойдем к речке Тосно, там нужно будет перемахнуть на тот берег во весь дух, потому что место открытое и немец бьет по нему сразу с двух сторон. Так что вы приберегите силы, чтобы через Тосно как на крыльях перелететь!

Хорошо. Идем мы берегом, в небе ракеты висят, а в лицо нам метет поземка. Сугробы кругом навалило такие, что ноги по колени проваливаются в снег. Два раза я валенок в сугробе оставлял. Надет на мне был полушубок, шагать в нем жарко. Метров пятьсот прошли, а я уже совсем запарился. Ты учти, что это зима сорок второго года и Ленинградский фронт. Я уже порядком отощал на голодном пайке, у меня от ходьбы одышка, а связной — парень молодой и на наш фронт попал недавно. Он еще в полной силе и шагает, как скороход.

Короче говоря, когда спустились мы на лед, от меня уже пар валит и я воздух глотаю, как рыба на берегу. Чувствую, что силы на исходе. А связной — знай себе шагает. Прошли мы еще с километр, темень страшная, снег мокрый, на валенки налипает глыбами. И вижу я, что нужно мне отдохнуть, иначе свалюсь и не встану. А самолюбие не позволяет окликнуть связного. Подумает, чего доброго, — «вот еще хлюпик на мою голову!..»

И тут возникает передо мной свая. Торчит она из-подо льда и как будто приглашает: «присядь, прислонись, переведи дух…»

Так я и сделал. Думаю, минутку одну посижу, а там догоню своего связного. А связной не видит, что я присел, он ведь впереди идет. И вот я уже потерял его из виду.

Сижу я под сваей, взял горсть снега и сосу, как мороженое. Из-за тучи выплывает луна. И вдруг раздается автоматная очередь! А за ней сразу вторая! И пули, не по одиночке, а двумя стайками, прошелестели у меня над головой. Я даже не успел сообразить, что происходит, как опять затрещал немецкий автомат. И на этот раз пули застучали по свае. Тут уж думать некогда, и я лег под сваей ничком. Лежу и вижу: ползет ко мне мой связной. Хватился, что меня нет, и вернулся обратно. Подползает и шепотом спрашивает:

— Товарищ майор, вы куда ранены?

— Никуда я не ранен.

— Что ж вы тут лежите?

— Отдыхаю.

— Господи боже мой!.. А вы знаете, где вы отдыхаете?

— Понятия не имею.

— Да посреди речки Тосно! Я же вас всю дорогу предупреждал, что эти тридцать метров нужно одним броском проскочить!

Как услышал я эти слова, — откуда только сила взялась! Через секунду был на другом берегу! Вот как я однажды сел отдыхать. Это тебе не муравейник…

— А что было на том берегу?

— А на том берегу опять все было спокойно. Соскочили мы в траншею и пошли дальше. И навстречу мне вышел капитан Грачев, о котором я расскажу тебе в следующий раз.

— Почему?

— Потому что — прошу к столу!..

Мы разгребли и затоптали костер, а потом откопали нашу лососку. Глина раскалилась и затвердела, мы сперва остудили ее, а потом раскололи рукояткой ножа. Посыпались черепки, и перед нами появилась лососка. Хвост ее обуглился, а сама она была совсем сырая.

Мы не торопясь прошли мимо избушки Бориса Петровича. Сделали круг и прошли снова. Костя небрежно нес лососку на веревочке, продетой под жабры. И опять мы обогнули избушку и прошли мимо нее в третий раз. Все напрасно!

Бориса Петровича Кукушкина на крыльце не было.

Не повезет, так не повезет!..

Завтра нам предстоит с Костей расстаться. Правда, мы уговорились ехать в Ленинград вместе, обменяться адресами и обязательно встретиться в городе, но все равно — сегодня нам обоим грустно.

Хороший он парень!.. Верный друг, отличный рыболов и благодарный слушатель. Люблю я мальчишек в этом возрасте!

