Что, если человек действительно построит башню от земли до неба - и прорвется на другую сторону? Что, если мы вдруг узнаем, что математические истины, которые мы считали незыблемыми, - совсем не таковы? Что, если язык "чужих" навеки изменит наши представления о времени? Если христианские представления об аде и рае окажутся истинными до буквальности? Что, если?..
Перед вами - впервые собранные вместе произведения писателя, которого критики называют мастером интеллектуальной притчи. Повесть и рассказы, каждый из которых был удостоен престижной награды и признан новым словом в жанре. Почему? Секрет этого заключен в прозе Чана.
v.1.1 — расстановка секций, заголовков и подзаголовков, примечания, описание, скрипты — Miriod
О могущественный халиф, светило веры и предводитель уповающих на Всевышнего! Призвав меня пред очи свои, ты удостоил ничтожнейшего из людей великой чести, на какую не смеет надеяться простой смертный. История, которую я готов повергнуть к стопам твоего внимания, может показаться тебе воистину удивительной и странной, но она вполне заслуживает того, чтобы быть записанной на роговице человеческого глаза, ибо содержит в себе назидание для тех, кто хочет быть предупрежден, и урок для тех, кто хочет чему-нибудь научиться.
Мое имя, о халиф, Фувад ибн-Аббас, и я родился здесь, в Багдаде, который еще иногда именуют Городом Мира. Мой покойный отец — а его еще многие помнят в Багдаде — торговал зерном, но сам я большую часть жизни занимался тканями, поставляя знатнейшим горожанам дамасские шелка, лучшее египетское полотно и расшитые золотом платки из Марокко. Мое дело процветало, но дух мой был смущен, и утешить меня могла не роскошь, но милостыня, которую я щедро подавал нуждающимся. Ныне, о повелитель, я стою перед тобой без единого дирхема в кармане, но на сердце у меня царит покой.
Аллах — начало всего, но с твоего милостивого позволения, о владыка, начну мой рассказ с того дня, когда я отправился в квартал кузнецов и ювелиров, ибо мне нужно было выбрать подарок для весьма почтенного купца, с которым я вел дела, а знающие люди сказали, что этому человеку мог бы понравиться большой серебряный поднос. Побродив по городскому базару некоторое время, я вдруг заметил в одной из лавок новое лицо. Лавка была довольно большой и находилась на самом выгодном месте, в центре базарной площади. Чтобы занять ее, новому владельцу пришлось, наверное, заплатить немало золота, поэтому я решил зайти сюда, чтобы поглядеть на выставленный товар.
Мне приходилось много путешествовать, о владыка, но еще никогда и нигде я не встречал вещей столь удивительных и редких! У самого входа я увидел астролябию [1] с семью инкрустированными серебром дисками, большие водяные часы, которые били каждый час, а также искусно сделанного из меди соловья, который принимался издавать трели при малейшем дуновении ветерка. В глубине лавки стояли предметы и механизмы еще более диковинные, и я рассматривал их с изумлением ребенка, впервые увидевшего уличного жонглера или шпагоглотателя, когда из неприметной дверцы в дальней стене вышел какой-то старик.
— Добро пожаловать, господин, — приветствовал он меня. — Мое имя Башарат. Чем я могу служить тебе?
— У тебя в лавке выставлены товары, — отвечал я, — каких мне еще не приходилось видеть, а ведь я веду дела с купцами из самых отдаленных уголков мира. Позволь мне спросить, откуда ты взял столь удивительные вещицы?
— Благодарю тебя за твои слова, о господин, — сказал Башарат, — но все, что ты видишь перед собой, сделали в моей мастерской либо я сам, либо мои подмастерья, которыми я руководил.
То, что этот человек отличается столь разнообразными познаниями, изрядно удивило меня. Я долго расспрашивал его то об одном, то о другом механизме или приспособлении и поражался его подробным ответам, из которых следовало, что владелец лавки весьма сведущ в астрологии, геомантии, алгебре, медицине и других науках. Мы беседовали больше часа, и мое уважение и восхищение расцветало, точно роза, согретая утренними лучами солнца, пока Башарат не упомянул о своих алхимических опытах.
— Так ты осведомлен и в этой области? — спросил я, боюсь, с некоторым недоверием в голосе, ибо я никогда не считал алхимию настоящей наукой, да и человек этот вовсе не напоминал мошенника. — Означают ли твои слова, что ты умеешь превращать железо в золото?
— Умею, мой господин, однако большинство людей ожидает от алхимии вовсе не этого.
— Чего же они ожидают?
— Людям нужно золото, которое было бы дешевле, чем металл, добываемый из земли. Алхимикам известно несколько способов получения золота, но все они столь трудоемки и дороги, что по сравнению с ними добыча золотоносной породы в глубоких шахтах под горами кажется таким же легким делом, как сбор персиков с молодых деревьев.
Я невольно улыбнулся его словам.
— Ты, бесспорно, человек ученый, однако я твердо знаю, что полагаться на алхимию могут только глупцы.
Башарат пристально взглянул на меня. Несколько секунд он, казалось, размышлял о чем-то, потом сказал:
— Совсем недавно, господин мой, я построил одну машину, которая, возможно, заставит тебя изменить свое мнение. Не желаешь ли взглянуть на нее? Ты будешь первым, кому я ее показываю.
— Для меня это большая честь, — ответил я совершенно искренне, ибо был бесконечно заинтригован его словами.
— Тогда благоволи следовать за мной, — молвил Башарат и провел меня сквозь дверь в задней стене лавки. За дверью помещалась мастерская, наполненная инструментами и предметами, о предназначении которых я мог только гадать. Например, здесь были слитки железа, обмотанные таким количеством тонкой медной проволоки, что если ее размотать, она протянулась бы до самого горизонта, а также какие-то странные зеркала, установленные на круглых гранитных плитах, похожих на мельничные жернова и плававших в больших чанах, наполненных ртутью. Но Башарат прошел мимо, не удостоив эти чудеса даже взгляда.
Наконец он подвел меня к массивному каменному блоку размером с большой сундук, на котором, как на пьедестале, стояло в вертикальном положении кольцо из толстого металла. Ширина кольца достигала почти сажени, а его обод казался таким тяжелым, что поднять его не смог бы и самый сильный мужчина. Металл обода был черным, как ночное небо, однако его так искусно отполировали, что будь он другого цвета, то смог бы заменить зеркало.
У пьедестала Башарат поставил меня лицом к ребру кольца, а сам встал справа от него.
— Смотри внимательно, господин, — сказал он.
С этими словами Башарат просунул руку в кольцо. Я, разумеется, ожидал, что она появится с противоположной стороны, но ничего не увидел. Казалось, будто кто-то отрубил руку Башарата по самый локоть. Между тем никакой крови не было. Пока я смотрел, Башарат помахал обрубком руки вверх и вниз и снова вытащил ее из кольца. Поразительно, но его рука оказалась совершенно целой!
Признаться, я не ожидал, что столь ученый человек вздумает развлекать меня обычными балаганными трюками, однако фокус был проделан столь безупречно, что я не удержался и захлопал в ладоши.
— Это еще не все, господин мой, — ответил Башарат, отступая на пару шагов от сооружения. — Подожди немного.
Я ждал, и вот какое-то время спустя в воздухе слева от кольца возникла рука. Одна рука от кисти до локтя — и больше ничего! На ней болтался просторный рукав халата, узор и цвет которого в точности соответствовали узору и цвету халата Башарата. Рука несколько раз поднялась и опустилась, потом втянулась в кольцо и исчезла.
Продолжение трюка произвело на меня куда более сильное впечатление, так как гранитный постамент и обод кольца выглядели недостаточно большими, чтобы внутри мог скрываться человек.
— Превосходно! — воскликнул я совершенно искренне. — Браво!
— Прошу прощения, господин, но это вовсе не фокус, как ты, вероятно, подумал. Дело в том, что пространство с правой стороны обруча опережает все, что находится слева от него, на несколько секунд. Просовывая руку сквозь кольцо, я преодолеваю этот временной интервал буквально в мгновение ока.
— Не понимаю, — признался я честно.
— Позволь мне показать тебе еще раз, — сказал Башарат и снова просунул руку в кольцо. И снова, как в прошлый раз, его рука исчезла. Башарат улыбнулся, сделал рукой движение, как будто что-то тащил, и, вынув ее из кольца, повернулся ко мне. На его ладони лежал перстень, который я тотчас узнал.
— Это же мой перстень! — воскликнул я и машинально поднес к глазам руку, однако мой перстень по-прежнему поблескивал у меня на пальце. — Скажи, о ученый человек, как тебе удалось так быстро создать столь совершенную копию?
— Это вовсе не копия, а твой подлинный перстень, господин. Терпение, и ты все увидишь сам!
И снова с левой стороны кольца появилась рука, которая столь напоминала руку Башарата. Желая узнать, в чем тут секрет, я быстро шагнул вперед и сжал эту руку в своей. Вопреки моим ожиданиям, это оказалась самая настоящая рука, такая же живая и теплая, как моя. Я потянул ее на себя, но рука дернулась в обратном направлении. В следующее мгновение она исчезла в пустом пространстве внутри обруча, а я почувствовал, что остался без перстня.
— Мой перстень пропал! — воскликнул я.
— Нет, господин, — ответил Башарат. — Вот он, возьми… — С этими словами он вручил мне перстень, который держал в руке. — Возьми его и прости меня за эту маленькую… демонстрацию.
Я снова надел перстень и некоторое время изумленно разглядывал его.
— Но как такое могло произойти? — промолвил я наконец. — Ведь этот перстень был у тебя до того, как он пропал с моей руки!
Тут я увидел, как из обруча снова показалась та же рука (я узнал ее по узору на рукаве халата), но на сей раз она высунулась из пустоты с правой стороны обода и тут же исчезла.
— Что это было?! — воскликнул я, придя в еще большее изумление, ибо не видел, чтобы Башарат пропускал руку через кольцо в третий раз.
— Вспомни, господин мой: все, что происходит с правой стороны, предшествует тому, что совершается слева, — напомнил Башарат и, встав с левой стороны от обруча, просунул в него руку. Как и в предыдущие разы, его рука исчезла, словно отрубленная.
Ты, о великий халиф, конечно же, понял, в чем было дело; до меня же суть происходящего дошла далеко не сразу. Только с третьего раза я сообразил: всякое действие, совершенное с правой стороны таинственного обруча, завершалось с его левой стороны, но не сразу, а несколько секунд спустя.
— Не колдовство ли это, о господин? — спросил я у Башарата.
— Нет, — ответил он, качая головой. — Я прожил немало лет и ни разу не видел ни одного джинна или ифрита, но даже если бы кто-нибудь из этих темных духов явился ко мне, я бы не доверил ему и самого легкого дела. Нет, о почтеннейший, это не колдовство, а всего лишь один из разделов алхимической науки.
И Башарат рассказал, как он выискивает в ткани мироздания узкие поры, похожие на ходы, которые протачивают в старом дереве черви, и как, найдя такой ход, он понемногу расширяет и вытягивает его подобно тому, как искусный стеклодув, вращая кусок расплавленного стекла, превращает его в длинную трубку. Еще он добавил, что время, втекающее в такую трубку, подобно воде, на другом ее конце сгущается, словно сироп. Должен признаться, о великий халиф, что я совершенно не понял его объяснений и потому не могу судить, истинны они или нет. Единственное, на что я был способен, это твердить: «Ты создал что-то поистине удивительное, о мудрец!», ибо мое уважение к этому ученому безмерно возросло.
— Благодарю тебя за добрые слова, мой господин, — ответил Башарат, — но все это только прелюдия к тому, что я собирался тебе показать.
И он знаком предложил мне пройти в следующую комнату, которая помещалась за его алхимической лабораторией. Там я увидел еще один круглый обруч, сделанный из того же полированного металла, только еще больше и массивнее, чем первый.
— То, что ты видел в предыдущей комнате, я называю Вратами секунд, — промолвил Башарат, останавливаясь перед своим творением. — А теперь перед тобой Врата лет. Две стороны этих Врат отстоят друг от друга ровно на два десятилетия.
Скажу честно, я понял его не сразу. На мгновение я даже представил себе, как Башарат просовывает руку в свои Врата с правой стороны, а потом двадцать лет ждет, пока она покажется слева. Никакого смысла в этом фокусе — если это был фокус — я не видел. Так я и сказал, но Башарат только рассмеялся в ответ.
— Разумеется, это устройство можно использовать и для фокусов, — сказал он. — Но подумай, мой господин, что будет, если ты сам пройдешь сквозь эту дверь… — И, встав с правой стороны Врат, он жестом подозвал меня к себе, а потом указал на кольцо.
— Смотри, господин мой.
Я посмотрел сквозь кольцо на дальний угол комнаты и почти сразу заметил, что ковры и подушки в нем отличаются от тех, которые были здесь, когда я вошел. Шагнув в сторону, я увидел, что комната ничуть не изменилась. Снова заглянув в кольцо, я убедился, что комната имеет другой вид.
— Глядя сквозь Врата, господин мой, ты видишь комнату, какой она станет двадцать лет спустя, — пояснил Башарат.
Я несколько раз моргнул, как иногда непроизвольно начинает моргать человек, когда вдруг в самом сердце пустыни ему начинает мерещиться прохладная озерная гладь, но видение — если это было видение — не исчезло.
— И ты утверждаешь, мудрец, что я тоже могу пройти сквозь твои Врата? — спросил я.
— Конечно, мой господин. Сделав один-единственный шаг, ты окажешься в Багдаде, каким он станет через два десятка лет. Ты даже сможешь разыскать в нем будущего себя, поговорить сам с собою и вернуться. Для этого достаточно пройти сквозь Врата в обратном направлении.
При этих его словах у меня закружилась голова, так что я даже пошатнулся.
— И ты проделывал это, о мудрец? — спросил я. — Ты побывал в будущем и вернулся?!
— Да, господин мой, — кивнул ученый. — И не только я, но и многие из тех, кто заходил ко мне в лавку взглянуть на мои товары.
— Как же так, — удивился я, — ведь совсем недавно ты сказал, что я первый человек, которому ты показываешь свое творение!
— Я имел в виду только эти Врата. Но много лет назад мне принадлежала лавка в Каире; там я построил свои первые Врата лет. Их я показывал многим, и все эти люди воспользовались ими.
— Это поразительно! — воскликнул я. — Скажи же мне, о мудрейший, что принесли этим людям разговоры со своими двойниками из столь отдаленного будущего?
— Каждый узнаёт что-нибудь свое, — сказал Башарат. — Если хочешь, господин мой, я могу рассказать тебе историю одного такого человека.
И если будет угодно могущественному халифу, я готов поведать ее в таком виде, в каком она мне запомнилась.
Жил на свете молодой мастер-канатчик по имени Хасан, который прошел сквозь Врата лет, потому что хотел увидеть Каир, каким он станет через двадцать лет. Очутившись в будущем, он был поражен тем, как вырос и изменился его родной город. Хасану даже казалось, что он каким-то чудом оказался в сказке, вытканной искусным мастером на дорогом персидском ковре, и хотя вокруг него был самый что ни на есть Каир со всеми его достоинствами и недостатками, все вокруг казалось ему необыкновенным.
И вот Хасан забрел к воротам Зувайла, где выступают шпагоглотатели и заклинатели змей. Там его неожиданно окликнул какой-то предсказатель.
— Эй, парень, — сказал он, — хочешь, я открою тебе будущее?
— Я его уже знаю, — рассмеялся Хасан в ответ.
— Но тебе, наверное, любопытно, станешь ты богатым или нет?
— Мое ремесло — плетение канатов и веревок, — отвечал Хасан. — Вряд ли оно способно принести мне богатство.
— Почему ты так уверен в этом? — возразил предсказатель. — Разве ты не слышал о прославленном купце Хасане аль-Хуббале, который в юности тоже был простым канатчиком?
Заинтересовавшись, Хасан стал расспрашивать рыночных торговцев о своем прославленном тезке и вскоре выяснил, что о нем и его богатстве действительно знают буквально все. Ему даже сказали, что Хасан аль-Хуббаль живет в самом дорогом квартале Хаббания. Хасан тотчас отправился туда, и там ему указали дом купца, который оказался самым большим на улице и больше походил на дворец.
Сначала Хасан немного оробел, но потом постучался в калитку, и слуга в шелковом тюрбане провел его в просторный, устланный коврами дворик, в центре которого бил небольшой фонтан. Ожидая, пока слуга доложит о нем своему господину, Хасан разглядывал окружавшие его мрамор и слоновую кость и все больше убеждался, что здесь не место скромному канатчику. Он уже собирался потихоньку уйти, когда дверь во внутренние покои отворилась, и во дворике появился какой-то человек, в котором Хасан — отдадим должное его сообразительности — почти сразу узнал себя, постаревшего на два десятилетия.
— Наконец-то ты явился! — воскликнул Хасан аль-Хуббаль. — Я давно тебя поджидаю!
— Ты ждешь меня? — удивился молодой Хасан.
— Конечно! Ведь я побывал у будущего себя точно так же, как ты сейчас пришел ко мне. Это было так давно, что я забыл точную дату, поэтому и не знал, когда ты появишься. Садись же, о Хасан, отобедай со мной!
И оба отправились в обеденный зал. Там они уселись на шелковых подушках, и слуги подавали им золотистый плов, фаршированных оливками нежных цыплят, лепешки с медом и шашлык из мяса ягненка, вымоченного в соке граната. За обедом старший Хасан рассказал гостю кое-что о своей жизни, о своих коммерческих операциях и деловых интересах, но ни словом не обмолвился о том, как он стал купцом. Упомянул он и о том, что женат, но добавил, что сейчас молодому Хасану неблагоразумно встречаться со своей будущей супругой. Вместо этого Хасан аль-Хуббаль попросил юношу рассказать кое о каких проделках и шалостях, совершенных им в детстве, и долго смеялся над несколькими случаями, которые время успело изгладить из его памяти.
Наконец молодой Хасан спросил аль-Хуббаля, как удалось ему изменить свою жизнь и разбогатеть.
— Сейчас я могу сказать тебе только одно: когда отправишься на базар покупать пеньку, никогда не ходи по южной стороне улицы Черных Собак, как ты обычно делаешь. Ходи по ее северной стороне.
— И это поможет мне разбогатеть? — недоверчиво спросил юный Хасан.
— Просто сделай, как я сказал. А сейчас возвращайся-ка обратно: тебя ждет работа. Мы еще встретимся; о дне второго визита ко мне ты узнаешь в свое время.
С тем юный Хасан и вернулся назад. Поразмыслив, он решил послушаться совета Хасана аль-Хуббаля и всегда ходил по северной стороне улицы Черных Собак, даже если на ней не было тени. Всего несколько дней спустя, когда он проходил по этой улице, по южной ее стороне промчалась во весь опор взбесившаяся лошадь. Она лягнула нескольких прохожих, изувечила одного мужчину, опрокинув на него тяжелый каменный кувшин с пальмовым маслом, а другого затоптала копытами. После того как лошадь умчалась и суматоха немного улеглась, Хасан помолился Аллаху об исцелении искалеченного и о вселении в обитель праведных души убитого, а потом возблагодарил Бога за то, что избавил его от смерти.
На следующий день Хасан снова прошел сквозь Врата лет и разыскал Хасана аль-Хуббаля.
— Почему ты дал мне такой совет? — спросил юноша. — Разве тебя искалечила взбесившаяся лошадь, когда ты проходил улицей Черных Собак?
— Нет, — был ответ, — потому что я последовал совету более позднего Хасана. Не забывай: ты и я — одно, и все, что случилось с тобой, когда-то выпало и мне.
И старший Хасан стал давать юноше другие указания, а тот неукоснительно их исполнял. Он перестал брать яйца в ближайшей лавке и счастливо избежал тяжкой болезни, поразившей других покупателей, когда к торговцу случайно попала подпорченная партия. В другой раз Хасан приобрел дополнительный запас пеньки и продолжал работать, когда прочие канатчики остались без материала из-за задержавшегося в пути каравана. Советы аль-Хуббаля помогли ему избежать и многих других неприятностей, однако юноша часто спрашивал себя, почему более поздний Хасан не открывает ему всей картины. На ком он женится? Как он разбогатеет, и когда это наконец произойдет?
Как-то раз, выгодно продав на базаре большую партию готовых канатов, юный Хасан возвращался домой с довольно тяжелым кошельком на поясе, что случалось с ним весьма редко. На одной из городских улиц на него как бы случайно налетел какой-то "мальчишка, и почти сразу Хасан почувствовал, что кошелек с его пояса исчез. Обернувшись с гневным воплем, он приготовился схватить воришку, но мальчуган бросился в толпу, да так проворно, что Хасан успел заметить только порванный рукав его рубашки. В следующий миг он затерялся среди людей и исчез.
На мгновение Хасан остолбенел. Он никак не мог понять, почему Хасан аль-Хуббаль не предупредил его об этом случае, однако в конце концов гнев победил удивление, и он отправился на поиски маленького мерзавца. С полчаса он рыскал по близлежащим улицам и площадям, разглядывая рукава у всех мальчишек, встречавшихся ему по дороге, и наконец случайно заметил воришку, который притаился под повозкой с фруктами. Схватив его за шиворот, Хасан крикнул собравшимся вокруг людям, что он поймал вора и просит кого-нибудь поскорее позвать стражу. Мальчишка, испугавшись тюрьмы, сразу же бросил украденный кошелек и заплакал. Хасан долго смотрел на него, но потом ему стало жаль мальчугана, да и гнев его успел остыть. Выпустив вора, он подобрал кошелек с деньгами и быстро зашагал прочь.
Когда в следующий раз юноша оказался в доме старшего Хасана, он спросил:
— Почему ты не предупредил меня о воре?
— А разве ты не получил от этого случая никакого удовлетворения? — в свою очередь, спросил Хасан аль-Хуббаль.
Хасан уже собирался сказать «нет», но неожиданно задумался.
— Пожалуй, получил, — признался он.
В самом деле, когда юноша преследовал вора, он не знал, чем кончится погоня, и ощутил такое волнение и кипение в крови, каких не испытывал уже давно. Когда же пойманный мальчишка расплакался, Хасан невольно вспомнил, что пророк Мухаммед учил своих последователей быть милосердными. Поддавшись душевному порыву, он отпустил вора и сразу почувствовал себя почти праведником.
— Стоило ли лишать тебя этих мгновений? — спросил Хасан аль-Хуббаль, внимательно наблюдавший за юношей.
Хасан, который только сейчас начал постигать ценность традиций, многие из которых казались ему прежде бессмысленными, понял, что молчание часто бывает драгоценнее слов.
— Нет, — сказал он твердо. — Я рад, что ты меня не предупредил. И старший Хасан увидел, что юноша его понял.
— А теперь я расскажу тебе нечто по-настоящему важное, — сказал ему тогда Хасан аль-Хуббаль. — Когда ты вернешься домой, тебе нужно будет нанять лошадь и отправиться к месту, которое я укажу. В предгорьях холмов к западу от города ты должен отыскать небольшую рощу, а в ней — дерево, в которое ударила молния. У подножья дерева найди самый большой камень, какой сможешь перевернуть, и копай под ним.
— Что я там увижу? — спросил Хасан.
— Узнаешь, когда найдешь, — был ответ.
С тем Хасан и вернулся в Каир. На следующий день он отправился к холмам, как ему было указано, и бродил в роще, покуда не наткнулся на расщепленное молнией дерево. Землю под ним сплошь усеивали большие камни, и Хасан перевернул сначала один, потом другой. Только когда он копал под третьим, его лопата неожиданно обо что-то ударилась. Торопясь, Хасан сгреб в сторону землю и увидел бронзовый сундук, битком набитый сокровищами. Ничего подобного Хасан никогда в жизни не видел. Навьючив сундук на коня, он повез его назад в город.
Когда юноша в очередной раз встретился с Хасаном аль-Хуббалем, он спросил:
— Как ты узнал, где зарыт клад?
— Как и ты, я узнал это от самого себя, — сказал старший Хасан. — Объяснить, откуда мы узнали, где именно спрятано золото, я не в силах. Очевидно, такова была воля Аллаха, а разве не она лежит в основе всего?
— Клянусь, — торжественно пообещал юный Хасан, — что разумно распоряжусь богатством, которым благословил меня Аллах.
— А я, в свою очередь, намерен и дальше следовать этой клятве, — молвил Хасан аль-Хуббаль. — С тобой мы больше не встретимся. Отныне ты будешь жить своим умом, и да поможет тебе Всевышний.
Так Хасан вернулся домой в последний раз. Теперь, когда у него было много золота, он мог покупать больше пеньки и нанимать рабочих, которым платил по справедливости, а готовые канаты и веревки всегда продавал с прибылью. Несколько лет спустя Хасан женился на красивой и умной женщине, которая посоветовала ему поместить капитал в торговлю. Так он и поступил и вскоре стал богатым и известным купцом Хасаном аль-Хуббалем. До конца своих дней он жил честно и праведно, щедро подавая нищим и жертвуя деньги мечетям и медресе, и был счастлив, пока не забрала его смерть, разрушающая союзы и кладущая конец делам земным.
— Это поистине удивительная история, — сказал я Вашарату, когда тот закончил. — И великий соблазн для каждого, кто еще не решил, стоит ли ему воспользоваться Вратами лет, — добавил я с легким упреком, ибо подобные выдумки всегда были в большом ходу у рыночных торговцев, расхваливающих свой товар.
— Ты мудр, мой господин, — с поклоном ответил Башарат. — Но напрасно подозреваешь меня во лжи. Аллах кого хочет — вознаграждает, кого хочет — наказывает, и никакие Врата не в силах изменить того, что предначертано человеку свыше.
Я кивнул, ибо в те минуты мне казалось, что я понял его слова.
— Ты имеешь в виду, — сказал я, — что если с помощью твоих Врат какой-то человек сумеет избежать бед, которые пережил его более поздний двойник, то на него могут обрушиться другие несчастья?
— Прости меня, мой господин, если я плохо выразил свою мысль, — возразил Башарат. — Но тот, кто пользуется Вратами, вовсе не выбирает свою судьбу, которая может оказаться такой, а может — и несколько иной. Нет, Врата лет — это нечто вроде потайного хода, по которому ты можешь попасть во дворец скорее, чем если бы шел через главные ворота. Дворец останется неизменным вне зависимости от того, каким путем — длинным или коротким — ты туда добрался.
Признаюсь, эти слова удивили меня.
— Значит, будущее предопределено? — спросил я. — И оно так же неизменно, как и прошлое?
— Говорят, искупление и покаяние — единственное, что способно перечеркнуть прошлое.
— Я тоже слышал об этом, однако не имел возможности убедиться в истинности сего высказывания.
— Весьма прискорбно, мой господин. Как бы там ни было, я могу сказать только одно: будущее не меняется, что бы мы ни предпринимали.
Я ненадолго задумался.
— Ты хочешь сказать, мудрец, — проговорил я, — что если кто-то узнает о своей кончине, то никак не сможет ее избежать?
Башарат утвердительно кивнул.
Все это повергло меня в недоумение, и я некоторое время молчал. Потом я подумал, не может ли подобная предопределенность служить чем-то вроде двадцатилетней гарантии безопасности.
— Предположим, — сказал я, — с помощью твоих Врат человек узнал, что двадцать лет спустя он будет жив и здоров. Означает ли это, что в продолжении указанного срока никто и ничто не сможет ему повредить? Может ли такой человек быть уверен, что с ним ничего не случится, даже если он будет участвовать в самых страшных битвах или подвергать свою жизнь иным опасностям?
— Я не задумывался об этом, — ответил Башарат. — Но вполне вероятно, что человек, который намерен поступить столь безрассудно, при первом же посещении будущего узнает о своей давней кончине.
— Ага, — воскликнул я, — значит, встретить себя самого в будущем могут только самые благоразумные?
— Позволь мне, господин мой, поведать тебе историю еще об одном человеке, воспользовавшемся Вратами лет, и тогда ты решишь, был он благоразумен или нет, — сказал мне на это Башарат.
И если Твоему Величеству будет угодно, я расскажу о том, что узнал от сего ученого мужа.
Жил в Каире молодой ткач по имени Аджиб. Был он небогат, но ему очень хотелось узнать, каково это — жить в роскоши и довольстве. Услышав историю Хасана-канатчика, он без колебаний прошел сквозь Врата лет, чтобы разыскать в будущем самого себя, ибо юноша был уверен, что через двадцать лет он станет таким же богатым и щедрым, как Хасан аль-Хуббаль.
Очутившись в будущем, юноша прямиком отправился в богатый каирский квартал Хаббания, расспрашивая встречных о том, где живет знаменитый купец Аджиб ибн-Тахир. А на случай, если кто-то обратит внимание на его сходство с богачом, Аджиб приготовился соврать, будто он его сын, недавно приехавший из Дамаска. Увы, ему так и не пришлось прибегнуть к этой выдумке, ибо никто из тех, кого он расспрашивал, ничего не слышал об Аджибе ибн-Тахире.
В конце концов юноша решил отправиться в тот район Каира, где жил всегда, и узнать у соседей, куда он переехал, после того как разбогател. Очутившись на своей улице, он остановил какого-то мальчугана и спросил, не знает ли тот, где можно найти человека по имени Аджиб. И мальчишка сразу указал Аджибу на его прежний дом.
— Здесь он жил раньше, — сказал Аджиб уверенно. — А мне нужно знать, где он живет сейчас.
— Если со вчерашнего вечера он успел куда-то переехать, в таком случае я не знаю, где его искать, — ответил мальчик и убежал.
Аджиб был озадачен. Неужели, спрашивал себя юноша, он и через двадцать лет будет жить все в той же развалюхе из необожженного кирпича? Но ведь это значит, что он так никогда и не разбогатеет и что более поздний Аджиб не даст ему никакого дельного совета, последовав которому, он сможет улучшить свою жизнь! Ну почему, почему его судьба так сильно отличается от судьбы счастливого канатчика?! И в надежде, что мальчишка ошибся или неудачно пошутил, Аджиб решил подождать у дома.
Вскоре юноша увидел, как из дверей выходит какой-то мужчина, и с упавшим сердцем узнал в нем самого себя. За мужчиной следовала женщина, очевидно, его жена, но Аджиб не обратил на нее внимания — до того потрясен он был гибелью всех своих надежд. С отвращением и глубоким разочарованием разглядывал он простую одежду супругов, пока те не исчезли из вида за поворотом улицы.
Тогда, снедаемый любопытством того рода, которое заставляет людей смотреть на отрубленные головы казненных преступников, Аджиб решился на рискованный поступок. Убедившись, что за ним никто не следит, он подошел к дверям своего дома. Ключ, который лежал у него в кармане, по-прежнему подходил к замку, и Аджиб без труда проник внутрь. Обстановка в комнатах, конечно, изменилась, но была она ветхой и дешевой. При виде ее Аджиб помертвел. Неужели и через двадцать лет он не сможет позволить себе ничего лучшего, чем эти протертые, полинявшие подушки?
В отчаянии Аджиб бросился к деревянному сундучку, где когда-то хранил свои скромные сбережения, открыл крышку и обомлел. Сундучок оказался доверху наполнен золотыми монетами.
Аджиб испытал настоящее потрясение. Он никак не мог понять, почему его поздний двойник, имея полный сундук золота, носит простую одежду и двадцать лет живет все в том же старом домишке? Каким же скупым, безрадостным и угрюмым человеком надо быть, чтобы обладать таким богатством и не пользоваться им! Сам Аджиб давно усвоил: богатство нельзя взять с собой в могилу. Ему казалось странным, что с возрастом он мог забыть столь очевидную истину!
В конце концов юноша решил, что богатство должно принадлежать человеку, который способен оценить его по достоинству, то есть ему самому. Кроме того, Аджибу казалось, что он не совершит дурного поступка, если заберет золото — нельзя же, в самом деле, обокрасть самого себя! Подумав так, он без дальнейших колебаний взвалил сундучок на плечо, и, хотя тот был очень тяжел, сумел протащить его через Врата лет в обратном направлении.
Оказавшись в знакомом ему Каире, Аджиб отдал половину новообретенного богатства ростовщикам, а половину оставил себе. С тех пор он никогда не выходил из дома без кошелька, набитого золотыми монетами. Теперь он одевался в халат из дамасского атласа, кордовские туфли из мягкой козлиной кожи, а на голове носил тюрбан, украшенный драгоценным камнем. Сняв большой дом в хорошем квартале, он устлал его лучшими коврами и мягкими подушками и нанял искусного повара, который готовил ему самые изысканные кушанья. Немного освоившись со своим новым положением богатого человека, Аджиб задумал жениться и разыскал брата девушки, которой прежде позволял себе любоваться лишь издалека. Звали красавицу Таахира. Ее брат был цирюльником, и Таахира помогала ему составлять целебные снадобья и притирания для больных. Будучи бедняком, Аджиб несколько раз заходил в цирюльню якобы для того, чтобы купить лекарство от зубной боли, но на самом деле ему хотелось просто поболтать с Таахирой. Однажды ее чадра чуть приподнялась, и Аджиб увидел, что глаза у девушки большие и черные, как у газели. В прежние времена брат Таахиры, конечно, не согласился бы, чтобы его сестра вышла за простого ткача, но теперь положение изменилось, и Аджиб стал для нее завидным женихом.
Вскоре брат дал свое согласие, да и Таахира была не против, ибо Аджиб давно ей нравился. Свадьбу отпраздновали на широкую ногу, Аджиб не пожалел денег и арендовал одну из прогулочных барж, которые бороздили канал к югу от города. Пир с музыкантами и танцовщицами длился несколько дней, а Таахире Аджиб преподнес в качестве свадебного подарка ожерелье из великолепных жемчужин. Еще долго о свадьбе ткача судил и рядил весь квартал.
Юноша вовсю наслаждался своим богатством и обществом молодой жены, и в течение недели или двух они с Таахирой жили, ни в чем себе не отказывая. Но однажды, вернувшись домой, Аджиб увидел, что двери взломаны, а все серебряные и золотые безделушки, украшавшие комнаты, исчезли. Повар, напуганный грабителями, спрятался в сундуке. Услышав, что вернулся хозяин, он выбрался из своего убежища и рассказал Аджибу о разбойниках, напавших на дом и похитивших Таахиру.
В тот день Аджиб долго молился Аллаху, пока, измученный неизвестностью, не уснул. На следующее утро его разбудил стук в дверь. На пороге стоял незнакомый мужчина.
— Я должен кое-что передать тебе, господин, — начал он.
— Что же именно? — спросил Аджиб.
— Твоя жена цела и невредима.
Услышав эти слова, Аджиб почувствовал, как страх и ярость поднимаются в нем подобно черной желчи.
— Какой выкуп вы за нее хотите? — спросил он, едва сдерживая себя.
— Десять тысяч динаров, — был ответ.
— Но это больше, чем у меня есть! — в отчаянии воскликнул юноша.
— Не торгуйся со мной, — ответствовал грабитель. — Я сам видел, как ты швыряешь золото направо и налево.
Несчастный ткач упал на колени.
— Я вел себя расточительно и безрассудно! — вскричал он. — Клянусь именем пророка, у меня нет столько денег!
Грабитель пристально посмотрел на него.
— Собери все деньги, какие сможешь, — сказал он. — Завтра в этот же час я приду за ними. Если ты что-то утаишь, твоя жена умрет. Но если будешь вести себя честно, мои люди вернут тебе Таахиру.
И Аджиб понял: у него нет другого выхода.
— Хорошо, — сказал он, и грабитель ушел.
В тот же день Аджиб отправился к ростовщикам и забрал у них все деньги, которые когда-то дал им в рост. На следующее утро грабитель, как и обещал, явился за ними. В глазах юноши он увидел неподдельное отчаяние, и хотя даже с процентами сумма была намного меньше десяти тысяч динаров, он не сомневался: больше у Аджиба ничего нет. Свое слово грабитель сдержал, и в тот же день вечером Таахира вернулась к мужу.
Увидев друг друга, они крепко обнялись, потом Таахира сказала:
— Признаться, я не верила, что ты согласишься заплатить за меня столь большую сумму.
— Без тебя деньги были бы мне не в радость, — ответил Аджиб и с удивлением почувствовал, что сказал чистую правду. — Но теперь я сожалею, что не могу купить тебе все, чего ты заслуживаешь, — добавил он.
— Не нужно ничего мне покупать, я и так люблю тебя больше жизни, — промолвила Таахира.
Но Аджиб лишь низко опустил голову и сказал:
— Мне кажется, это Аллах наказывает меня за мои грехи.
— За какие грехи? — спросила Таахира, но юноша лишь еще сильнее поник головой и ничего не ответил.
— Я не спрашивала тебя раньше, — не отступала Таахира, — но я знаю: твое богатство досталось тебе не по наследству. Скажи, ведь ты украл эти деньги?
— Нет, — ответил Аджиб, которому было стыдно признаться в содеянном даже самому себе. — Я… мне их дали.
— Значит, ты взял их взаймы?
— Нет. То есть не совсем… В общем, мне их дали, но возвращать их не нужно.
— Как?! — воскликнула тогда Таахира. — Тебе дали деньги, а ты не собираешься их возвращать? Значит, тебя совсем не беспокоит, что нашу свадьбу оплатил какой-то другой человек? А выкуп, который ты дал моему брату? Он тоже из этих денег? — В глазах ее блеснули слезы. — Чья же я теперь жена? Твоя или того человека?
— Ты моя жена, — сказал Аджиб.
— Как это может быть, если даже самой своей жизнью я обязана деньгам неизвестного мужчины?!
— Нет! — с горячностью вскричал Аджиб. — Ты не должна сомневаться в моей любви. Я клянусь, что верну эти деньги — все, до последнего дирхема!
И вот супруги перебрались из роскошного дворца в прежний дом Аджиба и стали жить там, откладывая каждый грош. Сначала они оба работали в цирюльне у брата Таахиры, а когда тот стал поставщиком благовоний ко двору султана, его лавка досталась им. Теперь Аджиб и Таахира сами составляли лекарства и продавали страждущим. Аптекарское дело приносило хороший доход, но они старались тратить на собственные нужды как можно меньше, экономя не только на убранстве жилища, но и на еде. На протяжении нескольких лет Аджиб улыбался каждый раз, когда ему удавалось опустить в сундучок очередную монетку, и говорил, что это служит напоминанием о том, как дорога ему жена. А еще он добавлял, что не забудет об этом даже после того, как сундучок наполнится, и клятва, которую он когда-то дал Таахире, исполнится.
Но наполнить сундучок, добавляя в него по нескольку жалких монет, очень непросто. За годы бережливость превратилась в скупость, а умеренность — в жадность. А хуже всего было то, что с годами любовь Аджиба и Таахиры ослабела, ибо в глубине души каждый досадовал на другого из-за денег, которые они не могли потратить на себя.
Так проходили годы, Аджиб старел и все ждал дня, когда золото будет украдено у него во второй раз.
— Какая странная и грустная история, — сказал я Башарату.
— О да, мой господин, — согласился ученый. — Но скажи, как тебе кажется, благоразумно ли поступил Аджиб?
Я долго раздумывал.
— Не мне судить его, — промолвил я наконец. — Вероятно, он должен примириться с последствиями своего поступка точно так же, как я должен отвечать за последствия собственных решений. — Несколько секунд я молчал, потом добавил: — И все-таки меня восхищает, что Аджиб не постыдился открыть тебе все!
— Увы, он рассказал мне об этом в глубокой старости, — покачал головой Башарат. — После того как он вышел из Врат с сундучком на плече, я не видел его целых двадцать лет, и только недавно он снова явился ко мне. Это произошло после того, как, вернувшись домой, он обнаружил исчезновение драгоценного сундучка. Аджиб вернул долг и решил, что теперь он может рассказать мне обо всех своих злоключениях.
— Вот как? — удивился я. — А Хасан тоже рассказал тебе свою историю уже в зрелые годы?
— Вовсе нет, историю Хасана я узнал от его более раннего двойника! Богач Хасан аль-Хуббаль так и не навестил меня, зато у меня побывал другой гость, который знал об обоих Хасанах нечто такое, чего ни один из них не смог бы мне рассказать.
И Башарат поведал мне третью, самую удивительную историю, которую я готов повергнуть к твоим стопам, о халиф. Слушай же!
Ранийя на протяжении многих лет была женой Хасана, и, надо сказать, их брак был очень счастливым. Но однажды женщина увидела, как ее супруг обедает с молодым человеком, поразительно похожим на него же в юности. Именно таким Ранийя помнила молодого Хасана. Изумление ее было столь велико, что она едва не вмешалась в разговор мужчин. Когда неизвестный ушел, Ранийя потребовала, чтобы муж признался ей, кто это был, и Хасан аль-Хуббаль рассказал ей невероятную, поразительную историю, больше всего напомнившую одну из сказок «Тысячи и одной ночи».
— А что ты рассказал ему обо мне? — спросила она, немного придя в себя. — Мне важно знать: когда ты меня встретил, ты уже знал, что ждет нас в будущем?!
— С той самой секунды, когда я впервые увидел тебя, я возмечтал жениться на тебе во что бы то ни стало, и ничто на свете не смогло бы мне помешать, — с улыбкой ответил Хасан аль-Хуббаль. — И я сделал это вовсе не потому, что кто-то рассказал мне о моем будущем. Вот почему тебе лучше молчать. Ты же не хочешь испортить мне впечатление от нашей первой встречи, не так ли?
Ранийя послушалась мужа и пообещала ничего не рассказывать молодому Хасану. Это, впрочем, не помешало ей подслушать разговор мужа с гостем, когда он появился в их доме во второй раз. Прячась за занавеской, она украдкой бросила взгляд на молодого канатчика и вдруг почувствовала, что кровь в ее жилах закипела, как в молодости. Память часто подводит нас; вспоминая черты дорогих нам людей, мы порой идеализируем и приукрашиваем их, но лицо молодого Хасана было еще прекраснее, чем помнила Ранийя. Ночью она долго лежала без сна, вспоминая изящные, словно на персидской миниатюре, черты гостя, и к утру в голове созрел некий план.
Через несколько дней после очередного визита молодого Хасана муж Ранийи отправился по делам в Дамаск. Пока он отсутствовал, Ранийя разыскала на базаре лавку Башарата, о которой рассказал ей муж, и, пройдя сквозь Врата лет, вернулась в Каир своей молодости.
Она хорошо помнила, где жил тогда Хасан, и без труда нашла его скромный дом. День за днем Ранийя следила за юношей, вспоминая их первые ночи, и понемногу в ней разгоралось пламя грешного желания. Ранийя была преданной, верной женой и никогда не изменяла мужу, но, увы — с годами ее чувство к Хасану аль-Хуббалю потеряло свою остроту. Кроме того, сейчас ей выпала уникальная возможность, которая, как она твердо знала, не выпадала еще никогда и никому. Вернуться в молодость, снова ощутить всю сладость первых объятий своего мужа и возлюбленного — ради этого стоило рискнуть. И, поддавшись голосу собственного сердца, Ранийя сняла дом и потратила несколько дней, покупая для него подходящую обстановку.
Когда все было готово, она снова начала следить за Хасаном, тайно следуя за ним повсюду и пытаясь набраться храбрости, чтобы первой подойти к нему. В один из дней она увидела, как юноша забрел в ювелирную лавку и, показав мастеру ожерелье тонкой работы, украшенное к тому же десятью самоцветными камнями, спросил, сколько он за него даст. Ожерелье Ранийя узнала сразу — Хасан подарил ей такое же сразу после свадьбы. О том, что он пытался его продать, она не знала.
Стоя неподалеку, Ранийя притворилась, будто разглядывает какие-то кольца, а сама внимательно прислушивалась к разговору.
— Принеси его завтра, господин, я дам тебе за него тысячу динаров, — сказал ювелир.
Цена устроила молодого Хасана, и, бережно завернув ожерелье в тряпицу, он вышел из лавки. Ранийя проводила его взглядом и уже собиралась отправиться следом, как вдруг услышала рядом разговор двух мужчин.
— Видал это ожерелье? Оно из нашей добычи, — сказал один.
— Ты уверен? — спросил другой.
— Конечно. Должно быть, этот парень и выкопал наш клад.
— Давай расскажем обо всем главарю. Когда парень продаст ожерелье, мы отберем у него и деньги, и все остальные наши сокровища.
Мужчины вышли из лавки, не заметив Ранийю, которая стояла совершенно неподвижно, и только сердце ее билось часто-часто, как у затаившейся в траве лани, мимо которой только что прошел тигр. Она сразу поняла, что клад, который Хасан выкопал в холмах за городом, принадлежал банде разбойников и что эти двое тоже были из их числа. Очевидно, разбойники следили теперь за каирскими ювелирами, пытаясь найти вора.
Ранийя знала, что коль скоро ожерелье попало к ней, следовательно, Хасан его так и не продал. Ей также было очевидно, что разбойники не нашли и не убили ее мужа. И все же у нее не оставалось сомнений: Аллах желает, чтобы она тоже что-то предприняла, ведь не зря же Всевышний привел ее в эту лавку и дал возможность услышать разговор разбойников. Он желал, чтобы она послужила его орудием!
И Ранийя вернулась к Вратам лет. Пройдя сквозь них и оказавшись в своем собственном времени, она поспешила домой и отыскала в шкатулке то самое ожерелье. Затем она еще раз воспользовалась Вратами, но вступила в них не с правой, а с левой стороны, перенесясь в Каир, который отстоял от нее еще на двадцать лет. Там Ранийя встретилась с собой, постаревшей еще на два десятилетия, и попросила у себя самой еще одно ожерелье. И надо сказать, о халиф, что этим двум женщинам не нужно было долго объяснять друг другу, как помочь юному Хасану.
На следующий день двое грабителей снова появились в лавке каирского ювелира, но на сей раз с ними был еще один мужчина такого свирепого вида, что Ранийя сразу поняла: это главарь разбойничьей шайки. Все трое притворялись, будто рассматривают какие-то серебряные изделия, а сами внимательно наблюдали за тем, как Хасан достает из кармана драгоценное ожерелье и кладет на прилавок перед ювелиром.
И как только он это сделал, Ранийя быстро шагнула вперед и воскликнула:
— Что за удивительное совпадение! Я как раз хотела продать точно такое же ожерелье! — И с этими словами она вынула из кошелька второе ожерелье и положила рядом с первым.