Вот почему, когда напоследок закачались рядышком наши поплавки, я вспомнил о случайной встрече с другим ленинградским мальчиком, таким же белоголовым и длинноногим, как Костя. И я рассказываю Косте об этой встрече…

— Это было в феврале 1944 года. Войска Ленинградского фронта прорвали немецкую оборону на всем ее протяжении и победно хлынули на просторы Ленинградской области. Настроение у всех было приподнятое, праздничное. Даже у раненых. В том числе и у меня.

Баюкая замурованную в лубок руку, я пробирался между немецкими машинами, стоявшими впритирку друг к другу на снежной дороге. Снег выпал недавно и очень щедро, и казалось, будто дорога, ради праздника, сменила белье.

Одичавшие немецкие штабники и обозники бродили по окрестным лесам, а оставленный ими обоз растянулся на несколько километров. Малолитражки, разноцветные, как бабочки, стояли вперемежку с тяжелыми грузовиками; санитарные автобусы налезали на продолговатые штабные машины; походные кухни на высоких тонких колесах тянули вверх остывшие зеленые трубы, розовые картонные ящики с немецким хлебом были рассыпаны на дороге среди золотистых горок овса; пушки всевозможных калибров, черные и белые, длинноствольные и тупорылые, беспомощно тыкались грязными стволами в кузова машин. Некоторые из них валялись колесами кверху, напоминая опрокинутых на спинку жуков. А завершал эту милую русскому сердцу картину обгорелый и потерявший гусеницу немецкий танк, стоявший не вдоль, а поперек дороги.

— Поберегись! — раздалось у меня над самым ухом. Вздымая снежную пыль, по обочине дороги галопом скакала пегая кобылка, запряженная в сани. В санях стоял рослый курносый старшина, вертел над головой вожжами, свистел, орал и ухал. Под его широко расставленными ногами, как под воротами, сидел мальчик… Сани с визгом пронеслись мимо меня, как вдруг старшина круто осадил лошадь и обернул ко мне красное и веселое свое лицо.

— Подвезти, товарищ майор? — спросил он, как заправский лихач.

Я сел в сани, кобылка с места взяла галопом, и мы поскакали мимо растянувшейся на километры мертвой немецкой техники. Над лошадиной спиной клубился пар. Ноги старшины в грубых кирзовых сапогах возвышались, как тумбы. Дорога убегала из-под саней, и снежок вился за нами следом.

На ухабе сани подбрасывает, и мальчик, чтобы не вылететь, цепляется за ногу старшины. Потом он усаживается поудобнее и глядит на дорогу. Сани проносятся мимо горки овса.

— Овес! — кричит мальчик, задрав голову.

— Мало! — пренебрежительно отвечает старшина и нахлестывает кобылку вожжами. Он, видать, хозяйственный парень, и собирается пополнить свои запасы трофейным овсом. Для этого и лежат в санях порожние мешки.

Я разглядываю мальчика, а мальчик разглядывает меня.

Ему лет одиннадцать или двенадцать. На ногах у него стоптанные, потерявшие форму валенки, на плечах зипунишко, на голове войлочная шапка, напоминающая опрокинутый горшок из-под сметаны. На лоб свисают желтые, давно не стриженные волосы. Варежек у него нет, руки посинели, как гусиные лапки, и он усердно дует на них и засовывает в рукава зипуна.

— Ты здешний, осьминский? — спрашиваю я мальчика.

— Нет, я ленинградский…

И мальчик рассказывает мне свою историю.

— …Жили мы под Гатчиной на даче. Папа только по воскресеньям приезжал, он работал на заводе Марти сменным инженером. А мама с нами жила, со мной и с Борькой. Борька — братишка. Ему тогда сколько же?.. тогда ему всего шесть лет было…

А тут — немцы. Маму убило бомбой. Мы с Борькой как залезли в подвал, так и не вылезали, наверно, суток трое. Всё боялись. Я тогда тоже еще маленький был…

А потом вылезли. Немцы нас взяли и отправили в Гатчину, в лагерь. Там уж много было ребят, вроде нас с Борькой. А потом Борьку и всех маленьких увезли куда-то, а нас — постарше — оставили.