— Поразительно!.. — воскликнул мастер-ювелир. — За всю свою жизнь я еще никогда не видел двух украшений, которые были бы столь схожи между собой!
В этот момент в лавку вошла пожилая Ранийя.
— Что я вижу?! — проговорила она, бросив взгляд на прилавок. — Или мои глаза лгут мне? — С этими словами пожилая женщина достала третье ожерелье и положила рядом с первыми двумя.
— Продавец уверял меня, что мое ожерелье — единственное в своем роде! — с возмущением добавила старая Ранийя. — Теперь я вижу: он меня обманул!
— Среди торговцев встречаются удивительно бессовестные! — молвила молодая Ранийя. — Но теперь у вас есть свидетели, которые подтвердят, что подобное ожерелье вовсе не единственное на свете. Я уверена, госпожа, что вы сможете вернуть ожерелье и получить ваши деньги назад.
— Ну, не знаю, не знаю… — покачала головой старая женщина и повернулась к Хасану. — Сколько обещал тебе за него этот человек?
— Тысячу динаров, — растерянно ответил юноша.
— Вот как! Может быть, ты купишь за те же деньги и мое ожерелье, устод [2]?
— Я… я должен подумать, — пробормотал в замешательстве ювелир.
Пока юный Хасан и пожилая женщина торговались с оценщиком, молодая Ранийя отступила чуть в сторону, чтобы слышать разговор разбойников. Главарь полушепотом бранил своих сообщников на чем свет стоит.
— О, глупцы! — выговаривал он. — Теперь вы своими глазами видели, что это самые обыкновенные побрякушки. Из-за вас мы могли перерезать половину каирских ювелиров и в конце концов попасться в руки страже султана!
С этими словами он ударил по лбу сначала одного, потом другого разбойника и быстро вышел из лавки. Двое грабителей поспешили следом за главарем, а Ранийя снова вернулась к прилавку. Как она и ожидала, ювелир отказался покупать ожерелье Хасана за тысячу динаров. Он предлагал теперь вдвое меньшую сумму за оба украшения, и пожилая Ранийя с возмущением сказала:
— Нет, я не продам тебе это украшение за такие ничтожные деньги. Попробую лучше вернуть его торговцу, который обманул меня, уверяя, будто другого такого ожерелья на всем свете нет. — И она быстро вышла из лавки, закрыв лицо чадрой, однако Ранийе показалось, что пожилая женщина улыбается.
— Похоже, никто из нас не продаст сегодня своего ожерелья, — промолвила молодая Ранийя, обращаясь к юноше.
— Бог даст, в другой день мне повезет больше, — грустно ответил Хасан.
— Я думаю, что за такую красоту все же можно выручить порядочную сумму, — сказала Ранийя. — Нам просто не повезло. Пожалуй, сегодня я больше не буду пытаться продать ожерелье. Лучше отнести его домой и попытать счастья в следующий раз. Не проводишь ли ты меня немного, о юноша, чтобы по дороге злые люди не напали на меня и не отняли это ожерелье?
— С радостью, о госпожа, — ответил Хасан и отправился с Ранийей к снятому ею дому. У порога Ранийя пригласила юношу войти, предложила ему сладкого хорасанского вина, а после того, как они оба выпили по несколько бокалов, зазвала Хасана в свою опочивальню. Плотно зашторив окна, Ранийя погасила все светильники, так что в комнате стало темно, как ночью. Только после этого она сняла чадру и уложила Хасана на постель рядом с собой.
Этого момента Ранийя ждала с большим нетерпением, но ее постигло разочарование, ибо, вопреки ожиданиям, юноша оказался очень неловок и застенчив. Ранийя хорошо помнила их первую брачную ночь — тогда от каждого прикосновения Хасана у нее буквально захватывало дух, но сейчас перед ней был как будто совсем другой человек. Между тем до их первой встречи в той, другой, «молодой» жизни оставалось совсем немного, и она никак не могла понять, в чем дело. Ответ, однако, оказался совсем простым, но таким, какой вряд ли мог прийти Ранийе в голову раньше — до того, как она прошла сквозь Врата.
С этого дня Ранийя стала встречаться с Хасаном каждый вечер; уединившись с ним в спальне своего дома, она наставляла юношу в искусстве любви. Справедливо говорят, будто женщина — самое удивительное творение Аллаха. Именно Ранийя научила Хасана тому, что подаренное другому удовольствие непременно вернется к тебе сторицей. И каждый раз, когда ей доводилось напомнить об этом юноше, она улыбалась тайком, ибо ей было доподлинно известно, сколь верны эти слова. Вот как получилось, что очень скоро Хасан сделался весьма искушенным и опытным любовником, и Ранийя наслаждалась его ласками даже еще больше, чем в бытность свою юной девушкой.
Но вот прошел месяц, и Ранийя объявила Хасану о своем скором отъезде. Юноша не стал расспрашивать, куда и зачем она едет, он спросил только, увидятся ли они еще когда-нибудь, и Ранийя ответила твердым «нет», хотя ей очень хотелось сказать «да». Потом она продала хозяину дома всю обстановку и вернулась через Врата лет в то время, из которого явилась.
И когда Хасан аль-Хуббаль возвратился из путешествия в Дамаск, Ранийя уже была дома и ждала его. Она радовалась возвращению мужа, но ей и в голову не пришло поделиться с ним своей тайной.
Башарат закончил свой рассказ, но я сидел, погруженный в глубокое раздумье, до тех пор, пока он не сказал:
— Я вижу, господин мой, эта история заинтересовала тебя больше, чем другие.
— Ты совершенно прав, ученый человек, — ответил я. — Теперь я понимаю, что, хотя прошлое действительно неизменно, каждый, кто побывает в нем, может столкнуться с большими неожиданностями.
— Совершенно верно, — промолвил Башарат. — И теперь, мой господин, тебе наверняка понятно, почему я утверждаю, будто прошлое и будущее ничем не отличаются друг от друга. Ни то, ни другое человек не в силах изменить, зато он может лучше узнать то, что с ним было и что будет.
— Да, теперь я понимаю… Ты открыл мне глаза, и я тоже решил воспользоваться Вратами лет. Назови мне твою цену, о мудрец.
Но Башарат махнул рукой.
— Я не беру денег с тех, кто хочет пройти сквозь Врата. Этих людей посылает мне сам Аллах, а я рад служить его орудием.
Будь на месте Башарата кто-то другой, я бы решил, что эти слова — просто уловка, с целью вытянуть из меня как можно больше денег, однако после всего, что услышал, я не сомневался: ученый — человек искренний.
— Твоя щедрость столь же безгранична, сколь и твоя ученость, о мудрец, — сказал я и поклонился ему. — И если есть такая услуга, которую способен оказать тебе простой торговец тканями, достаточно обратиться ко мне.
— Благодарю тебя, господин, — ответил мне Башарат и, в свою очередь, поклонился. — А теперь давай поговорим о твоем путешествии. Мне нужно кое-что с тобой обсудить, прежде чем ты отправишься на двадцать лет в будущее.
— Прости, ученый человек, — возразил я, — но я вовсе не хочу путешествовать в будущее. — Я бы хотел воспользоваться Вратами, чтобы побывать в собственной юности.
— Увы, мой господин, это невозможно. Эти Врата не доставят тебя в дни твоей молодости, ибо сегодня исполняется ровно неделя с тех пор, как я их построил. Иными словами, двадцать лет назад в Багдаде еще не было Врат, через которые ты смог бы выйти.
Мое разочарование было столь глубоко, что я на мгновение утратил власть над собой и спросил тоном капризного ребенка:
— Но куда же, в таком случае, приведут эти Врата, если войти в них справа?
И, сказав так, я обошел Врата с той стороны, которая вела в прошлое. Башарат, немного помедлив, встал рядом со мной. Комната, которую я наблюдал сквозь кольцо из таинственного металла, на первый взгляд, ничем не отличалась от той, что я видел, отводя взгляд немного в сторону, однако, когда Башарат поднял руку, чтобы просунуть ее сквозь Врата, его пальцы словно наткнулись на какое-то невидимое препятствие. Приглядевшись повнимательнее, я заметил: огонек лампы в комнате за кольцом не колышется и не мигает. Он был совершенно неподвижен, словно какое-то волшебство поместило его внутри глыбы чистейшего янтаря!
— Сейчас, когда ты глядишь сквозь Врата, — сказал Башарат, внимательно за мной наблюдавший, — ты видишь комнату, какой она была неделю назад, но войти в нее нельзя. Только через двадцать лет люди смогут входить во Врата с этой стороны, чтобы побывать во времени, которое мы зовем нашим настоящим. Или, — добавил он и подвел меня к другой стороне Врат, — мы сами можем войти в них отсюда, чтобы навестить этих людей в будущем, но, боюсь, в собственной юности ты побывать не сможешь.
— А как насчет Врат, что находятся в Каире? — спросил я, и Башарат кивнул:
— Да, те Врата еще существуют и до сих пор находятся в лавке, которая принадлежит теперь моему сыну.
— Значит, чтобы вернуться на двадцать лет в прошлое, мне Достаточно только поехать в Каир и воспользоваться тамошними Вратами. А когда я окажусь в прошлом, то смогу вернуться из Каира в Багдад с попутным караваном, как сделал бы это в настоящем! — воскликнул я.
— Да, мой господин, ты можешь совершить такое путешествие, если пожелаешь, — кивнул Башарат, пристально глядя на меня.
— Весьма желаю! — вскричал я. — Расскажи же мне, о мудрец, как отыскать в Каире лавку твоего сына?!
— Расскажу, — ответствовал ученый муж, — но сперва, как я уже говорил, мы должны кое-что обсудить. Я не спрашиваю, с каким намерением ты отправляешься в собственное прошлое; ты сам мне расскажешь, если захочешь. Но я должен еще раз напомнить тебе, мой господин: прошлое изменить нельзя. Свершившееся навсегда останется свершившимся.
— Я знаю, — сказал я.
— И ты не сможешь избежать несчастий и бед, пережить которые тебе суждено свыше. Ты должен с покорностью принимать все, что посылает тебе Аллах.
— Об этом я напоминаю себе каждый день во время намаза.
— Тогда я буду считать для себя великой честью помочь тебе, чем только смогу, — заключил Башарат.
Сказав так, он достал откуда-то лист тонкого пергамента, чернильницу и тростниковое перо-калям и принялся что-то писать.
— Это письмо поможет тебе в твоем путешествии, — промолвил он наконец и, сложив пергамент, накапал на него расплавленного воска и запечатал собственным перстнем. — Когда прибудешь в Каир, отдай это письмо моему сыну, и он позволит тебе пройти сквозь старые Врата.
Каждый торговец, если только он хочет чего-то добиться, должен уметь говорить красноречиво, однако, выражая Башарату свою признательность, я превзошел самого себя, а главное — каждое сказанное мною слово шло от чистого сердца. Ученый, в свою очередь, поблагодарил меня за теплые слова и подробно рассказал, как найти в Каире лавку его сына. Я уже собирался отправиться домой, чтобы начать готовиться к долгому путешествию, когда у меня в мозгу молнией сверкнула еще одна мысль.
— Если эти Врата открывают проход в будущее, — сказал я, — значит, ты можешь быть уверен, что и они, и эта твоя лавка-лаборатория простоят еще два десятилетия.
— Да, это так, — подтвердил Башарат.
Тут я хотел спросить Башарата, встречался ли он с собой будущим, но вовремя прикусил язык. Ведь если бы ответ был отрицательным, это наверняка означало бы, что к тому времени сей ученый уже умер, а расспрашивать его, знает ли он точную дату собственной смерти, показалось мне невежливым. Кто я такой, чтобы задавать подобные вопросы человеку, который и без того оказал мне великую милость, даже не поинтересовавшись моими намерениями? Впрочем, по выражению лица Башарата мне было ясно: он понял, о чем я хотел спросить, и мне оставалось только молча поклониться в знак того, что я прошу у него прощения. Ученый коротко кивнул, дав мне понять, что извинения принимаются, после чего я попрощался с ним и наконец отправился домой.
Торговому каравану, с которым я отправился в путь, понадобилось два месяца, чтобы достичь Каира, и все это время мой ум был занят проблемой, о которой я ни слова не сказал Башарату. Дело в том, о великий халиф, что двадцать лет назад у меня была жена, которую звали Наджия. Она была стройна, как ива; лицом она была подобна луне, а глаза ее напоминали два сапфира чистейшей воды, но драгоценнее всего были ее добрая душа и нежное сердце, которые и привлекли меня к ней. Когда мы поженились, я только создавал свое дело, поэтому жили мы небогато; порой нам не хватало самого необходимого, однако мы были так счастливы, что ничего не замечали. Но прошел год, и я собрался в Басру, чтобы заключить сделку с капитаном невольничьего корабля. У меня появилась возможность неплохо поднажиться на торговле рабами, и я уже предвкушал изрядную прибыль, которая позволила бы мне расширить дело, но Наджия, которую я посвятил в свои планы, не одобрила моего намерения. Я напомнил жене, что согласно Корану правоверный может владеть рабами и не считаться грешником, если только он не станет слишком их притеснять, и что даже у самого Мухаммеда было несколько слуг-невольников. Но Наджия ответила, что я не могу знать, как будут относиться к рабам те, кто купит их у меня, поэтому, чтобы уберечься от греха, лучше продавать вещи, а не людей.
Я был молод тогда и не захотел уступить. Впервые со дня нашей свадьбы мы с Наджией поссорились, и я наговорил ей много такого, о чем мне и сейчас стыдно вспоминать, поэтому я прошу позволения Твоего Величества не повторять здесь мои слова. Все еще кипя от гнева, я уехал с караваном в Басру, а Наджия осталась дома одна. Увы, я больше никогда ее не видел… Через несколько дней после моего отъезда стена мечети, куда она всегда ходила, неожиданно обрушилась. Наджия была жестоко искалечена; ее извлекли из-под обломков и отвезли в городской бимаристан, но лекарь-табиб не сумел спасти ее, и через два дня Наджия скончалась. О том, что произошло, я узнал только через неделю, когда вернулся в Багдад. О смерти любимой жены мне сообщили соседи, и я, о халиф, почувствовал себя так, словно убил ее своей собственной рукой!
Способны ли самые страшные адские муки сравниться с тем, что я испытывал в последующие несколько недель? Порой мне казалось, я вот-вот это узнаю, ибо горе мое едва не привело меня на порог смерти. Я остался жив, но мне до сих пор кажется: то, что я пережил тогда, очень похоже на вечное пламя, ибо горе мое не утихало, а напротив — продолжало сжигать меня изнутри, делая мои сердце и душу еще более уязвимыми и восприимчивыми к боли.
Но время — лучший целитель, и хотя моя скорбь не стала меньше, я научился держать себя в руках и скрывать от людей свои страдания. Горе выжгло все внутри меня, я был наполовину мертв, и в душе моей царила пустота. Купленных рабов я, разумеется, сразу освободил и сосредоточился исключительно на торговле редкостными тканями. Прошло несколько лет, я стал очень богат, но, несмотря на то, что лет мне было немного, я так и не вступил в повторный брак, хотя многие из купцов, с которыми я вел дела, уверяли меня, будто любовь женщины поможет забыть о моем горе, и даже предлагали мне в жены своих сестер и дочерей. Возможно, они были по-своему правы, но они не знали главного: ни с одной, даже самой красивой женщиной я не смог бы забыть боль, которую причинил Наджие. Во всяком случае каждый раз, стоило мне только задуматься о новом браке, я вспоминал выражение глубокой обиды на лице моей суженой, и сердце мое оставалось закрытым для других женщин.
Однажды я рассказал о своем поступке мулле нашей мечети. Это он сказал, что перечеркнуть прошлое помогут мне только раскаяние и стремление исправиться. И я каялся снова и снова, как только мог: двадцать лет я вел жизнь праведника, молился больше всех, подавал милостыню, делал пожертвования мечетям и медресе и даже совершил паломничество в Мекку, но чувство вины по-прежнему не оставляло меня. Аллах милосерден, поэтому я знал, дело было во мне одном.
Если бы Башарат прямо спросил меня, что я собираюсь предпринять, вернувшись в свою молодость, я бы не знал, что ему ответить. Из того, что он мне рассказал, совершенно недвусмысленно следовало: я ничего не смогу изменить. Во всяком случае тогда никто не помешал мне наговорить Наджии обидных слов и уехать. Но то, что Башарат рассказывал о самоотверженном поступке Ранний, о котором Хасан-канатчик так ничего и не узнал, позволяло мне надеяться. Возможно, размышлял я, мне тоже удастся каким-то образом принять участие в событиях, пока более молодой «я» будет в отъезде.
В конце концов, разве не могло оказаться, что произошла ошибка и моя Наджия осталась в живых? Быть может, не ее, а какую-то другую женщину завернули в саван и предали земле, пока я путешествовал в Басру и обратно. Вопреки всему я продолжал надеяться, что мне удастся спасти Наджию и вместе с ней вернуться в мое время — в Багдад, в котором я жил сейчас. В глубине души я понимал, что надеяться глупо. Не зря говорится, что нельзя вернуть четыре вещи: сказанное слово, вылетевшую из лука стрелу, прошлую жизнь и упущенную возможность. И все же я не отступал от своего замысла, веря, что Аллах счел прошедшее двадцатилетие, наполненное сокрушением и раскаянием, достаточной платой за мой грех и теперь дает мне шанс вернуть потерянное.
Путешествие мое прошло спокойно. Шестьдесят восходов и триста намазов спустя я оказался в Каире и принялся блуждать по его напоминающим лабиринт узким, кривым улочкам, ибо по сравнению с гармоничным и прекрасным Городом Мира планировка Каира оставляет желать много лучшего. Наконец я добрался до Байн-уль-Кесрайна — главной улицы, которая пересекает каирский квартал Фатимидов, а вскорости отыскал и улочку, где стояла лавка Башарата.
Хозяину лавки я сказал, что недавно приехал из Багдада, где разговаривал с его отцом, и передал ему письмо, которое вручил мне Башарат. Прочтя его, сын Башарата провел меня в заднюю комнату, в центре которой стояли еще одни Врата лет, и жестом показал мне, чтобы я вошел в них с правой стороны.
Стоя перед массивным металлическим обручем, я почувствовал, как по коже пробежал легкий холодок, но тотчас упрекнул себя за малодушие. Глубоко вздохнув, я сделал шаг вперед и оказался в той же комнате, которая, однако, была обставлена совершенно иначе. Если бы не это, я бы ничего не заметил, поскольку пройти сквозь Врата лет так же просто, как сквозь обычную дверь. Тут же я понял и причину охватившей меня дрожи, ибо день, в который я прибыл, был намного прохладнее, чем тот, который я покинул. Теперь из Врат мне в спину дул легкий теплый ветерок, похожий на вздох.
Оказалось, что владелец лавки последовал за мной. Остановившись подле меня, он окликнул кого-то:
— Отец, к тебе гость!
Тотчас в комнату вошел мужчина средних лет. Не иначе — Башарат, но выглядел он гораздо моложе, чем при нашей последней встрече в Багдаде.
— Добро пожаловать, мой господин, — приветствовал он меня. — Я Башарат. Как твое имя?
— Разве ты не знаешь меня? — удивился я.
— Нет, мой господин. Ты, должно быть, виделся со мной более поздним, но для меня это первая встреча с тобой. Чем могу служить, господин мой?
Здесь, о могущественный халиф, я должен упомянуть еще об одном своем промахе, ибо я, ничтожнейший из смертных, всю жизнь совершал одни лишь ошибки. Путешествуя из Багдада в Каир, я так глубоко ушел в раздумья о собственных несчастьях, что мне даже не пришло в голову — ведь Башарат, которого я увидел в своем времени, наверняка узнал меня, как только я вошел в его лавку. Я еще только восхищался его водяными часами и медным соловьем, а он уже знал, что я отправлюсь в Каир и обратно, а главное — ему наверняка было известно, достиг я своей цели или нет.
Но ранний Башарат, конечно же, ничего об этом не знал.
— Я вдвойне благодарен тебе за твою доброту, ученый человек, — поклонился я. — Мое имя Фувад ибн-Аббас, и я только что приехал в Каир из Багдада.
Тут сын Башарата куда-то вышел, а мы с ученым немного побеседовали. Я спросил у него, какой сегодня день, месяц и год, и убедился, что у меня как раз хватит времени на возвращение в Багдад моей юности с одним из торговых караванов. А прежде чем расстаться с ним, я пообещал ученому рассказать все по возвращении.
Ранний Башарат оказался столь же любезен, как и его более поздний двойник.
— Я буду с нетерпением ждать твоего возвращения, мой господин, чтобы двадцать лет спустя снова помочь тебе, чем только смогу, — сказал он, вежливо кланяясь.
Признаюсь, его последние слова меня несколько озадачили.
— Скажи, о ученый человек, собирался ли ты открыть лавку в Багдаде, до того как увидел меня сегодня? — спросил я.
— Почему тебя это интересует, мой господин?
— Мне кажется воистину удивительным, что в будущем мы с тобой встретились в Багдаде именно за столько времени до известного мне события, — с поправкой, разумеется, на минувшее двадцатилетие, — сколько необходимо, чтобы добраться сюда, воспользоваться Вратами и снова вернуться в Багдад, ибо человек, которого я ищу, находится именно там. Впрочем, — добавил я, — по зрелом размышлении, я начинаю сомневаться в случайности произошедшего. Скажи мне откровенно, ученый человек, не является ли мое появление здесь сегодня главной причиной, заставившей тебя перебраться в Багдад, чтобы быть там двадцать лет спустя? Я, например, больше не верю в подобные случайности.
Башарат улыбнулся.
— Случайность и необходимость — две стороны одного ковра, мой господин. И хотя одна из них выглядит гораздо приятнее для глаза, нельзя делать вид, будто одно может существовать без другого.
— И снова, о мудрец, ты дал мне пищу для размышлений, — сказал я и, поблагодарив младшего Башарата, попрощался с ним. Когда я уже покидал его каирскую лавку-мастерскую, навстречу мне попалась какая-то женщина, которая так торопилась войти, что даже слегка толкнула меня. Приветствуя женщину, Башарат назвал ее Ранийей, и это заставило меня остановиться. Сквозь дверь я хорошо слышал, как она сказала:
— Мое ожерелье у меня. Надеюсь, более поздняя «я» его тоже не потеряла…
— Я совершенно уверен, что оно никуда не делось, ибо навряд ли ты забудешь о своем грядущем визите, — отвечал Башарат.
Тут я понял, кто была эта женщина. Ранийя из рассказа о Хасане-канатчике!.. Судя по тому, что я сейчас слышал, она как раз собиралась навестить себя в будущем, чтобы вместе с самой старшей Ранийей вернуться в дни собственной юности и спасти мужа от разбойников, введя их в заблуждение двумя точными копиями драгоценного ожерелья. На мгновение я задумался, уж не сплю ли, ибо мне казалось, что я каким-то чудом оказался в сказке и могу не только разговаривать с ее персонажами, но и принимать участие в событиях. Голова моя пошла кругом. Мне даже захотелось дождаться Ранийю, заговорить с ней и, быть может, сыграть хоть небольшую роль в удивительной истории, которую двадцать лет спустя расскажет мне Башарат, но я вовремя вспомнил историю своей собственной жизни, которая была так не похожа на волшебную сказку. В конце концов я решил не вмешиваться и вместо этого поспешил на базарную площадь, дабы найти подходящий караван, отправляющийся в Багдад.
Увы, о халиф, на собственном горьком опыте мне суждено было убедиться в справедливости поговорки, гласящей, что Судьба зло смеется над планами смертных. Поначалу мне везло: я быстро нашел подходящий караван и договорился, чтобы караванщики взяли меня с собой. Но стоило нам отправиться в путь, как у меня появилось достаточно поводов проклясть злой рок, ибо в пути нас ожидали многочисленные препятствия. В городке на расстоянии одного перехода от Каира все колодцы оказались сухими, и нам пришлось вернуться за дополнительным запасом воды. В следующем населенном пункте стражники, сопровождавшие караван, заболели какой-то желудочной болезнью, и мы вынуждены были ждать, пока они поправятся. Каждая такая задержка еще больше отодвигала первоначальную дату прибытия в Багдад, и я, заново рассчитывая время в пути, все больше и больше тревожился. Песчаные бури, начавшиеся, как только мы вступили в пустыню, казались мне предостережением свыше, так что я даже начал сомневаться в разумности собственного плана. К счастью, когда налетел первый самум, мы отдыхали в караван-сарае к западу от Куфы, так что никто из нас не погиб, однако и двигаться дальше мы не могли. Один ураган налетал за другим; порой небо светлело, но стоило нам навьючить верблюдов, как снова разражалась буря, и мы вынужденно оставались на месте. День гибели Наджии приближался, а я почти отчаялся вовремя добраться до места. Напрасно я пытался подкупить погонщиков, предлагая им золото и умоляя отвезти меня в Багдад одного — никто не соглашался. В конце концов я все же уговорил одного из них продать мне своего верблюда за баснословную цену и в тот же день отправился. Свирепые песчаные бури бушевали по-прежнему, поэтому в первые дни я двигался очень медленно, но спустя примерно неделю ветер улегся, и мой верблюд перешел на более быстрый шаг. Увы, без стражи, охранявшей в пути каждый караван, я был легкой добычей для каждого, кто мог позариться на мои деньги, и два дня спустя меня действительно остановила шайка разбойников. Они отняли у меня верблюда и остатки золота, но сохранили жизнь. После этого мне не оставалось ничего другого, кроме как пешком отправиться назад, навстречу каравану. Небо, как назло, было совершенно безоблачным, и я ужасно страдал от жары и жажды, ибо воды разбойники оставили мне совсем мало. Когда караван наконец подобрал меня в песках, язык мой распух, а губы потрескались, словно высушенная солнцем грязевая корка. Денег у меня больше не было; теперь мне оставалось только уповать на милость Аллаха, ибо тяжело нагруженный караван двигался медленно.
Подобно тому, как увядающая роза один за другим теряет свои лепестки, так с каждым днем таяли и мои надежды. К тому времени, когда наш караван достиг Багдада, я уже понял, что опоздал, и все же, когда мы въезжали в городские ворота, я не удержался и спросил у стражника, слышал ли он что-нибудь об обрушившейся мечети. Стражник ничего не знал о происшествии, и в сердце моем вновь затеплилась надежда. Я уже решил, что неправильно запомнил точную дату и, несмотря на многочисленные препятствия, все же успел в Багдад вовремя, но товарищ первого стражника, слышавший мой вопрос, разом разрушил мои надежды, подтвердив: мечеть в квартале Карх обрушилась буквально вчера. Его слова, произнесенные легким, почти небрежным тоном, ударили меня, словно топор палача. Я понял, что совершил свое невероятное путешествие только затем, чтобы во второй раз услышать страшную весть о смерти любимой жены.
Расставшись с караванщиками, я отправился в квартал Карх и долго стоял там над грудами кирпича, где была когда-то стена мечети. Раньше я никогда не видел этой картины воочию, но воображал ее бессчетное количество раз: достаточно сказать, что на протяжении двух десятилетий это зрелище каждую ночь являлось мне во сне. Увы, в прошлом мне нужно было только открыть глаза, чтобы избавиться от кошмара, но сейчас я не спал — а груды кирпичей никак не желали исчезать. Более того, теперь они выглядели грубо-вещественно, осязаемо-реально, и этого я уже не мог вынести. Отвернувшись, я побрел, куда несли меня ноги, не замечая ничего вокруг. Очнулся я только перед дверями своего прежнего дома, куда пришел, должно быть, просто по привычке. Когда-то я жил здесь с Наджией. Стоя на улице и не решаясь зайти внутрь, я предавался воспоминаниям, и сердце мое снова обливалось кровью, однако на этот раз горе мое было даже глубже.
Не знаю, сколько времени я так простоял. Очнулся я, только когда ко мне подошла какая-то молодая женщина.
— Прости, господин мой, — сказала она, — я ищу дом Фувада ибн-Аббаса. Не скажешь ли, где его найти?
— Вот этот дом, — сказал я, указывая на собственную дверь.
— А твое имя не Фувад ибн-Аббас?
— Да, это мое имя, — машинально ответил я, совершенно забыв, что как раз сейчас настоящий «я» должен был быть где-то на пути в Басру. — Но прошу тебя: кем бы ты ни была, оставь меня в покое. Сейчас я не могу с тобой говорить.
— Прости меня, господин, но мое дело очень важное. Меня зовут Маймуна, я помогаю табибам в бимаристане. Твоя жена скончалась у меня на руках.
Я повернулся к женщине.
— Ты провела с Наджией ее последние часы?
— Да, господин. Перед смертью она попросила меня кое-что тебе сказать, и я поклялась, что исполню ее желание.
— Что же она просила мне сказать, что?! — воскликнул я вне себя от волнения.
— Госпожа велела передать тебе, что она вспоминала тебя до самого конца и что, хотя ее жизнь оказалась слишком короткой, она чувствует себя счастливой, потому что Аллах послал ей тебя.
При этих словах по моим щекам заструились слезы, и Маймуна поспешно добавила:
— Прости, господин, если я причинила тебе боль…
— Мне не за что прощать тебя, дитя. Совсем наоборот — даже если бы я до конца дней моих ежечасно благодарил тебя за твои слова, я все равно остался бы перед тобой в неоплатном долгу.
— Скорбь никому ничего не должна, господин. Да пребудет с тобой мир и благословение Аллаха.
— И с тобой, дитя…
Маймуна ушла, а я отправился бродить по улицам родного Багдада. По моему лицу все еще текли слезы, но то были слезы не горя, а облегчения. Вспоминая слова Башарата, я поражался их глубине и мудрости. Прошлое и будущее ничем не отличаются друг от друга, сказал ученый. Человек не в силах изменить ни того, ни другого, зато он может лучше узнать и то, и другое. Мое путешествие в прошлое не отменило произошедших событий, но то, что мне удалось узнать, изменило все, и я наконец понял, что иначе просто не могло быть. Если наши жизни — это истории, которые рассказывает Аллах, то сами мы не только слушатели, но и участники событий и, проживая собственные жизни, извлекаем из них полезные уроки.
Наступила ночь, прозвучал сигнал погасить огни, а я все бродил по улицам Багдада в своей грязной и пыльной одежде, пока меня не остановила ночная стража. Воины спросили, кто я такой, и я назвал им свое имя и место жительства, но когда меня отвели к моему дому и предъявили соседям, никто из них не признал во мне Фувада ибн-Аббаса, который, как всем было хорошо известно, уехал из города три дня назад.
Так я оказался в городской тюрьме. Там я рассказал капитану городской стражи мою историю, и он нашел ее довольно занимательной, хотя и не поверил ни единому слову. Да и кто бы поверил?! Тогда я припомнил несколько фактов, относящихся к последним двадцати годам моей исполненной горестей жизни, и сообщил ему, что твой внук, о халиф, родится альбиносом. Через несколько дней распространившиеся по городу слухи подтвердили мои слова. Дошли они и до капитана, и он доставил меня к старшине квартала, а тот, выслушав мою историю, велел отправить меня во дворец к твоему визирю. Когда же и визирь узнал о моих злоключениях, он счел возможным привести меня в этот зал и поставить пред твоими очами, о халиф, надежда и опора правоверных!
Теперь и ты, владыка, знаешь мою историю, которая удивительным образом догнала мою жизнь, и только ты, о мудрейший из мудрых, можешь решить, что будет со мной дальше. Мне известно множество событий, которые произошли — или произойдут — в Багдаде в течение ближайших двадцати лет, но я ничего не знаю о том, какой будет моя собственная дальнейшая судьба. У меня совсем не осталось денег, чтобы вернуться в Каир и пройти сквозь Врата лет в обратном направлении, и все же я почитаю себя счастливейшим из смертных, ибо я один из немногих, кто сумел побывать в прошлом и узнать, какие средства великий Аллах дарует своим последователям для исправления собственных ошибок. Я буду счастлив, о халиф, открыть тебе будущее и рассказать все, что мне известно о грядущих событиях, однако самым драгоценным своим знанием я считаю слова, которые сказал мне Башарат. Ничто не в силах перечеркнуть прошлое. У человека, желающего исправить совершенную им ошибку, есть только покаяние, искупление и прощение. И хотя кому-то может показаться, что это совсем немного, на самом деле этого больше чем достаточно!
Ted Chiang
«The Merchant and the Alchemist’s Gate»
2007
Перевод с английского:
В. Гришечкин
Лежала бы башня поперек долины Сеннаарской, два дня ходу понадобилось бы, чтобы пройти от одного ее конца до другого. Но башня стоит, и требуется полный месяц и еще половина, чтобы взобраться от ее основания до вершины, даже если человек не обременен грузом. Однако редкие мужи поднимаются с пустыми руками: большинство волочет за собой тачку с кирпичами. Четыре месяца минет с того дня, когда кирпич, уложенный в тачку, окажется у стены, дабы успокоиться в ней. Хиллала всю жизнь прожил в Эламе. О Вавилоне он знал лишь то, что там скупают эламскую медь. Медные слитки грузили на корабли, а те держали путь по Каруну в Нижнее море [3] и оттуда уже поднимались вверх по Евфрату. Хиллала и остальные рудокопы двигались посуху с торговым караваном, везущим ядра для катапульт. Они шли пыльной дорогой, которая, петляя по предгорьям вниз через долинки, вывела их наконец на зеленые поля, расчерченные каналами и насыпями.
Никто из них прежде не видел башни. Она показалась им за много лиг: тоненькая, как ниточка из льняной кудели, линия колыхалась в знойном мареве, вздымалась из корки грязи, какой предстал сам Вавилон. Когда они подошли ближе, корка выросла в могучие городские стены, но башня заслонила все. Когда они опустили взгляд на речную пойму, то увидели шрамы, которые она оставила вокруг города: сам Евфрат протекал теперь по широкому низкому ложу, вычерпанному ради глины для кирпичей. К югу от города рядами выстроились печи для обжига, ныне остывшие.
Когда они подошли к городским воротам, башня нависла над Хиллалой. Он и вообразить не мог подобной громады: единый столп, в обхват, наверное, больше храма, а все-таки возносится так высоко, что исчезает из виду. Рудокопы шли, запрокинув головы и щурясь на солнце.
Нанни, друг Хиллалы, ткнул его в бок локтем, преисполнясь страха.
— И мы на это полезем? На самый верх?
— Поднимемся, чтобы рыть. Это… против естества.
Рудокопы достигли главных ворот в западной стене, откуда как раз выходил другой караван. Все притиснулись друг к другу в узкой полоске тени от стен, а Бели, старший над ними, крикнул привратникам, стоявшим на башнях:
— Мы рудокопы, призванные из земли Эламской.
Привратники обрадовались.
— Это вы прокопаетесь через свод небес? — вопросил один.
— Мы.
Веселился город. Праздник начался восемь дней назад, когда на высоту отправили последние кирпичи, и продолжится еще два. Каждые день и ночь город танцевал, пел и пировал.
Бок о бок с кирпичниками пировали тягловые, чьи мышцы были как связки канатов от бесконечных штурмов башни. Всякое утро какая-нибудь артель начинала восхождение с тачками, они взбирались четыре дня, передавали свой груз следующей артели и на пятый возвращались порожними в город. Одна другую сменяли артели до самой вершины, но только самые нижние пировали с городом. Тем, кто жил наверху, послали достаточно мяса и вина, чтобы праздник растянулся на весь столп.
Вечером Хиллала и другие эламские рудокопы сидели на глиняных скамьях за полным яств столом, одним из многих, какие поставили на городской площади. Рудокопы завели разговор с тягловыми, расспрашивая о башне.
Нанни сказал:
— Один человек говорил, будто каменщики, работающие на вершине, вопят и рвут на себе волосы, если уронят кирпич: ведь четыре месяца уйдет, чтобы его заменить. А когда упадет человек, то не замечают вовсе. Это правда?
Словоохотливый тягловый Лугата покачал головой.
— Нет, это пустые байки. Наверх поднимается непрерывный караван кирпичей, каждый день вершины достигают тысячи штук. Утеря кирпичика для каменщиков ничего не значит. — Тут он наклонился поближе. — Но есть одно, что они и впрямь ценят больше человеческой жизни… Мастерок.
— Но почему мастерок?
— Если каменщик уронит свой мастерок, то будет сидеть праздно, пока не доставят новый. Четыре месяца он не сможет отрабатывать пищу, поэтому вынужден будет брать в долг. Утратив мастерок, каменщик безутешно стенает… Но если падает человек, а его мастерок остается, работники втайне радуются. Следующий, кто уронит свой, может взять лишний и продолжить работу.
Хиллала ужаснулся и уже было попытался подсчитать количество инструмента, взятого с собой рудокопами. А потом догадался.
— Это не может быть правдой. Почему бы не доставить наверх побольше мастерков? В сравнении с кирпичами они весят не больше пера. Да и утрата каменщика обернется немалой задержкой, разве что наверху есть лишние люди, знающие толк в кладке. Не будь таких сменных, работа бы остановилась, пока снизу не вскарабкается новый работник.
Все тягловые расхохотались.
— А ведь его не проведешь, — веселясь, сказал Лугата и повернулся к Хиллале. — Значит, вы начнете подъем сразу после праздника?
Хиллала отпил пива.
— Верно. Я слышал, к нам присоединятся рудокопы с западной земли, но пока их не видел. Ты знаешь о них?
— Да, их родина — земля, которая зовется Египтом, но они не копают руду, как вы. Они добывают камень.
— И мы в Эламе тоже добываем камень, — возразил Нанни, пережевывая кусок свинины.
— Не такой, как вы. Они рубят гранит.
— Гранит? — В Эламе добывали алебастр и известняк, но не гранит. — Ты уверен?
— Купцы, побывавшие в Египте, рассказывают, что там стоят каменные зиккураты и храмы, построенные из известняка и гранита. Из огромных гранитных глыб. А еще из гранита вырубают гигантские статуи.
— Но с гранитом работать тяжко. Лугата пожал плечами.
— Только не им. Царские зодчие сочли, что такие камнеделы будут полезны, когда вы доберетесь до свода небес.
Хиллала кивнул. Верно, пожалуй. Кто знает наперед, что им понадобится?
— Ты их видел?
— Нет, они еще не подошли, их ожидают только через несколько дней. Однако если они не появятся до конца празднеств, то вы, эламцы, отправитесь наверх одни.
— Но ты будешь сопровождать нас?
— Да, первые четыре дня. Потом придется повернуть вспять, а вы, счастливцы, двинетесь дальше.
— Почему ты называешь нас счастливцами?
— Я мечтаю подняться на самый верх. Однажды я работал с артелью, которая ходит дальше моей, и взобрался на высоту двенадцатого дня, но выше бывать мне не доводилось. Вы же пойдете много дальше. — Лугата уныло улыбнулся. — Завидую вам: вы коснетесь свода небес.
Коснуться свода небес… Взломать его кайлами… От этой мысли Хиллале стало не по себе.
— Завидовать здесь нечему… — начал он.
— Ага, — кивнул Нанни, — когда мы закончим, свода небес коснутся все люди.
Следующим утром Хиллала пошел посмотреть на башню. Он оглядел обширный двор, который ее окружал. Сбоку стоял храм, который сам был немалых размеров, но казался карликом в тени гиганта.
Хиллала нутром чувствовал, какая это громадина. Послушать стариков, так башню возводили с таким запасом прочности, какого не имел ни один зиккурат: на ее строительство шел только обожженный кирпич, тогда как для обычных привозили простой, из высушенной на солнце глины, а обожженный пускали лишь на облицовку. Кирпичи промазывали земляной смолой, которая пропитывала закаленную в огне глину и, отвердевая, скрепляла их крепче камня.
Основание башни походило на нижние две ступени обычного зиккурата. Посреди двора стояла гигантская квадратная платформа длиной в двести локтей и высотой в сорок; по стороне, обращенной к югу, поднимались три лестницы. На этой первой платформе сложили второй уровень, поменьше, подняться на него можно было только по срединной лестнице. Лишь наверху второй платформы начиналась сама башня.
Она была шестидесяти локтей в основании и вздымалась квадратным столпом, который держал на себе груз небес. Снизу ее обвивала, будто кожаный ремень — рукоять, вырубленная в стене дорога. Но присмотревшись, Хиллала увидел, что дорог две и что они перевиты. По внешней кромке каждой тянулась череда колонн, не толстых, скорее широких — для тени. Поднимая взгляд, он видел чередующиеся ленты: дорога, кирпичная кладка, дорога, кирпичная кладка, дорога, кладка, пока глаз еще различал их. А башня все росла, скрываясь из виду, уходила ввысь; Хиллала моргнул и прищурился — у него закружилась голова. Спотыкаясь и пятясь, он сделал несколько шагов и с дрожью отвернулся.
Ему вспомнилась история, которую он слышал в детстве — ее рассказывали сразу за преданием о Потопе. В ней говорилось о том, как люди снова распространились до последних пределов мира, заселив земель больше, чем прежде. А после они поплыли к краю мира и увидели, как падает с этого края океан и исчезает в тумане, где сливается с черными водами Бездны. И так люди поняли размеры своего мира и почувствовали, сколь он мал, и пожелали узнать, что лежит за его пределами, узреть все Творение Яхве. Тогда они подняли глаза к небесам и спросили себя, не там ли, над кладезями, хранящими небесные воды, стоит чертог Яхве. Так много столетий назад началось строительство башни, столпа в небеса, лестницы, по которой люди способны подняться, чтобы увидеть дело рук Яхве, а Яхве может спуститься, чтобы увидеть дело рук сынов человеческих.
История будоражила Хиллалу: это была легенда о тысячах людей, трудящихся беспрестанно, но радостно, ибо они работали ради познания Яхве. Он обрадовался, когда в Элам пришли за рудокопами вавилоняне. А теперь, когда он стоял у подножия башни, его чувства бунтовали, настаивая, что никому не положено возноситься в поднебесье. Он следил глазами за убегающими ввысь лентами, и чудилось, что они утягивают его за собой.
Но стоит ли карабкаться?
На утро подъема вторая терраса была от края до края запружена рядами крепких тачек о двух колесах. Многие доверху были нагружены всевозможной едой: мешками с ячменем и пшеницей, чечевицей и луковицами, финиками, огурцами, хлебами и вяленой рыбой. Не было числа громадным глиняным кувшинам с водой, пальмовым вином и маслом, пивом и козьим молоком. Другие тачки щетинились товарами, какие продают на базаре: бронзовыми сосудами, тростниковыми корзинами, штуками льна, деревянными табуретами и столами. Были тут откормленные бык и козел, которым жрецы прилаживали на головы колпаки, чтобы животные не могли смотреть по сторонам и не боялись подъема. Их принесут в жертву, когда они достигнут вершины.
Еще здесь были тачки, куда сложили кайлы и молоты рудокопов, а также все необходимое для небольшой кузни. Старшина рудокопов приказал нагрузить несколько тачек деревом и снопами тростника.
Лугата стоял рядом с тачкой и затягивал веревки, скрепляющие вязанки дров. Хиллала подошел к нему.
— Откуда взялось это дерево? С тех пор как мы ушли из Элама, я лесов не встречал.
— К северу есть целый лес, который посадили в год закладки башни. Стволы сплавляют к нам по Евфрату.
— Вы посадили столько деревьев?
— Начиная строительство, зодчие знали, что древесины на растопку печей для обжига потребуется много больше, чем можно найти на равнине, поэтому приказали насадить лес. Есть артели, чья работа поливать его и взамен каждого срубленного дерева сажать новое. Хиллала был изумлен.
— И это полностью покрывает потребность в древесине?
— Большую часть. На севере вырубили много лесов и сплавили по реке. — Он осмотрел колеса тачки, откупорил висевшую у него на поясе кожаную флягу и плеснул немного масла на ступицу.
Поглядывая искоса на раскинувшиеся перед ними улицы Вавилона, подошел Нанни.
— Никогда прежде я не бывал так высоко, чтобы увидеть внизу город.
— И я тоже, — сказал Хиллала, но Лугата только рассмеялся.
— Пойдем. Наши тачки готовы.
Вскоре всех работников расставили попарно и подвели к тачкам. Мужчины стали между двух тягловых жердей, к которым крепились кожаные петли. Рудокопам назначили идти вместе с опытными тягловыми, чтобы новички держали шаг и не замедляли ход всего каравана. Лугата и еще один тягловый оказались позади Хиллалы и Нанни.
— Помните, — сказала Лугата, — держаться нужно в десяти локтях от тачки впереди вас. Когда поворачиваем, всегда тянет тот, кто справа; меняться будете каждый час.
Тягловые начали заводить свои тачки на подъем. Хиллала и Нанни пригнулись, и каждый забросил на плечо по петле. Потом они разом выпрямились, оторвав от земли передок тачки.
— Тяните! — скомандовал Лугата.
Они налегли на ремни, и тачка покатилась. Стоило сдвинуться с места, как тянуть стало совсем легко, и они зашагали едва не насвистывая. Вот процессия достигла поворота, и снова пришлось приналечь.
— И это здесь называют легкой тачкой? — пробормотал Хиллала.
Дорогу вверх сделали такой ширины, чтобы идущий вниз мог протиснуться рядом с тачкой. За столетия колеса проделали две борозды в кирпичном основании. Потолок над головой выгибался уступчатым сводом: массивные квадратные плиты наползали друг на друга, пока не сходились в середине. Из-за широких колонн справа проход напоминал туннель. Если не смотреть по сторонам, то и не скажешь, что находишься в башне.
— Вы поете, когда рубите проход? — спросил Лугата.
— Если камень мягкий, — ответил Нанни.
— Тогда спойте что-нибудь…
Просьбу передали остальным рудокопам, и вскоре пела вся артель.
Тени укорачивались, а люди взбирались все выше и выше. В укрытом от солнца проходе, на свежем воздухе было много прохладнее, чем на узких городских улочках внизу, где полуденный зной мог убить ящерицу, решись она перебежать из тени в тень. Повернув голову вправо, рудокопы могли видеть Евфрат и тянущиеся на многие лиги поля, пересеченные поблескивающими в лучах солнца каналами. Вавилон представал узором из извилистых улиц и скученных построек, ослепи-тельных от побелки. По мере подъема их оставалось все меньше и меньше в поле зрения: город словно прижимался к подножию башни.
Снова был черед Хиллалы тянуть правую петлю, и он шел почти у колонн, когда услышал крик, раздавшийся уровнем ниже. Он уже собирался остановиться и поглядеть через край, но ему не хотелось сбиваться с шага, к тому же нижнего яруса было не разглядеть.
— Что там происходит? — крикнул он через плечо Лугате.
— Один из ваших рудокопов боится высоты. Такое иногда случается с новичками. Иной раз человек бросается на пол, отказываясь идти дальше. Однако мало кто пугается так рано.
Хиллала его понял.
— И мы знаем сходный страх. Есть люди, которым невыносимо войти в шахту; их гнетет мысль о том, что они будут похоронены заживо.
— Правда? — спросил Лугата. — Я о таком не слышал. А что ты думаешь о высоте?
— Ничего. — Но он поглядел на Нанни — они оба знали правду.
— Ты чувствуешь покалывание в ладонях, верно? — прошептал Нанни.
Хиллала потер руки о грубые волокна веревки и кивнул.
— Я тоже это почувствовал. Раньше, когда был ближе к краю.
— Может, и на нас следует надеть колпаки, как на козла и быка, — пошутил Хиллала.
— Думаешь, мы тоже задрожим, когда взберемся выше? Хиллала задумался. То, что один из их числа поддался страху так рано, дурной знак. Он отмел эту мысль: тысячи взбирались без опаски, и глуп тот, кто позволит ужасу одного рудокопа заразить всех.
— Просто нам высота в диковину. У нас впереди месяцы, чтобы к ней привыкнуть. Когда достигнем вершины, пожалеем, что башня столь невысока.
— Нет, — сказал Нанни. — Сомневаюсь, что мне захочется снова вот так тянуть лямку.
Они оба рассмеялись.
Вечером они поужинали ячменной похлебкой, чечевицей и луком, а затем легли спать в узких коридорах, уходящих в глубь башни. Наутро рудокопы едва смогли встать, так болели ноги. Тягловые посмеялись и дали новобранцам мазь, чтобы те втерли ее в натруженные мускулы. Еще они распределили их поклажу по другим тачкам, дабы облегчить ношу новичкам.
На второй день от одного взгляда вниз у Хиллалы тряслись колени. На этой высоте дули сильные ветры, и он решил, что выше они станут воистину яростными. Он спрашивал себя, сдували ли они когда-нибудь неосторожных людишек, случайно приблизившихся к краю. Падение будет долгим, хватит времени прочесть молитву, прежде чем ударишься оземь.
Хиллала поежился.
Второй день для рудокопов походил на первый, только стоптанные ноги болели сильнее. Теперь путники могли видеть много дальше, и открывающийся взору простор поражал: стали видны лежащие за полями пустыни, караваны выглядели вереницами насекомых. Но ни один рудокоп не испытывал больше панических приступов, и их восхождение ничто не нарушало.
На третий день ноги у рудокопов болели по-прежнему, и Хиллала чувствовал себя немощным старцем. Однако на четвертый день осталась лишь ломота, и тачки рудокопов нагрузили как прежде. Подъем продолжался до вечера, когда они встретились со второй артелью тягловых, быстро спускавшихся налегке по соседней полосе. Обе дороги переплетались, не касаясь друг друга, но соединялись коридорами внутри самой башни. Поравнявшись, тягловые перешли с одной стези на другую.
Рудокопов познакомили с тягловыми второй артели; они беседовали друг с другом и ужинали вместе в тот вечер. На следующее утро первая артель подготовила порожняк к возвращению в Вавилон, и Лугата простился с Хиллалой и Нанни.
— Берегите свою тачку. Она поднималась до верха башни чаще, чем кто-либо из людей.
— Ты и тачке завидуешь? — усмехнулся Нанни.
— Нет, ведь всякий раз, когда она достигает вершины, ей приходится спускаться вниз. Я бы такого не вынес.
Когда в конце того дня вторая артель остановилась, тягловый, ставший позади Хиллалы и Нанни, подошел кое-что показать им. Звали его Кудда.
— Вы никогда не видели с такой высоты, как садится солнце. Пойдем. — Тягловый придвинулся к краю и сел, свесив ноги в пустоту. Но Хиллала и Нанни мешкали. — Не бойтесь. Если хотите, можете лечь и заглянуть за кромку. — Хиллала не хотел выглядеть пугливым дитятей, однако не мог заставить себя сесть на краю обрыва, который, словно скала, уходил вниз на тысячи локтей. Он лег на живот — только его голова выступала за край. Нанни лег рядом.
— Когда солнце начнет садиться, смотрите на стену башни. — Хиллала опустил было взгляд и тут же поспешил перевести его к горизонту.
— И чем же отличается здешний закат?
— Сам подумай. Когда солнце заходит за вершины западных гор, в долине Сеннаарской становится темно. Но здесь мы выше горных хребтов, поэтому еще можем наблюдать солнце. Оно должно опуститься много ниже, чтобы и для нас настала ночь.
Рот у Хиллалы открылся, когда он понял.
— Тени от гор возвещают начало ночи. Ночь приходит на землю раньше, чем сюда.
Кудда кивнул.
— Ты можешь видеть, как ночь карабкается вверх по башне — от земли к небу. Взбирается она быстро, но глаз способен за ней уследить.
С минуту он наблюдал за красным шаром солнца, потом глянул вниз и показал пальцем:
— Глядите!
У подножия колоссального столпа крохотный Вавилон скрылся во мраке. Потом тьма поползла по башне — точно полог разворачивался вверх. Двигалась она вроде бы медленно, и Хиллала решил, что сможет рассчитать ее поступь, но, приближаясь, она набирала скорость, пока не пронеслась мимо них за долю мгновения, и вот все кругом окутали сумерки.
Перекатившись на спину, Хиллала поглядел вверх и еще успел увидеть, как тьма стремительно поднимается к вершине башни. Когда солнце ушло за край мира, небеса потускнели.
— Чудесное зрелище, правда? — спросил Кудда.
Хиллала не сказал ничего. Впервые он познал суть ночи: она — тень земли, отброшенная на небо.
Через два дня Хиллала немного свыкся с высотой. Хотя они поднялись на добрую лигу, он уже мог спокойно стоять у края и смотреть на стену вниз. Держась за колонну, он осторожно наклонился, чтобы глянуть наверх. Там башня уже не походила на гладкий столп.
— Она как будто расширяется кверху, — сказал он Кудде. — Разве такое возможно?
— Присмотрись внимательней. От стен башни отходят деревянные террасы. Они построены из кипарисовых стволов и подвешены на пеньковых канатах.
Хиллала прищурился.
— Террасы? Для чего они?
— На них насыпана земля, чтобы люди могли выращивать овощи. На такой высоте воды мало, поэтому обычно сеют лук. Вот поднимемся выше, где иногда перепадают дожди, тогда увидишь бобы.
— Куда же исчезает дождь? Кудда удивился вопросу.
— Высыхает в воздухе, конечно.
— О, разумеется, — пожал плечами Нанни.
К концу следующего дня они достигли висячих огородов. Это были плоские, густо засаженные луком платформы, подвешенные на толстых канатах, которые крепились к стене сразу под следующим ярусом террас. На каждом ярусе в теле башне имелось по несколько узких комнат, где жили семьи тягловых. Проходя, рудокопы видели женщин, которые, сидя на пороге, шили туники или трудились в огородах, выкапывая клубни. Дети играли в салочки среди тачек и без страха пробегали по самому краю. Обитатели башни приветливо улыбались рудокопам и махали им руками.
Когда пришло время вечерней трапезы, тачки поставили на землю и сняли с них съестное и другие товары, чтобы раздать здешним людям. Тягловые приветствовали свои семьи и пригласили рудокопов разделить с ними ужин. Хиллала и Нанни ели с семьей Кудды, которая приготовила вкусную трапезу: вяленую рыбу, хлеб, фрукты и пальмовое вино.
Хиллала понял, что в этой части башни вырос своеобразный городок, разбитый между двух улиц — дороги вниз и дороги вверх. Здесь был храм, где по праздникам совершали жертвоприношения. Здесь жили городские старшины, улаживающие споры. Здесь стояли лавки: товары для них привез их караван. Разумеется, город был неотделим от каравана: один не мог прожить без другого. И все же суть каравана — в преодолении пути, который начинается в одном месте и завершается в другом. И городок тоже построили как временное пристанище; он был лишь частью многовекового пути.
После трапезы Хиллала спросил у Кудды и его семьи:
— Кто-нибудь из вас бывал в Вавилоне? Ответила жена Кудды Алита:
— Нет. К чему это нам? Путь неблизкий, а у нас есть все, что нужно.
— Вы не хотите ступить на землю? Кудда пожал плечами.
— Мы живем на дороге в небеса. И трудимся для того, чтобы проложить ее дальше. Когда мы покинем башню, то пойдем вверх, а не вниз.
Рудокопы все поднимались, и однажды настал день, когда, заглянув за край, они увидели, что башня и вверх, и вниз выглядит одинаково. Ее стена терялась из виду задолго до того, как достигала долины внизу. Но и вершины отсюда было не видно. Куда ни глянь — одна только стена. И смотреть в обе стороны было страшно, ибо душа не утешалась последовательностью: они перестали быть частью земли, но и частью неба не стали тоже. Башня казалась подвешенной в воздухе нитью, не привязанной ни к земле, ни к своду.
В тяжкие дневные переходы Хиллала иногда отчаивался, чувствуя, что потерял свое место в мире: как будто земля отвергла его за неверие, а небо не удостоило впустить к себе. Он возжелал, чтобы Яхве подал сынам человеческим знак, что их затея во благо. Как иначе они могут оставаться в месте, где столь неприютно душе?
Но обитатели башни и здесь были довольны своим положением: рудокопов они всегда приветствовали тепло и желали им удачи в трудах у свода. Эти люди жили в сыром тумане густых облаков, грозы видели и снизу, и сверху, из воздуха собирали свой урожай и никогда не страшились, что здесь им не место. Никто не ждал ни утешения, ни поощрения свыше.
Шли недели, солнце и луна, ежедневно стремясь к зениту, всходили все ниже и ниже. Луна заливала южную часть башни серебряным сиянием, светилась, точно вперившийся в них глаз Яхве. Еще через несколько дней караван поравнялся с луной, достиг уровня первого из небесных тел. Прищурив глаза на выщербленный лик, они любовались его величественным движением.
Потом они приблизились к солнцу. Был летний сезон, когда огненный шар над Вавилоном стоял почти прямо над головой, а значит, на этой высоте проходил близко к башне. Ни одна семья не жила в этой части, не было тут и террас, ибо жар обжигал так, что высыхали и рассыпались в пыль ячменные зерна. Здесь кирпичи скрепляли не земляной смолой, которая размягчилась бы и потекла, а запекавшейся от жара глиной. Защищая от дневного зноя, колонны здесь стали совсем широкими, превратились почти в единую стену, и дорога проходила в туннеле с узкими щелями, впускающими свистящий ветер и лезвия золотого света.
Прежде артели тягловых сменялись через равные промежутки времени, но теперь пришла иная пора. Каждое утро караван выступал в путь все раньше и раньше, чтобы как можно дальше успеть пройти в темноте. Когда они поднялись вровень с солнцем, то шли только ночью. Днем они пытались поспать — голые и потеющие под раскаленным ветром. Рудокопы беспокоились, можно ли им заснуть, не зажарятся ли они насмерть до пробуждения. Но тягловые много раз проделывали этот путь и пока не потеряли ни одного человека. Со временем караван миновал уровень солнца, и тогда все стало так, как было под ним.
Только теперь солнечные лучи били снизу вверх, что казалось совсем уж противным естеству. В террасах зияли щели, чтобы дневной свет омывал растения, которые росли вбок и вниз, изгибались и тянулись к животворным лучам.
Затем караван подошел к уровню звезд, маленьких огненных сфер, разбросанных, насколько хватало глаз. Хиллала думал, они должны висеть теснее друг к другу, но, хотя здесь светили крохотные, невидимые с земли звездочки, сферы все же были рассыпаны слишком уж скудно. И располагались они не на одной высоте, а занимали просторы на следующие несколько лиг вверх. Трудно сказать, насколько высоко они находились, так как ничто не указывало на размер звезд, но иногда какая-нибудь приближалась, и тогда можно было убедиться в стремительности их движения. Хиллала догадался, что все тела в небе мчатся с одной скоростью, чтобы за день успеть совершить путешествие от одного края мира к другому.
Днем небо было гораздо светлее, чем казалось с земли, — знак того, что путники приближаются к своду. Рассматривая небеса, Хиллала с удивлением заметил: здесь звезды видны и днем. С земли они терялись за яростным сиянием солнца, но на такой высоте просматривались совсем ясно.
Однажды к нему прибежал Нанни.
— В башню ударила звезда!
— Что? — Объятый страхом Хиллала оглянулся по сторонам, чувствуя себя так, словно под дых двинули его самого.
— Нет, не сейчас. Это было давно, больше ста лет назад. Один из местных стариков как раз об этом рассказывает. Отец его отца видел все своими глазами!
Они вошли в комнатку за коридором: несколько рудокопов сидели вокруг сморщенного старика.
— …засела в кладку в полулиге кверху отсюда. Выбоину до сих пор видно, она словно исполинская оспина.
— А что стало со звездой?
— Она горела и шипела и была такая яркая, что болели глаза. Люди подумали, не извлечь ли ее, чтобы она могла продолжить свой ход, но из-за жара к ней нельзя было подступиться, и они не посмели ее погасить. Прошли недели, и она сама остыла, превратилась в шишковатый слиток черного небесного металла. Так велик был ком, что его едва можно было обхватить руками.
— Так велик? — изумленно переспросил Нанни. Когда звезды по собственной воле падали на землю, люди находили иногда небольшие слитки небесного металла, который казался крепче самой лучшей бронзы. Этот металл нельзя было расплавить для отливки, поэтому его обрабатывали кувалдой, раскалив прежде докрасна; из него изготавливали амулеты.
— И верно, не слыхано, чтобы такой слиток нашли на земле. Представляешь себе, какие можно было бы отковать из него инструменты!
— Вы ведь не попытались пустить его на инструменты, правда? — в ужасе спросил Хиллала.
— О, нет. Люди боялись к нему прикоснуться. Все спустились с башни и ждали возмездия Яхве за то, что нарушили ход его творения. Они ждали многие месяцы, но не дождались знака. Наконец они вернулись и извлекли из кладки звезду. Сейчас она в каком-то городском храме внизу.
Повисла тишина. Потом один рудокоп сказал:
— Ни в одном из рассказов о башне я такого не слышал.
— Это проступок. О подобном не говорят.
Они поднимались и поднимались, и небеса становились все более блеклыми, и, проснувшись однажды утром и став у края, Хиллала вскрикнул от неожиданности: то, что доселе казалось бледным небом, сейчас предстало бескрайним белым потолком. Они подошли так близко, что узрели небесный свод, увидели его, как плотный массивный панцирь, сковавший простор. Все рудокопы, когда говорили, понижали голос и, как полоумные, пялились вверх, а обитатели башни над ними смеялись.
Снова двинувшись в путь, они были поражены, насколько же близко подобрались к своей цели. Гладкий, невыразительный свод обманул их, представляясь прежде невидимым, пока не оказался вдруг прямо у них над головами. Теперь люди ползли не в небо, а к бесцветной равнине, протянувшейся во все стороны, насколько хватало глаз.
При виде ее все чувства Хиллалы пришли в смятение. Временами, поднимая глаза на свод, он ощущал, что мир каким-то образом перевернулся и, если оступишься, упадешь вверх — навстречу небу. А покоящийся над головой рудокопа свод словно бы лег на него, придавил своим грузом. Небо было той же твердью, что и земля, но не имело опоры, и Хиллала познал страх, какого никогда не испытывал в шахтах: страх перед тем, что на него упадет потолок.
Еще, бывало, свод казался вертикальным обрывом невообразимо высокой скалы, которая вставала перед ним, а оставшаяся позади полузабытая земля представлялась вторым таким же. Башня виделась канатом, туго натянутым между ними. Посещали мысли еще более страшные: нет ни верха, ни низа, и само тело Хиллалы готово потеряться, утратив ориентиры. Это было сродни боязни высоты, только гораздо хуже. Часто он просыпался от беспокойного сна — весь в поту и с онемевшими пальцами, которыми цеплялся за кирпичный пол.
Нанни и другие рудокопы тоже смотрели перед собой затуманенным взором, хотя никто не заговаривал о том, что тревожит их сны, Подъем не ускорился, а, напротив, замедлился: как заметил старшина Бели, вид свода внушает страх, а не жажду приблизиться. Тягловые стали негодовать и сердиться на рудокопов. Хиллала задумывался, что за люди вырастают из тех, кто всю жизнь провел на башне. Как они сопротивляются безумию? Привыкают к таким условиям? И не зайдутся ли плачем рожденные под твердым небом дети, почувствовав под ногами землю?
Возможно, сыны человеческие не созданы для того, чтобы жить в вышине. Если их собственное естество мешает им подойти к небесам слишком близко, значит, людям следует оставаться на земле.
Когда караван достиг вершины, рудокопы перестали чувствовать себя потерянными или, может быть, просто утратили остроту восприятия. С квадратной площадки на вершине они увидели самую поразительную картину, какая только открывалась человеческому взору: за пеленой колышущегося тумана далеко внизу раскинулся, насколько хватало глаз, ковер суши и морей. Прямо над ними — крыша самого мира, последняя твердь, ручательство того, что выше этой смотровой площадки ничего уже нет. Перед ними лежит все Творенье, какое только возможно узреть.
Жрецы вознесли молитвы Яхве: они благодарили его за возможность увидеть столь многое и молили простить, что жаждут увидеть еще больше.
И на вершине клали кирпичи. Густая, едкая вонь вара поднималась от нагреваемых котлов, в которых плавились куски земляной смолы. Это был самый земной запах, какой ощутили рудокопы за четыре месяца; их ноздри жадно ловили его, пока не переменился ветер. Здесь, на вершине, жижа, некогда сочившаяся из щелей в земле, теперь затвердевала, чтобы скрепить камни: земля отращивала руку в небо.
На последней площадке трудились каменщики, перемазанные смолой мужчины, которые смешивали раствор и ловко клали тяжелые кирпичи. Эти мужи не могли позволить себе испытать головокружение, когда глядели на свод, ведь башня и на пядь не должна отступать от вертикали. Каменщики наконец приблизились к завершению своих трудов, и после четырех месяцев пути рудокопы были готовы начать свои.
Вскоре вслед за ними пришли египтяне. Имели они кожу темную, тела худощавые и бороды редкие. Они притащили тачки, заполненные долеритовыми молотками, бронзовыми инструментами и деревянными клиньями. Их глава звался Сенмут, и он стал совещаться с Бели, старшим над эламитами, как им проникнуть в свод. Из привезенного с собой скарба египтяне, как эламиты, воздвигли кузню, чтобы заново отливать бронзовые орудия из тех, которые затупятся в забое.
Став на цыпочки, любой мог бы коснуться свода кончиками пальцев вытянутой руки. Если подпрыгнуть и приложить к нему ладонь, на ощупь свод окажется гладким и прохладным. Он был как будто из мелкозернистого белого гранита, не имевшего ни единой отметины. И в этом заключалась трудность.
Некогда Яхве обрушил Потоп, выпустив на волю воды верха и низа. Воды Бездны вырвались из источников земных, а воды Небесные излились через шлюзовые ворота кладезей. А теперь, увидев свод вблизи, люди не могли отыскать в нем ворот. Они всматривались в белую поверхность, но ни одного отверстия, ни одного окна, ни одного шва не нарушало гранитной глади.
Казалось, их башня поднялась к своду в том месте, откуда было далеко до небесных хранилищ, что являлось истинным благом. Окажись поблизости шлюзовые ворота; была бы опасность вскрыть их и опустошить хранилище. И тогда на Сеннаар падет дождь — не ко времени года и сильнее, чем зимние ливни, и из-за него вздуется Евфрат. Когда опустошится хранилище, остановится и дождь, но, возможно, Яхве захочет наказать людей, и дождь будет лить, пока не упадет башня и Вавилон не растворится в глине и иле. Хотя ворота скрывались от взоров людских, опасность все равно оставалась. Что если у ворот нет стыков, видимых человеческому глазу, и хранилище располагается прямо над их головами? А вдруг оно настолько огромно, что даже если ворота находятся в нескольких лигах, хранилище все равно нависает прямо над ними?
Шли бесконечные споры о том, что предпринять теперь.
— Яхве не смоет башню,_ — уверенно заявил кирпичник по имени Квурдуза. — Окажись башня святотатственной, Яхве давно бы ее разрушил. А ведь за все столетия, что люди ее строят, мы не видели ни малейшего признака его недовольства.
— Если бы Яхве благоволил нашей затее, нас уже ждала бы лестница внутри свода, — возразил эламит по имени Элути. — Яхве не станет ни помогать нам, ни препятствовать. Если мы проломим стену хранилища, на нас хлынет вода.
В такую минуту Хиллала не мог скрывать свои сомнения.
— А что если воды бесконечны? — спросил он. — Яхве, вероятно, нас не накажет, но может позволить нам самим навлечь на себя беду.
— Эламит, — сказал ему Квурдуза, — пусть ты и новичок на башне, но уж, наверное, повидал достаточно. Мы трудимся из любви к Яхве и поступали так всю нашу жизнь, как наши отцы, и отцы наших отцов, и их отцы до них. Таких праведников, как мы, не может ждать суровая кара.
— Пусть наши намерения чисты, но это еще не значит, что мы воплощали их мудро. Верную ли дорогу избрали сыны человеческие, решив провести свою жизнь вдали от глины, из которой были созданы? Ни разу Яхве не подал знак, что люди сделали правильный выбор. Сейчас мы готовимся взломать небеса, хотя и знаем, что над нами вода. Если мы заблуждаемся, то на чем основана уверенность, будто Яхве защитит нас от наших собственных ошибок?
— Хиллала призывает к осторожности, и я на его стороне, — заявил Бели. — Мы должны убедиться, что не навлечем на мир второго Потопа или хотя бы опасных дождей на долину Сеннаарскую. Я говорил с Сенмутом Египтянином, и он показал мне, как они запечатывали гробницы своих царей. Думаю, когда мы начнем копать, их опыт поможет нам.
Жрецы принесли в жертву быка и козла на церемонии, где были произнесены многие священные слова и много воскурено благовоний, после чего рудокопы взялись за работу.
Задолго до того, как рудокопы достигли свода, стало очевидно: простой забой кайлами и молотами пользы не принесет. Даже если бы они прорубали горизонтальный туннель, то твердый гранит не позволил бы им продвигаться больше, чем на два пальца. Работа же в вертикальном туннеле будет идти намного, намного медленнее. Поэтому они прибегли к огню.
Они разложили большой костер под сводом и полный день без устали подкладывали в него поленья. От жара камень пошел трещинами и начал крошиться. Дав костру догореть, рудокопы полили свод водой, чтобы он растрескался еще больше. Расширив трещины кайлами, они смогли теперь откалывать крупные куски, которые тяжело падали на вершину башни. Так они могли продвигаться на добрый локоть в каждый из дней, когда горел костер.
И все же туннель не поднимался прямо, а шел, как лестница, под углом, чтобы потом можно было соединить его с башней ступенями. Выжигание выглаживало пол и стены: рудокопы вбили клинья и на них основали доски-ступеньки, не позволяющие соскальзывать вниз. Еще они сложили помост из обожженных кирпичей, чтобы на нем разводить костер в конце туннеля.
Когда туннель углубился на десять локтей, они выровняли его и расширили — получилась комната. Потом рудокопы вынули весь ослабленный огнем камень, и тогда их место заняли египтяне. Камнеделы не прибегали к огню. Работая только долеритовыми ядрами и молотками, он начали строить скользящую дверь из гранита.
Сперва они продолбили канавки, чтобы вырубить в одной из стен огромный гранитный блок. Хиллала и другие рудокопы пытались помочь, но увидели, что это очень трудно: здесь камень не истирали дроблением, а скалывали мерными ударами молотка одной и той же силы; ударь сильнее или слабее — и все труды пройдут впустую.
Прошло несколько недель, и блок был готов. В высоту он превосходил мужчину. Чтобы отделить его от пола, у основания камня выдолбили бороздки, а затем забили в них высушенные на ветру деревянные клинья. В эти клинья вбили другие, потоньше, чтобы первые расщепились, потом в трещины налили воды, давая набухнуть древесине. Через несколько часов камень понизу треснул, и блок высвободился.
В задней части комнаты, по правую руку рудокопы выжгли узкий, поднимающийся вверх под углом коридор, а в полу перед входом продолбили паз, на локоть утопленный вниз. Получился единый гладкий скат, проходивший через пол прямо напротив входа и заканчивавшийся чуть левее его. На этот скат египтяне затащили гранитный блок. Они затянули и затолкали его в боковой проход, куда он едва-едва поместился, и укрепили на месте стенкой из плоских иловых кирпичей, который оперли о низ левой стены — словно на скат легла колонна.
Скользящий камень должен задержать воду, и потому рудокопы могли спокойно продолжать рыть. Если люди проломят стену хранилища и небесные воды хлынут в туннель, то работники сломают кирпичи и камень поползет вниз, пока не остановится в углублении в полу, намертво заблокировав вход. Если воды польются с такой силой, что вымоют из туннеля людей, иловые кирпичи понемногу растворятся и камень все равно соскользнет вниз. Он удержит поток, и рудокопы смогут начать новый туннель в другом направлении, чтобы обогнуть хранилище.
Рудокопы опять развели костер, на сей раз в дальнем углу комнаты. Для циркуляции воздуха на высоких деревянных рамах натянули бычьи шкуры, а рамы поставили наискосок по обе стороны от входа в туннель. Так ветер, непрестанно дующий под сводом небес, загоняли в туннель. Он не давал погаснуть костру и очищал воздух после того, как огонь гасили, чтобы эламиты могли работать, не задыхаясь от дыма.
Египтяне, поставив на место скользящий камень, тоже не сидели праздно. Пока рудокопы махали кайлами в конце туннеля, они вырубали в камне лестницу на смену деревянной времянке. И это они тоже делали с помощью деревянных клиньев, а на месте вынимаемых из покатого пола блоков оставались ступени.
Так работали рудокопы, прокладывая туннель все дальше и дальше. А он все поднимался — и хотя через равные промежутки, точно нить в шве, менял направление, но его общий ход оставался неизменным. Были построены и другие комнаты со скользящими дверями, чтобы, если вдруг проломится стена хранилища, затопило только самый верхний участок туннеля. Египтяне долбили бороздки в поверхности свода, а в них подвешивали навесные дорожки и площадки. От этих платформ на расстоянии многих локтей от башни вырыли боковые туннели, сходившиеся в недрах свода к главному. В эти отводные туннели тоже гнали ветер, чтобы он выводил дым.
Работы шли годами. Артели тягловых доставляли уже не кирпичи, а воду и дерево для костров. В туннелях у поверхности свода поселились люди и на висячих платформах насадили изгибающиеся книзу овощи. Рудокопы жили у предела небес; кто-то нашел себе жену и вырастил детей. Немногие с тех пор ступили на землю.
Обернув влажной тряпкой лицо, Хиллала спустился по деревянным ступеням на камень — он только что подложил поленьев в костер в конце туннеля. Огонь будет гореть еще много часов, а он пока станет ждать на нижнем ярусе, где воздух несколько свежее.
Тут раздался отдаленный грохот обвала, звук, с которым раскалывается каменная гора, а за ним — мерный и все нарастающий рев. И тут из туннеля хлынул поток воды.
На мгновенье Хиллала застыл от ужаса. Вода, страшно холодная вода ударила его по ногам, повалила на пол. Он поднялся, он ловил воздух ртом, он силился удержаться против течения, цепляясь за ступени.
Рудокопы наткнулись на хранилище.
Ему надо спуститься под самую верхнюю скользящую дверь до того, как она закроется. Его ноги хотели прыгать по ступеням, но он понимал, что, поддайся порыву, не удержится на ногах, и его унесет вниз гневный поток. Двигаясь так быстро, как только смел, Хиллала стал переползать со ступени на ступень.
Несколько раз он оступался, соскальзывал на десяток ступеней, камень царапал ему спину, но он не чувствовал боли. И все это время он с ужасом ждал, что туннель вот-вот обвалится и раздавит его или же расколется все хранилище, и у Хиллалы под ногами разверзнется небо, и с небесным дождем он полетит на землю. Настал час кары Яхве, время второго Потопа.
Когда же он достигнет скользящего камня? Туннель все тянулся и тянулся, и вода лилась даже как будто быстрее. Хиллала почти бежал по ступеням.
Вдруг он оступился и с плеском упал в неглубокую заводь. Он добрался до конца лестницы и упал в нескольких шагах перед скользящим камнем, и вода здесь была ему выше колен.
Встав, он увидел Дамквийю и Ахуни; заметили его и рудокопы. Они стояли перед камнем, который уже закрыл выход.
— Нет! — вырвалось у него.
— Они его закрыли! — закричал Дамквийя, — Они не стали ждать!
— Еще кто-нибудь придет, — без особой надежды крикнул Ахуни, — тогда мы сумеем сдвинуть блок.
— Других нет, — ответил Хиллала. — Они могут оттолкнуть его со своей стороны?
— Они нас не слышат. — Ахуни несколько раз ударил в гранитную стену кайлой, но звук потерялся за грохотом воды.
Хиллала оглядел крохотную комнату и только тогда заметил плававшее лицом вниз тело египтянина.
— Он умер, упав с лестницы, — проорал Дамквийя. Ахуни закатил глаза.
— Пощади нас, Яхве.
Трое стояли в прибывающей воде и жарко молились, но Хиллала знал, что это напрасно: его час настал. Яхве не просил сынов человеческих строить башню или проникать в свод, решение воздвигнуть ее принадлежало им одним, и они умрут в этих стараньях, как погибал каждый в своем земном труде. Благочестие не спасет людей от последствий их деяний.
Вода поднялась им до середины груди.
— Давай подниматься! — крикнул Хиллала.
Они ползли по туннелю мучительно, наперекор течению, а вода поднималась за ними по пятам. Немногие факелы, освещавшие путь, погасли, поэтому люди карабкались в темноте, бормоча молитвы, которых сами не слышали. Деревянные планки-ступени наверху туннеля сорвались с мест и перегородили туннель. Несчастные с трудом перебрались через них и ползли, пока не достигли гладкого каменного склона; остановились и стали ждать, когда вода понесет их выше.
Рудокопы ждали молча, их молитвы иссякли. Хиллала воображал, что стоит в черной глотке Яхве, Всесильный большими глотками пьет небесную воду и готов проглотить грешников.
Вода поднялась и понесла их за собой, и вскоре Хиллала уже мог, вытянув руку, коснуться потолка. Колоссальная расщелина, из которой хлестала вода, пролегла совсем рядом. Остался лишь крохотный пузырь воздуха. Хиллала закричал:
— Когда эта комнатка наполнится, мы сможем выплыть на небо. Он не знал, услышали ли его. Наконец вода достигла потолка, он в последний раз набрал в легкие воздух и поплыл в расщелину. Он умрет намного ближе к небу, чем кто-либо до него.
Расщелина тянулась на много локтей. Как только Хиллала миновал ее, край разлома ускользнул из-под его пальцев, и теперь, даже дергая конечностями, он касался лишь пустоты. Ему было показалось, что его уносит течением, но потом он усомнился и в этом. Его окружала одна только тьма, и он снова испытал ужасающее головокружение, какое познал, когда впервые приблизился к своду: он не мог различить сторон света, не знал даже, где верх, а где низ. Он барахтался в воде, но не понимал, сдвигается ли с места.
Теперь он бессилен. Возможно, он дрейфует в стоячей воде, возможно, его несет бурный поток — он ощущал лишь холод, от которого цепенело все тело. Он ни разу не увидел и луча света. Неужто в этом хранилище вообще нет поверхности, к которой он мог бы всплыть?
Тут его снова ударило о камень. Пальцами он коснулся другой расщелины. Неужели он вернулся туда, откуда начал? Течение потянуло его внутрь, и у него не было сил противиться. Его засосало в туннель, где то и дело било о стены. Туннель был невероятно глубок, как самая длинный шахта: Хиллале казалось, его легкие вот-вот разорвутся, но проход все не кончался. Наконец он больше не смог задерживать дыхание, и воздух вырвался меж его губ. Он тонул. Чернота вошла в его легкие.
Но внезапно стены раздвинулись. Его нес стремительный поток; он почувствовал воздух над водой! А потом уже ничего больше не чувствовал.
Хиллала очнулся. Лицом он прижимался к влажному камню. Он не видел ничего, но ощущал под ладонями воду. Хиллала перекатился и застонал, члены его болели, он был наг, и почти вся его кожа представляла собой единую ссадину, а местами сморщилась от влаги, но он вдыхал воздух.
Прошло немного времени, и наконец он смог встать. Вокруг его коленей бурлила вода. Он сделал шаг в сторону — вода стала глубже. По другую руку был сухой камень: на ощупь — глинистый сланец.
Кругом было черно, как в забое без факела. Расцарапанными руками он нащупывал себе дорогу по дну, пока оно не поднялось и не стало стеной. Медленно, будто слепая тварь, он ползал взад-вперед. Он нашел источник воды, — это было большое отверстие в полу. Он вспомнил! Его извергло из хранилища через дыру. Он ползал и ползал; казалось, прошли часы; если он находился в пещере, то в огромной.
Он нашел место, где пол поднимался покато вверх. Может быть, там проход? Может быть, новый туннель все-таки приведет его на небеса?
Хиллала полз, не зная хода времени, безразличный к тому, что не сможет повернуть вспять, поскольку не мог вернуться туда, откуда пришел. Он следовал туннелями вверх, когда натыкался на них, туннелями вниз, когда не оставалось иного выхода. Хотя прежде он наглотался воды больше, чем считал возможным, его начала мучить жажда.
И со временем он увидел свет и поспешил к нему.
Свет заставил его зажмурить глаза, и человек пал на колени, зажав кулаками глазницы. Это сияние Яхве? Вынесут ли его глаза вид бога? Прошло несколько минут, и, заставив себя открыть их, он увидел перед собой пустыню. Он выбрался из пещеры у подножия каких-то гор, песок и камни простирались до самого горизонта.
Неужто небеса в точности походят на землю? Неужто Яхве живет в подобном месте? Или это просто иное царство в Творении Яхве, иная земля, расположенная поверх его собственной, а сам Яхве обитает еще выше?
Солнце стояло у горных вершин за спиной Хиллалы. Оно встает или садится? Есть ли здесь ночи и дни?
Прищурившись, Хиллала всмотрелся в песчаную даль. У горизонта двигалась неровная ниточка. Караван?
Хиллала помчался к нему, крича, напрягая пересохшее горло, пока не задохнулся, и вынужден был остановиться. Некто в хвосте каравана увидел бегущего и заставил встать всю вереницу. Хиллала побежал опять.
Заметивший его походил на человека, а не на духа, и одет был как для пути через пустыню. Он держал наготове бурдюк. Еще задыхаясь от бега, Хиллала выпил, сколько смог.
Наконец он вернул бурдюк владельцу и через силу спросил:
— Что это за место?
— На тебя напали разбойники? Мы направляемся в Эрех. Хиллала уставился на него в изумлении.
— Не обманывай меня! — закричал он. Мужчина отпрянул и посмотрел на Хиллалу так, будто тот потерял разум, перегревшись на солнце. Хиллала увидел другого мужчину, который, шел от головы каравана узнать, в чем дело. — Эрех ведь в долине Сеннаарской!
— Да, верно. Разве ты не туда направлялся? Второй мужчина держал наготове посох.
— Я пришел из… я был в… — Хиллала остановился. — Вы знаете про Вавилон?
— А, вот куда ты держал путь? Это к северу от Эреха. Дорога туда нетрудная.
— Башня. Вы о ней слышали?
— Конечно. Это столп в небеса. Говорят, люди на вершине роют туннель через небесный свод.
Хиллала упал на песок.
— Ты нездоров?
Погонщики пробормотали что-то друг другу и отошли посовещаться с остальными. Хиллала на них не смотрел.
Он в долине Сеннаарской. Он вернулся на землю. Он прополз через хранилища небесных вод и снова оказался на земле. Яхве привел его в это место, чтобы помешать подняться выше? Но Хиллала пока не видел никаких знаков, никаких указаний на то, что Яхве его заметил. Он не испытал, не ощутил чуда, которое совершил бог, чтобы перенести смертного сюда. Насколько Хиллала мог понять, он просто проплыл вверх от свода и вынырнул в пещере под землей.
Каким-то образом свод небес оказался под землей. Словно земля и небо лежали бок о бок, опирались друг на друга, хотя и были разделены многими лигами. Как такое возможно? Как могут соприкасаться столь отдаленные места? Голова у Хиллалы шла кругом.
А потом его осенило: цилиндр для печатей. Если прокатить его по табличке из мягкой глины, резной цилиндр оставлял складывающийся в рисунок отпечаток. Две фигуры могут оказаться по разные концы таблички, хотя на поверхности цилиндра они стоят бок о бок. Весь мир — такой цилиндр. Люди воображают себе землю и небеса как углы таблички, а между ними — растянувшиеся небо и звезды. На самом же деле мир загадочным образом свернут так, что земля и небеса соприкасаются.
Теперь стало ясно, почему Яхве не поразил башню, не покарал сынов человеческих, посмевших вторгнуться за назначенные им пределы: ведь самый долгий путь только вернет их туда, откуда они вышли. Столетия труда не откроют им о Творении большего, чем они уже знают. И все же через свои старания люди узрят дивную механику Творения Яхве, увидят, как изобретательно устроен мир. Это мироустройство свидетельствует о деле рук Яхве — и оно же дело рук Яхве скрывает.
Так сыны человеческие будут знать отведенное им место.
Колени Хиллалы дрожали от благоговения, но он поднялся на ноги и пошел искать погонщиков каравана. Он вернется в Вавилон. Возможно, снова увидит Лугату. Он пошлет весточку тем, кто трудится на башне. Он расскажет им, как устроено мироздание.
Ted Chiang
«Tower of Babylon»
1990
Перевод с английского:
А. Комаринец
Толща льда. Я ощущаю лицом ее шероховатость, но не холод. Мне не за что держаться, перчатки с нее соскальзывают. Люди стоят наверху, бегают, суетятся, но сделать ничего не могут. Я пытаюсь пробить лед кулаками, но руки движутся как в замедленной съемке, а легкие будто взорвались, а голова идет кругом, я будто растворяюсь…
И просыпаюсь с криком. Сердце колотится, как отбойный молоток; я сажусь на край кровати, откинув одеяло.
Не помню, чтобы такое бывало раньше. Помню только, как падаю сквозь лед. Доктор говорит, что разум подавляет остальное. А сейчас сон вспоминается ясно, и такого жуткого кошмара никогда раньше не было.
Я хватаюсь за шерстяной шарф и чувствую, что дрожу. Я пытаюсь успокоиться, дышать помедленнее, но всхлипывания вырываются наружу. Так все было реально, что я просто это ощущаю: ощущаю, каково это — умирать.
В воде я пробыл почти час, и когда меня вытащили, был просто растением. Восстановился ли я? Впервые больница испытала свое новое лекарство на человеке с такими обширными поражениями мозга. Помогло или нет?
Тот же кошмар, опять и опять. И после третьего раза я понял, что не засну. Оставшееся время до рассвета я только тревожился: это и есть результат? Я теряю рассудок?
Завтра еженедельная проверка у ординатора больницы. Даст Бог, у него найдутся для меня ответы.
Я приезжаю в центр Бостона, и через полчаса д-р Хупер может меня принять. Я сижу на каталке в смотровой, за желтой ширмой. Из стены на высоте пояса выступает горизонтальный экран, настроенный на туннельное видение, так что под тем углом, что смотрю на него я, он пуст. Доктор щелкает по клавиатуре — очевидно, вызывает мою историю, — потом начинает меня осматривать. Пока он проверяет мне зрачки фонариком, я ему рассказываю о кошмарах.
— А до аварии они у вас бывали, Леон? — Он вынимает молоточек и стучит мне по локтям, коленям и лодыжкам.
— Никогда. Это побочный эффект лекарства?
— Нет, не побочный эффект. Терапия гормоном «К» восстановила массу поврежденных нейронов, а это колоссальное изменение, к которому ваш мозг должен приспособиться. Кошмары, очевидно, просто признак этого процесса.
— Они навсегда?
— Вряд ли, — отвечает он. — Как только ваш мозг снова привыкнет к наличию этих путей, все станет хорошо. Теперь, пожалуйста, коснитесь указательным пальцем носа, а потом моего пальца.
Я делаю, как он сказал. Потом он велит мне щелкнуть по большому пальцу каждым из оставшихся четырех, быстро. Потом мне приходится пройти по прямой, будто при проверке на трезвость. После этого доктор начинает меня допрашивать.
— Назовите части обыкновенного ботинка.
— Подошва, каблук, шнурки. Ага, дырочки для шнурков называются глазки, а еще есть язык, под шнурками…
— О'кей. Повторите число: три девять один семь четыре…
— …шесть два.
Этого доктор Хупер не ожидал:
— Что?
— Три девять один семь четыре шесть два. На первом осмотре вы назвали это число, когда я еще у вас лежал. Наверное, вы это число даете всем своим пациентам.
— Вы не должны были его запоминать: это тест на немедленную память.
— Я не нарочно. Просто так случилось, что я запомнил.
— А число, которое я называл вам на втором осмотре, вы помните?
Я на миг задумываюсь:
— Четыре ноль восемь один пять девять два. Он удивлен.
— Мало кто способен удержать в голове столько цифр, услышав их один раз. Вы применяете какие-то мнемонические приемы?
Я качаю головой:
— Нет. А телефоны я всегда записываю в автодозвон.
Он подходит к терминалу и что-то набирает на цифровой клавиатуре.
— Попробуйте вот это. — Он читает четырнадцатизначное число, и я за ним повторяю.
— А в обратном порядке можете?
Я называю цифры в обратном порядке. Он хмурится и что-то начинает печатать в мою историю болезни.
Я сижу перед терминалом в испытательном зале психиатрического отделения — ближайшее место, где д-р Хупер имел возможность провести некоторые исследования рассудка. На стене зеркальце, за ним, наверное, видеокамера. На случай, если она ведет запись, я улыбаюсь и машу рукой. Всегда так делаю перед скрытыми камерами в банкоматах.
Возвращается д-р Хупер с распечаткой моих результатов.
— Что ж, Леон, вы… очень хорошо выступили. На обоих тестах попали в девяносто девятый процентиль.
У меня отвисает челюсть:
— Вы шутите!
— Нет. — Он, кажется, сам с трудом верит. — Это число не указывает, на сколько вопросов вы ответили правильно, оно значит, что по отношению ко всему населению…
— Это я знаю, — отвечаю я, думая о другом. — Когда нас в школе тестировали, я попал в процентиль семнадцать.
Процентиль девяносто девять. Я пытаюсь внутренне найти какие-то признаки этого. Какое должно быть ощущение?
Он садится на стол, не отрываясь от распечатки.
— Вы ведь в колледже никогда не учились?
Я прерываю размышления и возвращаюсь к нему.
— Учился, но не окончил. У нас с преподавателями были разные представления об образовании.
— Понимаю. — Очевидно, он решил, что меня выгнали. — Ну что ж, ясно одно: вы невероятно с тех пор изменились. Что-то здесь может быть по естественным причинам, потому что вы повзрослели, но основное, должно быть, — лечение гормоном «К».
— Чертовски сильный побочный эффект!
— Ну, не особо радуйтесь. Результаты тестов не предсказывают, насколько успешно вы будете действовать в реальном мире. — Я поднимаю глаза, но д-р Хупер в них не смотрит. Происходит такое изумительное событие, а все, что он может сказать, — это общее место. — Я бы хотел провести еще несколько тестов. Вы можете завтра приехать?
Я погружен в ретуширование голограммы, и тут звонит телефон. Я мечусь между телефоном и консолью, но наконец выбираю телефон. Обычно когда я занят редактированием, то предоставляю снимать трубку автоответчику, но я должен дать людям знать, что снова работаю. Кучу работы я упустил, пока был в больнице — риск, связанный с положением свободного художника. Я нажимаю кнопку:
— «Греко голографикс», у телефона Леон Греко.
— Привет, Леон, это Джерри.
— Здравствуй, Джерри. Что стряслось?
Я все еще рассматриваю изображение на экране: пара спиральных шестерен, переплетенная. Из битая метафора совместных усилий, но ее потребовал для своей рекламы заказчик.
— Не хочешь сегодня вечером пойти в кино? Мы со Сью и Тори собрались на «Металлические глаза»,
— Сегодня? Нет, не могу. Сегодня последний моноспектакль в «Ханнинг плейхауз».
Поверхности зубьев у шестеренок поцарапаны и маслянисто блестят. Я выделяю каждую поверхность курсором, ввожу поправки к параметрам.
— А что за шоу?
— Называется «Симплектик». Монолог в стихах. — Я регулирую освещение, убирая немного тени с сетки зубьев. — Хочешь со мной?
— Это что-то вроде шекспировских монологов? Слишком перестарался: при таком освещении внешние края чересчур яркие. Я указываю верхнюю границу для яркости отраженного света.
— Нет, пьеса типа «поток сознания», и там сменяются четыре стихотворных размера; ямб только один из них. Все критики называют ее большой удачей.
— Я и не знал, что ты такой фэн поэзии.
Я еще раз проверил все числа и запустил компьютер на расчет узора интерференции.
— Вообще-то нет, но этот спектакль обещает быть очень интересным. А тебе как?
— Спасибо, я лучше все-таки в кино.
— Ладно, развлекитесь, ребята. Может, на следующей неделе куда-нибудь вместе сходим.
Мы прощаемся и вешаем трубки, а я жду окончания расчета.
Вдруг до меня доходит, что случилось. Никогда раньше я не мог редактировать во время телефонного разговора. А на этот раз мне не стоило труда держать в голове и то, и другое.