Кормили нас репой. Мы начали пухнуть. А тут холода, шуб у нас нет, мы ведь дачники. И ботинки у всех износились. Тут многие ребята заболели и умерли.

А потом пришел немецкий офицер и сказал, что нас повезут в Германию. У меня к тому времени уже товарищ был, Витька Малышев, у него отец в Красной Армии, мы с ним решили бежать из лагеря и пробраться в Ленинград. Товарищ убежал, а я в подворотне зацепился за гвоздь, меня поймали и выпороли. А на другой день всех повели на вокзал.

Выехали мы утром, а ночью стрельба поднялась, мы легли на пол, поезд остановился, и к нам в вагон пришли партизаны. Ох, мы и обрадовались!.. Они нас высадили с поезда, привезли в деревню и накормили. А потом меня отвезли в Доскино, к дедушке…

— У тебя там дедушка живет? — спросил старшина. Он уже не стоял, а сидел, поджав ноги и внимательно слушая рассказ. Кобылка тоже, словно прислушиваясь, перешла с галопа на мелкую рысь…

— Не родной. Приемный. Он меня взял на воспитание. И других наших ленинградских ребят деревенские взяли на воспитание. Немцев давно оттуда вышибли: партизанский край!..

— А теперь ты куда направляешься? — спросил старшина.

По этому вопросу я понял, что мальчик в санях старшины такой же случайный пассажир, как и я.

— За лошадью.

— За какой лошадью?

— Для дедушки. Немцы у него прошлой весной лошадь увели. А за Бобровом сейчас целые табуны бродят немецких лошадей. Вот я и хочу для дедушки лошадь подобрать. Он меня больше года воспитывал, как родного, ничего для меня не жалел. А мне скоро в Ленинград возвращаться. Не могу я его без лошади оставить… Лошадь в хозяйстве — первое дело, — повторил он слышанные от кого-то слова.

— Молодец, мальчик, правильно рассуждаешь, — потеплевшим голосом сказал старшина и неожиданно поцеловал мальчика. Потом он снова вскочил на ноги, качнулся, выровнялся и стегнул кобылку.

Не знаю, откуда проведал мальчик про немецкие табуны, но и в самом деле: не отъехали мы и полкилометра от Боброва, как увидели немецких лошадей. Они уныло бродили по опушке леса, проваливаясь в глубоком снегу, и было их, пожалуй, больше сотни.

— Сейчас подберем тебе лошадку, — сказал старшина, взял у мальчика уздечку и побежал к табуну. Он вернулся, ведя под уздцы рослого артиллерийского коня.

— Подойдет?

— Нет, не подойдет, — сказал мальчик. — Куда его, такого лешего?.. Дедушка старенький, ему сена будет не напастись…

— Верно! — закричал старшина, восхищенно шлепнув себя по ляжке. — Что верно, то верно!..

Он снова ушел и вернулся с маленькой брюхатой лошадкой мышиной масти. Глаза у мальчика заблестели. Он взял предложенный старшиной мешок, перекинул его через лошадиную спину вместо седла, подпрыгнул, лег животом на мешок, и через секунду уже сидел верхом, ласково поглаживая спутанную гриву лошадки.

— Как ты с ней управляться-то будешь? Она, небось, по-русски ни тпру, ни ну не понимает! — крикнул старшина.

— Как-нибудь! — весело отозвался мальчик, махнул нам рукой и затрусил по направлению к Боброву.

— Ну, и башковитый парень, — сказал старшина.

И снова бежит наша пегая кобылка мимо разбитых немецких машин. Снег под полозьями визжит и вьется за нами следом, а по сторонам дороги лежит блестящим волнистым покровом и такие посылает искры, отражая яркое февральское солнце, что глазам больно!..

С первым днем сентября наступила осень. С утра зарядил мелкий надоедливый дождик, впервые за всю неделю. Река потемнела, земля раскисла, небо стало скучным и серым… Сегодня мы едем в город.

Я пришел на пристань, когда речной пароход уже собрался отчаливать. Едва я ступил на палубу, как за моей спиной загрохотали сходни, и берег стал от нас уходить. На палубе было пусто — дождь загнал пассажиров в общую каюту. Я протиснулся туда же.

В каюте было тесно и душно. Молочницы в промокших ватниках сидели возле своих сверкающих бидонов. Борис Петрович Кукушкин, поставив между ног корзину с корюшкой и сняв брезентовые рукавицы, набивал табаком свою носогрейку. Какой-то подполковник спал на диване, укрывшись шинелью с головой. Дачники пересчитывали тюки и чемоданы.

Кости в каюте не было, хотя мы и условились накануне, что поедем вместе. Я пожалел об этом от всей души и решил во что бы то ни стало разыскать его ленинградский адрес. Прислонившись к притолоке, я приготовился простоять до самого Ленинграда, как вдруг услышал возглас:

— Дядя Сережа, к нам, к нам! Мы тут для вас место заняли!..

Это звал меня Костя. Сквозь запотевшие очки я и не разглядел, что он сидел у иллюминатора, напротив спящего подполковника, рядом с маленькой немолодой женщиной в белом пуховом платке. Она тоже глядела в мою сторону и улыбалась. Я понял, что это Костина мама.

— Так вот вы какой, дядя Сережа, — сказала она мне, когда Костя нас познакомил. — Котик мне все уши про вас прожужжал: «Дядя Сережа, да дядя Сережа, да мы с дядей Сережей…»

— Вовсе и не прожужжал, всегда ты, мама, преувеличиваешь, — недовольно пробурчал Костя. Ему было неприятно, что его при мне назвали «Котиком».

— Как это вы с ним познакомились?

— Рыбак рыбака видит издалека!..

— Он и рассказы ваши все мне пересказал. И про Бориса Петровича, и про буксир…

— Вот он, мама, буксир! Ты просила его тебе показать, — перебил ее Костя, и мы все поглядели в иллюминатор.

Пароход медленно проходил мимо затонувшего буксира и вдруг загудел, словно приветствуя боевого товарища.

Вдали, за сеткой дождя, проплывал берег. Над землей курился туман, черные безрукие деревья, покалеченные войной, мокли под холодным дождем. «Пройдет два-три года, — подумал я, — поднимутся молодые березы, осыпятся, зарастут травой воронки и траншеи, и ничто не будет напоминать людям о буре, бушевавшей в этих местах…»

— А вот, Костя, знаменитый «пятачок», а вон возле той сваи я когда-то сел отдыхать!..

— Дядя Сережа, ведь вы пообещали рассказать мне про капитана Грачева, помните? Вы еще сказали: «И навстречу мне вышел капитан Грачев, о котором я расскажу тебе в следующий раз…»

— Ну, что ж, время есть, могу и рассказать…

Капитан Грачев командовал батальоном, оборонявшим «пятачок». Был он маленький, ладненький, носил пушистые светлые усики, зимой ходил в ватнике, и пистолет всегда торчал у него за пазухой. Он был моложе многих своих бойцов, но весь батальон за глаза называл его «батей». Никого на свете он не боялся, разве только своего связного — пожилого солдата, который ходил за ним, как тень, ворчал на него, как нянька, и не выпускал из блиндажа, если капитан не съедал на дорогу котелок щей.

А в блиндаже своем капитан сидел редко. Ни дней ни ночью не знал он покоя. Обходил землянки бойцов, проверял посты, ползал по переднему краю. Да и блиндаж его вырыт был почти на самом переднем крае, шагах в тридцати позади боевых порядков.

Бойцы его батальона называли себя «грачевцами», — так они любили своего командира. Впрочем, не только они одни. Он был любимцем всего полка.