Неужто эти сюрпризы не кончатся? Как только меня оставили кошмары и я вздохнул с облегчением, первое, что я заметил, — возросшую скорость чтения и восприятия. Я смог наконец-то прочитать все книги у себя на полке, которые собирался, но времени не было, и даже более сложный, технический материал. В колледже я смирился с фактом, что не могу выучить все, что меня интересует. И мысль, что, быть может, все-таки могу, наполнила меня восторгом. И с этим же восторгом я на следующий день купил охапку новых книг.
А сейчас я обнаружил, что способен держать в голове сразу два дела, чего никогда не подумал бы о себе. Я вскочил из-за стола и заорал так, будто моя любимая бейсбольная команда только что сыграла двойной дабл-плей. Такое было ощущение.
Моим случаем занялся главный невролог д-р Ши — наверное, потому, что хочет присвоить себе заслугу. Я его едва знаю, но ведет он себя так, будто я уже многие годы у него лечусь.
Он меня пригласил к себе в офис поговорить. Переплетя пальцы, он кладет локти на стол.
— Как вы относитесь к росту своего интеллекта? — спрашивает он.
До чего бессодержательный вопрос!
— Я этим очень доволен.
— Отлично, — говорит д-р Ши. — Пока что мы не обнаружили неблагоприятных эффектов лечения гормоном «К». Вам дальнейшее лечение от мозговой травмы уже не нужно. — Я киваю. — Но мы проводим исследования, касающиеся влияния гормона на интеллект. Если вы согласны, мы были бы рады сделать вам еще одну инъекцию гормона и отследить результаты.
Он неожиданно привлек к себе мое внимание: наконец-то что-то такое, что стоит слушать.
— Я был бы не против.
— Вы понимаете, что это будет сделано чисто в исследовательских, а не лечебных целях? Может быть, вы выиграете от этого дальнейшее повышение интеллекта, но с медицинской точки зрения это не является необходимым для вашего здоровья.
— Я понимаю. Наверное, я должен подписать бумагу, что я согласен?
— Да. Мы можем вам также предложить оплату за участие в исследовании.
Он называет цифру, но я едва слушаю.
— Меня устроит. — Я представляю себе, куда это может повести, что может для меня значить, и меня охватывает дрожь восторга.
— Мы бы хотели также, чтобы вы подписали соглашение о конфиденциальности. Очевидно, что это лекарство наделает колоссального шуму, но мы не хотим преждевременных анонсов.
— Само собой, д-р Ши. Кто-нибудь уже получал дополнительные инъекции?
— Разумеется, да. Вы не будете морской свинкой. Могу вас заверить, что никаких вредных побочных эффектов не было.
— А какого рода эффекты были?
— Нам бы не хотелось внушать вам предположения: вы можете вообразить, что испытываете симптомы, которые я назову.
Ши превосходно умеет вести беседы типа «доктору лучше знать». Я продолжаю настаивать:
— Не можете ли вы мне хотя бы сказать, насколько увеличился у них интеллект?
— У разных лиц по-разному. Не следует основывать свои ожидания на том, что было у других.
Я проглатываю неудовлетворенность.
— Хорошо, доктор.
Если Ши не хочет мне рассказывать о гормоне «К», я могу сам о нем узнать. С домашнего терминала я вхожу в дейтанет, обращаюсь к общедоступной базе данных Федеральной Службы Испытания Лекарств и начинаю гонять их рабочую программу ИНЛ — поиск лекарств, поданных к утверждению для испытаний на людях.
Заявка на испытания гормона «К» была подана «Соренсен фармасьютикал» — компанией, которая исследует синтетические гормоны, способствующие регенерации нейронов центральной нервной системы. Я пропускаю результаты испытаний на подвергавшихся кислородному голоданию собаках, а также на обезьянах: все животные полностью выздоровели. Токсичность препарата низкая, долговременные наблюдения не выявили никаких отрицательных эффектов.
Результаты исследования образцов коры мозга вызывали волнующий интерес. У животных с повреждениями мозга вырастали замещающие нейроны с намного большим числом дендритов, но здоровые реципиенты гормона «К» никаких изменений не проявляли. Заключение: гормон «К» вызывает замену лишь поврежденных нейронов, а не здоровых. У животных с повреждением мозга новые дендрита казались совершенно безобидными: ПЭТ не выявляла никаких изменений в метаболизме мозга, а результаты тестов поведения и интеллекта животных оставались неизменными.
В заявке на проведение клинических исследований на людях ученые из «Соренсена» предложили протоколы для испытания лекарства сперва на здоровых подопытных, а потом на пациентах нескольких видов: перенесших инсульт, страдающих болезнью Альцгеймера, а также на лицах вроде меня, страдающих стойким отсутствием высшей нервной деятельности. Получить доступ к отчетам по этим испытаниям мне не удалось: даже при условии анонимности пациентов допуск к этим записям имеют только врачи — участники испытаний.
Исследования на животных никакого света на рост интеллекта у людей не проливают. Разумно допустить, что воздействие на интеллект пропорционально числу нейронов, замещенных под действием гормона, что зависит, в свою очередь, от размеров начального поражения. То есть пациенты в глубокой коме покажут наилучшие достижения. Конечно, для подтверждения этой теории мне необходимо видеть развитие событий у других пациентов, но это может подождать.
Следующий вопрос: существует ли плато насыщения или дополнительные дозы гормонов вызовут дальнейший рост результатов? Ответ на этот вопрос я узнаю раньше врачей.
Я ни капли не нервничаю. Честно говоря, я абсолютно спокоен, просто лежу на животе и дышу очень медленно. Спина онемела — мне сделали местную анестезию, а потом ввели гормон «К» в спинномозговой канал. Внутривенное введение не годится, поскольку гормон не проходит через гемато-энцефальный барьер. Это первая такая инъекция, которую я помню, хотя мне говорили, что уже делали две: одну — пока я был еще в коме, а вторую — когда пришел в сознание, но еще ничего не воспринимал.
Опять кошмары. Не очень страшные, но настолько странные, настолько поражают мозг, что я ничего в них не узнаю. Часто просыпаюсь с криком, размахивая руками в кровати. Но на этот раз я знаю, что все пройдет.
Теперь меня в больнице изучают несколько психологов. Интересно смотреть, как они анализируют мой интеллект. Один врач оценивает мои способности по составляющим, таким как приобретение знания, запоминание, активное применение запомненного и перенос его в другую область. Другой рассматривает мои способности в математических и логических рассуждениях, языковом общении и пространственном представлении.
Мне вспоминается учеба в колледже: там преподаватели тоже носились каждый со своей любимой теорией, подгоняя под нее факты. Сейчас врачи убеждают меня даже меньше, чем преподаватели в те времена: им нечему меня научить. Ни одна из их систем не помогает в анализе моих действий, поскольку у меня — нет смысла отрицать — все получается одинаково хорошо.
Если я изучаю новый класс уравнений, или грамматику иностранного языка, или работу машины — все складывается в образ, все элементы дополняют друг друга. И в каждом случае мне нет смысла запоминать правила и потом механически их применять. Нет, я воспринимаю сразу работу системы как целое, как сущность. Конечно, я вижу все подробности и каждый отдельный шаг, но на это уходит так мало усилий, что они почти что ощущаются интуитивно.
Пробивать систему защиты компьютера — дело весьма скучное. Я могу себе представить, как такая работа привлекает тех, кто не может не принять вызов своему уму, но ничего интеллектуально эстетического в ней нет. Это — как дергать подряд двери запертого дома, пока не найдешь дефектный замок. Полезные действия, но вряд ли интересные.
Попасть в закрытую базу ФСИЛ проще простого. Я повозился со стенным терминалом в коридоре больницы, запустив программу для посетителей, которая показывает планы зданий и где кого найти. Потом выломился из этой программы на системный уровень и написал программу-фальшивку, имитирующую экран запроса пароля при входе. А потом я просто отошел от терминала, и наконец кто-то из моих врачей подошел проверить какой-то свой файл. Моя фальшивка отказала в доступе по паролю и вывела истинный экран входа в систему. Докторша снова ввела свое имя и пароль, на этот раз успешно, но ее пароль уже был в моей фальшивке.
По учетной записи этой докторши я получил доступ к базе данных историй болезни ФСИЛ. В испытаниях первой фазы — на здоровых добровольцах — гормон эффекта не дал. А вот идущая сейчас вторая фаза — это совсем другое дело. Вот еженедельные отчеты по восьмидесяти двум пациентам. Каждый обозначен своим кодовым номером, все получали лечение гормоном «К»; в основном это те, кто перенес инсульт или страдает болезнью Альцгеймера; еще несколько коматозников. Последние отчеты подтвердили мою гипотезу: у больных с наиболее обширными повреждениями отмечалось наибольшее увеличение интеллекта. ПЭТ подтверждает усиленный метаболизм мозговой ткани.
Почему же исследования на животных не дали прецедента? Я думаю, здесь по аналогии можно вспомнить понятие критической массы. У животных число синапсов ниже некоего критического порога; мозг их способен лишь к зачаткам абстракции, и дополнительные синапсы ему ничего не дают. Люди этот критический порог превышают. Их мозг поддерживает полное самосознание, и — как показывают эти отчеты — они используют новые синапсы на полную мощность.
Наибольший интерес вызывают записи о новых начавшихся исследованиях на нескольких добровольцах. Действительно, дополнительные инъекции гормона еще увеличивают интеллект, но снова в зависимости от исходных повреждений. Пациенты с микроинсультами даже не доросли до уровня гениев. Пациенты с обширными повреждениями ушли гораздо дальше.
Из пациентов, в начале лечения находящихся в глубокой коме, я — единственный пока что, получивший третью инъекцию. У меня больше новых синапсов, чем у кого-либо из моих предшественников по изучению, и насколько может повыситься у меня интеллект — вопрос открытый. При этой мысли у меня сильнее бьется сердце.
Идет неделя за неделей, и мне все скучней становятся игры с врачами. Они со мной обращаются, будто я просто какой-то весьма эрудированный идиот: пациент, проявляющий признаки высокого интеллекта, но все равно не более чем пациент. Для неврологов я только источник скенограмм ПЭТ и некоторое хранилище спинномозговой жидкости. Психологи имеют возможность кое о чем догадаться относительно моего мышления по беседам со мной, но не в состоянии избавиться от предвзятого представления обо мне как о человеке, ухватившем кусок не по зубам: обычный человек, который не может оценить свалившийся на него дар.
На самом деле это врачи не могут оценить, что происходит. Они уверены, что способность человека действовать в реальном мире не может быть повышена лекарством, а мои способности существуют лишь по искусственной мерке тестов интеллекта; значит, они зря тратят свое время. Но эта мерка не только не естественна: она еще и слишком коротка — мои постоянно идеальные оценки по тестам ничего врачам не говорят, поскольку на столь далеком участке гауссовой кривой сравнивать уже не с чем.
Конечно, результаты тестов улавливают лишь тень того, что происходит на самом деле. Если бы врачи только могли посмотреть, что делается у меня в голове, сколько я сейчас улавливаю того, что раньше пропускал, сколько применений могу найти для этой информации. Мой интеллект — совсем не лабораторный феномен, он практичен и действенен. С моей почти абсолютной памятью и способностью сопоставлять я оцениваю любую ситуацию немедленно и выбираю способ действий, оптимальный для меня; нерешительности я не знаю. Только теоретические вопросы могут составить трудность.
Что бы я ни изучал, я вижу всю систему. Я вижу гештальт, мелодию в нотах, во всем: в математике и науках о природе, в живописи и музыке, в психологии и социологии. Читая тексты, я вижу только, как авторы топают от точки к точке, нашаривая ощупью связи, которых не в состоянии выявить. Они как толпа, не умеющая читать ноты, которая пялится на партитуру сонаты Баха, пытаясь объяснить, как ноты вытекают друг из друга.
Как ни прекрасны эти картины, они лишь разжигают мой аппетит. Другие узоры ждут, чтобы я их увидел, и масштаб их куда больше. По отношению к ним я сам слеп, и все мои сонаты по сравнению с ними — всего лишь изолированные обрывки данных. Я понятия не имею, какие формы может принимать подобный гештальт, но в будущем такое понимание придет, и я хочу их Найти и воспринять. Хочу так, как никогда ничего не хотел.
Приезжего доктора зовут Клозен, и он ведет себя не так, как другие. Судя по манере, он привык в общении с пациентами носить маску вкрадчивой вежливости, но сегодня он немного не в своей тарелке. Он старается напустить на себя дружелюбный вид, однако в производстве уверенного словесного шума несколько уступает другим врачам.
— Этот тест происходит так, Леон; вы будете читать описания разных ситуаций, в каждой из которых заключена проблема. И после каждого описания вы мне расскажете, как бы вы эту проблему решали.
— Я такие тесты уже проходил, — киваю я.
— Вот и хорошо, вот и славно.
Он вводит команду, и экран передо мной заполняется текстом. Я читаю сценарий: проблема планирования и выбора приоритетов. Реалистичная, что необычно: по мнению большинства исследователей, оценки таких тестов получаются слишком произвольными. Я несколько выжидаю с ответом, и все равно Клозен удивлен быстротой моей реакции.
— Очень хорошо, Леон. — Он нажимает клавишу. — Попробуйте вот эту.
Он продолжает давать мне сценарии. Когда я читаю четвертый, Клозен очень старается демонстрировать лишь профессиональное безразличие. Мой ответ сейчас представляет для него особый интерес, но он не хочет, чтобы мне это было известно. В сценарии задействованы офисные интриги и суровая конкуренция за продвижение по службе.
Я соображаю, кто такой Клозен: он психолог государственной конторы, военный, скорее всего сотрудник отдела исследований и разработок ЦРУ. Тест предназначен для оценки потенциала гормона «К» в разработке стратегий. Вот почему доктору сейчас неловко со мной: он привык иметь дело с солдатами и госслужащими, чья работа — повиноваться приказам.
Вероятно, ЦРУ захочет меня придержать как объект для последующих тестов. Быть может, они так поступили уже и с другими пациентами, если те показали хорошие результаты. Потом они выделят добровольцев из своих рядов, устроят им кислородное голодание мозгов и полечат гормоном «К». Я, разумеется, не хочу становиться ценным сотрудником ЦРУ, но уже показал достаточно, чтобы вызвать у них интерес. Лучшее, что я моту сделать, — скрыть свое искусство и на этот вопрос ответить неверно.
Я предлагаю неудачный способ действий, и Клозен разочарован. Тем не менее мы продолжаем. Я теперь думаю над сценариями дольше, ответы даю более слабые. Среди безобидных вопросов рассыпаны опасные: один — об избежании поглощения враждебной корпорацией, другой — о мобилизации населения на борьбу со строительством угольной электростанции. Я на каждый даю неверный ответ.
Завершив тестирование, Клозен меня отпускает — он уже пытается сформулировать рекомендации. Если бы я показал истинные способности, ЦРУ завербовало бы меня немедленно. Неровное мое выступление пригасит тамошний энтузиазм, но не изменит намерений: слишком велики для ведомства потенциальные выгоды, чтобы забыть о гормоне «К».
Мое положение фундаментально переменилось: если ЦРУ захочет придержать меня как объект тестирования, мое согласие будет совершенно не обязательным. Надо подготовиться.
Разговор произошел четыре дня спустя и застал Ши врасплох.
— Вы хотите выйти из исследования?
— Да, и немедленно. Я хочу вернуться к работе.
— Если это вопрос оплаты, мы могли бы…
— Нет, деньги не проблема. Просто с меня достаточно этих тестов.
— Я понимаю, что после некоторого времени тесты начинают утомлять, но мы так много из них узнаем… и мы ценим ваше участие, Леон. Дело не просто в том…
— Я знаю, как много вы узнаете из тестов. И все же я решил: я больше не хочу.
Ши пытается что-то сказать, но я перебиваю:
— Я знаю, что связан соглашением о конфиденциальности. Если вы хотите, чтобы я что-нибудь по этому поводу подписал, присылайте. — Я встаю и иду к двери. — До свидания, доктор Ши.
Он звонит через два дня.
— Леон, вам необходимо приехать на осмотр. Мне только что сообщили: в другой клинике обнаружили неприятные побочные эффекты лечения гормоном «К».
Он лжет: по телефону он бы ни за что этого не сказал.
— И какого рода эффекты?
— Потеря зрения. Бурный рост зрительного нерва и последующее его разрушение.
Наверняка это заказало ЦРУ, узнав, что я выхожу из испытаний. Стоит мне вернуться в больницу, Ши объявит меня умственно несостоятельным и госпитализирует принудительно. А потом меня переведут в государственный научно-исследовательский институт.
Я изображаю тревогу:
— Выезжаю немедленно.
— Ну и хорошо. — Ши доволен, что его представление оказалось убедительным. — Мы вас осмотрим сразу, как приедете.
Я вешаю трубку и поворачиваюсь к своему терминалу — проверить последнюю информацию в базе данных ФСИЛ. Ни о каких побочных эффектах не упоминается — ни на зрительном нерве, ни где-нибудь еще. Я не отбрасываю возможности, что в будущем такие эффекты могут проявиться, но тогда я сам их обнаружу.
Пора уезжать из Бостона, и я начинаю собирать вещи. Уходя, снимаю все со счета в банке. Если продать аппаратуру моей студии, я получил бы больше денег, но все это громоздкое, не вывезти. Я забираю только несколько мелких вещичек. Где-то через два часа телефон звонит снова: Ши интересуется, где я. На этот раз я жду, чтобы сработал автоответчик.
— Леон, вы слышите меня? Это доктор Ши. Мы вас уже довольно давно ждем.
Он попытается позвонить еще раз, а потом пошлет санитаров в белых халатах, а то и полицию, чтобы меня забрать.
В семь тридцать вечера Ши еще сидит в больнице, ожидая новостей обо мне. Я поворачиваю ключ зажигания и выезжаю с парковки через улицу от больницы. Сейчас он в любой момент может заметить конверт, который я подсунул под дверь его кабинета. Как только он его откроет, сразу сообразит, что письмо от меня.
Привет, доктор Ши!
Я так понимаю, что вы меня ищете.
Минута удивления, но не больше: он тут же возьмет себя в руки и предупредит охрану, чтобы искала меня в здании и проверяла все отъезжающие машины. И станет читать дальше:
Вы можете отозвать тех мордоворотов-санитаров, что ждут у моей квартиры, — я не хочу зря тратить их драгоценное время. Наверное, вы решительно настроены получить на меня полицейский ордер на розыск, и потому я взял, на себя смелость ввести в центральный компьютер полиции вирус, который будет подменять информацию в ответ на запросы по номеру моей машины. Конечно, вы можете дать описание автомобиля, но ведь вы же даже не знаете, как он выглядит.
Леон.
Он позвонит в полицию, чтобы тамошние программисты занялись этим вирусом. Он заключит, что у меня комплекс неполноценности — судя по наглому тону записки, ненужному риску возвращения в больницу, чтобы ее доставить, и бессмысленному сообщению о вирусе, который иначе мог бы пройти незамеченным.
И будет не прав. Эти действия были предприняты, чтобы вызвать недооценку моих возможностей полицией и ЦРУ — тогда я могу твердо надеяться, что они не примут адекватных мер. Вычистив мой вирус из центрального компьютера, тамошние программисты оценят мою программистскую квалификацию как хорошую, но не выдающуюся, и загрузят резервные копии, чтобы восстановить мой номер машины. Это действие включит второй вирус, гораздо более тонкий, который модифицирует и резервные копии, и активную базу данных. Полиция будет довольна, зная, что номер у нее записан верно, и станет азартно гоняться за призраком.
Следующая моя цель — раздобыть новую ампулу гормона «К». К сожалению, при этом ЦРУ получит возможность точно оценить мои истинные способности. Если бы я не послал записку, полицейские обнаружили бы мой вирус позже, когда уже ввели бы сверхжесткие предосторожности при его искоренении, А тогда я бы не смог убрать номер своей машины из всех файлов полиции.
Сейчас я остановился в ближайшем мотеле и работаю над дейтанетовским терминалом у себя в номере.
Закрытую базу данных ФСИЛ я взломал и увидел адреса пациентов, получающих гормон «К», а заодно просмотрел внутренние переговоры ФСИЛ. На гормон «К» наложен клинический запрет, и до его снятия — никаких дальнейших испытаний. ЦРУ требует, чтобы сначала изловили меня и оценили потенциал исходящей от меня угрозы.
ФСИЛ попросила все больницы вернуть оставшиеся ампулы с курьером. Я должен заполучить ампулу раньше, чем это случится. Ближайший пациент — в Питтсбурге; я заказываю себе билет на ранний утренний рейс. Потом смотрю карту Питтсбурга и заказываю у компании «Пенсильвания курьер» грузовичок-пикап на одиннадцать часов утра на адрес инвестиционной компании в деловой части города. И наконец подписываюсь на несколько часов времени суперкомпьютера.
Арендованный автомобиль я оставляю за углом небоскреба в Питтсбурге; в кармане пиджака у меня лежит небольшая схемная плата с клавиатурой. Я гляжу вдоль улицы туда, откуда должен появиться курьер. У половины пешеходов носы и рты закрыты белыми респираторами, но видимость хорошая.
Вот он появляется за два перекрестка от меня — домашний фургон с надписью «Пенсильвания курьер» на боку. Не машина с усиленной безопасностью — ФСИЛ меня не опасается. Я вылезаю из машины и иду к небоскребу. Вскоре появляется фургон. Паркуется. Из него выходит водитель. Как только он заходит в здание, я сажусь в его машину.
Она только что из больницы. Водитель на пути на сороковой этаж, он должен забрать там пакет из инвестиционной компании. Как минимум четыре минуты его не будет.
К полу фургона приварен большой металлический ящик с усиленными стенами и дверью. На двери — полированная пластина; ящик отрывается, когда водитель прикладывает к ней ладонь. И еще у пластины сбоку порт данных, через который она программируется.
Я вчера вечером проник в служебную базу данных «Лукас секьюрити системз» — компании, которая продает такие замки фирме «Пенсильвания курьер». Там я нашел зашифрованный файл с кодами отпирания замков.
Должен признать, что, хотя взлом систем безопасности компьютера так и остался неэстетичным, некоторые аспекты этой работы косвенно связаны с весьма интересными проблемами математики. Например, для взлома обычно используемых методов шифрования стандартным путем потребовались бы годы суперкомпьютерного времени. Но я в своих набегах на теорию чисел нашел прекрасный способ разложения очень больших чисел на множители. С применением этого способа суперкомпьютер взламывает такую схему шифрования за несколько часов.
Я вытаскиваю из кармана плату и подключаю ее с помощью кабеля к порту данных, потом ввожу двенадцатизначное число, и дверца распахивается.
Когда я возвращаюсь с ампулой в Бостон, ФСИЛ уже отреагировала на кражу, убрав вое существенные файлы со всех компьютеров, к которым есть доступ из сети дейтанет. Как и ожидалось.
Собрав свои пожитки, я с ампулой еду в Нью-Йорк.
Оказывается, быстрее всего я могу добыть деньги, как это ни странно, в игре. Бега с гандикапом для меня достаточно просты. Не привлекая ненужного внимания, я накапливаю умеренную сумму, а потом живу за счет вложений на рынке акций.
Остановился я в самом дешевом номере с доступом в дейтанет, который удалось найти вблизи Нью-Йорка. Инвестиции я делаю под несколькими вымышленными именами и меняю эти имена регулярно. Некоторое время я провожу на Уолл-стрит и потому улавливаю краткосрочные высокоприбыльные возможности по языку жестов брокеров. Но появляюсь я там не чаще раза в неделю — есть более важные дела, есть гештальты, влекущие мое внимание.
У меня развивается разум, и одновременно с ним — контроль над телом. Гипотеза, что в процессе эволюции люди пожертвовали физическими способностями в обмен на разум, ошибочна: управление телом — деятельность разума. Сила у меня не увеличилась, но координация стала куда выше средней, и я даже стал одинаково владеть обеими руками. Более того, моя способность к сосредоточению сделала биологическую обратную связь весьма эффективной. После очень небольших тренировок я научился учащать или разрежать сердцебиение, снижать и повышать кровяное давление.
Я пишу программу, выполняющую распознавание моего лица на фотографиях и выискивающую появление моего имени, а потом закладываю ее в вирус для просмотра всех общедоступных файлов в дейтанет. ЦРУ даст в национальных новостях мой портрет и опишет меня как опасного сбежавшего психа, даже убийцу, быть может. Вирус заменит мою фотографию видеопомехами. Такой же вирус я запускаю в компьютеры ФСИЛ и ЦРУ — искать мои фотографии в любой передаче, направленной в местную полицию. Эти вирусы выдержат все, что смогут напустить на них тамошние программисты.
Несомненно, Ши и его команда сейчас консультируются с психологами в ЦРУ, гадая, куда я мог деться. Родители мои умерли, так что ЦРУ станет искать среди моих друзей, спрашивать, не выходил ли я на контакт, и будет держать их под наблюдением на случай, если выйду. Достойное сожаления вмешательство в частную жизнь, но не первоочередное для меня дело.
Вряд ли ЦРУ станет обрабатывать своих агентов гормоном «К», чтобы меня найти. Как показал мой пример, сверхразумным человеком слишком трудно управлять. Все же я буду следить за прочими пациентами — на случай, если правительство решит их завербовать.
Картины будней общества открываются мне без усилий с моей стороны. Я иду по улице, гляжу на спешащих по своим делам людей, и, хотя они не говорят ни слова, подтекст очевиден. Проходит молодая пара, обожание одного отскакивает от терпимости другой. Мелькает, а потом становится ясно ощутимым опасение у бизнесмена, который боится, как бы начальник ему потом не выдал за преждевременный уход с работы. Идет женщина в мантии деланной утонченности, но эта мантия соскальзывает при встрече с реальностью.
Как всегда, роли, которые играет человек, узнаваемы лишь для более взрослого. Для меня эти люди — как дети на игровой площадке; меня забавляет их серьезность, раздражают воспоминания о том, как я занимался тем же самым. Для них их действия естественны, но я уже не могу в этом участвовать; я взрослый, я оставил детские игры. Мир нормальных людей для меня лишь средство существования.
Каждую неделю я приобретаю года образования, воспринимая все более масштабные картины. Я вижу гобелен людского знания в такой широкой перспективе, с которой еще никто никогда не смотрел; я могу заполнить пробелы там, где ученые никогда их не замечали, могу обогатить текстуру там, где они считали ее полной.
Самый четкий узор — у естественных наук. Прекрасно единство физики, не только на уровне фундаментальных явлений, но и при рассмотрении ее расширений и следствий. Такие понятия, как «оптика» или «термодинамика», — всего лишь шоры, которые не дают физикам увидеть бессчетные пересечения. Не говоря уже об эстетическом впечатлении, даже упущенным практическим применениям имя легион. Уже много лет назад инженеры могли бы генерировать сферически симметричные гравитационные поля.
Но, зная это, я все равно не стану собирать такое устройство, и никакое другое не стану. Для него понадобилось бы много сделанных на заказ компонентов, все достаточно трудные и в изготовлении и требующие немалых временных затрат. А главное — создание такого устройства не доставило бы мне особого удовольствия, поскольку я и так знаю, что оно будет работать, а никаких новых гештальтов оно не высветит.
Я пишу в порядке эксперимента поэму. Написав первую песнь, я смогу выбирать подход к объединению образов в пределах всех искусств. Я пользуюсь шестью современными и четырьмя древними языками; они включают в себя большинство главных мировоззрений человеческой цивилизации. Каждый дает мне новые оттенки значений и поэтические эффекты, некоторые сопоставления оказываются поразительными. Каждая строка поэмы содержит неологизмы, порожденные продавливанием слов через сито чужого языка. Если бы я закончил произведение, получилось бы что-то вроде «Следа Финнегана», умноженного на «Песни» Паунда.
Мою работу прерывает ЦРУ; оно ставит на меня капкан. После двух месяцев попыток тамошние специалисты признали, что обычными методами им меня не найти, и приняли более решительные меры. В новостях сообщили, что подружка некоего маньяка-убийцы арестована по обвинению в помощи и содействии его побегу. Имя ее — Конни Перритт, девушка, с которой я встречался в прошлом году. Если дело дойдет до суда, она получит немалый срок. ЦРУ надеется, что я этого не допущу. Оно ждет от меня маневра, который заставит меня выйти на свет, тут-то меня и поймают.
Предварительные слушания по делу Конни завтра. ЦРУ добьется, чтобы ее выпустили под залог, может быть, с поручителем, если надо будет — это даст мне возможность с ней связаться. Все окрестности ее квартиры они напичкают агентами в штатском, которые будут меня ждать.
Я начинаю редактировать первый экранный образ. Эти цифровые фотографии — грубая подделка под голограммы, но для моей цели они годятся. На сделанных вчера снимках — окрестности дома Конни, улица перед ним и ближайший перекресток. Я вожу курсором по экрану, проводя перекрестием над определенными местами снимков. Окно в доме наискосок через улицу: свет выключен, но занавеска отодвинута. Уличный разносчик за два квартала позади дома.
Всего я отмечаю шесть точек — где вчера ждали агенты ЦРУ, когда Конни вернулась к себе. Просмотрев мои видеопортреты, сделанные в больнице, они знали, что искать у всех прохожих мужского или сомнительного пола: уверенная, ровная походка. Эти ожидания их и подвели: я просто сделал шире шаг, покачивал головой вверх-вниз, не так резко размахивал руками. Это и еще несколько нетипичная одежда вполне отвело им глаза, когда я вошел в зону наблюдения.
Внизу фотографии я печатаю частоту, на которой переговариваются агенты, и формулу, описывающую используемый ими алгоритм шифрования. Закончив, я передаю изображения директору ЦРУ. Смысл ясен: я могу убить ваших агентов в любой момент, если их не уберут.
Но чтобы они сняли обвинения с Конни и чтобы ЦРУ меня больше не отвлекало, придется еще поработать.
Снова задача выделения закономерности, на этот раз — весьма обыденная. Тысячи страниц рапортов, докладных записок, писем — каждая как цветовая точка на картине пуантилиста. Я отступаю от этой панорамы, смотрю на линии и грани, создавая всплывающий образ. Мегабайты, которые я сканирую, — всего лишь доля всех записей за изучаемый период, но их хватит.
То, что я нашел, довольно ординарно, куда проще сюжета шпионского романа. Директор ЦРУ был в курсе плана группы террористов взорвать метро в Вашингтоне. Он допустил взрыв, чтобы получить согласие Конгресса на крайние меры против этой группы. Среди жертв оказался сын одного конгрессмена, и директор ЦРУ получил полную свободу действий против террористов. Хотя его планы не прописаны прямо в файлах ЦРУ, они совершенно ясны. В соответствующих записках делаются только осторожные намеки, и эти записки тонут в море невинных документов. Если бы какая-нибудь комиссия по расследованию должна была прочесть все эти записи, улики потонули бы в море хаоса. Но вытяжка из нужных записок прессу убедит.
Я посылаю список документов директору ЦРУ с примечанием: «Не трогайте меня, и я не трону вас». Он поймет, что выбора у него нет.
Этот маленький эпизод укрепил мое мнение о делах мира. Я мог бы вскрыть тайные интриги где бы то ни было, если бы был в курсе текущих событий, но все это неинтересно. Я возобновляю свои занятия.
Контроль над телом усиливается. Я бы сейчас мог пройти по горящим углям или втыкать себе иглы в руку, если б захотел. Но мой интерес к восточной медитации ограничен ее применениями к физическому контролю. Никакой медитативный транс для меня не столь желанен, как то состояние, когда я составляю гештальт из стихийных данных.
Я создаю новый язык. В обычных языках я ограничен рамками, и они не дают мне двигаться дальше. Им не хватает силы для выражения нужных мне концепций, и даже в своей родной области они неточны и неуклюжи. Еле-еле они годятся для речи, что уж там говорить о мысли.
Существующая лингвистическая теория бесполезна: мне придется переоценить заново основы логики, чтобы определить подходящие атомарные компоненты для моего языка. Этот язык будет поддерживать диалект, обладающий выразительной способностью всей математики, так что любое написанное мною уравнение будет иметь лингвистический эквивалент. Но математика станет всего лишь малой частью этого языка, а не целым: я в отличие от Лейбница осознаю пределы символической логики. Другие диалекты будут предназначены для моих обозначений в эстетике и теории познания. Проект займет немало времени, но конечный результат невероятно прояснит мои мысли. Когда я переведу на этот язык все, что знаю, картины, которые я ищу, проявятся сами собой.
Я прерываю работу. До того, как составить систему эстетических обозначений, надо определить словарь всех эмоций, которые я могу себе представить.
Мне знакомы многие эмоции, помимо эмоций обычных людей, и я вижу, насколько ограничен их эмоциональный диапазон. Я не отрицаю действенности любви и тревожного страха, которые когда-то испытывал, но вижу теперь их такими, как они есть: как увлечения и огорчения детства, они лишь предвестники того, что испытываю я сейчас. Мои страсти стали более многогранными: растет мое знание самого себя, и эмоции усложняются экспоненциально. Я должен уметь дать их полное описание, если собираюсь хотя бы приступить к ожидающей меня работе.
Конечно, на самом деле я испытываю куда меньше эмоций, чем мог бы: мой интеллект ограничен теми, кто меня окружает, и скудным взаимодействием, которое я себе разрешаю с ними иметь. Мне вспоминается конфуцианское понятие «рен»: это качество, неадекватно переводимое как «благожелательность», является квинтэссенциально человеческим, и его можно взрастить только взаимодействием с окружающими, одинокому его проявления недоступны. А вот я, а вокруг люди, повсюду люди, но ни одного, с кем взаимодействовать. Я — лишь доля того, чем может стать личность с моим интеллектом.
Я не обманываю себя ни жалостью к себе, ни тщеславием: я могу оценить свое психологическое состояние крайне объективно и последовательно. Я точно знаю, какие у меня есть эмоциональные ресурсы и каких нет и насколько я ценю каждый из них. Я ни о чем не сожалею.
Мой язык обретает форму. Он предназначен для гештальта — гештальт он представляет весьма удобно для мысли, но бесполезно для речи или письма. Его не переписать в виде линейно расположенных слов, разве что в виде огромной идеограммы, которую надо воспринимать как целое. Такая идеограмма может яснее картинки передать то, что не скажет тысяча слов. Изощренность каждой идеограммы была бы соизмерима с объемом содержащейся информации. Я развлекаюсь мыслью о колоссальной идеограмме, передающей всю вселенную.
Печатная страница для такого языка слишком неуклюжа и статична — единственным пригодным средством была бы голограмма, воспроизводящая графический образ, меняющийся во времени. Говорить на этом языке в принципе невозможно, учитывая ограниченную полосу частот человеческой гортани.
У меня в голове кипят ругательства древних и современных языков, они дразнят меня своей грубостью, напоминая, что мой идеальный язык содержал бы термины достаточно ядовитые, чтобы выразить мою теперешнюю досаду.
Мне не удается завершить этот искусственный язык — проект слишком масштабен для моих теперешних средств. Недели сосредоточенных усилий ничего полезного не дали. Я пытался писать самостоятельно, используя уже разработанные рудименты языка и создавая все более полные версии. Но каждая версия лишь яснее показывала свою неадекватность, заставляя меня расширять конечные цели, превращая их в Святой Грааль в конце расходящегося бесконечного регресса. Ничем не лучше, чем пытаться создать язык ex nihilo
А как же с четвертой ампулой? Никак не могу выкинуть ее из головы: любая неудача, на которую я натыкаюсь на своем нынешнем плато, напоминает мне о возможности более высоких вершин.
Конечно, есть серьезный риск. Инъекция может дать осложнения в виде повреждения мозга или безумия. Искушение от Дьявола, быть может, но все же искушение. И я не вижу причин сопротивляться.
Риск был бы меньше, если бы я сделал себе инъекцию в условиях больницы или если бы кто-то был в моей квартире. Однако я решаю, что инъекция либо будет успешной, либо вызовет необратимые повреждения, и потому обхожусь без этих предосторожностей.
Я заказываю аппаратуру у компании-поставщика медицинского оборудования и сам собираю прибор для интраспинальных инъекций. До полного эффекта могут пройти дни, а потому я запираю себя в спальне своей квартиры. Не исключено, что реакция у меня окажется бурной, и я убираю все бьющееся, а к кровати привязываю свободные петли. Соседи, если услышат, решат, что это воет наркоман.
Я делаю себе инъекцию и жду.
Мозг горит огнем, позвоночник прожигает спину, я почти в апоплексии. Ослеп, оглох, ничего не ощущаю.
И галлюцинирую. С такой противоестественной ясностью и резкостью, что это не могут не быть иллюзии, мерещатся мне несказанные кошмары, они нависают надо мной — сцены не физического насилия, но душевного увечья.
Ментальная агония — и оргазм. Ужас — и истерический смех.
На краткий миг возвращается восприятие. Я лежу на полу, вцепившись себе в волосы, и вырванные их пучки лежат рядом со мной. Одежда промокла от пота. Я прикусил язык, в горле горит — от крика, наверное. От судорог все тело в синяках, вероятно, есть и сотрясение, если судить по шишкам на затылке, но я ничего не чувствую. Часы прошли или мгновения?
И снова зрение затуманивается, и возвращается ревущий шум.
Критическая масса.
Откровение.
Я понимаю механизм собственного мышления. Я точно знаю, каким образом я знаю, и понимание стало рекурсивным. Я понимаю бесконечную регрессию самопознания — не бесконечным движением шаг за шагом, но постижением предела. Природа рекурсивного познания мне ясна. Слово «самосознание» обретает новое значение.
Fiat logos. Я постигаю собственный разум в терминах языка такого выразительного, какого я никогда не мог себе вообразить. Как Бог, создающий порядок из хаоса словом, я создаю себя заново этим языком. Он мета-самоописывающийся и самоизменяющийся: он не только может описать мысль, он может описывать и изменять собственные операции, причем на всех уровнях. Что бы дал Гёдель, чтобы увидеть такой язык, где изменение предложения влечет за собой адаптивные изменения всей грамматики?
С этим языком я теперь понимаю, как работает мой разум. Я не притворяюсь, будто вижу, как срабатывают мои нейроны — оставлю такие заявки Джону Лилли и его экспериментам шестидесятых годов с ЛСД. Нет, я воспринимаю гештальты, я вижу, как создаются и взаимодействуют ментальные структуры. Я вижу, как думаю, и вижу уравнения, описывающие это мышление, и вижу себя, воспринимающего эти уравнения, и вижу, как уравнения описывают, что их кто-то воспринимает.
Я знаю, как из этих уравнений возникают мои мысли.
Вот эти.
Поначалу я ошеломлен свалившейся на меня информацией, парализован осознанием самого себя. Через несколько часов я научаюсь контролировать этот самоописывающийся поток. Я его не отфильтровал, не отодвинул в фоновый режим. Он соединился с моим мыслительным процессом и используется в процессе моей обычной деятельности. Еще не сразу я научусь извлекать из него пользу без усилий и действенно, как балерина, полностью владеющая своим телом.
Все то, что я знал о своем разуме теоретически, я сейчас вижу явно и детально. Подводные течения секса, агрессии и самосохранения, измененные условиями воспитания в детстве, сталкиваются друг с другом и иногда маскируются под рациональные мысли. Я узнаю все причины своих настроений, знаю мотивы, лежащие в основе всех моих решений.
И что можно сделать с этим знанием? Многое из того, что обычно называют «личностью», в моей власти, а высшие уровни моей психики определяют, кто я сейчас. Я могу погрузить свой ум в самые разные ментальные и эмоциональные состояния и при этом осознавать эти состояния и иметь возможность восстановить исходные условия. Я понял механизмы, которые действовали, когда я выполнял сразу две работы, я могу разделить сознание, одновременно почти полностью сосредоточиваясь на двух и более проблемах и полностью их видя в целом, мета-осознавать их все. Что я еще могу?
Я заново узнаю свое тело, будто вдруг культю инвалида заменили рукой часовщика. Управлять подчиняющимися воле мышцами — это просто, координация у меня нечеловеческая. Навыки, которые обычно вырабатываются после тысяч повторений, я могу запомнить за два-три. Я нашел видео, где сняты руки играющего пианиста, и вскоре мог повторить его движения, даже не имея перед собой клавиатуры. Избирательное сокращение и расслабление мышц увеличивают мою силу и гибкость. Время мышечной реакции — тридцать пять миллисекунд как для сознательных, так и для рефлекторных действий. Изучить акробатику и боевые искусства мне было бы просто.
Я телесно осознаю функции почек, всасывание питательных веществ, работу желез. Я даже знаю, какую роль играют в моем мозгу нейромедиаторы. Осознание требует более активной мозговой деятельности, чем в любой стрессовой ситуации с резким выделением гормонов надпочечников. Часть моего разума поддерживает условия, которые убили бы обычный ум и тело за несколько минут. Корректируя программы своего разума, я испытываю приливы и отливы всех веществ, что включают мои эмоциональные реакции, подхлестывают внимание или слегка меняют отношение к разным предметам.
А потом я обращаю взгляд наружу.
Ослепительная, радостная, ужасающая симметрия окружает меня. Столько заключено теперь в окруживших меня узорах, что вот-вот сама вселенная разрешится в виде картины. Я приближаюсь к окончательному гештальту: контексту, в котором любое знание встает на место и сияет; это мандала, музыка сфер, космос.
Я ищу просветления не духовного, но рационального. Мне еще надо пройти дорогу к нему, но сейчас она не будет постоянно ускользать из-под пальцев. Имея теперь язык моего разума, я могу точно рассчитать расстояние между мной и этим просветлением — я увидел свою конечную цель.
Теперь надо спланировать следующие действия. Во-первых, нужно добавить простые усиления к самосохранению, начав с боевых искусств. Я посмотрю несколько состязаний, чтобы изучить возможные атаки, хотя сам буду применять только защитные действия: я могу двигаться достаточно быстро, чтобы избежать самых молниеносных ударов. Это позволит мне защитить себя и разоружить любого уличного хулигана, если на меня нападут. Тем временем мне придется есть обильно, чтобы удовлетворить требования моего мозга по литанию, даже с учетом возросшей эффективности метаболизма. Еще надо будет побрить голову, чтобы улучшить охлаждение мозга при усиленном кровотоке.
А потом основная цель: расшифровать образы. Для дальнейшего усиления мозга возможны только искусственные усовершенствования. Мне нужна была бы прямая связь «мозг — компьютер», чтобы загружать информацию прямо в разум, но для этого я должен будут создать новые отрасли промышленности. Любые способы цифровых вычислений будут здесь неадекватны; то, что я задумал, потребует наноструктуры на базе нейронных сетей.
Обрисовав эти основные идеи, я включаю мозг в многопроцессорный режим: одна секция разума разрабатывает математику, моделирующую поведение этой сети, другая создает процесс репликации информации по нейронным путям на молекулярном уровне в самовосстанавливающейся биокерамической среде, третья обдумывает тактику создания нужной мне промышленности. Терять время я не могу: я ввожу в Мир революционную теорию и технику, и все эти отрасли должны начать работу сразу.
Я выхожу во внешний мир, чтобы снова изучать общество. Язык знаков, передающий эмоции, который я когда-то знал, сменился матрицей взаимосвязанных уравнений. Силовые линии вьются и изгибаются между людьми, предметами, учреждениями, идеями. Люди трагически напоминают марионеток: каждая движется отдельно, но все они связаны сетью, которую предпочитают не видеть. Они могли бы воспротивиться, но очень мало кто на это идет.
Сейчас я сижу в баре. За три стула от меня сидит мужчина, знакомый с заведениями такого типа; он оборачивается и замечает пару в темном углу. Мужчина улыбается, жестом подзывает бармена и наклоняется к нему по секрету поговорить об этой паре. Мне не надо слышать, что он говорит.
Он лжет бармену легко и непринужденно. Это спонтанный лжец, и лжет он не чтобы как-то внести интерес в свою жизнь, но чтобы порадоваться своей способности дурачить людей. Он знает, что бармену все равно, и тот лишь изображает интерес, хотя все же верит.
Моя восприимчивость к языку жестов людей выросла настолько, что я это все замечаю, не глядя и не слушая: я чую феромоны, которые испускает его кожа. До некоторой степени мои мышцы способны чувствовать напряжение его мышц — быть может, через их электрическое поле. Эти каналы не могут передавать точную информацию, но получаемые мною впечатления дают обильную основу для экстраполяции, они добавляют плетение к паутине.
Обычные люди могут воспринимать эту информацию подсознательно. Я постараюсь получше на них настроиться; потом, быть может, попробую контролировать выдачу собственной.
Я выработал у себя способности, напоминающие способы манипулирования чужим разумом, которые предлагают объявления бульварных газет. Способность контролировать эманации тела позволяет мне вызывать у людей в точности желаемую реакцию. С помощью феромонов и напряжения мышц я могу вызвать у человека гнев, страх, сочувствие или сексуальное возбуждение. Вполне достаточно, чтобы завоевывать друзей и оказывать влияние.
Я могу вызвать в других даже самоподдерживающуюся реакцию. Связывая определенные реакции с чувством удовлетворения, я могу создавать петлю положительной обратной связи, контур усиления: тело человека будет усиливать собственную реакцию. Я воспользуюсь этим, чтобы повлиять на президентов корпораций и создать необходимые мне отрасли промышленности.
Я больше не могу видеть снов — в нормальном смысле. У меня нет ничего, что можно было бы назвать подсознанием, и я контролирую все технические функции, выполняемые мозгом, так что работы, выполняемые фазой быстрого сна, стали ненужными. Бывают моменты, когда мое владение собственным разумом ослабевает, но их вряд ли можно Назвать снами. Скорее метагаллюцинациями, и это чистая пытка. В эти периоды я отключаюсь: я вижу, как разум порождает странные видения, но я парализован и не в состоянии реагировать. Я с трудом могу идентифицировать то, что вижу: образы причудливых бесконечных ссылок на себя и изменений, которые даже мне кажутся бессмысленными.
Мой разум истощает ресурсы мозга. Биологическая структура таких размеров и сложности едва может поддерживать осознающую себя психику. Но самосознание есть также саморегуляция — до некоторой степени. Я даю разуму полный доступ ко всему, что доступно, и удерживаю его от выхода за эти пределы. Однако это трудно: я заперт в бамбуковой клетке, где ни сесть, ни встать. Если я попытаюсь расслабиться или полностью разогнуться — сразу же агония и безумие.