Везло капитану необычайно! В каких только переделках он ни бывал, а за три года войны не получил ни одной царапины. Бывают такие везучие люди!..

Однажды немцы атаковали его батальон. Завязался бой. И в самый разгар боя по цепи прошел слух: «Убит батя!» — «Капитан Грачев убит!..» И услышав это известие, кое-где дрогнули бойцы, стали отползать, покидать рубеж. И вдруг появляется среди них капитан Грачев, в обычном своем ватнике и с пистолетом за пазухой. Бойцы лежат в цепи, а комбат идет себе под огнем от левого фланга к правому и время от времени провозглашает:

— Кто сказал, что я убит?.. Нет еще у Гитлера такой пули!

И увидев своего «батю» целым и невредимым, бойцы опять повеселели, а те, кто пытался отползти, украдкой подтянулись на животах обратно. Капитан Грачев и не заметил их. Или, может быть, сделал вид, что не заметил?..

Разорвался неподалеку снаряд, забрызгало комбата грязью. Ты думаешь, он лег? Ничуть не бывало! Остановился, снял ватник, почистил, надел и пошел себе вдоль цепи дальше.

Потом спросил я у комбата:

— Неужели вам было не страшно?

— Кто вам сказал, что не страшно? Очень даже страшно. Но одно дело — «страшно», а другое дело — «нужно».

Вот что он мне на это ответил.

И я понял, что ему нужно было пройтись под огнем вдоль цепи, чтобы поднять дух у своих бойцов.

В другой раз было дело под Колпино. Наступал батальон Грачева на противотанковый ров, где засели немцы. Наступление началось на рассвете, а в полдень, уже из рва, по телефону сообщают:

— Несчастье у нас… Пошел хозяин проверить хозяйство, и накрыло его по дороге снарядом…

Командир полка даже за голову схватился:

— Ах, Грачев, Грачев, дорогой ты мой человек! Не во-время ты от нас ушел…

Ну, да делать нечего. И посылает он в батальон своего заместителя временно принять команду.

А часам к пяти приходит из рва Грачевский связной — мужчина пожилой и мрачный. Идет он прямо на кухню, подает повару два котелка и требует два обеда: для себя и для капитана Грачева.

Повар наш, на что был спокойный человек, но и того взорвало:

— Ах, ты, — говорит, — негодяй, чурбан ты бесчувственный!.. Капитана Грачева уже весь полк оплакивает, а ты под шумок захотел лишний обед словчить? Ты разве человек? Ты не человек, ты — брюхо на ножках!.. Иди с моих глаз долой!..

— Да ты что, рехнулся? — говорит связной повару. — Да как ты смеешь мне такие слова произносить? Кто убит? Капитан Грачев убит? Нет еще у Гитлера такой пули!..

И чуть не съездил повара котелком по голове.

— Иди, иди, — говорит повар, — иди и под ноги смотри: может, совесть найдешь, если по дороге потерял.

— Ты мне ответишь за свои слова! — говорит связной и уходит, гремя пустыми котелками. А через час возвращается обратно и приносит из рва записку:

Вот какой это был человек! Два раза его хоронили, и два раза он воскресал: ложная тревога…

И только уже под Псковом, когда послали батальон капитана Грачева в разведку боем, изменило ему его счастье… Меня тогда ранило, и получил я в госпитале письмо из полка, в котором сообщили мне, что капитан Грачев был в этом бою убит.

— Кто сказал, что я убит? — произнес в эту минуту чей-то сонный, очень знакомый голос…

Я замер.

Замерли и все мои слушатели, а их было много, потому что рассказ мой заинтересовал всех пассажиров.

— Кто сказал, что я убит? — повторил тот же голос.

Шинель, которой был накрыт спящий на диване военный, зашевелилась, и из-под нее показалось милое, усатое, заспанное лицо.

— Капитан Грачев! — воскликнул я, вскочив на ноги.

— Так точно. Только, с вашего разрешения, уже не капитан, а больше года как подполковник!..