Я галлюцинирую. Я вижу, как мой разум воображает возможные конфигурации, которые он мог бы принять, а потом коллапсирует. Я свидетель собственных иллюзий, видений того, чем может стать мой разум, когда я восприму окончательный гештальт.
Достигну ли я окончательного самосознания? Смогу ли открыть компоненты, которые, составляют мои собственные ментальные гештальты? Найду ли врожденное знание морали? Я мог бы понять, способен ли разум возникнуть из материи спонтанно, понять, как связано сознание с остальной вселенной. Я мог бы увидеть, как сливаются субъект и объект: центр всего опыта мира.
Или, быть может, я обнаружил бы, что гештальт разума не может быть создан и требуется вмешательство. Может быть, я увидел бы душу, тот ингредиент сознания, что выше физической сущности. Доказательство существования Бога? Я бы мог увидеть смысл, истинный характер существования.
Я мог бы достичь просветления. Должно быть, эйфорическое переживание…
Разум коллапсирует обратно в состояние здравого рассудка. Надо держать себя на более коротком поводке. Когда я контролирую метапрограммный уровень, разум отлично самовосстанавливается: я могу вернуть себя из состояний, похожих на бред или амнезию. Но если я слишком далеко захожу на этом уровне, разум может стать неустойчивой структурой, и тогда я впаду в состояние далеко за пределами обычного безумия. Я запрограммирую разум на запрет выхода за пределы диапазона ре-программирования.
Эти галлюцинации укрепляют мою решимость создать искусственный мозг. Только имея такую структуру, я смогу действительно воспринять все гештальты, а не мечтать о них. Чтобы достичь просветления, я должен дойти до следующей критической массы — в терминах нейронных аналогов.
Я открываю глаза: два часа двадцать восемь минут десять секунд с момента, когда я закрыл глаза для отдыха, хотя и не для сна. Я встаю с кровати.
Запрашиваю на терминал курсы акций, гляжу на экран — и застываю.
Экран кричит. Он мне говорит, что есть в мире еще один человек с усовершенствованным разумом.
Пять моих инвестиций принесли убытки — не катастрофические, но достаточно большие, чтобы я их мог предусмотреть по языку жестов брокеров. Я читаю их список по алфавиту, и первые буквы названий корпораций, у которых упали акции, таковы: Г, Е, К, О и Р. Переставить — получается ГРЕКО,
Кто-то посылает мне весть.
Где-то есть еще человек, подобный мне. Был, наверное, еще один коматозный пациент, получивший третью инъекцию гормона «К». Он стер себя из базы данных ФСИЛ раньше, чем я полез ее смотреть, и подставил фальшивую запись в файл своего врача, так что никто не заметил. Он тоже украл еще одну ампулу гормона, дав ФСИЛ лишнюю причину закрыть свои файлы, и, неведомый властям, достиг моего уровня.
Он, наверное, опознал меня по системе инвестиций под моими вымышленными именами. Чтобы это сделать, он должен был уже иметь закритический уровень. Он мог вызвать внезапные и точные изменения, чтобы создать у меня эти убытки и привлечь внимание.
Я смотрю несколько служб данных, проверяя курс акций. Записи в моем списке верны, то есть мой партнер не стал просто менять значения в моей учетной записи. Он изменил положение с продажами акций пяти не связанных между собой корпораций, чтобы послать слово. И это было сделано демонстративно — я оценил искусство.
Очевидно, его начали лечить раньше, чем меня, а тогда он ушел дальше моего, но насколько? Я запускаю экстраполяционный расчет его вероятного прогресса, и эту информацию восприму, когда расчет будет готов.
Решающий вопрос: он враг или друг? Это просто добродушная демонстрация его силы или указание на намерение меня уничтожить? Потерянные суммы для меня умеренные: это показывает его заботу обо мне или о корпорациях, которыми ему пришлось манипулировать? Учитывая все безобидные способы, которыми он мог бы привлечь мое внимание, я вынужден предположить некоторую враждебность.
В этом случае я подвергаюсь риску — любому, от нового щипка и до смертельного нападения. В качестве предосторожности я немедленно уезжаю. Разумеется, если бы этот человек был явно враждебен, я уже был бы мертв. То, что он послал весть, значит, что он хочет поиграть. Мне надо поставить себя в равные с ним условия: скрыть свое местонахождение, определить, кто он, а потом попытаться связаться с ним.
Город я выбираю наудачу: Мемфис. Я отключаю экран, одеваюсь, собираю сумку и беру весь аварийный запас наличности.
В гостинице в Мемфисе я начинаю работать с терминалом дейтанет. Прежде всего я маршрутизирую свои действия через несколько фальшивых терминалов: для рутинного полицейского прослеживания мои запросы будут исходить с разных терминалов по всему штату Юта. Военная разведка могла бы проследить их до терминала в Хьюстоне, проследить же до Мемфиса было бы задачей даже для меня. Сигнальная программа в Хьюстоне даст мне знать, если кто-то проследит мой путь туда.
Сколько следов к своей личности стер мой близнец? Не имея всех файлов ФСИЛ, я начну с файлов курьерских служб разных городов, ища доставку из ФСИЛ в больницы за время исследований гормона «К». Потом проверю все случаи мозговых травм за это время, и будет, с чего начать.
Если даже какая-то подобная информация осталась, ценность ее невелика. Куда существеннее будет исследовать картину инвестиций — найти следы усиленного разума. Но на это уйдет время.
Его зовут Рейнольдс. Он из Феникса, и раннее его развитие шло параллельно с моим. Третью инъекцию он получил шесть месяцев и четыре дня тому назад, что дает ему фору в пятнадцать дней. Он не стирал никаких очевидных записей — ждет, чтобы я его нашел. По моей оценке, он пребывает в закритическом состоянии уже двенадцать дней, вдвое дольше меня.
Теперь я знаю его систему инвестиций, но разыскать Рейнольдса — задача для Геркулеса. Я просматриваю журналы использования терминалов дейтанет в поисках учетных записей, куда он проникал. У меня на терминале высвечиваются двенадцать строк. Я пользуюсь клавиатурами для одной руки и ларингофоном и потому могу работать сразу над тремя запросами. В основном мое тело неподвижно; во избежание усталости я регулирую кровоток до должного уровня, включаю регулярное сокращение и расслабление мышц и удаление молочной кислоты. Воспринимая все видимые данные, изучая мелодию по нотам, я ищу центр дрожания паутины.
Проходят часы. Мы оба сканируем гигабайты данных, кружа друг возле друга.
Он в Филадельфии. И ждет моего приезда.
На заляпанном грязью такси я еду к Рейнольдсу. Судя по тому, к каким базам данных он обращался, Рейнольдс интересовался использованием генной модификации микроорганизмов для переработки токсических отходов, инерциальными ловушками для термоядерной реакции и подсознательным рассеиванием информации в обществе и различных структурах. Он собирается спасти мир, защитить его от него самого. И потому его мнение обо мне неблагоприятно.
Я не проявил интереса к внешнему миру, не проводил никаких исследований для помощи нормалам. Никто из нас не сможет переубедить другого. Для меня мир не имеет значения по сравнению с моими целями, а он не может допустить, чтобы усиленный разум работал чисто ради собственного интереса. Мои планы по созданию связей «разум — компьютер» отзовутся в мире гигантским эхом, вызвав реакцию правительств или народов, которая помешает его планам. Как гласит пословица, если я не решение, значит, я проблема.
Если бы мы были членами общества людей с усиленным разумом, природа человеческого взаимодействия имела бы иной порядок. Но в существующем обществе мы неизбежно станем тяжелыми танками, которые последствиями действий нор-малов могут пренебречь. Будь мы даже в двенадцати тысячах миль друг от друга, мы не могли бы друг друга не замечать. Необходимо решение.
Мы оба обошлись без нескольких раундов игры. Есть тысяча способов, которыми мы могли бы попытаться убить друг друга, — от нанесения нейротоксина на дверную ручку до организации точечного удара с военного спутника. Мы оба могли бы обшаривать физическое пространство и дейтанет в поисках мириадов возможностей и ставить ловушки на пути поиска друг друга. Но ни один из нас ничего такого не сделал, не чувствовал необходимости к этому прибегать. Простая бесконечная регрессия пересмотра и обдумывания отвергла подобные способы. Решающими станут те приготовления, которые мы не можем предсказать.
Такси останавливается, я расплачиваюсь и иду в дом. Электрический замок отпирается передо мной сам. Я снимаю пальто и поднимаюсь на четыре пролета.
Дверь в квартиру Рейнольдса уже открыта. Я вхожу в гостиную и слышу гиперускоренную полифонию из цифрового синтезатора. Очевидно, прибор сделан Рейнольдсом: звуки модулированы неслышимо для обычных ушей, и даже я не могу найти в них систему. Выть может, эксперимент с музыкой высокой информационной плотности.
В комнате большое вращающееся кресло, спинкой ко мне. Рейнольдса не видно, а телесные эманации он снизил до коматозного уровня. Я неявно открываю свое присутствие и то, что я его узнал.
<Рейнольдс.>
Ответ:
<Греко.>
Медленно и плавно поворачивается кресло. Он улыбается и глушит стоящий рядом синтезатор. Удовлетворение.
<Рад познакомиться.>
Мы для общения используем фрагменты языка тела нормалов — сокращенная версия естественного языка. Каждая фраза занимает десятые доли секунды. Я выражаю сожаление:
<Очень жаль, что мы должны встречаться как враги.>
Грустное согласие, потом гипотеза:
«Совершенно верно. Представь, как могли бы мы переменить мир, действуя в согласии. Два усиленных разума— такая упущенная возможность. >
Это правда. Совместные действия дали бы куда больше, чем мы можем достичь каждый в отдельности. Любое взаимодействие было бы невероятно плодотворным — какая радость была бы просто вести дискуссию с кем-то, чья быстрота не уступает моей, кто может предложить идею, для меня новую, кто может услышать те же мелодии, что и я. И он желает того-же. Нам обоим больно думать, что один из нас не выйдет из этой комнаты живым.
Предложение:
<Что, если нам поделиться друг с другом тем, что мы узнали за эти полгода?>
Он знает, что я отвечу.
Мы будем говорить вслух, поскольку язык тела лишен технического словаря. Рейнольдс быстро и спокойно произносит пять слов. Они куда более нагружены смыслом, чем любая строфа стихов: в каждом слове есть логическая зацепка, за которую я могу схватиться, предварительно постигнув полный смысл слова предыдущего. В целом эти слова составляют революционное прозрение в социологии. Рейнольдс языком тела сообщает, что это было среди первого, что он постиг. Я пришел к тому же осознанию, но сформулировал его по-другому. Я немедленно возражаю семью словами, где в четырех собраны различия между моим прозрением и его, а три следующих описывают неочевидные результаты этих различий. Он отвечает.
Мы продолжаем. Мы как два барда, и каждый побуждает другого добавить следующий куплет, а вместе они составляют эпическую поэму знания. За несколько мгновений мы набираем скорость, перехватывая слова друг друга, но слыша каждый оттенок, и воспринимаем, сопоставляем, отвечаем непрерывно, одновременно, едино.
Идут минуты. Я многое узнал от него, он от меня. Это восторг — так окунуться в идеи, следствия из которых мне придется обдумывать много дней. Но мы собираем и стратегическую информацию: я оцениваю объем его невысказанных знаний, сравниваю со своим и моделирую его процесс оценки меня. Никуда не девается сознание, чем должно все это кончиться: наш обмен лишь еще сильнее проясняет идеологические различия.
Рейнольдс не видел той красоты, что видел я, он стоял перед прекрасными озарениями, будучи к ним безразличен. Единственный гештальт, который его вдохновляет, — это тот, который игнорирую я: планетарное сообщество, биосфера. Я влюблен. в красоту, он — в человечество. Каждый из нас чувствует, что другой отвергает великие возможности.
У него есть неупомянутый план создать глобальную сеть влияния, создать процветание в мире. Ради этого он будет использовать людей, из которых одним даст просто повышенный интеллект, другим — метасамосознание, и немногие из последних будут представлять для него угрозу.
<3ачем идти на такой риск ради нормалов?>
<Твое безразличие по отношению к ним было бы оправдано, если бы ты был просветленным и твой мир не пересекался бы с их миром. Но раз ты и я все еще можем воспринимать их дела, мы не можем быть к ним равнодушными. >
Я в состоянии точно измерить дистанцию между нашими моральными позициями, увидеть напряжение между несовместимыми линиями. Им движет не просто сочувствие или альтруизм, но что-то, включающее оба эти чувства. Я же сосредоточен лишь на понимании возвышенного.
<А красота, видимая из просветления? Разве она тебя не привлекает? >
<Ты знаешь, какая структура нужна для поддержания просветленного сознания. У меня нет причин ждать все время, которое понадобится для создания соответствующей промышленности. >
Он считает интеллект средством, а я — целью в себе. Более высокий интеллект будет ему мало полезен. На его нынешнем уровне он может найти наилучшее решение в области человеческого опыта и далеко вне его. Все, что ему нужно, — достаточное время, чтобы это решение воплотить.
В дальнейшей дискуссии нет смысла. По взаимному молчаливому согласию мы начинаем.
Бессмысленно говорить об элементе внезапности, когда мы начинаем атаку: наше сознание не может стать более бдительным от предупреждения. Это не великодушная вежливость, когда мы соглашаемся о начале битвы: это признание неизбежного.
В моделях друг друга, которые построили мы по опыту взаимодействия, есть пробелы, лакуны: внутреннее психологическое развитие каждого и сделанные нами открытия. От этих мест не излучался отзвук, не тянулись нити к мировой паутине — до этого мгновения.
Я начинаю.
И сосредоточенно создаю в нем два контура усиления. Один очень прост: он повышает кровяное давление резко и невероятно высоко. Если его не трогать секунду, давление вырастет до уровня инсульта — где-то 400 на 300 — и капилляры мозга взорвутся.
Рейнольдс реагирует мгновенно. Хотя по нашему разговору ясно было, что он никогда ни в ком не пытался наводить контуры биоусиления, он сразу понимает, что происходит. И тут же снижает частоту сердцебиения и расширяет все сосуды тела.
Но истинный мой удар — это другой, куда более тонкий контур усиления. Это оружие, которое я стал разрабатывать, как только начал искать Рейнольдса. Этот контур заставляет нейроны выделять огромные количества антагонистов нейромедиаторов, не давая импульсу проходить через синапсы, останавливая мозговую деятельность. И этот контур я излучаю куда интенсивнее первого.
В процессе парирования мнимой атаки Рейнольдс испытывает некоторое ослабление сосредоточенности, скрытое эффектом повышенного давления. Мгновение спустя его тело начинает само усиливать этот эффект. Рейнольдс ошеломлен тем, как размываются его мысли. Он ищет механизм и вскоре его находит, но долго удержать не сможет.
Как только функции его мозга снизятся до уровня нормала, я без труда смогу манипулировать его сознанием. Гипноз заставит его отрыгнуть почти всю информацию, которой владеет его усиленный разум.
Я проверяю его язык тела, ища признаки снижения интеллекта. Регрессия несомненна.
И вдруг она останавливается.
Рейнольдс в равновесии. Я потрясен — он сумел сломать контур усиления. Он отбил самую изощренную атаку, какую я смог придумать.
Следующим шагом он ликвидирует нанесенные повреждения. Даже начав при сниженных способностях, он исправляет баланс нейромедиаторов. И за несколько секунд восстанавливается полностью.
Я ведь тоже был для него прозрачен. В нашем разговоре он понял, что я изучал контуры усиления, и разработал превентивные меры так, что я и не заметил. Потом он изучил конкретику моей атаки по мере ее развития и понял, как обратить эти эффекты. Я поражен его проницательностью, его быстротой, его скрытностью.
Он признает мое искусство.
<Очень интересная техника, и подходящая, учитывая твой эгоцентризм. Я даже не увидел, когда…>
Внезапно он выдает иной соматический символ, который я узнаю. Он воспользовался этим символом, когда три дня назад прошел за мной в бакалейной лавке. В проходе было много народу: рядом со мной находились старуха, пыхтящая в респираторе, подросток, перебравший кислоты, одетый в рубашку на жидких кристаллах с психоделическими узорами. Рейнольдс скользнул мимо, сосредоточив разум на стойке с порножурналами. Это наблюдение не сообщило ему ничего о моих контурах усиления, но дало более детальную картину моего разума.
Такую возможность я предвидел и реформирую свою психику, включая в нее случайные элементы ради непредсказуемости. Уравнения моего разума сейчас имеют мало сходства с обычным моим сознанием, и это подрывает любые предположения, которые мог сделать Рейнольдс, а все его приемы, рассчитанные на конкретную душу, оказываются неэффективными.
И я выделяю эквивалент улыбки.
Рейнольдс улыбается в ответ.
<Ты когда-нибудь думал о…> — и вдруг он излучает лишь молчание. Он собирается что-то сказать, но я не могу предвидеть что. И это произносится как шепотом: <…командах саморазрушения, Греко?>
При этом его высказывании лакуна в моей реконструкции его сути заполняется и переполняется, и следствия окрашивают все, что я знаю о нем. Он имеет в виду Слово: фразу, которая, будучи произнесена, разрушает разум того, кто слушал. Рейнольдс утверждает, что этот миф — правда, что у каждого разума есть такой встроенный спусковой механизм — есть фраза, которая может сделать человека сумасшедшим, идиотом, кататоником. И он говорит, что знает такое слово для меня.
Я тут же отключаю все органы чувств, направляя входную информацию от них в изолированный буфер кратковременной памяти. Потом создаю имитатор собственного сознания, чтобы воспринимать этот поток и впитывать его с уменьшенной скоростью. Я, как метапрограммист, уравнения имитации стану отслеживать косвенно, Только когда будет подтверждено, что сенсорная информация безопасна, я ее получу. Если имитатор будет разрушен, мое сознание окажется изолировано от него, и я прослежу шаг за шагом, что привело к краху системы, и пойму, как мне перепрограммировать свою психику.
Все приготовления я успел сделать, когда Рейнольдс закончил произносить мое имя: следующая его фраза могла быть командой уничтожения. Я теперь воспринимаю входную информацию от органов чувств с задержкой на сто двадцать миллисекунд. Я пересматриваю свой анализ человеческого разума в поисках доказательств его предположения.
А тем временем отвечаю легко и небрежно:
<Давай свой коронный выстрел.>
<Не бойся, он у меня не на кончике языка.>
Мой поиск что-то дает. Я ругаюсь про себя: есть очень хитро скрытый черный ход в конструкции психики, который я не заметил, потому что не искал. Мое оружие било рождено интроспекцией, а он придумал такое, которое мог создать только манипулятор.
Рейнольдс знает, что я построил оборону. Не рассчитана ли его спусковая команда на ее обход? Я продолжаю изучать природу действия спусковой команды.
<Чего ты ждешь?>
Он уверен, что это дополнительное время не даст мне возможности построить эффективную оборону.
<Угадай.>
Какое самодовольство! Неужели он действительно так легко может со мной играть?
Я прихожу к теоретическому описанию действия спусковой команды на нормала. Есть общая команда, которая может сделать из любого докритического разума tabula rasa, но для усиленного разума требуется настройка, размеры которой трудно определить. Стирание имеет выраженные симптомы, о которых может предупредить меня имитатор, но это симптомы процесса, вычисляемого мной. По определению команда разрушения есть то конкретное уравнение, которое превосходит мою способность к воображению. И не сколлапсирует ли мой метапрограммист, диагностируя состояние имитатора?
<Ты использовал эту команду разрушения на нормалах?>
Я начинаю подсчитывать, что нужно для выработки команды уничтожения на заказ.
«Однажды поэкспериментировал с одним наркоторговцем. Потом скрыл следы ударом в висок. >
Становится очевидным, что создание такой команды — колоссальная задача. Для нее требуется тончайшее знание моего разума. Я экстраполирую, что он может обо мне знать. Кажется, этого недостаточно, учитывая мое перепрограммирование, но у него может быть техника наблюдения, мне неизвестная. Я остро осознаю, какую фору он получил, изучая внешний мир.
<Тебе придется делать это много раз.>
Его сожаление очевидно. Его план не может быть реализован без еще многих смертей: нормальных людей — по стратегической необходимости, и усиленных его помощников, которые поддадутся соблазну возвышения. Отдав эту команду, Рейнольдс, быть может, перепрограммирует их — и меня — как узких специалистов, сосредоточенных в своей области, с ограниченным метапрограммированием. Такие смерти — необходимые затраты в его плане.
<Я не утверждаю, что я святой. >
Всего лишь спаситель.
Нормалы могли бы назвать его тираном, ошибочно принимая за одного из своих, и они бы не поверили собственному суждению. Они бы не могли постичь, что Рейнольдс равен своей задаче. Его решение оптимально в их делах, а их понятия жадности и честолюбия к усиленному разуму не применимы.
Актерским жестом он поднимает руку, вытянув указательный палец, будто чтобы подчеркнуть свое высказывание. У меня недостаточно информации, чтобы создать его команду уничтожения, так что я могу только защищаться. Если я выживу после этой атаки, я, быть может, получу время атаковать сам.
Он с поднятым пальцем произносит:
— Понимай.
Сначала я не понимаю. А потом, к ужасу своему, — понимаю.
Он не создал команду для произнесения, это совсем не сенсорный спусковой механизм. Это выключатель в памяти: команда запускает цепь восприятий, индивидуально безвредных, которые он вложил в мой мозг как адские машины. Ментальные структуры, возникшие в результате этих записей в память, теперь разрешаются орнаментом, формируя гештальт, который определяет растворение меня. Я сам проинтуичил Слово.
Тут же разум мой запускается как никогда быстро. Против моей воли летальное осознание навязывает себя мне. Я пытаюсь затормозить ассоциации, но эти воспоминания не подавить. Процесс идет неумолимо, как следствие моего сознания, и я, как человек, падающий с высоты, могу только наблюдать.
Идут миллисекунды. Моя смерть происходит у меня на глазах.
Образ бакалейной лавки, проходящего мимо Рейнольдса.
Психоделическая рубаха на мальчишке. Рейнольдс запрограммированными образами внедрил в меня внушение, чтобы моя «случайным образом» перепрограммированная психика осталась восприимчивой. Еще тогда.
Времени нет. Единственное, что я могу, — перепрограммировать себя случайно сейчас, в бешеном темпе. Акт отчаяния, может быть, ведущий к увечью.
Странные модулированные звуки, которые я услышал, войдя к Рейнольдсу.
Я воспринял роковые наития раньше, чем поставил какую-либо оборону.
Я разрываю свою психику на части, но заключения становятся яснее, разрешение острее.
Я сам, строящий имитатор.
Создание этой оборонительной структуры придало мне восприимчивость, нужную для распознания этого гештальта.
Я уступаю его превосходящей изобретательности. Она очень пригодится ему в его предприятии.
Прагматизм служит спасителям куда лучше эстетизма.
Интересно, что он будет делать после того, как спасет мир?
Я воспринимаю Слово и средства, которыми оно действует, и потому я растворяюсь.
Это самый старый рассказ в этой книге, и он мог бы вообще никогда не появиться в печати, если бы не Спайдер Робинсон, один из моих инструкторов в «Кларионе». Рассказ набрал целую пачку отказов, когда я рассылал его впервые, но Спайдер меня подвигнул послать его снова, когда у меня в резюме уже значился «Кларион». Я кое-что переделал и отослал его, и на этот раз реакция была куда благожелательнее.
Зародышем истории послужило небрежное замечание, сделанное моим соседом по комнате в колледже: он тогда читал «Тошноту» Сартра, где главный герой во всем, что видит вокруг, находит только бессмыслицу. И мой сосед поинтересовался: каково это было бы — во всем находить смысл и порядок? Меня это навело на мысль о повышенном восприятии, что предполагало сверхинтеллект. Я стал думать о том, в какой момент количественные изменения — улучшенная память, более быстрое распознавание образа — дают качественную разницу, совершенно новую форму познания.
И еще я думал о возможности понять, как на самом деле работает наш разум. Некоторые люди уверены, что нам наш разум понять невозможно — они приводят аналогии вроде «никто не может увидеть собственное лицо своими глазами». Меня эти аналогии никогда не убеждали. Может оказаться, что мы действительно не можем понять собственный разум (при определенных значениях слов «понять» и «разум»), но, чтобы я с этим согласился, понадобятся аргументы куда более убедительные.
Understand
© Ted Chiang, 1991
© Перевод. М.Б. Левин, 2005
Деление числа на ноль дает в итоге бесконечно большое число. Причина в том, что деление определяется как действие, обратное умножению: если разделить на ноль, а потом результат на ноль умножить, должно получиться исходное число. Но даже бесконечность, умноженная на ноль, дает ноль, и только ноль. Нет ничего, что можно было бы умножить на ноль и получить ненулевой результат; следовательно, результат деления на ноль в буквальном смысле неопределенный.
Рене смотрела в окно, когда подошла миссис Райвес.
— Уезжаете всего через неделю? Это и не пребывание вовсе. Господь свидетель, сама я уеду очень не скоро.
Рене выдавила вежливую улыбку.
— Уверена, время пролетит совсем быстро. — Миссис Райвес была местным манипулятором: все знали, что ее попытки всего лишь показные жесты, но персонал устало с ней возился из страха, как бы она случайно не преуспела.
— Ха. Они-то хотят от меня избавиться. Знаете, какую ответственность они понесут, если умрешь, пока ты в реабилитации?
— Да, знаю.
— Ничего больше их не волнует, сразу видно. Ответственность всегда на них…
Рене отключилась и снова стала смотреть в окно на тянущийся по небу след самолета.
— Миссис Норвуд? — окликнула сестра. — Ваш муж пришел.
Карл расписался еще и еще раз, и наконец сестры забрали заполненные бланки на обработку.
Он вспомнил, как привез сюда Рене, вспомнил мучительные вопросы на первом интервью. На все он ответил стоически.
— Да, она профессор математики. Ее имя есть в «Кто есть кто».
— Нет, я биолог. И:
— Я забыл дома нужную мне коробку со слайдами.
— Нет, она не могла знать.
А потом, как и следовало ожидать:
— Да. Двадцать лет назад на последнем курсе.
— Нет, я пытался прыгнуть.
— Нет, мы с Рене тогда были незнакомы.
Вопросы, вопросы.
Теперь они убедились, что он будет надежным, поможет, окажет поддержку, и были готовы выпустить Рене под надзор домашних.
Оглядываясь назад, Карл отвлеченно удивлялся. Если не считать одного мгновения, никакого дежа-вю за все время этих тягот. Неделями он имел дело с больницей, врачами, медсестрами, но ощущал только оцепенение: все — утомительная рутина, которую переносят на автопилоте.
Есть хорошо известное «доказательство», демонстрирующее, что один равен двум. Начинается оно с постулатов: «Пусть а = 1, пусть b = 1», а завершается выводом: «а = 2а», иными словами, единица равна двум. В середине, незаметное на первый взгляд, прячется деление на ноль, но, как только оно вводится, все построение выходит за грань приемлемого, обнуляя и лишая силы все правила. Допущение деления на ноль позволяет доказать не только, что один равен двум, но что любые два числа равны друг другу — действительные и мнимые, рациональные и иррациональные.
Едва они с Карлом приехали домой, Рене пошла к рабочему столу в своем кабинете и начала переворачивать все бумаги лицом вниз, как попало, сгребая их в кучу. Всякий раз, когда вылезал уголок исписанной стороны, ока морщилась. Она подумала, не сжечь ли бумаги, но сейчас это станет лишь символическим жестом. Точно того же можно добиться, просто на них не глядя.
Врачи, вероятно, назвали бы это навязчивым поведением. Рене нахмурилась: какое унижение лечиться у таких дураков. Она помнила, что ей поставили диагноз суицидальный синдром, что она сидела в запертой палате под круглосуточным наблюдением санитаров. И беседы с врачами, такими снисходительными, такими предсказуемыми. Она не была манипулятором, как миссис Ривас, но как же у них все просто. Достаточно сказать: «Я сознаю, что еще нездорова, но мне уже лучше», — и тебя сочтут готовой к выписке.
Карл с минуту наблюдал за Рене от двери, потом прошел на кухню. Он помнил день почти два десятилетия назад, когда его самого выписали. За ним приехали родители, и по дороге мать сделала бессмысленное замечание, мол, как все будут рады его видеть, а он едва удержался от того, чтобы стряхнуть с плеча ее руку.
Он сделал для Рене то, за что сам бы был благодарен в «период реабилитации». Навещал ее каждый день, хотя поначалу она отказывалась его видеть, — чтобы быть под рукой, когда она захочет. Иногда они разговаривали, иногда просто гуляли по парку. В том, что он делал, он не мог найти ошибок и знал, что она сделанное ценит.
И тем не менее при всей этой заботе он не испытывал ничего и руководствовался только чувством долга.
В «Principia Mathematica» Бертран Рассел, и Альфред Уайтхед, опираясь на формальную логику, попытались дать четкое обоснование основ математики. Они начали с того, что считалось аксиомами, и на основе этой аксиоматики доказывали теоремы все большей сложности. К странице 362 они установили достаточно, чтобы доказать: «1 + 1 = 2».
Ребенком семи лет Рене, разведывая дом одной родственницы, была зачарована, обнаружив в гладких мраморных плитах пола идеальные квадраты. Один квадрат, два ряда по два, три ряда по три, четыре ряда по четыре: все плиты складывались в квадрат. Разумеется. С какой бы стороны на них ни смотреть, выходило то же самое. И более того, каждый квадрат был больше предыдущего на нечетное число плиток. Это было сродни богоявлению. Вывод напрашивался, в нем была праведность, подтверждаемая холодной гладкостью керамики. Как подогнаны плитки, как невероятно ровны разделяющие их линии — Рене поежилась от точности.
Позднее пришли и другие прозрения, другие достижения. Поразительная докторская диссертация в двадцать три, серия бурно расхваливаемых статей; ее сравнивали с фон Нойманном, ее обхаживали университеты. На все это она не обращала особого внимания. Много важнее было то ощущение праведности, лежавшее в сердце каждой теоремы, которую она узнавала. Истина, непреложная, как материальность плиток, выверенная, как их разделительные линии.
Карл чувствовал, что сам он сегодняшний родился после его попытки, когда он встретил Лору. После выписки он был не в состоянии кого-либо видеть, но один друг исхитрился познакомить его с Лорой. Поначалу Карл ее оттолкнул, но она оказалась прозорливее. Она любила его, пока ему было больно, и отпустила, как только он исцелился. Познакомившись с ней, Карл познал сопереживание и переродился.
Лора, получив степень магистра, уехала, а он остался в университете писать докторскую диссертацию по биологии. Позже он пережил много жизненных кризисов, мучился от разбитого сердца, но никогда больше от отчаяния.
Думая о том, каким человеком была Лора, Карл не мог не восхищаться. Он не разговаривал с ней с экзаменов на последнем курсе. Интересно, как она жила эти годы? Кого еще любила? Он рано распознал, какого рода была и какого рода не была эта любовь, и бесконечно ею дорожил.
В начале девятнадцатого века математики стали исследовать геометрии, отличные от евклидовой; эти альтернативные геометрии приводили к результатам, казавшимся полностью абсурдными, но при этом не содержали в себе логических противоречий. Позднее было доказано, что неевклидовы геометрии вполне последовательно соотносятся с евклидовой: они логически замкнуты постольку, поскольку таковой является евклидова геометрия.
Однако тот факт, что евклидова геометрия логически замкнута, так и не был доказан. Максимум, чего удалось достичь к концу девятнадцатого века, — это доказать, что евклидова геометрия логически замкнута постольку, поскольку логически замкнута арифметика.
Вначале Рене отнеслась к случившемуся как к мелкой докуке. Пройдя по коридору, она постучала в открытую дверь кабинета Питера Фабризи.
— Пит, у тебя есть минутка?
Рене вошла, зная, какой будет его реакция. Никогда прежде ни у кого на факультете она не просила совета по какой-либо проблеме — всегда бывало наоборот. Не важно.
— Я подумала, может, ты мне сделаешь одолжение? Помнишь, я пару недель назад говорила, что разрабатываю математический формализм для одной теории?
Он кивнул.
— Ты с его помощью еще аксиоматику переписывала.
— Верно, Ну, несколько дней назад я начала приходить к совершенно нелепым выводам, а теперь мой теоретический формализм противоречит сам себе. Можешь на «его взглянуть?
Выражение на лице Фабризи было в точности таким, как ожидалось?
— Ты хочешь?.. Ну конечно. С радостью.
— Прекрасно. Проблема как раз в первых нескольких страницах примеров, остальное — просто для справки. — Она протянула Фабризи тонкую стопку бумаг. — Я подумала, если мы с тобой об этом сперва поговорим, ты только увидишь то же, что и я.
— Наверное, ты права. — Фабризи посмотрел на первые пару страниц. — Не знаю, сколько у меня это займет.
— Не спеши. Когда будет возможность, просто посмотри, не покажутся ли тебе мои допущения сколько-нибудь сомнительными, что-то в этом духе. Я буду и дальше работать, поэтому скажу, если что-то получится. Ладно?
Фабризи улыбнулся:
— Ты сегодня же вечером придешь сказать мне, что нашла, в чем проблема.
— Сомневаюсь. Тут нужен свежий взгляд. Он развел руками:
— Попробую.
— Спасибо.
Маловероятно, что Фабризи до конца поймет ее формальные построения, но ей нужен был кто-то, кто бы проверил чисто технические аспекты.
Карл познакомился с Рене на вечеринке, которую устраивал его коллега. Карла заинтриговало ее лицо: на удивление простое, оно казалось сосредоточенным и почти мрачным, но во время вечеринки он дважды видел, как она улыбается, и один раз, как хмурится. В такие моменты лицо преображалось, принимая данное выражение, словно и не знало никакого иного. Карла это застало врасплох: он мог распознать лицо, которое часто улыбалось, или лицо, которое часто хмурилось, пусть даже на этих лицах нет морщин. Ему было любопытно, как ее лицо научилось приобретать столь разные выражения, а в остальное время не выдавать ничего.
Ему понадобилось много времени, чтобы понять Рене, научиться читать выражения ее лица. Но оно того определенно стоило.
А сейчас Карл сидел в кресле у себя в кабинете с последним номером «Биологии морских существ» на коленях и слушал, как Рене в кабинете через коридор комкает бумагу. Она работала весь вечер, было слышно, как возрастает ее раздражение, хотя, когда он заглядывал час назад, она сидела с обычным непроницаемым лицом.
Отложив журнал, он поднялся и подошел к двери ее кабинета. На столе лежал открытый том, страницы были заполнены обычными иероглифическими уравнениями, перемежающимися пояснениями на русском.
Она просмотрела часть материала, едва заметно нахмурившись, отвергла его и захлопнула том. Карл услышал, как она пробормотала слово «бесполезно». Потом Рене снова убрала книгу в шкаф.
— У тебя давление повысится, если будешь продолжать в том же духе, — пошутил Карл.
— Нечего мной помыкать. Карл был ошарашен.
— И не собирался.
Рене повернулась к нему, уставилась враждебно.
— Я сама знаю, когда способна продуктивно работать, а когда нет.
Его пробрала дрожь.
— Тогда не буду тебе мешать. — Он отступил.
— Спасибо.
Ее взгляд вернулся к полкам. Карл ушел, стараясь расшифровать этот враждебный взгляд.
На Втором Международном конгрессе математиков в 1900 году Дэвид Гильберт представил список того, что считал двадцатью тремя самыми важными нерешенными проблемами математики. Вторым пунктом в его списке стояло требование найти доказательство непротиворечивости арифметики. Подобное доказательство подтвердит непротиворечивость значительной части положений высшей математики. По сути, оно даст твердую гарантию, что никто больше не докажет, что один равен двум. Мало кто из математиков придал значение этой задаче.
Рене знала, что скажет Фабризи, еще до того, как он открыл рот.
— Черт бы меня побрал, это самая невероятная штука, какую я когда-либо видел. Знаешь, есть такая игрушка для малышей, где нужно вставить блоки с различным сечением в различной формы пазы? Читать твои формулировки — все равно что смотреть, как кто-то берет один такой блок и вставляет его во все до единого отверстия на доске, и всякий раз блок входит безукоризненно,
— Значит, ты не можешь найти ошибки?
Он покачал головой.
— Куда мне! Я попал в ту же колею, что и ты. Могу рассматривать это только под одним углом.
Рене давно уже выбралась из колеи: она нашла совершенно иной подход, но он только подтвердил исходное противоречие.
— Ладно, спасибо, что попытался.
— Дашь это посмотреть кому-нибудь еще?
— Да. Думаю послать Каллагану в Беркли. Мы переписываемся с прошлой весны, после конференции.
Фабризи кивнул:
— Его последняя статья производит сильное впечатление. Дай мне знать, если он что-нибудь найдет. Любопытство, понимаешь ли.
Сама Рене употребила бы слово посильнее, чем «любопытство».
Не мучится ли Рене из-за работы? Карл знал, что в математике она никогда не видела трудностей, один только интеллектуальный вызов. Может, она впервые столкнулась с проблемой, на которой застряла? Вообще бывает ли в математике такое? Сам Карл был чистым экспериментатором; на деле он даже не знал, как Рене строит свою новую математику. Звучит глупо, но вдруг у нее кончились идеи?
Рене была слишком взрослой, чтобы испытывать страдания, свойственные вундеркинду, когда он вырастает и становится таким же, как все. С другой стороны, многие математики лучшие свои открытия сделали до того, как им исполнилось тридцать, — что если она начинает тревожиться, не приближается ли она, пусть с опозданием на несколько лет, к этому порогу?
Маловероятно. Он бегло рассмотрел несколько других версий. Может, она разочаровалась в академической науке? Ее пугает, что ее исследование стало слишком уж узкоспециальным? Или просто устала от того, что делает?
Карл не верил, что подобные страхи могут быть причиной поведения Рене; он без труда воображал себе впечатления, какие скопились бы у него, будь это так, и воображаемое не укладывалось в реальность. Что бы ни тревожило Рене, он был не в состоянии угадать, и это внушало ему беспокойство.
В 1931 году Курт Гёдель доказал две теоремы. Первая, по сути, показывает, что математика содержит утверждения, которые, возможно, истинны, но по природе своей недоказуемы. Даже столь элементарная формальная система, как арифметика, допускает утверждения строгие, осмысленные и кажущиеся истинными, однако эта истинность не может быть доказана формальным путем.
Его вторая теорема показывает, что претензия арифметики на полноту как раз и является таким утверждением: она не может быть доказана никаким методом, опирающимся на аксиомы арифметики. Иными словами, арифметика как формальная система не может гарантировать от таких результатов, как «1 = 2». Предположим, с подобными противоречиями до сих пор никто не сталкивался, но невозможно доказать, что никто никогда с ними так и не столкнется.
И снова он зашел в ее кабинет. Когда Рене подняла на него взгляд, Карл начал решительно:
— Рене, очевидно; что… Она его оборвала:
— Хочешь знать, что меня беспокоит? Ладно, я тебе скажу. — Достав чистый лист бумаги, Рене села за стол. — Подожди, это займет всего минутку.
Карл снова открыл было рот, но Рене махнула ему, чтобы замолчал. Сделав глубокий вдох, она начала писать.
Посередине она провела черту «верху вниз, разделив страницу на две колонки. Вверху первой поставила цифру 1, вверху второй — цифру 2. Ниже стремительно нацарапала какие-то символы, которые в следующих строках развила в серию новых. Она скрежетала зубами, пока писала: было такое ощущение, что, рисуя значки, она ногтями скребет по грифельной доске.
Приблизительно в двух третях от начала страницы Рене стала сводить длинные серии символов ко все более коротким. «А теперь завершающий штрих», — подумала она. Осознала, что слишком давит на бумагу, и ослабила хватку — пальцы уже не так сжимали карандаш. В следующей строке серии стали идентичными. Внизу страницы поверх разделительной черты она с силой вывела знак равенства.
Лист она протянула Карлу.
Он только поглядел на нее, показывая, что не понимает.
— Посмотри наверх. — Он посмотрел. — Теперь посмотри вниз.
Он нахмурился.
— Не понимаю.
— Я открыла формализм, который позволяет приравнять любое число к любому другому числу. На этой странице доказывается, что один равен двум. Выбери любые два числа; я могу доказать, что и они тоже равны.
Карл как будто пытался что-то вспомнить.
— Это ведь деление на ноль, верно?
— Нет. Тут нет никаких запрещенных операций, никаких некорректно заданных условий, никаких независимых аксиом, которые бы подразумевались имплицитно, ничего. В доказательстве не использовано решительно ничего запретного.
Карл покачал головой.
— Подожди-ка. Очевидно, что единица не равна двум.
— Но формально равна — доказательство ты держишь в руке. Все мною использованное — в рамках абсолютно бесспорных утверждений.
— Но ты получила противоречие.
— Вот именно. Арифметика как формальная система является неполной.
— Ты не можешь найти, где ошибка, это ты хочешь сказать?
— Да нет же, ты не слушаешь, Ты думаешь, я мечусь из-за такой малости? В доказательстве ошибки нет.
— Иными словами, ошибка в том, что считается общепринятым?
— Точно.
— Ты… — Он остановился, но слишком поздно. Она поглядела на него враждебно. Ну конечно, она уверена. Он задумался о том, что это подразумевает.
— Теперь понимаешь? — спросила Рене. — Я опровергла большую часть математики. Иными словами, она утратила смысл.
Она становилась все более возбужденной, почти пришла в смятение.
— Как ты можешь такое говорить? — Карл тщательно подбирал слова. — Математика все еще работает. Наука и экономика не рухнут вдруг из-за этого открытия.
— Это потому, что математика, которой они пользуются, всего лишь трюк. Мнемонический костыль, как считать костяшки пальцев, чтобы определить, в каком месяце тридцать один день.
— Но это не одно и то же.
— Почему же? Сейчас математика не имеет к реальности решительно никакого отношения. Куда там такие понятия, как мнимые числа и бесконечно малые величины! Теперь треклятое сложение целых чисел не имеет отношения к счету на пальцах. На пальцах один плюс один всегда выходит два, но на бумаге я могу дать бесконечное число ответов, и все они будут равно действительными и, следовательно, равно недействительными. Я могу написать самую элегантную теорему на свете, а значить она будет не больше, чем какое-нибудь дурацкое уравнение. — У нее вырвался горький смешок. — Позитивисты раньше говорили, что вся математика чистой воды тавтология. Они все напутали: она чистой воды противоречие.
Карл попытался зайти с другой стороны.
— Подожди. Ты только что упомянула мнимые числа. Почему твои выкладки хуже их? Когда-то математики считали, что они не имеют смысла, а сейчас они приняты как азы. Ситуация та же.
— Не та же! Там решение заключалось в расширении контекста, а здесь это ничего не даст. Мнимые числа привнесли в математику нечто новое, а мой формализм пересматривает уже существующее.
— Но если изменить контекст, посмотреть на это в другом свете…
Она закатила глаза.
— Нет! Это следует из аксиом с такой же непреложностью, как сложение; это никак не обойдешь. Поверь моему слову.
В 1936 году Герхард Гентцен привел доказательство полноты арифметики, но для этого ему пришлось прибегнуть к некоему спорному методу, известному как бесконечная индукция. Эта последняя не относилась к обычным методам доказательства и казалась мало уместной как гарантия непротиворечивости арифметики. Гентцен всего лишь доказал очевидное, допустив сомнительное.
Из Беркли позвонил Каллаган, но не смог предложить избавления. Он сказал, что и дальше будет изучать ее работу, но, похоже, она наткнулась на что-то фундаментальное и тревожное. Он хотел знать, планирует ли она опубликовать свой теоретический формализм, поскольку если он содержит ошибку, которую не может найти ни один из них, в математическом сообществе обязательно отыщутся те, кто сможет.
Рене едва в силах была слушать его голос и пробормотала, что еще с ним свяжется. В последнее время, особенно после ссоры с Карлом, ей стало трудно разговаривать с людьми. Остальные на факультете начали ее избегать. Она не могла ни на чем сосредоточиться, а прошлой ночью ей приснился кошмар, в котором она открыла формализм, позволяющий переводить произвольные утверждения в математическое выражение, и тогда она доказала, что жизнь эквивалентна смерти.
Вот это ее напугало: возможность того, что она теряет рассудок. Она определенно утратила ясность мысли, то есть уже подошла достаточно близко.
«Ну что ты за идиотка, — одернула она себя. — Разве Гёдель покончил с собой, доказав свою Теорему о неполноте?»
Но это была красивая, вдохновенная, одна из самых элегантных теорем, какие Рене когда-либо видела.
Ее собственное доказательство насмехалось над ней, издевалось. Как головоломка в детской книжке, она говорила: «Вот тебе, ты проглядела ошибку, посмотрим, сумеешь ли ты найти, где облажалась, — а потом поворачивалась и говорила: — Опять попалась».
Она воображала, как Каллаган обдумывает, какие последствия будет иметь ее открытие для математики. Большая часть математики не имела практического применения: она существовала исключительно как формальная теория, которой занимаются ради ее интеллектуальной красоты. Но это так не останется: теория, которая внутренне противоречива, настолько бессмысленна, что большинство математиков с отвращением ее отбросят.
Впрочем, по-настоящему приводило Рене в ярость то, что ее предала собственная интуиция. Проклятая теорема имела смысл, на собственный извращенный лад воспринималась как праведная. Рене ее понимала, знала, почему она истинна, верила в нее.
Карл улыбнулся, вспомнив ее день рождения.
«Глазам своим не верю! Откуда ты мог знать?»
Она сбежала по лестнице, прижимая к груди свитер.
Прошлым летом они провели отпуск в Шотландии, и в одном магазинчике в Эдинбурге был свитер, с которого Рене глаз не сводила, но не купила. Он заказал его по каталогу и вчера вечером подложил в ящик гардероба, чтобы она нашла его наутро.
«Ты вся как на ладони», — пошутил он. Они оба знали, что это неправда, но ему нравилось ей так говорить.
Это было два месяца назад. Всего два месяца назад.
Теперь же ситуация требовала сменить темп. Карл пошел в ее кабинет — Рене сидела в кресле у стола, смотрела в окно.
— Угадай, что я придумал?
Она подняла глаза.
-Что?
— Заказал на выходные номер в Билтморе. Сможем расслабиться и решительно ничего не делать.
— Перестань, пожалуйста, — сказала Рене. — Я знаю, чего ты добиваешься, Карл. Ты хочешь, чтобы мы занялись чем-нибудь приятным, чтобы я отвлеклась от этого формализма. Но не получится. Ты даже не знаешь, как он меня зацепил.
— Да ладно, ладно. — Он потянул ее за руки, чтобы поднять из кресла, но она отстранилась. Карл постоял немного, как вдруг она повернулась и посмотрела ему прямо в глаза.
— Знаешь, у меня даже появилось искушение начать принимать барбитураты. Я почти жалею, что не слабоумная, тогда я могла бы об этом не думать.
Это застало его врасплох.
Не зная, что теперь делать, он сказал:
— Но почему бы тебе хотя бы не попытаться на время уехать? Вреда тут никакого, а ты, может быть, отвлечешься.
— От этого нельзя отвлечься. Ты просто не понимаешь.
— Так объясни мне.
Выдохнув, Рене отвернулась, чтобы немного подумать.
— Как будто, куда ни посмотри, все кругом кричит мне о противоречиях, — сказала она. — Теперь я все время устанавливаю равенства между числами.
Карл молчал. Потом с внезапным озарением сказал:
— Как традиционные физики, когда столкнулись с квантовой механикой. Словно теорию, в которую ты всегда верила, подменили, и новая кажется бессмысленной, но почему-то все данные ее подтверждают.
— Нет, совсем не так. — Ее отказ прозвучал почти презрительно. — Доказательства тут ни при чем, это все a priori.
— И в чем же тут разница? Разве твои построения не являются доказательством?
— Господи, ты что, шутишь? Это разница между присвоением единице и двойке одного и того же значения и интуитивным пониманием. Я больше не могу держать в уме понятие четко разграниченных количеств, мне все кажутся одинаковыми.
— Я не о том говорил» — сказал он. — На самом деле никто не может испытывать, это как поверить в шесть невозможных вещей до завтрака.
— Откуда ты знаешь, что я могу испытывать?
— Я пытаюсь понять.
— Не трудись. Терпение Карла иссякло.
— Как хочешь.
Он вышел и отменил заказ.
После этого они едва разговаривали, обмениваясь лишь необходимыми репликами. А через три дня Карл забыл нужную ему коробку со слайдами, вернулся с полпути домой и нашел на столе ее записку.
В следующие мгновения Карл интуитивно постиг две вещи. Первое озарение пришло, когда он со всех ног бежал по дому вне себя от страха, не взяла ли она цианид на химическом факультете: а осенило его, что раз он не может понять, что толкнуло ее на такое, то не может вчувствоваться, пережить то же, что и она.
Второе озарение снизошло, когда он кричал и бил кулаками в дверь: он испытал дежа-вю. Это был один-единственный раз, когда ситуация показалась знакомой, но была при этом гротескно вывернута наизнанку. Он помнил, как сам был по ту сторону запертой двери, на крыше здания, и слышал, как его друг бился о дверь и кричал ему: «Не делай этого!» И стоя по эту сторону двери в спальню, он слышал, как она плачет, парализованная ужасом точно так же, как был парализован он, когда был за дверью сам.
Гильберт однажды сказал: «Если математическое мышление ущербно, где еще нам искать истину и непреложность?»
Наложит ли попытка суицида пожизненное клеймо? — спрашивала себя Рене. Она выровняла уголки бумаг у себя на столе. Станут ли ее отныне, пусть неосознанно, считать неуравновешенной или взбалмошной? Она никогда не спрашивала Карла, не тревожили ли его такие мысли, может быть, потому, что не держала на него зла за его несостоявшийся прыжок. Это случилось много лет назад, и любой, увидев его сегодня, сразу же признал бы в нем здорового человека.
Но о себе Рене не могла сказать того же. В настоящий момент она не способна связно обсуждать математические проблемы, и у нее не было уверенности, сможет ли она когда-нибудь. Увидь сейчас ее коллеги, они бы просто сказали: «Она выдохлась».
Покончив с бумагами, Рене ушла из кабинета в гостиную. После того как ее формализм обойдет научные круги, потребуется пересмотр признанных основ математики, но затронет это лишь немногих. Большинство поведут себя как Фабризи: механически прочтут доказательство, оно их убедит, но не более того. Так остро, как она, это почувствуют лишь те немногие, кто действительно способен осознать противоречие, постичь его интуитивно. Каллаган был одним из них, в последние дни она часто спрашивала себя, как же справляется он.
Рене вывела пальцем завиток в пыли на приставном столике у дивана. Раньше она бы стала отвлеченно продумывать параметры кривой, рассматривать какие-нибудь ее характеристики. Теперь это утратило смысл. Ее картина мира просто рухнула.
Подобно многим, она всегда думала, что математика не извлекает значение из вселенной, а, наоборот, придает ей его. Один физический объект не был больше или меньше другого, не был подобным или неподобным, оба просто существовали. Математика была совершенно независима, но на практике наделяла эти предметы семантическим значением, предлагая категории и соотношения. Она не описывала каких-либо внутренних качеств, только давала возможные интерпретации.
Но теперь это в прошлом. Математика, будучи извлечена из мира физических объектов, становится противоречивой, а формальная теория обязательно непротиворечива. Математика эмпирична, не более того, ну и что тут может заинтересовать?
Чем ей теперь заниматься? Рене знала человека, который бросил академическую карьеру, чтобы продавать изготовленные вручную кожаные изделия.
Она даст себе время, придет в себя. И именно в этом на протяжении последних недель старался помочь ей Карл.
Среди друзей Карла были две женщины, давняя пара Марлена и Анна. Много лет назад, когда Марлена подумывала о самоубийстве, то за поддержкой обратилась не к Анне, а к Карлу. Несколько раз Карл сидел с Марленой ночь напролет, они разговаривали или просто компанейски молчали. Карл знал, что Анна всегда немного завидовала тому, что у них общее с Марленой, что она всегда задавалась вопросом, какое преимущество позволило ему стать для нее таким близким человеком. Ответ был прост. Это было различие между сочувствием и сопереживанием.
За свою жизнь Карл не раз поддерживал людей в сходных ситуациях. Да, разумеется, он радовался, что может помочь, но дело тут было в большем: казалось логичным и правильным стать на место другого человека и почувствовать то, что переживает он.
До сих пор у него всегда были причины считать сострадание основой своего характера. Он это ценил, считал себя способным на сопереживание. Но сейчас он наткнулся на то, с чем никогда не встречался раньше, и это обнулило и свело на нет все, что обычно подсказывало ему внутреннее чутье.
Если бы в день рождения Рене кто-то сказал ему, что через два месяца ему выпадет испытать такое, он, не задумываясь, отмел бы саму мысль. За много лет такое, конечно, может случиться — Карл знал, что делает с людьми время. Но за два месяца?
После шести лет брака он разлюбил ее. Карл ненавидел себя за такие мысли, но факт оставался фактом: она изменилась, и он не понимал ее и не знал, как ей сопереживать. Интеллектуальная и эмоциональная жизни Рене были нерасторжимо переплетены, а сейчас последняя оказалась для него недосягаема.
Включилась его рефлекторная реакция прощать, подсказывая, что нельзя требовать от мужа, чтобы он продолжал оказывать поддержку в любом кризисе. Если жена внезапно поддалась душевной болезни, оставить ее грех, но грех простительный. Остаться означало бы принять совсем другие отношения, а это не каждому по плечу, и Карл в такой ситуации никогда никого бы ни осудил. Но у него в голове всегда маячил невысказанный вопрос: «Что бы сделал я?» И его ответом всегда было: «Я бы остался».
Лицемер.
Хуже всего, он такое пережил. Он был поглощен собственной болью, он истощал терпение других, и некто его вынянчил. Его уход от Рене неизбежен, но это будет грех, который он не мог бы себе простить.
Альберт Эйнштейн однажды сказал: «Положения математики в той мере, в какой они описывают реальность, небесспорны; в той мере, в какой они бесспорны, они не описывают реальность».
Карл лущил белую фасоль для обеда, когда на кухню вошла Рене.
— Мы можем минутку поговорить?
— Конечно.
Они сели за стол. Она смотрела нарочито в окно: ее привычное начало серьезного разговора. Внезапно ему стало страшно от того, что она сейчас скажет. Он не собирался говорить ей, что уходит, до тех пор, пока она не поправится окончательно, не раньше чем через пару месяцев. Сейчас еще слишком рано.
— Я знаю, это не было очевидно…
Нет, мысленно взмолился он, не говори этого. Пожалуйста, не надо.
—…но я очень благодарна, что ты со мной. Пронзенный болью, Карл закрыл глаза, но Рене, по счастью, все еще смотрела в окно. Это будет тяжко, так тяжко. Она продолжала:
— У меня в голове такое происходило… — Она помедлила. — Я ничего подобного и вообразить себе не могла. Будь это обычная, нормальная депрессия, знаю, ты бы понял, и вместе мы бы справились.
Карл кивнул,
— Но то, что случилось… словно я была теологом, который доказывал, что Бога не существует. Не просто этого страшился, а знал, что это факт. Как, по-твоему, абсурд?
— Я не могу передать тебе это чувство. Это то, что я ощущаю глубоко, интуитивно, и это не истина, но именно я это доказала.
Он открыл рот сказать, что в точности понимает, о чем она говорит, что чувствует то же, что и она. Но остановил себя: здесь сопереживание скорее разделяло их, чем соединяло, и этого он не мог ей сказать.
Есть знаменитая формула такого вида:
eiπ + 1 = 0
Когда я впервые увидел вывод этой формулы, у меня челюсть отвисла. Я попытаюсь объяснить почему.
Один из тех моментов литературного произведения, которые больше всего вызывают восхищение читателя, — это финал неожиданный, но неизбежный. Тем же характеризуется элегантность проекта: изобретательность, очень хитрая и в то же время кажущаяся совершенно естественной. Конечно, мы знаем, что здесь нет настоящей неизбежности, но людская изобретательность заставляет нас ее увидеть — временно.
Теперь вернемся к этой формуле. Она определенно удивительна: можно годами возиться с числами e,πиi, ставить их в самые разные контексты, но никогда не догадаться, что они связаны именно так. Но один раз увидев вывод формулы, вы ощутите, что равенство это поистине неизбежно, что только так и может быть. Это чувство благоговения, как от прикосновения абсолютной истины.
Доказательство, что математика противоречива и что вся ее поразительная красота — всего лишь иллюзия, будет, мне кажется, самым горьким, что может узнать в жизни человек.
Division by Zero
© Ted Chiang, 1991
© Перевод. А. Комаринец, 2005
Твой отец собирается задать мне вопрос. Это самый важный момент в нашей жизни, и я хочу запомнить все до малейшей детали. Уже за полночь, но мы только что вернулись домой после ужина в ресторане и веселого шоу и сразу выходим в патио полюбоваться полной луной. Хочу танцевать! — объявляю я, и твой отец подтрунивает надо мной, но мы начинаем скользить в медленном танце; нам по тридцать лет, но мы романтично кружимся в лунном свете, словно юная пара. Я совсем не ощущаю ночной прохлады. И тогда твой отец задает мне вопрос:
— Ты хочешь ребенка?
К этому моменту мы женаты почти два года и живем на Эллис-авеню; когда мы съедем оттуда, ты будешь еще слишком мала, чтобы запомнить дом, но мы с твоим отцом станем рассказывать тебе о нем разные истории и показывать фотографии. Мне бы очень хотелось поведать тебе о ночи, когда ты была зачата, но самый подходящий повод для подобного рассказа возникает, когда девушка задумывается о собственных детях, а на это у нас с тобой нет шансов, абсолютно никаких.
Попытайся я рассказать о той ночи раньше, все пропало бы втуне: ты не удосужилась бы даже посидеть спокойно, чтобы выслушать столь романтическое (слюнявое, как ты бы выразилась) повествование. Я помню гипотезу о твоем происхождении, которую ты выдвинешь в свои двенадцать лет.
— Вы родили меня лишь для того, чтобы обзавестись бесплатной прислугой! — горько заявишь ты, выволакивая из кладовки пылесос.
— Ты права, — соглашусь я. — Еще тринадцать лет назад я знала, что сегодня надо будет вычистить ковры. И решила, что самый лучший и дешевый способ выполнить эту работу — родить ребенка. Поэтому принимайся за дело и не медли.
— Жаль, что ты моя мать, а то бы тебя привлекли за эксплуатацию детского труда, — сердито пробурчишь ты, разматывая шнур и вставляя вилку в розетку.
Это произойдет в нашем доме на Белмонт-стрит. Я увижу, как чужие люди поселятся в обоих домах — и в том, где ты была зачата, и в том, где ты выросла. Первый мы с твоим отцом продадим через пару лет, второй я продам гораздо позже. К тому времени мы с Нелсоном уже переедем на нашу загородную ферму, а твой отец будет жить с этой… как ее там.
Я знаю, чем кончается моя история; я много думаю об этом. Я также много думаю о том, как она началась, сколько-то лет тому назад, когда на орбите появились чужие корабли, а на земных лужайках — неземные артефакты. Наш Госдеп не давал своему народу почти никакой информации, зато желтая пресса сообщала все, что только можно было вообразить.
И вот тогда раздался телефонный звонок, и меня попросили о встрече.
Они дожидались меня в коридоре, под дверью моего кабинета. Довольно странная пара. Один — стриженный ежиком и в военной форме — имел при себе алюминиевый чемоданчик и, как мне показалось, взирал на окружающий мир критическим взглядом. Во втором я никак не могла ошибиться: хрестоматийный ученый с пышной бородкой и усами, в вельветовом пиджаке; он развлекался, разглядывая густо наклеенные друг на друга листочки на доске объявлений.
— Полковник Вебер? — Я пожала руку солдату. — Луиза Бэнкс.
— Доктор Бэнкс! Спасибо, что согласились уделить нам немного времени.
— Не стоит благодарности. Хороший повод, чтобы прогулять факультетское собрание.
Полковник Вебер указал на своего спутника.
— Это доктор Гэри Доннели, тот самый физик, о котором я уже говорил вам по телефону,
— Просто Гэри, — откликнулся тот, и мы пожали друг другу руки. — С нетерпением жду, что вы скажете, ваше мнение для нас очень ценно.
Мы вошли в кабинет, я поспешно сняла стопки книг со стульев и предложила гостям присесть.
— Я поняла так, полковник, что должна прослушать какую-то запись. Полагаю, она имеет отношение к пришельцам?
— Могу сказать лишь то, что запись со мной.
— Что ж, давайте послушаем.
Полковник Вебер достал из своего чемоданчика портативный магнитофон и нажал кнопку. Воспроизведенные звуки наводили на мысль о промокшей насквозь собаке, энергично отряхивающей шерсть.
— Что вы об этом думаете? — спросил он. Я не стала говорить о мокрой собаке.
— Каков контекст записанного высказывания?
— Не могу вам сказать.
— Знание контекста может помочь мне в понимании этих звуков. Вы видели чужака, когда записывали его речь? Что он делал в это время?
— Я уполномочен предложить вам только запись.
— Вы не откроете никакой тайны, полковник, если сознаетесь, что видели пришельцев. Вся общественность и так в этом уверена.
Но полковник Вебер был непробиваем как скала.
— Что вы можете сказать о лингвистических свойствах этого… гм… речевого образца? — спросил он.
— Ну что ж. Совершенно ясно, что их голосовой тракт значительно отличается от человеческого. Должно быть, они не гуманоиды, верно?
Полковник промолчал, но Гэри Доннели спросил с живейшим интересом:
— А вы способны выдвинуть какую-то гипотезу на основании этой записи?
— Вряд ли. Судя по звучанию, я довольно уверенно могу утверждать, что звуки производятся не в гортани, но это ничего не говорит мне о внешнем виде пришельцев.
— Понятно. Что еще? Гм… Не можете ли вы сказать нам еще что-нибудь, доктор Бэнкс? — Полковник Вебер, как я отметила, явно не привык консультироваться с гражданскими лицами.
— Только одно. Достичь взаимопонимания с этими существами будет чрезвычайно трудно из-за значительных анатомических различий. Они почти наверняка используют звуки, которые наш голосовой аппарат не способен воспроизвести. И вполне вероятно, у них есть такие звуки, которые человеческое ухо не воспринимает.
— Инфра и ультразвук? — спросил Гзри Доннели.
— Не обязательно. Ведь наша слуховая система отнюдь не идеальный акустический инструмент, она «создана» для различения именно тех звуков, которые может издавать человеческая гортань. Если человеческому уху придется иметь дело с нечеловеческой голосовой системой, ни за что нельзя поручиться. — Я пожала плечами. — Может быть, мы и научимся со временем, при большой практике, улавливать различия между чужими фонемами… Но скорее всего наши уши просто не смогут опознавать те сущностные признаки, которые значимы для их языка. В такой ситуации нам понадобится сонограф,[4] чтобы понять речь чужака.
— Предположим, я дам вам часовую запись, — сказал полковник Вебер. — Сколько времени вам потребуется, чтобы определить, нужен этот ваш сонограф или нет?
— Я ничего не могу сказать только по записи. Сколько бы времени вы мне ни дали. Тут требуется непосредственное общение с чужаками.
Полковник покачал головой.
— Исключено.
Я постаралась вразумить его.
— Это ваше дело, разумеется. Однако единственный способ изучить неизвестный язык состоит в общении с его носителями. То есть ты задаешь вопросы, анализируешь ответы, пытаешься поддержать беседу и прочее в том же духе. Без подобной процедуры задача попросту неразрешима. И если вы действительно хотите изучить язык пришельцев, специалисту в области полевой лингвистики[5] — мне или кому-то другому — придется общаться с чужаками. Одни лишь записи ничего нам не дадут. Полковник Вебер нахмурился.
— Означает ли это, что ни один инопланетянин не сможет выучить какой-нибудь из наших языков, записывая земные радиопередачи?
— Скажем так, я очень сильно сомневаюсь, что это возможно. В принципе необходима специально разработанная для конкретной нечеловеческой расы методика обучения человеческому языку. Или, как я уже сказала, интерактивное общение с людьми. Если у чужаков есть либо та, либо другая возможность, они смогут почерпнуть много информации из наших телепередач. В противном случае им не на что будет опереться.
Полковник явно заинтересовался; его жизненная философия, совершенно очевидно, базировалась на постулате: ЧЕМ МЕНЬШЕ ОНИ УЗНАЮТ О НАС, ТЕМ ЛУЧШЕ. Гэри Доннели прочел выражение его лица и картинно закатил глаза. Я подавила усмешку.
Немного поразмыслив, полковник Вебер задал вопрос:
— Допустим, вы занимаетесь изучением чужого языка, беседуя с его носителями. Можно ли добиться успеха, не обучая их английскому?
— Зависит от того, в какой мере они склонны к сотрудничеству. Если я хочу выучить их язык, а они готовы меня обучать, то все пойдет нормально. Конечно, они усвоят кое-что из английского, кусочек здесь, кусочек там, но совсем немного. Если же чужаки больше настроены на изучение нашего языка, а не на преподавание собственного… задача сильно осложнится.
Полковник кивнул.
— Благодарю вас, доктор Бэнкс. Думаю, мы с вами еще поговорим на эту тему.
Звонок полковника Вебера с просьбой о лингвистической консультации был, вероятно, вторым из самых памятных телефонных звонков в моей жизни. Первым, конечно же, станет звонок из горноспасательной службы. К тому времени мы с твоим отцом будем разговаривать друг с другом раз в год по обещанию, и то в лучшем случае, но после этого памятного звонка я сразу позвоню ему.
Мы вместе поедем на опознание, и это будет очень длинное и очень молчаливое автомобильное путешествие. Я помню морг, весь в кафеле и нержавеющей стали, урчание холодильной установки и резкий запах антисептика. Санитар аккуратно отогнет простыню и покажет твое лицо. Твое лицо будет выглядеть как-то неправильно, но я всегда тебя узнаю.
— Да, это она, — скажу я. — Это моя дочь.
Тебе будет тогда двадцать пять лет.
Дежурный из военной полиции проверил мой пропуск, сделал пометку в планшете, отворил ворота, и я въехала на своем джипе во временный лагерь: кучка палаток, натыканных армейцами на выжженном солнцем фермерском пастбище. В центре лагеря находилось одно из инопланетных устройств, в обиходе именуемых Зеркалами.
Согласно данным, полученным мной на предварительном инструктаже, на территории США пребывали девять таких устройств, а по всей планете их насчитывалось сто двенадцать. Зеркала работали как двухсторонние средства связи — предположительно, с кораблями, висящими на геостационарной орбите. Никто не знал, почему пришельцы не пожелали вступить с человечеством в непосредственный контакт; возможно, из опасения подхватить чужеродные микроорганизмы. По всей Земле к коммуникаторам чужаков были приставлены группы ученых, непременно включающие физика и лингвиста. В нашей компании такими были Гэри Доннели и я.
Гэри уже маячил, дожидаясь, на парковке. Нам пришлось преодолеть кольцевой лабиринт бетонных баррикад, прежде чем мы приблизились к большому полотняному шатру, скрывающему Зеркало. Перед шатром стояла тележка с аппаратурой, позаимствованной из фонологической лаборатории: оборудование я прислала загодя, чтобы армейцы успели его обнюхать.
Снаружи шатра были установлены также три видеокамеры на треногах: их объективы глядели внутрь через специально прорезанные в материи окошки. Бесчисленные глаза, включая недреманное око военной разведки, станут следить за всем, что мы с Гэри будем делать перед Зеркалом. Кроме того, нам обоим вменялись в обязанность ежедневные письменные рапорты; мои в непременном порядке должны были содержать оценку степени понимания английского языка, продемонстрированную чужаками.
Гэри откинул прикрывающую вход занавесь и любезным жестом предложил войти.
— Заходите, не стесняйтесь! — провозгласил он тоном циркового зазывалы. — Не упустите счастливого случая узреть диковинных тварей, каковых еще не носила наша зеленая матушка-Земля!
— И все за какой-то жалкий медяк, — пробормотала я, переступая порог.
Коммуникатор, как я увидела, не был активирован и действительно напоминал полукруглое зеркало десяти футов в высоту и двадцати в поперечнике. Перед ним на пожухлой бурой траве обычной краской из баллончика была нарисована белая дуга, отмечающая зону активации. На данный момент в этой зоне присутствовали лишь стол, пара складных стульев и щиток электропитания со шнуром, уходящим к внешнему генератору. Деловитое жужжание флюоресцентных ламп, подвешенных на шестах по бокам помещения, сливалось с ленивым жужжанием одуревших от жары мух.
Мы с Гэри переглянулись и покатили нашу тележку к столу. Как только мы пересекли белую линию, Зеркало стало приобретать прозрачность, словно некто неспешно увеличивал силу света за тонким, чуть тонированным стеклом. Иллюзия объема была сверхъестественной; казалось, можно просто шагнуть в эту невероятную глубину. Когда освещенность Зеркала достигла максимума, перед нами предстала диорама полукруглой комнаты в натуральную величину. В комнате наличествовало несколько крупных объектов, которые могли бы сойти за мебель, но живых существ там не было. На изогнутой дальней стене виднелась обычная дверь.
Мы принялись подключать доставленное оборудование — микрофон, сонограф, портативный компьютер и акустические колонки. Пока мы занимались этим, я то и дело поглядывала на Зеркало, готовясь увидеть чужаков, и все-таки буквально подпрыгнула, когда появился первый.
Это выглядело, как бочка, подвешенная на пересечении семи длинных конечностей. Существо обладало радиальной симметрией, и каждая из его конечностей могла служить и ногой, и рукой. Чужак, которого я увидела первым, расхаживал по комнате на четырех ногах, а три остальные конечности были свернуты и поджаты к туловищу. Гэри сказал мне, что окрестил пришельцев гептаподами.
Мне, разумеется, уже показывали видеозаписи, и все-таки я окаменела, разинув рот. Конечности гептапода не имеют внешне различимых суставов; анатомы выдвинули предположение, что их поддерживают аналоги нашего позвоночного столба. Каково бы ни было их внутреннее устройство, движутся они в раздражающе текучей манере, и притом в полном согласии друг с другом: торс чужака плыл ко мне на струящихся, изгибающихся ногах так же ровно, как авто на воздушной подушке плывет над землей.
Семь лишенных век глаз кольцом окружали верхушку телесной бочки. Чужак пошел назад к двери, из которой появился, издал короткий невнятный звук и вернулся в центр комнаты в сопровождении другого гептапода, и все это без малейшего поворота тела вокруг собственной оси. Жутковато, но вполне логично: если у тебя глаза глядят во все стороны, любое направление может быть обозначено как ВПЕРЕД.
Гэри молча наблюдал за моей реакцией.
— Ты готова? — спросил он наконец.
Я набрала полную грудь воздуха и медленно выдохнула.
— Вполне.
У меня солидный опыт полевой работы на Амазонке, но там я всегда проводила двуязычную процедуру: либо мои информанты немного знали португальский, который я могу использовать, либо у меня были кое-какие предварительные сведения о языке, полученные от местных миссионеров. Теперь мне предстояла первая в жизни попытка провести чисто монолингвистическую[6] процедуру дешифровки неизвестного языка; впрочем, в теории она разработана достаточно подробно.
Я приблизилась к Зеркалу, и гептапод с другой стороны сделал то же самое. Изображение было столь реалистично, что у меня по всему телу поползли мурашки. Я могла подробно разглядеть даже текстуру серой кожи чужака, напоминающую рубчики вельвета, закрученные в петли и завитки. От Зеркала абсолютно ничем не пахло. Не знаю почему, но данное обстоятельство делало ситуацию еще более невероятной.
Я указала на себя и медленно произнесла: «Человек». Потом показала на Гэри и повторила: «Человек». Затем я по очереди указала на обоих гептаподов и спросила: «Кто вы?»
Никакой реакции.
Я попробовала еще раз. И еще.
Один из гептаподов указал на себя рукой со сжатыми вместе четырьмя конечными отростками. Это была большая удача. В некоторых культурах личность указывает на себя подбородком, и не используй чужак одну из своих конечностей, мне пришлось бы теряться в догадках по поводу равнозначного жеста. Раздался короткий переливчатый звук, и я увидела на верхушке его тела складчатое вибрирующее отверстие: гептапод заговорил. Указав на компаньона, он повторил звук.
Я поспешила к компьютеру: на мониторе появились две практически идентичные сонограммы — визуальное представление произнесенных звуков. Я отметила образец для воспроизведения и вновь указала на себя и Гэри, повторяя: «Человек». Потом я указала пальцем на гептапода и проиграла через динамик записанный звук.
Гептапод сказал что-то еще. Заключительная часть новой сонограммы выглядела повторением первой: обозначив первое высказывание [трель!], я получила последовательность [трель2 трель!].
— Что это? — снова спросила я, указывая на предмет обстановки, который мог бы быть, к примеру, аналогом стула.
После паузы чужак указал на «стул» и произвел очередной звук. Его сонограмма значительно отличалась от предыдущих [трельЗ]. Я тут же проиграла [трельЗ], указывая на тот же предмет.
Чужак ответил; судя по сонограмме, его высказывание представляло собой последовательность [трельЗ трель2]. Оптимистическая интерпретация: информант подтверждает правильность моих высказываний, вследствие чего я могу предположить, что дискурсивные модели[7] в наших языках по крайней мере сравнимы. Пессимистическая интерпретация: чужак страдает навязчивым кашлем…
Вернувшись к компьютеру, я разграничила полученные сонограммы на сегменты и напечатала под ними ориентировочное толкование: «гептапод» — для [трель!], «да» — для [трель!], «стул» — для [трельЗ]. Сверху я напечатала заголовок: ЯЗЫК ГЕПТАПОДА (А).
Гэри, стоя за моей спиной, смотрел, как я печатаю.
— Что означает «язык А»? — спросил он.
— Ничего особенного. Просто чтобы отличить этот язык от других, которыми могут пользоваться гептаподы, — объяснила я, и Гэри кивнул.
— Ну вот, теперь попробуем поговорить. Просто ради смеха!
Я указала на обоих чужаков и, как могла, постаралась воспроизвести [трель!]. После долгой паузы первый гептапод что-то сказал, а затем второй сказал что-то еще, и ни одна из этих новых сонограмм ничем не напоминала предыдущие. Я даже не знала (по причине полного отсутствия лиц), со мной они говорят или друг с другом. Я попыталась еще раз произнести [трель!], но никакой реакции не последовало.
— И близко не лежало, — буркнула я.
— Я опечален, — сказал Гэри. — Представить не мог, что ты умеешь издавать такие звуки.
— Тогда тебе стоит послушать мой мышиный зов. Обращает всю популяцию в паническое бегство.
После нескольких попыток я сдалась, не услышав в ответ ничего, что смогла бы распознать. И только заново проиграв запись [трель!], я получила от гептапода подтверждение «да»: [трель2].
— Нам придется использовать записи? — спросил Гэри, внимательно наблюдавший за процедурой. Я кивнула.
— По крайней мере, на первых порах.
— И что теперь?
— Теперь мы должны убедиться, что гептапод сказал именно то, что мы поняли, а не «ах, какие они милашки!», или «ты только погляди, что они там выделывают!», или что-нибудь вроде того. Потом мы посмотрим, удастся ли нам распознать те же слова в произношении другого гептапода… Ты бы лучше присел, Гэри, — заметила я, указывая на стул. — Такие вещи быстро не делаются.
В 1770 году корабль капитана Кука «Индевр» причалил к берегу Куинсленда, Австралия. Пока часть команды чинила судно, Кук со товарищи отправился исследовать местность и наткнулся на племя аборигенов. Один из матросов указал на животных, которые резво скакали вокруг с детенышами, выглядывающими из живота, и спросил аборигена, как эти звери называются. «Кенгуру», — ответил спрошенный, и с тех пор Кук и его команда только так их и называли. И лишь гораздо позже они узнали, наконец — это означает «Что ты говоришь?»
Я рассказываю о Куке и кенгуру каждый год в своей вводной лекции. Почти наверняка данный исторический факт — чистейшей воды выдумка, что я впоследствии и объясняю, но это классический анекдот. Конечно, мои ученики на самом деле мечтают услышать анекдоты о гептаподах, и я обречена отвечать на вопросы о них до конца своей преподавательской карьеры. Многие студенты только поэтому и будут записываться на мой курс. И я стану показывать им старые видеозаписи моих мучений перед Зеркалом, а также пленки с записями работы других лингвистов; все это будет изумительно полезно, если нас когда-нибудь удосужатся навестить другие чужаки, но только занимательных историй из данных записей никак не извлечешь.
Если уж говорить об анекдотах, связанных с изучением языков, то для меня любимый источник подобных историй, конечно же, дети, осваивающие родную речь. Я помню тот день. Тебе пять лет и ты вернулась домой из детского сада. Ты будешь раскрашивать картинки цветными карандашами, а я проставлять оценки на студенческих работах.
— Мамочка, — промолвишь ты, используя тот специфически небрежный тон, каким всегда требуешь одолжения. — Можно, я тебя о чем-то спрошу?
— Конечно, дорогая.
— Могу я стать почтенной особой?
Я оторву глаза от студенческой работы и уставлюсь на тебя.
— Что ты имеешь в виду?
— В садике Шарон сказала, что ей оказали почтение.
— Вот как? А она не объяснила, по какому поводу?
— Это было, когда ее старшая сестра вышла замуж. Шарон сказала, что на свадьбе только одна юная особа может получить, ну, почетную роль, и это была она.
— Кажется, я поняла. Ты хочешь сказать, что Шарон была подружкой невесты?
— Ну да. Так я могу получить особые почести?
Мы с Гэри вошли в сборно-щитовой барак, где разместился оперативный центр по контактам. Внутри все выглядело так, словно здесь в большой спешке планируется вторжение или, напротив, тотальная эвакуация: стриженые вояки носились взад-вперед, некоторые из них работали с огромной картой близлежащих окрестностей, другие сидели перед внушительной электронной аппаратурой, что-то наговаривая в микрофоны. Нас провели в дальнюю комнату, служившую полковнику Веберу кабинетом; там жужжал кондиционер, и наконец-то повеяло желанной прохладой.
Мы вкратце рассказали ему о результатах первого дня.
— Не похоже, чтобы вы заметно продвинулись, — заметил полковник.
— У меня есть идея, которая могла бы ускорить процесс, — сказала я. — Но вам придется одобрить применение дополнительного оборудования.
— Что вам еще нужно?
— Мне нужна цифровая видеокамера и большой видеоэкран. — Я показала ему эскиз придуманной мною системы. — Идея в том, чтобы подключить письменность к процедуре лингвистической дешифровки. Я буду демонстрировать слова на экране и с помощью камеры зафиксирую их письменные ответы. Полагаю, гептаподы быстро поймут, чего мы от них хотим.
Вебер с сомнением поглядел на рисунок.
— Почему вы думаете, что так будет лучше?
— Я начала работать по стандартной процедуре, как это делается при общении с носителями бесписьменного языка. Но потом мне пришло в голову, что у них наверняка есть письмо, просто не может не быть.
— И что это дает?
— Если у них существует механический способ воспроизведения письменных текстов, то знаки письма должны быть достаточно стандартными и маловариативными. А значит, нам будет гораздо проще идентифицировать графемы вместо фонем. Представьте, что вы разбираете по буквам напечатанное предложение вместо того, чтобы пытаться выделить те же буквы, когда его произносят вслух.
— Я понял вашу мысль, — признал Вебер. — А как вы намерены им отвечать? Будете показывать слова, которые они сами вам продемонстрировали?
— В основном. Если в письме гептаподов предусмотрены пробелы между словами, то любое письменное предложение, которое мы составим, будет для них намного понятнее, чем звуковой вариант, склеенный из кусочков различных сонограмм.
Полковник откинулся в кресле.
— Вам, конечно, известно, что мы намерены показать им как можно меньше наших технологических достижений?
— Это я понимаю. Но мы все равно уже используем технические устройства в качестве посредников коммуникации. И если нам удастся склонить гептаподов к письменному способу общения, то дело пойдет гораздо быстрее.
Полковник повернулся к Гэри.
— Что вы скажете на это?
— Отличная идея, на мой взгляд. Но я опасаюсь, что у гептаподов могут возникнуть затруднения при чтении с монитора… Технологически Зеркала не имеют ничего общего с нашими видеоэкранами. Насколько мы могли понять, там нет ни пикселей, ни строчной развертки, и картинка обновляется не на базе фреймов.
— Вы думаете, строчная развертка помешает им воспринять изображение?
— Такая возможность существует, — кивнул Гэри. — Но надо попробовать, и мы все узнаем.
Вебер глубоко задумался. Для меня это вообще была не проблема, но с его точки зрения — еще какая; впрочем, будучи превосходным солдатом, он быстро принял решение.
— Ваша просьба удовлетворена. Обратитесь к сержанту, он доставит вам необходимое оборудование. К завтрашнему дню все должно быть готово.
Я помню один летний день, когда тебе будет шестнадцать. На сей раз девицей, ожидающей кавалера, стану я. Конечно, обуреваемая любопытством, ты будешь дожидаться вместе со мной, сгорая от нетерпения разглядеть его как следует. С тобой будет твоя подружка, смешливое белокурое создание с дурацким именем Рокси.
— У вас может появиться желание немедленно обменяться комментариями, — скажу я, оглядывая себя в большом зеркале прихожей. — Будьте добры, придержите языки, пока мы не уйдем.
— Не беспокойся, мама, — усмехнешься ты. — Мы сделаем так, что он ничего не поймет. Рокси, ты спросишь меня, какая погода ожидается сегодня ночью. И тогда я скажу тебе, что думаю о мамином ухажере.
— Заметано, — согласится Рокси.
— Ни в коем случае! — буду протестовать я.
— Не возникай, мама, он ни за что не догадается,
— Спасибо, это воистину великое утешение.
Немного погодя Нелсон зайдет за мной, я представлю его юным леди, и все мы немного поболтаем самым светским образом на крыльце перед входной дверью. Нелсон красив грубоватой мужской красотой, и ты явно одобряешь мой выбор. И как раз перед тем, как мы готовы уйти, Рокси спросит тебя, словно между прочим:
— Какая, по-твоему, сегодня ночью будет погода?
— Жуткая жара, это точно, — ответишь ты, и Рокси одобрительно хихикнет.
— Правда? — удивится Нелсон. — А я слышал, что обещали похолодание.
— У меня особое чутье на такие вещи, — произнесешь ты с непроницаемо невинным лицом. — Хорошо, что ты легко оделась, мама.
Я пристально посмотрю тебе в глаза и пожелаю доброй ночи.
Когда мы с Нелсоном подойдем к его машине, он скажет озабоченно:
— По-моему, я чего-то не понял?
— Да так, пустяки, — небрежно откликнусь я, — семейная шутка. Слишком долго объяснять, и не проси.
На следующий день мы повторили перед Зеркалом предыдущую процедуру, однако теперь я не только называла слово, но и показывала его напечатанным на экране: произносила «человек» и демонстрировала ЧЕЛОВЕК, и так далее. В конце концов, уразумев, что от них требуется, гептаподы установили на небольшом пьедестале круглый плоский экран. Один из чужаков что-то сказал, а затем сунул конечность в углубление пьедестала: на экране возникла надпись в виде слегка наклонных каракулей, смахивающих на рукописные.
Мы быстро втянулись в рутину, и вскоре я набрала два параллельных массива: один — из устных высказываний, другой — из соответствующих им письменных образцов. По первому впечатлению письмо гептаподов более всего напоминало логографическое,[8] что было изрядным разочарованием; в глубине души я надеялась на алфавитное, которое помогло бы нам освоить их устную речь. Логограммы, разумеется, также могут содержать некую фонетическую информацию, но извлечь ее будет неизмеримо труднее.
Подойдя вплотную к Зеркалу, я стала указывать на различные части тела своего визави (конечности, пальцы, глаза…) и таким образом получила от чужаков соответствующие термины. В нижней части тела у гептаподов обнаружилось отверстие, обрамленное костными выступами; возможно, оно используется для питания, в то время как отверстие на верхушке тела — для дыхания и речи. Никаких других отверстий на телах гептаподов я не заметила, так что рот, вполне вероятно, мог исполнять и функцию анального отверстия, однако вопросы подобного рода вполне могли подождать.
Я также попыталась узнать у своих информантов термины индивидуального обращения; личные имена, если таковые имеются. Ответы были совершенно непроизносимы, поэтому для нашего с Гэри удобства я окрестила наших гептаподов Трещоткой и Скрипуном, понадеявшись, что со временем смогу их безошибочно различать.
На следующий день, прежде чем мы вошли в шатер с Зеркалом, я сказала Гэри:
— На этом сеансе мне понадобится помощь. Ты не против?
— Разумеется, нет. Что надо сделать?
— Нам нужны глаголы, и удобнее всего получить их в форме третьего лица. Ты способен изобразить несколько действий, пока я буду печатать слова на компьютере? Если нам повезет, гептаподы ответят таким же действием. Я приготовила кое-какой реквизит, который ты сможешь использовать.
— Никаких проблем, — заверил он, потирая руки. — В любой момент, как только прикажешь.
Мы начали с простых глаголов: ХОДИТЬ, ПРЫГАТЬ, ГОВОРИТЬ, ПИСАТЬ и так далее. Гэри исполнял свою роль с очаровательным отсутствием застенчивости; бдительные видеокамеры ничуть его не угнетали. После демонстрации очередного действия я каждый раз спрашивала у гептаподов: «Как вы это называете?» Через какое-то время они подхватили нашу игру: Скрипун принялся имитировать движения Гэри или, на худой конец, делал что-то отдаленно похожее, в то время как Трещотка работал с тамошним компьютером, показывая на экране надпись и одновременно высказываясь вслух.
В сонограммах устных высказываний я опознала слово, переведенное нами как «гептапод»; остальная часть сонограммы, по-видимому, представляла собой глагольную форму. Похоже было, что в их языке наличествуют аналоги наших имен существительных и глаголов, благодарение небесам.
На письме, однако, все оказалось гораздо сложнее. Прежде всего для описания действия гептаподы изображали одну логограмму, а не две последовательные, и поначалу я решила, что пишется нечто вроде ИДЕТ, а субъект лишь подразумевается. Но отчего же Трещотка говорит при этом «гептапод идет»? Почему устное и письменное высказывание не тождественны?
Потом я заметила, что некоторые логограммы действий очень похожи на логограмму ГЕПТАПОД с добавленными к ней с той или иной стороны дополнительными штрихами. Вполне вероятно, что их глаголы могут изображаться на письме как аффиксы[9] к имени существительному. Но если это так, возникает иной вопрос: почему Трещотка в одних случаях записывает существительное, обозначающее субъект действия, и не делает этого в других?
Я решила попробовать исключительно переходные глаголы: заменяя слова, обозначающие объект действия, можно многое прояснить. В числе наглядных пособий, которые я принесла с собой, были яблоко и кусок хлеба.
— Ну ладно, — сказала я Гэри. — Покажи им еду, а потом откуси. Сначала яблоко, потом хлеб.
Гэри указал на краснобокий «джонатан» и с хрустом отхватил добрую его половину, пока я печатала на компьютере: «Как вы это называете?» Потом мы повторили процедуру с горбушкой.
Скрипун вышел из комнаты и вернулся с чем-то вроде тыквы (или гигантского ореха?) и желатинообразным эллипсоидом. Он указал на тыкву, Трещотка произнес слово и продемонстрировал логограмму. Тогда Скрипун засунул тыкву между ног: раздался хрустящий звук, и она вновь появилась, но уже без изрядного куска. Трещотка высказался на сей счет и выдал нам большую логограмму.
Сонограмма «тыквы» изменилась, когда это слово заняло место в предложении; очевидно, здесь имело место что-то вроде падежной формы. Большая логограмма выглядела странно. Приглядевшись как следует, я смогла различить графические элементы, напоминающие индивидуальные логограммы для «тыквы» и «гептапода», но словно сплавленные вместе, а посреди всей этой путаницы — несколько дополнительных штрихов, каковые предположительно должны обозначать глагол «есть». Неужто мультисловная лигатура?![10]
На следующем этапе мы получили от гептаподов звуковое и письменное названия желатинового яйца вкупе с описанием акта его поедания. Сонограмма высказывания «гептапод ест желатиновое яйцо» без труда поддалась анализу: «желатиновое яйцо» обзавелось падежным маркером, как я и ожидала, хотя порядок слов в этом предложении отличался от предыдущего. Но его письменная форма — вторая большая логограмма — с первого взгляда вообще ни на что не походила, и ее анализ занял у меня значительно больше времени. Индивидуальные логограммы, как в итоге оказалось, были не только сплавлены друг с другом, но также иначе сориентированы: ГЕПТАПОД лежал на боку, а ЖЕЛАТИНОВОЕ ЯЙЦО взгромоздилось на него сверху, причем вверх тормашками.
Однако… Я вернулась к логограммам простых фраз, включающих существительное и непереходный глагол. Прежде эти логограммы казались мне неполными, но теперь я увидела, что ГЕПТАПОД на самом деле присутствует в каждой из них, скомбинированный с графемами глаголов в иначе ориентированном и/или сильно искаженном виде.
О-хо-хо!
— Да вы, ребятки, большие шутники, — пробормотала я.
— Что-то не так? — сразу спросил Гэри.
— Их письмо не разделяется на отдельные слова, — сказала я. — Предложение записывают путем соединения логограмм составляющих его слов, при этом логограммы могут быть иначе повернуты и модифицированы. Взгляни-ка! — Я показала ему, как вращается одна и та же логограмма в различных предложениях.
— Выходит, они с легкостью читают слово независимо от его ориентации, — заметил Гэри и с уважением взглянул на чужаков. — Я бы предположил, что это следствие радиальной симметрии их тел. Если для гептаподов нет специального направления ВПЕРЕД, с какой стати оно должно присутствовать в их письменности? Да, чрезвычайно клево.
Я не могла поверить своим ушам: оказывается, я работаю с человеком, который ничтоже сумняшеся снабжает словечко «клево» эпитетом «чрезвычайно»!
— Действительно интересно, — сказала я. — Но это означает также, что нам будет очень и очень не просто записывать наши собственные высказывания на языке гептаподов. Невозможно просто разрезать их предложения на отдельные слова и скомбинировать из них новые. Придется найти правила, которым подчиняется их письмо, прежде чем нам удастся изобразить хоть что-нибудь читабельное. Короче говоря, здесь мы столкнулись с той же проблемой непрерывности, что и на звуковых сонограммах… Но только на графическом уровне.
Я посмотрела на Зеркало, где Трещотка и Свистун терпеливо дожидались продолжения, и тяжко вздохнула.
— Кажется, вы не обещаете нам легкой жизни, ребята?
Надо отдать справедливость чужакам, они с большой готовностью сотрудничали с человечеством, упорно обучая нас своему языку и не требуя взамен никаких сведений о нашем. Покуда полковник Вебер и его подручные ломали голову над скрытыми мотивами их странного поведения, я и остальные лингвисты, работающие на Зеркалах, регулярно встречались на видеоконференциях, обмениваясь новоприобретенными знаниями о языке гептаподов. В сравнении с Зеркалами наши примитивные видеоэкраны гроша ломаного не стоили, и коллеги казались мне куда более далекими, чем мои гептаподы. Все старое и хорошо знакомое пребывало где-то там, а странное и неизвестное — прямо здесь, на расстоянии вытянутой руки.
Было еще весьма далеко до того, чтобы расспрашивать чужаков о цели их прибытия, или вести с ними физические дискуссии, или попытаться что-то выспросить об их технологиях. Покамест мы трудились над фундаментом перспективного взаимопонимания: фонетика/графемика, словарный запас, синтаксис. К счастью, на всех Зеркалах гептаподы изъяснялись на одном и том же языке, поэтому мы создали общий банк лигвистических данных и разумно координировали наши усилят.
Главным источником трудностей и ошибок стала, разумеется, их письменность: странные пучки переплетенных графических форм, совершенно не похожие на то, что лингвисты называют «истинным письмом». Логограммы при этом не располагались ни рядами, ни по спирали, ни в любом другом линейном порядке; вместо этого Трещотка или Свистун склеивали вместе столько логограмм, сколько считали нужным, обращая «предложение» в гигантский, невероятно сложный конгломерат.
Все это ужасно напоминало примитивные знаковые системы, когда читатель может понять смысл послания лишь при условии, что заранее знает его контекст. Такие системы чересчур ограничены, чтобы успешно исполнять роль истинного письма — универсального носителя информации. И все-таки казалось совершенно невероятным, чтобы гептаподы смогли достичь подобных технологических высот, опираясь лишь на устную традицию!
Таким образом, можно было говорить о трех возможностях, и первая из них заключалась в том, что у гептаподов есть истинное письмо, но они не хотят нам его показывать (полковник Вебер подписался бы под этим пунктом обеими руками). Под вторым пунктом значилось предположение, что гептаподы — всего лишь бесписьменная раса, которая не развила своих технологий, но успешно пользуется чужими. Третий был наиболее интересен для меня: гептаподы используют нелинейную систему орфографии, которая по всем критериям соответствует истинному письму.
Я помню одно воскресное утро, когда ты только-только стала старшеклассницей. Я буду взбивать яйца для омлета, а ты расставлять на столе посуду для позднего завтрака. И ты будешь смеяться, рассказывая мне о вчерашней вечеринке с одноклассниками.
— Полный абзац! — скажешь ты. — Выходит, это не шуточки, что все зависит от массы тела. Я выпила не больше парней, а оказалась в стельку, представляешь?..
Я постараюсь сохранить милое, нейтральное выражение лица. Буду стараться изо всех сил, но ты все равно нахмуришься:
— Да ладно тебе, мама!
— О чем ты?
— Ты наверняка делала то же самое, когда была в моем возрасте.
Я не делала ничего подобного, но если признаюсь в этом, то окончательно паду в твоих глазах.
— Надеюсь, ты понимаешь, что нельзя садиться за руль, если…
— Господи, я знаю это, мама, само собой! Ты думаешь, твоя дочь идиотка?
— Нет, конечно же, нет.
Я думаю, что ты невероятно, безумно не похожа на меня. Ты снова напоминаешь мне, что никогда не будешь моим «клоном». Ты можешь быть удивительной, очаровательной, истинной радостью сердец, но ты никогда не станешь той, которую я хотела бы создать для себя.
Солдаты поставили у палатки с Зеркалом трейлер, где для нас были оборудованы рабочие кабинеты. Увидев, что Гэри направляется к трейлеру, я нагнала его бегом.
— Это семасиографическая система письма, представляешь? — выпалила я, ухватив его за рукав.
— Чего-чего? — изумился он.
— Пойдем, я тебе все объясню.
Я привела его в свой кабинет, взяла кусок мела и начертила на доске круг, пересеченный косой чертой.
— Что это значит?
— Остановка запрещена?
— Верно. — Я написала на доске ОСТАНОВКА ЗАПРЕЩЕНА. — И эта строчка означает то же самое. Но только одна из двух записей выражена в речи.
— Это понятно, — кивнул Гэри.
— Лингвисты называют этот вид письма, — я указала на буквенную запись, — глоттографическим, так как оно представляет речь. Все письменные формы человеческих языков подпадают под эту категорию. А вот этот символ, — я указала на перечеркнутый круг, — есть не что иное, как семасиографическое письмо, представляющее значение безотносительно к речи. Между символом и звуками, с помощью которых ты «расшифровываешь» символ, нет абсолютно никакой связи.
— И ты думаешь, что письмо гептаподов устроено именно таким образом?
— Да — учитывая все, что я знаю на сегодняшний день. Это не пиктографическое[11] письмо, оно намного сложнее. Здесь есть своя система правил для создания предложений, нечто вроде визуального синтаксиса, не совпадающего с синтаксическими правилами устной речи.
— Визуальный синтаксис?.. И ты можешь показать мне на примерах?
— Конечно.
Я села за компьютер, открыла фрейм из вчерашней беседы со Свистуном и повернула монитор так, чтобы Гэри было удобно смотреть.
— В их разговорном языке существительное имеет падежный маркер, который указывает, субъект это или объект. А в их письменном языке существительное определяется как субъект либо объект по положению его логограммы относительно логограммы глагола. Взгляни сюда. — Я указала на одну из фигур. — Если ГЕПТАПОД объединяется с глаголом СЛЫШАТЬ посредством вот таких параллельных штрихов, то это означает: ГЕПТАПОД СЛЫШИТ. А когда они объединены вот так, — я указала на другую фигуру, — с помощью вертикальных штрихов, получается: ГЕПТАПОДА СЛЫШАТ. Эта модель применяется к нескольким глаголам… А вот и другой пример. — Я вызвала очередной фрейм. — Приблизительное значение этой логограммы — СЛЫШАТЬ ЛЕГКО/ЯСНО. Видишь здесь общие элементы с логограммой СЛЫШАТЬ? Хорошо. Ты можешь присоединить эту новую логограмму к логограмме ГЕПТАПОД двумя способами, которые я тебе показала, и получить высказывания ГЕПТАПОД ЯСНО СЛЫШИТ и ГЕПТАПОДА ЯСНО СЛЫШАТ. Но вот что интересно: чем, по-твоему, отличается логограмма СЛЫШАТЬ ЯСНО от просто СЛЫШАТЬ?
Гэри внимательно вгляделся и кивнул.
— Похоже, они выражают идею «ясности» изменением изгиба вон тех штрихов в середине.
— Совершенно верно. И эта модуляция применяется к множеству глаголов: видеть, читать, писать и так далее. Однако изменение кривизны завитков не имеет параллели в их речи! В разговорном языке идея «ясности» выражается глагольным префиксом, то есть приставкой, и эти префиксы у «слышать», «видеть» и «читать» различны. Есть еще примеры, но, думаю, ты уже ухватил идею. Это, несомненно, двумерная визуальная грамматика.
Гэри принялся задумчиво расхаживать по кабинету.
— Скажи-ка… Существует ли что-либо подобное в человеческих системах письма?
— А как же! Математические уравнения, например. Системы нотации[12] для музыки и танцев. Есть и другие, но все они узко специализированы, мы не смогли бы записать с их помощью нашу беседу. А вот письмо гептаподов, подозреваю, позволяет это сделать… Если бы мы знали его лучше! Словом, я считаю, что мы имеем дело с великолепно развитым универсальным графическим языком.
Гэри нахмурился.
— Ты хочешь сказать, что письменная система гептаподов — самостоятельный язык, отличный от разговорного?
— Именно так! Для точности назовем его Гептаподом Б — в отличие от звукового Гептапода А.
— Погоди, не торопись. К чему два языка, когда достаточно одного? И зачем писать не то, что слышишь? Это лишь затрудняет обучение.
— Ты намекаешь на английскую орфографию?[13] — невинно осведомилась я. — Боюсь, простота обучения не является главной движущей силой языковой эволюции. Что касается гептаподов, то у них письмо и речь могут играть настолько различные роли в культуре или познании, что иметь два разных языка намного проще и разумнее, чем использовать два специальных варианта одного-единственного. Гэри обдумал мои слова.
— Кажется, понимаю. Должно быть, гептаподы считают нашу письменную речь избыточной, поскольку она лишь повторение первой, разговорной, и мы таким образом теряем второй коммуникационный канал.
— Да, это весьма вероятно. Если мы выясним, для чего они используют письменный язык, то многое о них узнаем.
— Я понимаю так, что письмо гептаподов не поможет нам выучить их разговорный язык?
Я вздохнула.
— Очевидно. Но я не думаю, что следовало бы игнорировать язык А или Б, нам нужен общий подход. Кстати, — я указала на экран монитора, — могу поклясться, что изучение двумерной грамматики окажет тебе неоценимую помощь, когда дело дойдет до их математической нотации.
— Да, полагаю, ты права. А что, мы уже готовы побеседовать на математические темы?
— Пока еще нет. Сперва мы должны разобраться в их системе письма, а уж потом перейдем к другим проблемам.
На лице Гэри изобразилось такое разочарование, что я невольно улыбнулась.
— Терпение, мой добрый сэр, терпение! Не есть ли это наивысшая из добродетелей?
Тебе будет шесть лет, когда твой отец поедет на научную конференцию на Гавайях и возьмет нас с собой. Вне себя от восторга, ты начнешь готовиться к путешествию за много дней, задавая мне кучу вопросов о вулканах, кокосах и серфинге, и будешь тщательно репетировать перед зеркалом восхитительный танец хула-хула. Ты набьешь свой чемоданчик платьями и игрушками, которые пожелаешь взять с собой, а потом начнешь таскать чемодан по дому, выясняя, как далеко сможешь его унести. Наконец ты спросишь у меня, не положу ли я твою любимую настольную игру в свою сумку, потому что в чемодане уже нет места, а без нее ты просто никак не можешь.
— Ты набрала слишком много вещей, — скажу я. — Там будет столько интересного, что тебе не хватит времени на игры.
Ты глубоко задумаешься, на твоем нахмуренном лбу возникнут две ямочки, прямо над бровями. В конце концов ты согласишься выгрузить из чемодана часть игрушек, но нетерпение твое только возрастет, и ты капризно захнычешь:
— Я хочу поехать на Гавайи прямо сейчас!
— Иногда очень полезно подождать, — скажу я. — Тем больше удовольствия можно получить потом.
Но ты лишь сердито надуешь губы.
В своем очередном рапорте я сообщила полковнику Веберу о неадекватности изначального термина «логограмма», который по определению предполагает, что каждое графическое изображение соответствует звучащему слову, в то время как на деле графемы гептаподов не имеют ничего общего с нашим понятием о словах. Мне не хотелось использовать термин «идеограмма» по причине неоднозначного употребления в прошлом, и вместо него я предложила термин «семаграмма».[14]
Как выяснилось, семаграмма отдаленно соответствовала письменному слову в человеческих языках: она имела собственное значение и в комбинации с другими семаграммами могла участвовать в формировании высказываний неограниченной длины. Мы не смогли дать ей абсолютно точное определение; впрочем, никому еще не удалось удовлетворительно определить хорошо знакомое человеческое слово.
На уровне предложений все оказалось еще сложнее и запутаннее. Неречевой язык Гептапод Б не имел аналога нашей пунктуации: синтаксис его выражался различными способами комбинирования семаграмм, и не было никакой нужды выделять речевые синтагмы[15] по причине их отсутствия. Так что предложением, по сути, являлся любой конгломерат из такого количества семаграмм, какое гептапод пожелает соединить; провести разграничение между «предложением», «абзацем» или «страницей» можно было разве что по их величине.
Когда предложение на Гептаподе Б достигало внушительного размера, оно производило замечательное в своем роде визуальное впечатление. Я видела перед собой множество причудливых, выписанных в курсивном стиле эмблем, изящно прилегающих друг к другу в разнообразных положениях, чтобы в итоге сформировать прихотливую, но прекрасно уравновешенную кружевную решетку. Самые большие предложения, какие мне приходилось видеть, оказывали на меня тот же необъяснимый эффект, что и психоделические видеоклипы, — почти гипнотический.
Я помню снимок, сделанный в тот день, когда ты получила диплом колледжа. Фотограф запечатлел тебя в залихватской позе: академическая шапочка кокетливо сбита набок, одна рука поправляет черные очки, другая картинно упирается в бедро, придерживая специально распахнутую мантию, чтобы показать, что под ней на тебе нет ничего, кроме старых шорт и узенького топа.
Я помню твой выпускной вечер. Меня будет слегка раздражать одновременное присутствие Нелсона, твоего отца и как-ее-там, но это не столь важно. Все время, пока ты представляешь меня своим соученикам и беспрестанно с ними обнимаешься, я буду пребывать в немом изумлении, не в силах уразуметь, каким чудом эта взрослая женщина, выше меня ростом и такая красивая, что захватывает дух, может быть той малышкой, которую я поднимала повыше, чтобы она могла дотянуться до питьевого фонтанчика. Той самой маленькой девочкой, которая вываливалась из моей спальни в сползающей шляпке, волочащемся по полу платье и четырех пестрых шелковых шарфах, позаимствованных в моем гардеробе.
После колледжа ты выберешь работу финансового аналитика. Я никогда не пойму, чем ты занимаешься на службе, я даже не смогу понять, отчего деньги так чаруют тебя. Я, конечно, предпочла бы, чтобы ты выбрала себе дело по душе, а не по материальному вознаграждению, но я не скажу тебе ни слова. Моя собственная мать никогда не могла понять, отчего я не могу попросту преподавать английский в старших классах. Ты будешь счастлива, занимаясь тем, что выбрала сама, и этого мне вполне достаточно.
И вот наконец настало время, когда ученые на всех Зеркалах приступили к извлечению из гептаподов терминологии по элементарной математике и физике. Лингвисты и физики работали попарно: один общался (если это можно было назвать общением), другой осмысливал полученную информацию. Физики показали мне и моим коллегам уже существующие системы коммуникации с инопланетным разумом; в основе этих систем лежала математика, изначально они предназначались для радиотелескопов. Мы переработали их применительно к непосредственному речевому общению с чужаками.
С арифметикой мы добились полного успеха, но дело сразу застопорилось, как только мы перешли к алгебре и геометрии. В конце концов мы попробовали заменить ортогональную систему координат сферической, полагая, что та покажется гептаподам более естественной, учитывая их анатомию; но и этот подход оказался ничуть не более плодотворным. Все это выглядело так, словно чужаки просто не могут понять, чего же мы от них хотим.
Беседы о физических материях тоже шли ни шатко ни валко. Только с самыми конкретными понятиями вроде химических элементов не возникло особых затруднений; после нескольких попыток представить периодическую таблицу Менделеева гептаподы усвоили ее идею. Но если речь заходила о более абстрактных идеях, с таким же успехом можно было пересказывать им детские считалки.
Мы попытались продемонстрировать гептаподам основные понятия физики — массу и ускорение, чтобы получить от них соответствующие термины, но чужаки неизменно отвечали стандартной просьбой об уточнении. Предположив возможность ошибок восприятия, связанных, например, со средой обитания, мы дополнили демонстрацию физических опытов штриховыми рисунками, фотоснимками и анимационными видеороликами. Без всякой пользы. День за днем не приносил никакого прогресса, счет уже пошел на недели, и физики начали впадать в уныние.
Лингвисты, напротив, уверенно продвигались вперед. Мы достигли значительных успехов в дешифровке грамматики разговорного Гептапода А. Она не совпадала со структурными моделями человеческих языков, как мы и ожидали: совершенно свободный порядок слов, засилье многоуровневых рамочных конструкций, когда одно придаточное предложение вставляется в другое, как матрешка; человеческий мозг обычно теряет нить разговора уже на второй-третьей вставной конструкции. В условных высказываниях нет специфического соотношения глагольных форм главного и придаточного предложений, а ведь для человеческих языков это один из универсальных законов. Непривычно, даже странно; но вполне доступно пониманию специалиста.
Гораздо более интересными оказались новооткрытые морфологические и грамматические процессы Гептапода Б, разворачивающиеся в двух измерениях. В зависимости от типа семаграммы ее варианты выражались изменениями либо кривизны определенного штриха, либо его толщины, либо волнистости; а также варьированием относительной величины двух радикалов и/или их относительного удаления от третьего радикала, либо изменением их ориентации; а также различными другими способами. Это были супрасегментные[16] графемы, которые нельзя изолировать от всей остальной семаграммы. Не являлись они также и характеристиками каллиграфического стиля, как это бывает в человеческих языках, поскольку их значение однозначно определялось логически последовательной и недвусмысленной грамматикой.
Мы регулярно спрашивали у гептаподов, зачем они к нам прилетели. И каждый раз чужаки отвечали «посмотреть» или «наблюдать». Действительно, временами они предпочитали молча наблюдать за нами, игнорируя наши вопросы. Возможно, они были учеными. Или туристами. Согласно инструкции Госдепа, всем нам вменялось в обязанность давать пришельцам как можно меньше информации о человечестве, однако следовать этой инструкции не составляло труда: гептаподы ни о чем не спрашивали. Кем бы ни были чужаки на самом деле, они представляли собой чудовищно нелюбопытную компанию.
Я помню, что однажды мы поедем в торговый центр, чтобы купить тебе новые наряды. Тебе тогда будет тринадцать лет. Ты развалишься на сиденье машины, как малое дитя, но в следующий момент, пружинно выпрямившись, откинешь прядь со лба с хорошо рассчитанной небрежностью, скопированной у знаменитых топ-моделей.
Пока я буду парковать машину, ты деловито снабдишь меня инструкциями.
— Ну ладно, мама, дай мне какую-нибудь кредитную карточку, и мы встретимся у входа через два часа.
— И не надейся, — расхохочусь я. — Все мои кредитные карты останутся при мне.
Твое лицо запылает благородным негодованием. Мы выйдем из машины, и я решительно зашагаю к главному входу. Убедившись, что я и впрямь не намерена уступать, ты мгновенно пересмотришь свои планы.
— Ну хорошо, мама, хорошо. Ты можешь пойти со мной, но только на несколько шагов позади, чтобы никто не подумал, что мы вместе. Если я увижу своих друзей, то остановлюсь поболтать, а ты иди дальше, ладно? Я потом тебя догоню.
Я замру как вкопанная.
— Прошу прощения? Кажется, я тебе не прислуга и не какой-нибудь родственник-мутант, которого ты стыдишься.
— Но мама! Я не могу допустить, чтобы кто-то увидел меня с тобой.
— О чем ты говоришь? Я уже знакома со всеми твоими друзьями, они бывали в нашем доме.
— Но это же совсем другое дело! — скажешь ты, поражаясь, что мне надо объяснять подобные вещи. — Это дом, а тут магазин.
— В самом деле?
И тогда ты взорвешься.
— Тебе совершенно наплевать на меня! Ты и мизинцем не пошевельнешь, чтобы я чувствовала себя счастливой!
А ведь еще совсем недавно ты обожала ходить со мной за покупками, и меня всегда будет изумлять, как быстро ты вырастаешь из одной фазы, чтобы войти в другую. Жить рядом с тобой — все равно, что стрелять по движущейся мишени: ты всегда будешь дальше, чем я ожидала.
Я посмотрела на предложение, которое только что написала на Гептаподе Б обычной шариковой ручкой на обычной бумаге. Оно выглядело каким-то бесформенным, как и все предыдущие опусы моего производства, словно по его ажурной решетке сначала шарахнули кувалдой, а после безыскусно сложили вместе разлетевшиеся куски. У меня на столе накопилась уже целая стопка бумажных листов, испещренных неэлегантными семаграммами, слегка трепещущая под вентиляторной струей.
Было очень странно учить язык, не имеющий устной формы. Вместо того чтобы практиковаться в произношении, мне приходилось закрывать глаза и пытаться нарисовать семаграммы на внутренней стороне век.
В дверь постучали, и сияющий Гэри влетел в кабинет, прежде чем я успела ответить.
— Иллинойс получил подтверждение по физике!
— Да что ты?! Замечательно. Когда это случилось?
— Несколько часов назад. Я только что узнал об этом на видеоконференции. Давай я тебе покажу?
— Можешь стереть с доски, это уже не нужно.
— Отлично.
Он взял кусок мела и изобразил схему:
— Ну вот. Это траектория светового луча, из воздуха в воду. Луч света распространяется по прямой, пока не достигнет воды, у которой иной коэффициент преломления. И тогда направление луча меняется. Ты наверняка слышала об этом раньше, не так ли?
— Школьная программа, — кивнула я.
— Так вот, траектория, по которой путешествует свет, имеет одно любопытное свойство. Это самый быстрый из всех возможных путей между точками А и В.
— Ну-ка повтори!
— Давай предположим, просто ради наглядности, что луч света пойдет по прямой. — И Гэри дополнил свой рисунок пунктирной линией.
— Эта гипотетическая траектория короче реальной. Но в воде свет распространяется медленнее, чем в воздухе, а на воду теперь приходится большая, чем раньше, часть пути/Поэтому на путешествие от А до В по пунктирной траектории лучу света потребовалось бы больше времени, чем это занимает на самом деле.
— Да, это я поняла.
— А теперь предположим, что луч света пойдет вот так. — Он нарисовал вторую пунктирную линию.
— Здесь на воду приходится еще меньше пути, но зато общая длина траектории увеличилась. Так что и этот гипотетический путь тоже занял бы больше времени, чем реальный.
Гэри положил мелок и назидательно ткнул в схему перепачканным указательным пальцем.
— На путешествие по любой из гипотетических траекторий всегда потребуется больше времени, чем луч света тратит в реальности. Иными словами, свет всегда выбирает самый быстрый путь! Это и есть принцип Наименьшего Времени, выдвинутый Ферма.
— Гм… Интересно. И чужаки отреагировали именно на это?
— Точно! Мурхэд на иллинойском Зеркале показал анимацию принципа Ферма, и гептаподы сразу повторили наш ролик. Теперь Мурхэд пытается получить от них символическое описание принципа. — Гэри весело ухмыльнулся. — Чрезвычайно клево, да?
— Воистину клево, — согласилась я. — Но как могло случиться, что я впервые слышу о принципе Ферма? — Я взяла со стола увесистую папку и демонстративно встряхнула: это было выданное лингвистам пособие по ликвидации физической безграмотности, включающее список тем, рекомендованных для бесед с гептаподами. — Здесь куча всякой всячины про массы Планка и тому подобное, но нет ни единого слова о преломлении света.
— Значит, мы не угадали, что окажется полезным для вас, — ответил Гэри без малейшего смущения. — На самом деле довольно странно, что первый прорыв произошел именно с принципом Ферма… Видишь ли, хотя его легко объяснить на словах, для точной математической формулировки требуется не обычная математика, а вариационное исчисление. Мы же, естественно, полагали, что прорыв скорее всего произойдет с какой-нибудь простой теоремой из алгебры или геометрии.
— Действительно странно. Ты думаешь, что понятия гептаподов о простоте и сложности не совпадают с нашими?
— Именно так. Вот почему я умираю от нетерпения взглянуть на их математическую формулировку принципа Ферма. — Он, как обычно, принялся мерить мой кабинет шагами. — Если для гептаподов их версия вариационного исчисления намного проще, чем их же эквивалент алгебры…
Тогда понятно, почему с физикой мы топтались на месте. Похоже, вся их математическая система повернута вверх тормашками по отношению к нашей! И кстати, эти абстракты, — Гэри указал на злополучную папку, — мы обязательно пересмотрим, не волнуйся.
— Ты полагаешь, вам удастся перейти от принципа Ферма к другим областям физики?
— Почему бы и нет? В физике есть множество подобных тем.
— Вроде модного принципа наименьшей площади прикрытого тела? Физика всегда такая минималистская?
— Слово «наименьший» ввело тебя в заблуждение. Видишь ли, Ферма изложил этот принцип неполно. В действительности существуют такие ситуации, когда свет выбирает путь, занимающий больше времени, чем любой из гипотетических. Правильно будет сказать, что свет всегда выбирает ЭКСТРЕМАЛЬНЫЙ путь, то есть либо минимизирует время путешествия, либо максимизирует. Минимум и максимум имеют общие математические свойства, поэтому обе ситуации описывают одно и то же уравнение. Словом, теперь принято говорить о Вариационном принципе Ферма.
— Ты сказал, существует много аналогичных принципов?
— Во всех ветвях физики, — кивнул он, сделав такой жест, словно все эти ветви были разложены перед ним на столе. — Почти каждый физический закон можно представить в виде вариационного принципа. Единственная разница между ними будет в том, какой именно атрибут принимает экстремальные значения. В оптике это время, а в механике или электромагнетизме — что-нибудь другое, но математическое представление для всех вариационных принципов одинаково.
— Значит, когда ты получишь от гептаподов математическое описание принципа Ферма, то сумеешь понять и все остальные?
— Господи, я надеюсь на это. Кажется, мы наконец-то заглянули в щелку, откуда открывается вид на их физику… Такое дело не грех и отпраздновать. — Гэри внезапно остановился и повернулся ко мне. — Эй, Луиза, не хочешь ли отобедать? Я угощаю!
Признаюсь, он меня слегка удивил.
— Конечно, — сказала я.
Когда ты научишься ходить, я стану каждый день получать от тебя доказательства асимметрии наших отношений. Ты все время будешь куда-то убегать, и каждый раз, когда ты ударишься о косяк или разобьешь коленку, я почувствую твою боль, как свою. Будет так, словно у меня выросла блуждающая конечность, чьи сенсорные нервы исправно передают мне болезненные ощущения, но моторные совершенно не желают передавать мои команды. Но это же нечестно; этого пункта не было в контракте, когда я его подписала.
После прорыва с принципом Ферма дискуссии на научные темы стали более плодотворными. Не то чтобы физика гептаподов сразу сделалась ясной и прозрачной, но прогресс потихоньку набирал обороты. По словам Гэри, их физика действительно стояла на голове по сравнению с нашей: физические атрибуты, которые мы определяем через интегральное исчисление, гептаподы воспринимали как элементарные. В качестве примера Гэри описал мне один из таких атрибутов, который на физическом жаргоне обозначается обманчиво простым словом «действие» и представляет собой «разницу между кинетической и потенциальной энергией, интегрированную по времени», что бы сие ни означало. Исчисление для нас; элементарное понятие для них.
Гептаподы, в свою очередь, использовали математические исчисления для определения атрибутов, которые у нас принято считать фундаментальными (например, скорость); Гэри охарактеризовал их математику как «чрезвычайно чудную». Невероятно, но ученым удалось доказать, что математика гептаподов эквивалентна нашей: обе системы, пускай основанные на диаметрально противоположных подходах, описывали одну и ту же физическую вселенную.
Я пыталась вникать в уравнения, которые мне приносили физики, но без всякого толку. Я никак не могла ухватить реального содержания таких атрибутов, как «действие», не говоря уж о том, чтобы оценить значение их трактовки в качестве элементарных. Тогда я попробовала сформулировать вопросы в более знакомых мне терминах: каким видят физический мир гептаподы, если принцип Ферма объясняет им феномен преломления света простейшим образом? Что позволяет им легко воспринимать минимумы и максимумы?
Тебе достанутся синие глаза твоего отца, а не мои скучные коричневатые. Мальчишки (и мужчины) с изумлением будут глядеть тебе в глаза, как я смотрела (и смотрю) в глаза твоего отца, и парни будут очарованы (как я была и остаюсь) их редкостным сочетанием со смоляными волосами. У тебя не будет отбоя от поклонников.
Я помню, как ты вернешься домой после выходных, проведенных в доме твоего отца. Тебе пятнадцать лет, и ты удивлена и раздосадована его настойчивыми расспросами о парне, с которым ты в те дни встречаешься. Привольно развалившись на софе, ты станешь подробно перечислять мне очевидные признаки того, что твой отец окончательно выжил из ума.
— Представляешь, что он мне сказал? Знаю я этих тинейджеров! — Ты картинно закатишь глаза и пожмешь плечами. — А то я их не знаю?!
— Не обвиняй его, — скажу я. — Он отец и ничего не может с этим поделать.
Видя, как ты общаешься со своими друзьями, я не стану беспокоиться о том, что какой-нибудь парень может воспользоваться твоей наивностью. Обратное куда более вероятно, и это меня действительно будет беспокоить.
— Он хочет, чтобы я осталась ребенком. Он не знает, как обращаться со мной с тех пор, как у меня выросла грудь.
— Да, твоего отца это несколько шокировало. Дай ему время оправиться от удара.
— Но это случилось годы назад, мама. И сколько же это может продолжаться?!
— Дорогая, я сообщу тебе первой, когда мой собственный отец смирится с тем, что я давным-давно выросла.
На одной из лингвистических видеоконференций Сиснерос с массачусетского Зеркала поставил интересный вопрос: существует ли особый порядок компоновки семаграмм при записи предложения на Гептаподе Б? Мы уже знали, что порядок слов почти ничего не значит в Гептаподе А: попроси чужака повторить свое устное высказывание — и он почти наверняка расставит слова в ином порядке, если только заранее не предупредить, что делать этого не следует. Возможно ли, что и при письме порядок слов также несуществен?
Вплоть до этого момента мы рассматривали лишь полностью сформированные предложения на Гептаподе Б. Насколько мы все понимали, никакого предпочтительного порядка при чтении сема-грамм в предложении не существовало: можно было начать с любого места сложного ажурного гнезда и гулять по ветвям придаточных, покуда не прочтешь абсолютно все. С чтением мы худо-бедно разобрались; но как же обстоит дело с письмом?
На следующий день я попросила Свистуна и Трещотку записывать большие семаграммы у меня на глазах вместо того, чтобы предъявлять мне готовые, и они согласились. Позже я внимательно изучила видеозапись этого сеанса, постоянно консультируясь с компьютерной транскрипцией их устных высказываний.
Наконец я выбрала самое длинное предложение из нашей беседы. В нем Свистун сообщал, что планета гептаподов имеет две луны (причем одна значительно крупнее другой), что тремя основными газами ее атмосферы являются азот, аргон и кислород, что половина ее поверхности покрыта водой. Первые слова соответствующего устного высказывания в буквальном переводе выглядели примерно так: «неравенство-по-размеру камни-на-орбите от-носятся-главный-к-второстепенному».
Потом я отметила на видеопленке начало и конец записи этого предложения и прокрутила выделенный сегмент в замедленном темпе, завороженно следя за тем, как из черной шелковистой нити сплетается сложная паутина большой семаграммы. Я просмотрела этот сегмент несколько раз. В конце концов я остановила пленку в тот момент, когда первый штрих был уже завершен, а второй еще не начат: на стоп-кадре обозначалась одна-единственная волнистая линия.
Сравнивая этот начальный штрих с полностью законченным предложением, я обнаружила, что тот участвует в нескольких его частях: начинаясь в семаграмме КИСЛОРОД в качестве детерминатива, отличающего этот газ от остальных элементов, он плавно перетекал в морфему сравнения при описании размеров двух лун и под конец выгибался главным хребтом семаграммы ОКЕАН. И при всем при том я видела одну непрерывную волнистую линию, к тому же начерченную Свистуном самой первой! Что могло означать лишь одно: гептапод должен заранее знать, как расположить и увязать все семаграммы предложения, прежде чем он приступит к письму.
Прочие штрихи, как выяснилось, тоже переходили от одной части предложения к другой, связывая их таким образом, что ни одно придаточное нельзя было просто изъять, для этого следовало переписать все предложение заново. Итак, гептаподы отнюдь не записывали предложения посемаграммно, если можно так выразиться: вместо этого они конструировали его из отдельных полифункциональных штрихов безотносительно к индивидуальным семаграммам!
Мне и прежде доводилось видеть каллиграфические, надписи с высочайшей степенью тонких различий, в особенности исполненные арабским алфавитом; однако это изумительное искусство зижделось на тщательных предварительных расчетах опытных писцов-каллиграфов. Никто не может спонтанно выписывать столь сложный узор со скоростью, необходимой для поддержания беседы… По крайней мере ни один человек.
Из уст какой-то комической актрисы я однажды услышала шутку, которая мне запомнилась, и звучала она примерно так: «Я еще не вполне уверена, что готова стать матерью. Я пошла к подруге, у нее трое детей, и задала вопрос. Послушай, сказала я ей, допустим, я рискну завести ребенка. Что, если он начнет винить меня во всех своих бедах, когда вырастет? Моя подруга долго смеялась, но все-таки ответила: почему если?»
Это моя любимая шутка.
Мы с Гэри сидели в маленьком китайском ресторанчике, служившем нам убежищем от армейских порядков полковника Вебера, и поглощали мое любимое кушанье: рисовые колобки со свининой, благоухающие кунжутным маслом. Я обмакнула колобок в соевый соус, приправленный уксусом, и спросила:
— Ну и как у тебя обстоят дела с Гептаподом Б? Гэри задумчиво поглядел на потолок. Я попыталась поймать его взгляд, но он отвел глаза,
— По-моему, ты сдался, — констатировала я. — Ты даже не пытаешься, верно?
На лице Гэри появилось изумительно унылое выражение.
— У меня просто нет способности к языкам, — покаянно пробормотал он. — Я думал, изучение Гептапода Б будет похоже на изучение математики, но это совсем не так. Он слишком чужой для меня.
— Почаще беседуй с ними о физике, это может помочь.
— Вероятно. Но после нашего прорыва я прекрасно обхожусь несколькими фразами.
— Что ж, тут есть свой резон, — вздохнула я. — Должна признаться, я тоже поставила крест на математике.
— Так, значит, мы квиты?
— Увы. — Я отпила глоток чая. — И все же мне хочется поговорить о принципе Ферма… Есть в нем нечто странное, но я никак не могу понять, что именно. На мой непросвещенный слух, он отчего-то не звучит как закон физики.
В глазах Гэри вспыхнул огонек.
— Бьюсь об заклад, я знаю, о чем ты говоришь! — В возбуждении он принялся крошить аппетитный колобок палочками. — Мы все привыкли думать о преломлении света в каузальных[17] терминах: луч достигает поверхности воды — это причина, он меняет свое направление — это следствие. Принцип Ферма потому и кажется странным, что описывает поведение света как ориентированное на цель. Звучит как заповедь Господня, обращенная к световому лучу! ТЕБЕ ДОЛЖЕНСТВУЕТ МИНИМИЗИРОВАТЬ ЛИБО МАКСИМАЛИЗИРОВАТЬ ВРЕМЯ, ЗАТРАЧЕННОЕ НА ПУТЬ К ТВОЕМУ ПРЕДНАЗНАЧЕНИЮ.
Я обдумала его слова.
— Продолжай.
— Это старая и больная проблема философии физики. О ней начали говорить с тех пор, как Ферма сформулировал свой принцип в 1600-х. Планк посвятил ей целые тома! Все дело в том, что общепринятые формулировки физических законов каузальны, в то время как вариационные принципы вроде принципа Ферма являются целеполагающими… почти телеологическими.
— Гм. Весьма интересный взгляд на мир. Дай-ка мне подумать. — Я вынула из сумки фломастер и нарисовала на бумажной салфетке копию той схемы, что Гэри изобразил на доске в моем кабинете. — Ну, хорошо, — сказала я, размышляя вслух. — Допустим, что у светового луча есть цель, и состоит она в выборе самого быстрого пути. И как же свет справляется с поставленной задачей?
— Ну, если мне будет дозволено спроектировать на луч света человеческое поведение, я бы сказал, что он должен рассмотреть абсолютно все возможные пути и вычислить, сколько времени будет потрачено на каждый из них. — Он ухватил с сервировочного блюда последний колобок и задумчиво отправил в рот.
— И чтобы сделать все это, — подхватила я, — луч света обязан абсолютно точно знать, где находится место его назначения. Если место назначения будет иным, то и самый быстрый путь к нему окажется другим.
Гэри довольно кивнул.
— Совершенно верно. Само понятие «быстрейшего пути» теряет смысл, если точка прибытия не определена. А чтобы подсчитать время, потребное на прохождение конкретной траектории, лучу необходимо знать, что именно и где он повстречает по дороге. Ну, скажем, где расположена поверхность воды.
Я продолжала разглядывать схему,
— И все это луч света должен знать заранее, прежде чем отправится в путь, не правда ли?
— Да, — сказал Гэри. — Свет не может начать двигаться в приблизительном направлении, корректируя свою траекторию по ходу дела, поскольку путь, возникающий в результате такого поведения, никогда не станет быстрейшим из возможных. Получается, что свет вынужден проделать все свои вычисления еще в начальной точке пути.
ЛУЧ СВЕТА ДОЛЖЕН ЗНАТЬ, КАК ЗАКОНЧИТСЯ ЕГО ПУТЬ, подумала я, ПРЕЖДЕ ЧЕМ ОН СМОЖЕТ ВЫБРАТЬ НАПРАВЛЕНИЕ СВОЕГО ДВИЖЕНИЯ. Я поняла, что это мне напоминает, и взглянула на Гэри:
— Вот что, оказывается, все время меня мучило.
Я помню тебя в четырнадцать лет, когда ты будешь трудиться над школьным докладом. Ты выйдешь из своей комнаты с размалеванным и обклеенным картинками ноутбуком в руках.
— Как это называется, мама, когда обе стороны выигрывают?
Я оторвусь от собственного компьютера и статьи, над которой корплю.
— Может быть, беспроигрышная игра?
— Нет, не то. Есть какой-то специальный математический термин. Ты помнишь, когда папа заходил к нам в прошлый раз, он рассказывал о фондовой бирже? Тогда он употребил это самое слово.
— Гм, что-то знакомое… Да, я поняла, что ты имеешь в виду, но не могу припомнить термин.
— Но мне нужно знать! Я тоже хочу использовать этот термин в своем докладе по социологии. Я даже не могу найти его в энциклопедии, ведь я не знаю, как это называется!
— Очень жаль, но я тоже не знаю. Почему бы тебе не позвонить отцу?
Судя по выражению твоего лица, этот звонок потребует от тебя гораздо больше сил, чем ты согласна потратить. На данный период между тобой и твоим отцом установились довольно напряженные отношения.
— А ты не можешь позвонить ему сама? Только не говори, что это для меня!
— Полагаю, ты и сама умеешь набирать номер?
— Господи Иисусе, мама! — вскипишь ты. — С тех пор как вы с отцом разбежались, я не могу дождаться никакой помощи в учебе!
Сколь изумительно разнообразие ситуаций, в которые ты искусно вплетаешь мой развод.
— Я всегда помогала тебе с домашними заданиями.
— Миллион лет назад, мама!
Я пропущу эти слова мимо ушей.
— Я бы помогла тебе и на сей раз, но, увы, я не помню, как это называется.
Ты разгневанно направишься назад, в свою комнату.
Я практиковалась в Гептаподе Б при любом удобном случае, и самостоятельно, и с другими лингвистами. Чтение текстов на семасиографическом языке было для меня совершенно новым опытом, что делало это занятие намного более захватывающим, чем изучение Гептапода А, а мои успехи в письме начали изумлять меня саму. Предложения, которые я упорно создавала, с течением времени приобретали все более уравновешенную, экономно сцепленную форму. И наконец я так набила руку, что у меня стало получаться гораздо лучше, если я особо не задумывалась над тем, как следовало бы написать.
Вместо того чтобы старательно компоновать в голове дизайн предложения, я могла теперь сразу набросать на бумаге начальные штрихи, и эти волнистые линии почти всегда оказывались прекрасно совместимыми с элегантной интерпретацией того, что я намеревалась сказать. Иными словами, у меня постепенно развивался тот же дар, каким в полной мере обладали гептаподы.
Но куда более интересным оказался факт, что Гептапод Б постепенно изменял мой образ мыслей.
Свойственный мне тип мышления всегда был таков: Я МЫСЛЮ — СЛЕДОВАТЕЛЬНО, ГОВОРЮ ВНУТРЕННИМ ГОЛОСОМ. Как принято выражаться в нашей профессиональной среде, мысли мои были фонологически кодированы. В норме мой внутренний голос вещал на английском, но это было не обязательно; после окончания школы, решив немедленно выучить русский, я присоединилась к программе глубокого погружения и к концу лета начала не только думать, но и видеть сны на русском языке. Но это всегда был устный русский… Иной язык — но та же мода: беззвучный голос, говорящий вслух.
Идея лингвистического «вместе с тем нефонологического способа мышления всегда меня интриговала. У меня был приятель, который родился от глухих родителей и вырос в атмосфере Американского Языка Знаков; и он признался мне, что часто думает на АЯЗе вместо английского. Я долго пыталась представить, на что могут быть похожи мануально кодированные мысли и каково это — рассуждать внутренней парой рук вместо внутреннего голоса.
С Гептаподом Б я наконец испытала совершенно чуждое ощущение: мои мысли стали обретать графическую кодировку. То и дело посреди рабочего дня со мной случалось на несколько мгновений нечто вроде транса, когда внутренний голос отказывался выражать мои мысли; вместо этого' я видела внутренним взором семаграммы, прорастающие, как морозные узоры на стекле.
Когда я научилась свободно писать на Гептапо-де Б, семаграфические конструкции стали появляться полностью сформированными, представляя даже самые сложные идеи. Мое мышление, однако, ничуть не ускорилось: вместо того чтобы устремляться вперед, разум созерцательно балансировал над уравновешенной симметрией, лежащей в основе семасиографии гептаподов.
Казалось, это нечто большее, чем просто язык, а развитые семаграммы были подобны мандатам: я впадала в медитативное состояние, выбирая такой путь, где посылки и выводы становились обратимыми, легко меняясь местами. Большая семаграмма не имела никакого предпочтительного направления, в котором соединялись бы ее отдельные части, в ней не было никакого «потока мысли», бегущего по определенному маршруту; все ее компоненты были одинаково приоритетны, все они были равноправны в акте рассуждения.
Представитель Госдепа по фамилии Хосснер подрядился просветить наших ученых касательно перспективных планов США в отношении гептаподов. Мы с Гэри явились в комнату для видеоконференций, чтобы послушать его лекцию; микрофон был отключен, и мы могли обмениваться мнениями, не прерывая мистера Хосснера. Пока мы старательно внимали, я начала всерьез беспокоиться, не повредит ли Гэри своему зрению, столь часто закатывая глаза.
— У них наверняка была веская причина, чтобы проделать такой путь до самой Земли, — сказал дипломат доносящимся из динамиков жестяным голосом. — Судя по всему, это не завоевание нашей планеты, благодарение небесам! Но что же тогда? И кто они? Разведчики? Антропологи? Миссионеры? Но в любом случае у нас должно быть нечто такое, что мы можем им предложить. Возможно, это права на разработку минералов в Солнечной системе. Возможно, антропологическая информация о нас самих. Возможно, право проводить религиозные церемонии для нашего населения. Пока мы не знаем, но ведь что-то же должно быть!
Поэтому моя точка зрения такова: даже если они прибыли сюда не для торговли, это не означает, что мы не можем заключить с ними торговую сделку. Нам просто нужно выяснить, с какой целью они прилетели и что у нас есть такое, чего они желают. Как только мы получим необходимую информацию, мы сразу же вступим с ними в деловые переговоры.
И я хотел бы специально подчеркнуть, что. наши отношения с гептаподами не обязательно должны быть враждебными. Перед нами не та ситуация, когда любой выигрыш с нашей стороны означает для них проигрыш, и наоборот. Если обе стороны поведут себя корректно, то и мы, и гептаподы останемся с прибылью!
— Намекаешь на игру с ненулевой суммой? — вопросил Гэри с насмешливым изумлением. — Господи, помилуй и спаси.
— Игра с ненулевой суммой.
— Что-что? — Ты обернешься на полпути к своей комнате.
— Когда обе стороны выигрывают. Я только что вспомнила, это игра с ненулевой суммой.
— Вот оно! — Ты поспешно застучишь пальцем по клавиатуре ноутбука. — Спасибо, мама!
— Оказывается, я все-таки знала это, — скажу я. — После стольких лет жизни с твоим отцом что-то же должно было запечатлеться в моих мозгах.
— А я знала, что ты знаешь, — откликнешься ты; твои волосы нежно пахнут яблоком. И вдруг ты подтолкнешь меня, чисто по-приятельски: — Ты лучше всех, мама!
— Луиза?..
— Да?.. Извини, я отвлеклась. Ты что-то сказал?
— Я спросил, что ты думаешь о нашем мистере Хосснере.
— А можно, я вообще не буду о нем думать?
— Я уже пытался проделать такой трюк. Изо всех сил игнорировал правительство в надежде, что оно уберется подальше и оставит меня в покое. Ничего не вышло.
Наглядно доказывая правоту Гэри, Хосснер продолжал бубнить:
— Перед вами поставлена необычайно важная задача. Вы должны тщательно обдумать все, что вы узнали о гептаподах, и найти любую зацепку, которая способна нам помочь. Возможно, они как-то намекнули на цель своего визита? Или упомянули то, что для них имеет ценность?
— Подумать только, нам никогда не приходило в голову взглянуть на вещи в таком аспекте, — сказала я. — Но мы немедленно займемся этим, сэр!
— Самое печальное, что нам действительно придется этим заняться, — заметил Гэри.
— У кого есть вопросы? — осведомился Хосснер. Заговорил Бургхарт, лингвист с форт-уортского Зеркала.
— Мы спрашивали об этом гептаподов много раз. Они утверждают, что явились сюда в качестве наблюдателей и что информация для них не является значимой.
— Да, они постарались убедить нас, — сказал Хосснер. — Но подумайте сами, разве это может быть правдой? Известно, что гептаподы иногда прекращали общение на относительно краткие периоды времени. Возможно, это были тактические маневры с их стороны, и если мы с завтрашнего дня вдруг перестанем с ними разговаривать…
— Разбуди меня, если он случайно скажет что-нибудь интересное, — пробормотал Гэри.
— Я как раз хотела попросить тебя о том же самом!
В тот день, когда Гэри впервые объяснил мне принцип Ферма, он вскользь заметил, что почти любой закон физики может быть представлен в виде вариационного принципа. И тем не менее, когда люди думают о физических законах, они предпочитают их каузальную формулировку. Это мне понятно: физические атрибуты, которые для нас являются интуитивными (вроде кинетической энергии или ускорения), все как один выражают свойства объекта в некий данный момент времени. Что вполне закономерно приводит к хронологической, каузальной интерпретации событий: один момент неизбежно вытекает из другого, причины и следствия, переплетаясь, вступают в цепную реакцию, которая распространяется из прошлого в будущее.
Совсем иначе обстоят дела с теми физическими атрибутами, которые интуитивны для гептаподов (вроде «действия» и всяких прочих штучек, определяемых у нас через интегралы): они обретают значение только на временном интервале. Что столь же закономерно ведет к телеологической интерпретации событий: рассматривая полный набор происшествий, имеющих место в определенном периоде времени, наблюдатель распознает необходимое условие, которое требуется удовлетворить путем целенаправленной минимизации или максимизации. И он должен знать о начальном и конечном состоянии, чтобы правильно выбрать цель. Знать о всех следствиях прежде, чем возникнут их причины.
И это я тоже начинала понимать.
— Почему? — снова спросишь ты. Тебе будет всего три года.
— Потому что уже пора в постельку, — повторю я. К тому времени ты давно будешь выкупана и одета в чистую пижамку, но дальше мы с тобой не продвинемся ни на шаг.
— Но я не хочу спать! — заноешь ты, подбираясь к стеллажу с видеоэкраном. И разумеется, включишь его: это твоя новоизобретенная тактическая диверсия, отчаянный маневр против немедленного водворения под одеяло.
— Не важно, ты все равно должна лечь в постель.
— Но почему?
— Потому что я твоя мама и я тебе приказываю…Как, неужели я собираюсь произнести эти слова? Боже, пристрелите меня кто-нибудь, пожалуйста.
Я схвачу тебя в охапку и доставлю в детскую, невзирая на жалобные завывания; мое собственное раздражение гораздо важнее. Куда подевались все клятвы, которые я давала себе в детстве?.. Где обещания, что я всегда буду разумно отвечать на вопросы своего ребенка, что я стану обращаться с ним как с мыслящим, наделенным неповторимой индивидуальностью существом?.. Все напрасно; я собираюсь сделаться копией собственной матери. Я могу сражаться с собой сколько угодно, но ничто не предотвратит мое сползание по этому длинному, кошмарному склону.
Возможно ли реально знать будущее? Не просто догадываться, но знать наверняка, с абсолютной уверенностью и в мельчайших деталях? Гэри однажды сказал мне, что фундаментальные законы физики симметричны во времени, что между прошлым и будущим с физической точки зрения нет никакой разницы. Учитывая данное обстоятельство, некоторые могут сказать: «Да, теоретически возможно». Но если спросить о конкретном будущем, практически каждый человек ответит «нет», ибо в мире существует такая штука, как свобода воли.
Мне нравится представлять себе личность, стоящую перед КНИГОЙ ВЕКОВ, всеобъемлющей хроникой, где зафиксировано каждое событие, которое произошло или произойдет в прошлом и будущем. Сей том ужасающе громаден, хотя текст был скопирован с полноразмерного издания и уменьшен фотографическим способом. С многократной лупой в руке моя гипотетическая личность упорно перелистывает тончайшие, не толще папиросной бумаги, страницы, пока не обнаружит историю своей собственной жизни. Она находит абзац, где зафиксированы ее поиски в КНИГЕ ВЕКОВ, и переходит к следующей колонке, где детально описано, чем она будет заниматься в конце дня: воспользовавшись информацией, почерпнутой в КНИГЕ, отправится на бега, чтобы поставить сотню на кобылу по кличке Унесенная Дьяволом, и выиграет при выдаче двадцать к одному.
Поначалу у моей личности мелькает мысль именно так и поступить, но потом, будучи противоречивой натурой, она решает более никогда в жизни не ставить на лошадей.
В том-то и состоит весь фокус! КНИГА ВЕКОВ не может ошибаться, так как в ней записано реальное будущее, а не какое-то из возможных. Будь это греческий миф, обстоятельства непременно сложились бы так, что личность вынужденно приняла бы свою судьбу, невзирая на любые попытки избежать предначертанного. Но мифические пророчества, как известно, расплывчаты, в то время как КНИГА ВЕКОВ исключительно точна в деталях, и не существует ни единого способа вынудить эту самую личность поставить на лошадь именно предначертанным способом вопреки ее собственному желанию.
А в результате мы имеем противоречие: КНИГА ВЕКОВ должна быть права по определению, однако, что был ней ни говорилось, личность все равно имеет право поступить по-своему. Каким же образом можно примирить два этих факта?
Абсолютно никаким!
Существование КНИГИ ВЕКОВ логически невозможно именно потому, что в ином случае неизбежно возникает вышеописанное противоречие. Некоторые могут попытаться смягчить данное утверждение, предположив, что КНИГА ВЕКОВ все-таки может существовать, но только до тех пор, пока недоступна читателям: скажем, если она содержится в специальной коллекции и никому не дозволено к ней прикасаться.
Существование свободы воли несовместимо со знанием будущего. А мы знаем, что свобода воли реально существует, исходя из непосредственного опыта. Волеизъявление составляет неотъемлемую часть нашего самосознания.
Или нет?
Что, если сам факт знания будущего изменяет личность? Что, если у нее возникает чувство настоятельной необходимости действовать точно так, как она знает, что должна действовать?..
Уходя, я остановилась перед кабинетом Гэри.
— На сегодня с меня хватит. Не хочешь ли чего-нибудь пожевать?
— Конечно, только подожди пару секунд. — Он выключил компьютер, сложил в аккуратную стопку бумаги и взглянул на меня.
— Эй, Луиза, а не хочешь ли пойти ко мне поужинать? Готовить буду я,
Я взглянула на него с сомнением,
— А ты умеешь готовить?
— Только одно блюдо, — признался Гэри. — Но зато очень вкусное!
— Ладно, поверю на слово, — сказала я.
— Отлично. Надо будет лишь остановиться по дороге, чтобы разжиться всем необходимым.
— Ну, если это так сложно…
— Ничуть, займет всего минуту. По пути есть неплохой магазинчик.
Мы поехали каждый на своей машине; я следовала за Гэри и чуть было его не потеряла, когда он резко свернул на парковочную площадку. Это был продовольственный магазин для гурманов, небольшой, но весьма изысканный; высокие стеклянные сосуды с импортными деликатесами соседствовали на его витрине со специальной утварью из нержавеющей стали.
Я следовала по пятам за Гэри, пока он укладывал в корзинку свежий базилик, помидоры, чеснок, еще какие-то специи и травы.
— За углом есть рыбный магазинчик. Может, купить устриц?
— Звучит заманчиво, — сказала я.
Мы прошли через секцию кухонных принадлежностей; мой взгляд рассеянно скользил по полкам — мельнички для перца, солонки, давилки для чеснока — и остановился на деревянной салатнице.
В тот день, когда тебе исполнится три года, ты сдернешь посудное полотенце с кухонного стола, и вместе с ним на тебя грохнется эта самая салатница вместе с салатом. Я попытаюсь схватить ее на лету, но промахнусь. Край салатницы рассечет тебе кожу на лбу, чуть ниже линии волос, но ранка окажется небольшой, и врач сделает всего один шов. Мы с твоим отцом будем держать тебя на руках, горько рыдающую и перепачканную майонезом, терпеливо дожидаясь своей очереди в приемном покое «скорой помощи».
Я протянула руку и сняла салатницу с полки. У меня вовсе не было такого чувства, будто нечто принуждает меня сделать это движение. Напротив, оно казалось мне столь же естественным и неотложным, как и то, которым я попытаюсь поймать эту салатницу, неотвратимо падающую на тебя; инстинкт, следовать которому и правильно, и необходимо.
— По-моему, я смогу найти применение этой штуке.
Гэри поглядел на салатницу и одобрительно кивнул.
— Ну разве не удачно, что мы решили сюда зайти?
— Действительно.
Мы встали в очередь, чтобы оплатить наши покупки.
Рассмотрим предложение: КРОЛИК К ОБЕДУ ГОТОВ.
Если мы интерпретируем кролика как объект поедания, то предложение гласит, что обед вот-вот будет подан на стол. Если же мы интерпретируем кролика как субъект, готовый к поеданию пищи, то предложение обретает характер намека, сделанного маленькой девочкой, чтобы ее мать догадалась наконец открыть коробку с пиццей.
Два совершенно различных высказывания; и притом, как я подозреваю, взаимоисключающие друг друга в кругу одного семейного очага. Однако ни одну из двух интерпретаций нельзя назвать неверной, так как истинное значение предложения можно определить лишь в рамках контекста.
Рассмотрим феномен света, который касается поверхности воды под одним углом, а проходит через нее под другим. Объяснив это разницей коэффициентов преломления, вынуждающей световой луч изменить направление движения, мы увидим мир так, как его видят люди. Если же объяснить это стремлением света минимизировать время, проведенное в пути, мы увидим мир так, как видят его гептаподы. Один феномен, но две совершенно различные интерпретации.
Нашу физическую Вселенную можно рассматривать как своеобразный язык с тотально двусмысленной грамматикой. Каждое физическое явление аналогично предложению, которое можно трактовать двумя различными способами — каузальным и телеологическим; оба полученных высказывания верны, и ни одно из них нельзя опровергнуть, в каком бы сверхшироком контексте мы его ни рассматривали.
Когда у отдаленных предков человека и гептапода впервые забрезжила искра сознания, они имели дело с одной и той же физической Вселенной, но воспринимали ее в различной грамматической трактовке; в результате этого расхождения и сформировались впоследствии два совершенно не сходных взгляда на окружающий мир. Люди стали осознавать его последовательно» а гептаподы — симультанно. То есть мы воспринимаем события в определенном временном порядке и ощущаем связи между ними в терминах причины и следствия. Они же воспринимают события одновременно, пусть даже это происходит в некий период времени, и ощущают лежащую в основе целенаправленность… Цель минимизации, цель максимизации.
Мне снится один и тот же, повторяющийся до деталей сон о твоей гибели. И в этом сне на скалу карабкаюсь я… нет, ты можешь себе такое представить? а тебе всего три года, и ты едешь на мне верхом в каком-то рюкзаке. Мы всего на несколько футов ниже карниза, где можно отдохнуть, но ты не хочешь ждать, пока я до него долезу, и начинаешь выползать из рюкзака. Я приказываю тебе сидеть смирно, но ты, как всегда, пропускаешь мои слова мимо ушей. Ты барахтаешься, перемещая свой вес то вправо, то влево, и вдруг я чувствую на плече твою левую ногу, а после и правую на другом. Я кричу на тебя ужасным голосом, но не могу схватить, ведь обе руки у меня заняты. Потом я вижу волнистый узор на подошвах твоих кроссовок, когда ты начинаешь взбираться вверх, и я вижу, как каменный выступ вдруг разваливается под твоей ногой. И ты скользишь вниз мимо меня, а я не могу пошевелить и пальцем, я могу только смотреть вниз и вижу, как ты уменьшаешься, уменьшаешься и где-то очень, очень далеко совсем пропадаешь из виду.
Потом, совершенно внезапно, я вижу себя в морге. Санитар открывает твое лицо: тебе двадцать пять лет.
— Что с тобой?
Оказывается, я проснулась и сижу на кровати; я разбудила Гэри своим резким движением.
— Все в порядке. Я просто не могла сообразить, где нахожусь.
— В следующий раз останемся у тебя, — сказал он сонным голосом.
Я поцеловала его.
— Пустяки. У тебя очень хорошо.
Мы уютно свернулись клубочком, Гэри тесно прижался к моей спине, и мы снова погрузились в сон.
Тебе три года, и когда мы станем подниматься по крутой винтовой лестнице, я буду держать тебя за руку особенно крепко. Я могу сама! — запротестуешь ты, выдергивая руку, и когда ты побежишь вперед по ступенькам, чтобы доказать мне свою правоту, я вспомню тот самый сон. Эта сцена будет повторяться не знаю сколько раз, пока ты мала. Я почти готова поверить, что ты, движимая чувством противоречия, ощутишь неодолимую тягу к альпинизму исключительно из-за моих стараний уберечь тебя от опасности. Сперва будет шведская стенка на игровой площадке для малышей, потом высокие деревья защитной полосы, отгораживающей наш квартал от скоростной магистрали, потом каменные столбы в горно-спортивном клубе и, наконец, могучие скалистые обрывы в национальных парках.
Я дописала последний радикал, положила мелок, вернулась к рабочему столу и уселась в кресло. Откинувшись на спинку, я с удовольствием обозрела гигантское предложение на Гептаподе Б, покрывающее всю поверхность доски в моем кабинете: включив в него дюжину очень сложных придаточных, я умудрилась интегрировать их не просто удачно, но весьма элегантно.
Глядя на подобные предложения, я очень хорошо понимала, почему у гептаподов развилась семасиографическая система письма. Для расы с симультанным восприятием устная речь — что бутылочное горлышко, последовательно пропускающее словесные капли по одной, в то время как письменные знаки на странице видны все одновременно. Разумеется, таким существам даже мысль не могла прийти о глоттогографическом письме, копирующем Гептапод А: предложения на Гептаподе Б не только предлагают все свои знаки одновременно, но и в полной мере используют преимущества двумерного пространства перед линейной последовательностью морфем.
Теперь, когда Гептапод Б вплотную подвел меня к симультанному образу мышления, я постигла рациональное начало грамматики Гептапода А: то, что моему последовательному уму казалось прежде неоправданно запутанным и нелогичным, на самом деле являло собой попытку придать линейно ограниченному потоку речи дополнительную гибкость и некий намек на симультанность. В результате я стала пользоваться Гептаподом А почти свободно, и все-таки он был очень неважной заменой Гептаподу Б.
В дверь разочек стукнули, и Гэри тут же просунул голову внутрь:
— Полковник Вебер будет здесь с минуты на минуту!
Я скорчила гримасу.
— Что ж, ничего не поделаешь.
Вебер вознамерился лично побеседовать с Трещоткой и Свистуном, а мне предстояло выступить в роли переводчика; я терпеть не могла это занятие.
Гэри перешагнул порог и закрыл дверь. Потом он вытащил меня из кресла и страстно поцеловал.
— Ты хочешь подбодрить меня перед приходом Вебера? — спросила я.
— Ничего подобного! Я желаю подбодрить себя.
— Ты ведь не слишком интересовался гептаподами, правда? Признайся честно, ты влез в этот проект только для того, чтобы затащить меня в постель.
— О да! Ты видишь меня насквозь.
Я посмотрела ему в глаза.
— Лучше бы тебе поверить в это.
Когда тебе стукнет месяц, мне придется вылезать из постели в два часа пополуночи, чтобы накормить тебя строго по расписанию. В детской будет витать пресловутый младенческий запах: тальковая пудра, крем от опрелостей, тоненькая струйка аммиака из угла, где стоит ведро для подгузников. Я вытащу твое визжащее тельце из колыбели и сяду в кресло-качалку, чтобы поскорее тебя успокоить.
Слово «инфантильный» происходит от слова «инфант», а то, в свою очередь, имеет корни в латыни, где означает «неспособный говорить». Тебе, однако, совсем не нужны слова, чтобы втолковать мне ясно и недвусмысленно: Я СТРАДАЮ! Я не могу не восхититься истовостью твоего сообщения; рыдая, ты являешь собой истинное олицетворение ярости, и каждая клеточка твоего тела стремится выразить одну-единственную эмоцию.
Не странно ли, что, когда ты спокойна, ты словно излучаешь свет, и если бы кто-то решил написать твой портрет в такую минуту, я потребовала бы непременно добавить сияющий нимб. Но если ты несчастна, ты попросту клаксон, испускающий звук, и тогда твоим портретом может послужить пожарная сирена.
На данной стадии твоей жизни для тебя не будет существовать ни прошлого, ни будущего; у тебя нет памяти о былом насыщении, нет предвкушения нового, и потому ты никогда не успокоишься, пока не получишь грудь. СЕЙЧАС — единственный момент, который ты способна воспринять; ты будешь жить в грамматическом настоящем. И это во многих отношениях завидное состояние.
Гептаподы не свободны, не связаны в том смысле, как мы понимаем эти концепты; они не действуют по собственной воле, но и не являются беспомощными автоматами. Их специфический способ восприятия приводит не только к тому, что действия гептаподов совпадают с историческими событиями; гораздо важнее и интереснее, что мотивы их действий совпадают с целями истории. Действия ради порождения будущего; постановка хронологической пьесы.
Свобода отнюдь не фикция, она совершенно реальна в контексте последовательного восприятия. Но в контексте симультанного восприятия свобода бессмысленна. Правда, и принуждение тоже; это просто иной контекст, не более и не менее достоверный, чем наш собственный.
Возьмем, к примеру, знаменитую оптическую иллюзию — рисунок, на котором можно увидеть то юную даму, отвернувшуюся от зрителя, то старую каргу с вислым бородавчатым носом и крючковатым подбородком. «Правильной» интерпретации здесь заведомо не существует, обе они в равной степени достоверны, однако несовместимы: вы никогда не сможете увидеть обеих женщин одновременно.
Точно так же знание будущего несовместимо со свободой воли. То восприятие мира, которое позволяет мне делать свободный выбор, не дает мне возможности познать будущее. И наоборот, если уж я узнала будущее, то никогда не стану действовать против него и даже не расскажу другим о том, что знаю. Те, кому ведомо будущее, никогда о нем не говорят; никто из заглянувших в КНИГУ ВЕКОВ ни за что не признается в этом.
Я включила видеоплейер и поставила кассету с записью сеанса на форт-уортском Зеркале: с гептаподами беседовал представитель дипломатического корпуса, а Бургхарт исполнял роль переводчика.
Дипломат подробно описывал чужакам моральные убеждения человечества, стараясь подвести базу под концепцию альтруизма. Я знала, что гептаподам заранее известно, чем закончится эта беседа, однако они с энтузиазмом принимали в ней участие.
Поведай я об этом обычному человеку, тот наверняка спросил бы: если гептаподы уже знают все, что они когда-нибудь скажут или услышат, какой смысл вообще пользоваться языком? Это хороший вопрос. Однако язык нужен не только для коммуникации; он является также формой действия.
Согласно теории речевых актов, утверждения типа «Вы арестованы», или «Я нарекаю это судно», или «Даю в том слово» являются перформативными: говорящий может выполнить означенное действие только путем произнесения соответствующих слов. При выполнении таких действий знание того, что именно будет сказано, абсолютно ничего не меняет. Каждый человек, присутствующий при венчании, прекрасно знает, что священник произнесет слова «Объявляю вас мужем и женой», но пока они не будут сказаны во всеуслышание, церемония просто не считается завершенной. В перформативном языке сказанное эквивалентно сделанному!
Для гептаподов язык перформативен: вместо того чтобы информировать, они актуализуют. Действительно, гептаподы заранее знают, что будет сказано в любой беседе; но чтобы это знание было истинным, беседа должна состояться.
— Сперва Златовласка попробовала кашу из большого горшка папы-медведя, но там было полно брюссельской капусты, которую она терпеть не могла.
— Нет, это неправильно! — расхохочешься ты.
Мы будем сидеть рядышком на диване, и большая книга с картинками, не слишком толстая и слишком дорогая, будет разложена у нас на коленях.
— Потом Златовласка попробовала кашу из горшка мамы-медведицы, — продолжу я. — Но в каше оказался шпинат, который ей тоже очень не нравился.
Ты сердито хлопнешь рукой по странице, чтобы остановить меня.
— Ты должна читать так, как там написано!
— Я и читаю, — скажу я, сделав невинные глаза.
— Неправда! В этой сказке говорится совсем не то.
— Но если ты уже знаешь, что говорится в этой сказке, зачем мне ее читать?
— Затем, что я хочу ее услышать!
Чистый прохладный воздух в кабинете Вебера почти компенсировал необходимость общаться с этим человеком.
— Они согласились принять участие в своеобразном обмене, но это не торговая сделка, — объяснила я. — Мы просто даем им что-нибудь, и они дают нам что-то взамен. Ни одна сторона не сообщает другой заранее, что она намеревается; дать и что хочет получить.
Брови полковника Вебера поползли вверх.
— Вы хотите сказать, что они предлагают обменяться подарками?
Я знала, что я должна сказать.
— Нам не следует думать об этом, как об акте дарения. Мы не знаем, имеет ли предложенная трансакация то же значение для гептаподов, как для нас обмен подарками.
— Но мы можем хотя бы, э-э-э… — он поискал подходящие слова, — бросить пару намеков на предпочтительную для нас категорию подарков?
— Они никогда не делают этого между собой при данном типе обмена. Я спросила у гептаподов, есть ли у нас право задать вопрос об их намерениях, и они сказали, что спросить мы можем, но это не заставит их дать ответ.
Внезапно мне пришло в голову, что «перформанс» и «перформативный» происходят от одного корня со значением «представлять», и это весьма удачно сочетается с чувством участия в диалоге с заранее известными репликами; ты просто действующее лицо в представлении пьесы, только и всего.
— Но если мы зададим вопрос с намеком… Может ли случиться так, что мы все-таки направим их намерения в нужную сторону? — спросил полковник Вебер, который не имел ни малейшего представления о сценарии, но шпарил свою роль как по писаному.
— Этого мы не знаем, — сказала я. — Но лично я сомневаюсь, учитывая их приверженность традиционным процедурам.
— Если мы вручим наш дар первыми, повлияет ли его ценность на ценность ответного подарка? — Тут полковник пустился в легкую импровизацию, но я продолжала твердо придерживаться строк, написанных для нынешнего шоу и только для него.
— Нет, — сказала я. — Насколько мы знаем, ценность предложенных объектов при данном типе обмена несущественна.
— Господи, если бы только мои родственники придерживались таких же взглядов, — пробормотал Гэри с сухой усмешкой.
Я ждала, когда Вебер обернется к нему.
— Вам удалось получить какие-нибудь новые данные в последних физических дискуссиях? — спросил полковник точно по сценарию.
— Если вас интересует новая для человечества информация, то нет, — ответил Гэри. — Гептаподы ни на волос не отклоняются от рутины. Если мы демонстрируем нечто для них понятное, они показывают нам свою формулировку принципа, и это все. Они никогда не выдают нам информацию по собственной инициативе. И никогда не отвечают на наши вопросы о границах и объеме их знаний.
Высказывание, которое является спонтанным и информативным для человеческой психологии, становится ритуальной декламацией, если рассмотреть его через призму Гептапода Б.
Вебер заметно помрачнел.
— Ну ладно, посмотрим, что скажет на это Государственный департамент. Возможно, мы сумеем организовать нечто вроде церемонии взаимного вручения подарков.
Подобно физическим событиям, которые поддаются двоякой интерпретации — каузальной и телеологической, каждое лингвистическое событие также можно трактовать двояко: как передачу информации и как реализацию плана.
— Думаю, это хорошая идея, полковник, — сказала я.
В этом высказывании скрывалась двусмысленность, недоступная для большинства. Семейная шутка; не просите меня объяснить.
Хотя я весьма искусно владею Гептаподом Б, мне хорошо известно, что я не способна воспринимать реальность точно так же, как это свойственно его носителям. Мой разум отлился по форме земных последовательных языков, и никакое сколь угодно массивное вторжение инопланетного языка не может полностью его переформировать. Мой взгляд на мир — сплав человеческого и инопланетного.
До того, как я научилась думать на Гептаподе Б, мои воспоминания росли, словно столбик сигаретного пепла, порожденный бесконечно малым тлеющим огоньком, олицетворяющим мое сознание, которое неизменно пребывало в текущей точке настоящего. После того как я выучила Гептапод Б, мои новые воспоминания стали укладываться гигантскими блоками, каждый длительностью в годы; и хотя эти блоки прибывали в произвольном порядке и падали на произвольные места, новые воспоминания вскоре покрыли период в пять десятков лет. Особенность данного периода в том, что я уже знаю Гептапод Б достаточно хорошо, чтобы на нем думать; начало его приходится на время моих бесед со Свистуном и Трещоткой, а заканчивается он моей смертью.
Обычно Гептапод Б воздействует лишь на мою память, а мое сознание переползает изо дня в день, как и прежде: крошечная светящаяся точка упрямо ползет вперед по стреле времени, с той лишь разницей, что пепел памяти и позади нее, и впереди. И эта точка не горит… светит, но не греет.
Но бывает, что Гептапод Б берет власть в свои руки, и тогда внезапной вспышкой передо мной открывается прошлое и будущее одновременно; тусклая точка сознания обращается в раскаленный уголь протяженностью в пятьдесят лет, яростно пылающий вне времени. В таких озарениях я вижу — чувствую — воспринимаю целую эпоху как великую симультанность; она включает весь остаток моей жизни. И полностью — твою.
Я написала семаграммы высказывания «создать-конечную-точку процесс мы-участвуем», что в переводе на человеческий язык означало: давайте начнем! Свистун ответил утвердительно, и показ слайдов начался. Второй круглый экран, установленный гептаподами, стал выдавать серию изображений, составленных из семаграмм и математических уравнений, и одновременно один из наших видеоэкранов также приступил к показу.
Это был второй «обмен подарками», при котором я присутствовала, а всего восьмой по счету и — как я знала — последний. В полотняном шатре негде было ступить; Бургхарт из Форт-Уорта находился здесь, как и Гэри с одним из специалистов по ядерной физике, а также избранные биологи и антропологи, крупные военные чины и целая куча дипломатов. К счастью, кто-то все же додумался установить кондиционер, приятно охлаждавший перенасыщенную атмосферу. Пленку с записями полученных изображений предполагалось подробно изучить позднее, дабы определить, в чем же все-таки состоит «дар» гептаподов. Наш собственный представлял наскальную живопись пещеры Ласко.
Мы все сгрудились поближе к Зеркалу, пытаясь уловить основную идею быстро сменяющихся кадров.
— Предварительные соображения? — строго вопросил полковник Вебер.
— Это не возврат, — откликнулся Бургхарт.
В прошлый раз гептаподы вернули нам информацию о нас самих, что довело до белого каления руководство Госдепа. В действительности не было никакого резона считать этот факт оскорблением: он лишь доказывал, что практическая ценность «подарка» действительно не имеет значения при подобных обменах, и отнюдь не исключал гипотетической возможности получить на сей раз принципиальную схему межзвездного привода, или формулы холодного ядерного синтеза, или еще какие-нибудь захватывающие дух чудеса.
— Смахивает на неорганическую химию, — сказал физик-Ядерщик, поспешно указывая на уравнение, еще не пропавшее с экрана.
Гэри кивнул.
— Возможно, технология материалов? — предположил он.
— Может быть, мы что-то и получим в конце концов, — сказал полковник Вебер.
— А я хочу много-много картинок про зверей, — пробурчала я так тихо, что только Гэри мог меня услышать, и надула губы, как дитя. Гэри улыбнулся и слегка толкнул меня в бок. Но я и на самом деле хотела, чтобы они дали нам еще одну лекцию по ксенобиологии; две мы уже получили при предыдущих обменах, и, судя по картинкам, люди были гораздо ближе к гептаподам, чем все прочие инопланетные виды, с которыми гептаподам приходилось встречаться. Я не отказалась бы от новой лекции по истории гептаподов: как и следовало ожидать, в изложении событий у них не наблюдалось никакой хронологической последовательности. Но я очень не хотела, чтобы гептаподы дали нам новую технологию; а что с ней может сделать наше правительство, я и знать не желала.
Пока шел обмен информацией, я наблюдала за Свистуном: он стоял почти неподвижно, как всегда, и я не заметила в его поведении никаких намеков на то, что вот-вот должно было произойти.
Через минуту экран гептаподов погас, а еще через минуту погас и наш. Гэри и большинство ученых бросились к крошечному видеоэкрану, где запустили повтор полученной информации; я услышала, как кто-то предложил срочно вызвать специалиста по физике твердого тела.
Полковник Вебер повернулся ко мне.
— Вы, двое, — сказал он, указывая на меня и на Бургхарта. — Узнайте время и место очередного обмена. — Он отвернулся и присоединился к группе ученых.
— Уже бегу, — пробормотала я и обратилась к Бургхарту: — Не хотите ли взять это почетное поручение на себя?
Бургхарт усмехнулся; я знала, что он не хуже меня владеет Гептаподом Б.
— Это ваше Зеркало, вам и карты в руки, Я снова села за передающий компьютер.
— Могу поклясться, на выпускном курсе вы и предположить не могли, что сделаете карьеру армейского переводчика.
— Это уж точно, — согласился он. — Даже сейчас мне не верится, что я пал так низко.
Все слова, что мы с Бургхартом говорили друг другу, звучали для нас как заранее заученные реплики тайных агентов, вынужденных назначить явочную встречу на публике.
Я написала семаграммы высказывания «место обмен-передача разговаривать мы-участвуем» с модуляцией прожективного аспекта.
Свистун начертал свой ответ. Настал момент, когда мне надлежало нахмуриться, а Бургхарту удивленно воскликнуть:
— Что он хочет этим сказать?
Надо признать, удивился Бургхарт весьма натурально. Продолжая хмуриться, я написала просьбу об уточнении. Свистун повторил тот же ответ. Я смотрела, как он плавно скользит на четырех ногах, покидая комнату. Занавес уже готов был опуститься над этим актом нашего представления.
Полковник Вебер выступил вперед.
— В чем дело? Почему он ушел?
— Он сказал, что гептаподы покидают нас, — объяснила я. — Не только на этом Зеркале, а все сразу и навсегда.
— Верните его! Спросите, что все это значит.
— Не думаю, чтобы Свистун имел при себе пейджер, — сказала я.
Изображение комнаты исчезло так внезапно, что мне понадобилось какое-то время, дабы осознать, куда глядят мои глаза: это было заднее полотнище палатки, прикрывающей Зеркало, которое стало совсем прозрачным, как обычное стекло. Галдящие у видеоэкрана ученые мужи разом смолкли.
— Что тут происходит, дьявол их всех забери?! — прорычал полковник Вебер.
Гэри подошел к бывшему Зеркалу, поглядел, зашел с обратной стороны и потрогал: я увидела белые овалы его пальцев, соприкоснувшихся со стеклом.
— Полагаю, — заключил он, — мы только что стали свидетелями феномена дистанционной трансмутации.
Я услышала, как кто-то бежит к палатке, бухая тяжелыми ботинками по пересохшей траве. Наконец ввалился запыхавшийся солдат с чересчур большой походной рацией в руках.
— Полковник, вас срочно просит… Вебер резко вырвал у него рацию.
Я помню, как буду наблюдать за тобой на второй день твоей жизни. Твой отец отправится перекусить в больничный кафетерий, а ты будешь лежать в своей колыбельке, и я склонюсь над тобой.
После родов я буду ощущать себя выжатым лимоном. Ты покажешься мне несоразмерно крошечной в сравнении с той обширной персоной, какой я была во время беременности; могу поклясться, там было достаточно места для куда более крупного и крепко сбитого ребенка. Ручки и ножки у тебя длинные и тонкие, еще лишенные младенческой пухлости, личико красное и сердитое, отекшие веки крепко сомкнуты: гномоподобная фаза, предшествующая херувиму.
Я проведу пальцем по твоему животику, изумляясь сверхъестественной мягкости кожи, и ты вдруг забеспокоишься, перебирая ногами. Я сразу узнаю телодвижение, которое ты проделывала внутри меня много раз; вот, значит, как это выглядит.
Я совершенно уверена, что узнала бы свое дитя посреди целого океана младенцев, даже если бы никогда не видела тебя прежде. Нет, это не она. И не она. Погодите, ну-ка покажите мне вот эту…
Да, это она. Это моя дочь.
После финального «обмена подарками» мы больше никогда не видели гептаподов. В один и тот же миг Зеркала по всему миру сделались прозрачными, а корабли чужаков покинули орбиту. Последующий анализ бывших Зеркал показал, что это всего лишь отлитые из расплавленного кварца пластины, абсолютно инертные. Информация, которую мы получили от гептаподов на последнем сеансе, описывала новый класс сверхпроводящих материалов, однако позднее выяснилось, что она дублирует результаты только что законченного в Японии исследования; ничего такого, что не было уже известно на Земле.
Мы так и не узнали, почему гептаподы отбыли столь поспешно, равно как не узнали, зачем они к нам прилетели. Мое новое сознание не могло снабдить меня этой информацией; для действий гептаподов, вероятно, существовало объяснение и в человеческом контексте, но мы его, к сожалению, не нашли.
Мне хотелось бы лучше постичь их взгляд на мир, чтобы чувствовать так, как они. Тогда, вероятно, я смогла бы полностью погрузиться в необходимость событий, а не бродить до конца своей жизни на мутном мелководье дней. Но этого никогда не случится. Я буду постоянно практиковаться в их языках, как и все прочие лингвисты, работавшие с Зеркалами, но никто из нас не продвинется дальше, чем мы успели при гептаподах.
Работа с ними изменила мою жизнь. Я встретила твоего отца и выучила Гегттапод Б, и не будь этих двух событий, я бы ничего не знала о тебе, стоя здесь в патио под лунным светом. Я знаю, что через сколько-то лет после этой ночи я потеряю твоего отца, а потом и тебя. Все, что у меня останется от этого момента, будет язык гептаподов, и поэтому вся я — сплошное внимание и стараюсь запомнить навеки каждую деталь.
Я знаю свое предназначение и выбрала свой путь. Но к чему же я иду — к боли или радости? Минимизация это или максимизация?
Все эти мысли наполняют мой мозг, когда твой отец спрашивает меня: «Ты хочешь ребенка?», а я улыбаюсь и говорю: «Да», и выскальзываю из его объятий. И вот мы чинно беремся за руки и входим в дом, чтобы заняться любовью и произвести на свет тебя.
Эта история выросла из моего интереса к вариационным принципам физики. Они мне казались захватывающими еще с тех пор, как я впервые о них узнал, но я не знал, как использовать их в рассказе, пока не увидел перформанс «Тайм флайз» «Когда ты будешь жив» — моноспектакль Пола Линке о битве его жены с раком груди. Мне пришло в голову использовать вариационные принципы физики, чтобы рассказать историю о реакции человека на неизбежное. Через несколько лет эта идея скомбинировалась с замечанием одной моей подруги о ее новорожденном ребенке и сформировала ядро сюжета.
Тем, кто интересуется физикой, я должен заметить, что идущее в рассказе обсуждение о принципе минимального времени Ферма опускает все упоминания о его квантовомеханическом обосновании. Квантовомеханическая формулировка сама по себе интересна, но я предпочитаю классической версии метафорические возможности.
Что до идеи рассказа, самое, быть может, краткое ее резюме, которое мне приходилось видеть, дал Курт Воннегут на двадцать пятой годовщине «Бойни номер пять»: «Стивен Хокинг… решил, что мучительно, что мы не можем помнить будущее. Но для меня теперь помнить будущее — детская игра. Я знаю, что станет с моими беспомощными доверчивыми младенцами, потому что сейчас они уже большие. Я знаю, как кончат мои лучшие друзья, потому что так много из них теперь на пенсии или умерли… Стивену Хокингу и всем тем, кто моложе меня, я говорю: «Терпение. Будущее придет к вам и ляжет у ваших ног, как собака, которая знает и любит вас, кем бы вы ни были».
В детстве любимой игрушкой Роберта была простая глиняная кукла, которая умела ходить, да и только. Пока родители развлекали в саду гостей, обсуждая коронацию Виктории или чартистские реформы, Роберт бродил следом за куклой по коридорам семейного дома, разворачивая ее на поворотах. Кукла не понимала никаких команд и ни на что не реагировала: упершись в стенку, глиняная фигурка продолжала тупо маршировать, пока ее руки и ноги не превращались в бесформенные комки (иногда Роберт развлекался этим). Когда руки куклы полностью теряли форму, он поднимал игрушку и вынимал из нее имя, останавливая движение. Затем сплющивал тельце в гладкий комок, раскатывал его на доске и лепил новую фигурку, делая одну из ног или кривой, или длиннее другой. Потом вставлял в нее имя, и куколка тут же падала и описывала небольшие круги, отталкиваясь разными ногами.
Мальчику нравилось вовсе не лепить новые фигурки, а находить пределы действия оживляющего имени. Ему было интересно проверять, какие изменения еще можно внести в ее тельце, прежде чем имя переставало действовать. Для экономии времени он почти не заботился о внешности фигурки, детализируя ее ровно настолько, чтобы вновь испытать имя.
Другая кукла ходила на четырех ногах. У нее было красивое тело фарфоровой лошадки, изготовленное с мельчайшими подробностями, но Роберта гораздо больше занимали эксперименты с ее именем. Это имя подчинялось командам «вперед» и «стоп», позволяло обходить препятствия, и Роберт пытался вставлять его в другие самодельные тела. К его разочарованию, имя имело более четкую привязку к форме тела, и мальчику так и не удалось слепить глиняную фигурку, которую оно смогло бы оживить. Он делал ноги отдельно, прикрепляя их потом к туловищу, но так и не сумел добиться бесшовного соединения — имя не распознавало тело как единое целое.
Роберт исследовал и сами имена, делая наугад простые замены и пытаясь определить, где же разница между «двуногостью» и «четвероногостью» и какие буквы заставляют тело выполнять простые команды. Но имена для разных игрушек выглядели тоже разными: на каждом клочке пергамента были написаны семьдесят две крошечные буквы еврейского алфавита — двенадцать рядов по шесть, — и, насколько он мог судить, совершенно бессистемно.
Роберт Стрэттон и другие четвероклассники не сводили глаз с мастера Тревельяна, расхаживающего между рядов парт.
— Лэнгдейл, что есть доктрина имен?
— Все предметы суть отражения бога, и… гм-м… все…
— Избавь нас от своего бормотания. Торберн, а ты можешь поведать нам, что есть доктрина имен?
— Поскольку все предметы суть отражения бога, то и все имена — отражения божественного имени.
— И что есть истинное имя объекта?
— Это имя, которое отражает божественное имя таким же образом, каким объект отражает бога.
— И что есть действие истинного имени?
— Наделение объекта отражением божественной силы.
— Правильно. Хэлливелл, что есть доктрина сигнатур?
Урок натуральной философии продолжался до полудня, а в субботу занятия заканчивались в час. Мастер Тревельян отпустил класс, и ученики Челтенхемской школы разошлись.
Забежав на минутку в спальню, Роберт помчался к школьным воротам, где ждал его друг Лайонелл.
— Значит, успех? И я все увижу сегодня? — спросил Роберт.
— Я ведь сказал, что сегодня.
— Тогда пошли.
И парочка направилась к дому Лайонелла в полутора милях от школы.
Во время первого года учебы в Челтенхеме Рсюерт почти не общался с Лайонеллом — тот был одним из «дневных» учеников, а Роберт, как и остальные «пансионатские», относился к ним с подозрительностью. Но во время каникул Роберт совершенно случайно наткнулся на него в Британском музее. Роберт любил музей: хрупкие мумии и огромные саркофаги, чучело велоцераптора и заспиртованная русалка, стена, ощетинившаяся слоновьими клыками, рогами лосей и единорогов. В тот день он стоял у витрины с элементалями и читал карточку, поясняющую, почему здесь нет саламандры, и неожиданно заметил стоящего рядом Лайонелла — тот разглядывал ундину в стеклянной банке. Завязался разговор. Выяснилось, что оба интересуются наукой, и мальчики быстро стали друзьями.
Шагая по дороге, они игрались камешком. Лайонелл отфутболил камешек Роберту и рассмеялся, когда тот проскочил у приятеля между ногами.
— Мне сегодня страсть как хотелось смыться из школы, — сказал он. — Еще одна доктрина, и меня стошнит.
— И почему эту тягомотину называют натуральной философией? — поддакнул Роберт. — Взяли бы да признали, что это очередной урок теологии.
Оба недавно купили «Справочник по номинации для мальчиков», где вычитали, что номинаторы уже давно не употребляют термины вроде «божественное имя». Современные мыслители утверждали, что кроме физической вселенной имеется еще и лексическая, а слияние объекта с совместимым именем приводит к реализации скрытого потенциала обоих. Для данного объекта нет единственного «истинного имени»: в зависимости от своей точной формы тело может быть совместимо с несколькими эонимами [18], и наоборот — простое имя может выдержать даже значительные изменения формы тела, что продемонстрировали детские эксперименты Роберта с глиняной куклой.
Добравшись до дома Лайонелла, они пообещали кухарке, что вскоре придут обедать, и направились в сад за домом. Лайонелл превратил сарайчик, где садовник хранил инструменты, в личную лабораторию. Обычно Роберт приходил сюда регулярно, но недавно Лайонелл начал эксперимент, который держал в секрете, и лишь сейчас решил, что готов продемонстрировать результат. Лайонелл вошел первым, попросив Роберта подождать снаружи, и вскоре впустил его в сарайчик.
Вдоль всех стен тянулись длинные полки, уставленные флакончиками, закупоренными бутылями из зеленого стекла и различными образцами камней и минералов. Почти все свободное пространство в центре занимал стол, испещренный пятнами и следами ожогов; сейчас на нем стоял аппарат для последнего эксперимента Лайонелла — закрепленная в штативе реторта, наполовину погруженная в таз с водой. Таз, в свою очередь, стоял на треноге и подогревался снизу масляной лампой. Температура воды в тазу измерялась ртутным термометром.
— Взгляни, — предложил Лайонелл.
Роберт наклонился, разглядывая содержимое реторты. На первый взгляд, казалось, что внутри нет ничего, кроме пены, словно перелитой в реторту из кружки с пивом. Однако, приглядевшись, Роберт понял: то, что он принял за пузырьки пены, на самом деле представляет собой ячейки поблескивающей сетки. Пена состояла из гомункулусов — крошечных зародышей, которые содержатся в сперме. Каждое тельце было прозрачным, но вместе их круглые головки и ниточки-конечности образовывали бледную и плотную пену.
— Ты что, брызнул туда и подогревал в тазике? — спросил он. Лайонелл обиделся и дал ему тычка под ребра. Роберт засмеялся и примиряюще поднял руки. — Нет, если честно, то это — чудо! Как ты сумел проделать такое?
— Тут все дело в балансировке, — пояснил польщенный Лайонелл. — Конечно, нужно поддерживать правильную температуру, но если хочешь, чтобы они росли, необходимо подливать правильную смесь питательных веществ. Если смесь будет слишком разбавленной, они начнут голодать. А если слишком густой, станут чересчур шустрыми и начнут драться.
— Врешь!
— Нет, честно. Книжки почитай, если не веришь. Именно драки между сперматозоидами — причина рождения уродов. Если до яйца добирается искалеченный зародыш, то ребенок рождается калекой.
— А я думал, уроды рождаются, если мать была чем-то напугана во время беременности.
Роберт с превеликим трудом различал мельчайшие шевеления отдельных зародышей. Он только сейчас разглядел, что в результате их коллективного движения пена очень медленно перемешивается.
— Это причина лишь некоторых видов уродств. Например, когда ребенок рождается весь волосатый или покрытый пятнами. А вот если у младенца нет руки или ноги, или они покалечены, то это как раз и означает, что зародыши дрались. Вот почему питательный бульон нельзя делать слишком густым, особенно если им некуда деваться из сосуда — они становятся слишком буйными.
— И долго ты еще сможешь поддерживать их рост?
— Наверное, уже не очень долго. Трудно держать их живыми, если они не добрались до яйца. Я читал, что во Франции одного зародыша ухитрились вырастить до размера кулака, но у них, понятно, было другое оборудование. А я только хотел проверить, получится ли у меня хоть что-нибудь.
Роберт смотрел на пену и вспоминал доктрину преформации [19], которую мастер Тревельян заставил их выучить наизусть: все живые существа были созданы давным-давно и одновременно, а те, что рождаются сейчас, есть лишь увеличение доселе невидимого. Хотя все рожденные кажутся новыми существами, их гомункулусам на самом деле множество лет, ибо на протяжении всей человеческой истории они переходили от одного поколения предков к другому, дожидаясь своей очереди родиться.
Фактически, ждали не только они — Роберт и сам, наверное, ждал до своего рождения. Если бы подобный эксперимент провел его отец, то крошечные фигурки, увиденные Робертом в реторте, оказались бы его нерожденными братьями и сестрами. Он знал, что зародыши неразумны, пока не доберутся до яйца, но задумался: о чем бы они грезили, если бы обладали разумом? Он представил ощущение собственного тела, все кости и органы у которого мягкие и прозрачные, как желатин, и как оно хватается за мириады своих двойников. Каково было бы ему смотреть сквозь прозрачные ресницы и понимать, что та далекая гора — это человек, да еще сознавать, что он — твой брат? Да еще знать при этом, что и он сможет стать таким же громадным, как этот колосс, если только доберется до яйца?.. Так и что ж в том удивительного, что они дерутся!
Изучение принципов номинации Роберт Стрэттон продолжил в Кембридже, в Тринити-колледже. Там он изучал каббалистические тексты, написанные столетия назад, когда номинаторов еще называли баалей шем, а автоматы — големами. Тексты, заложившие фундамент науки об именах: «Сефер йезира», «Содей разайя» Елеазара Уормского и «Хайей ха-олам ха-ба» Абулафия. Затем он штудировал алхимические трактаты, придавшие методам манипуляций с алфавитом более широкий философский и математический контекст: «Ars magna» Луллия, «De occulta Philosophia» Агриппы, «Monas Hieroglyphica» Джона Ди.
Он узнал, что каждое имя есть комбинация нескольких эпитетов, причем каждый из них обозначает специфическую особенность или способность. Эпитеты создаются путем сочетания всех слов, описывающих желаемую особенность — однокоренных и этимонов [20] — из живых и уже мертвых языков. Выборочно замещая и перемещая буквы, можно выделить из этих слов их общую сущность, которая и будет определять эту особенность. В некоторых случаях эпитеты можно использовать как базы для триангуляции [21], позволяющей создавать производные эпитеты для особенностей, не описанных в любом из языков. Весь процесс опирается на интуицию не меньше, чем на формулы; а умение подбирать наилучшие перемещения букв есть талант, которому научить невозможно.
Он изучал современные методики номинальной интеграции и факторизации. Первая — средство, с помощью которого набор эпитетов преобразуется во внешне случайную цепочку букв, составляющую имя, а вторая — средство разложения имени на составляющие его определения. Не каждый метод интеграции имел соответствующую технику факторизации: мощное имя могло после рефакторизации превратиться в набор эпитетов, отличающихся от тех, из которых оно было создано, но такие эпитеты как раз по этой причине часто оказывались полезными. Некоторые имена сопротивлялись рефакторизации, и номинаторы упорно стремились разрабатывать новые методики проникновения в их секреты.
Ныне система номинации переживала нечто вроде революционного взрыва. Давно были известны два класса имен: для оживления тел и для создания амулетов. Амулеты здоровья носили для защиты от ран и болезней, другие, к примеру, делали здания более устойчивыми к пожарам или оберегали корабли во время странствий. Однако в последнее время различия между этими категориями имен стали менее четкими, что привело к поразительным результатам.
Зарождающаяся наука термодинамика, установившая факт взаимопревращаемости теплоты и работы, недавно объяснила, каким образом автоматы черпают свою движущую силу — они поглощают теплоту из окружающей среды. Воспользовавшись этим усовершенствованным пониманием природы теплоты, некий номинмейстер из Берлина разработал новый класс амулетов, позволяющий телу поглощать тепло в одном месте, а выделять его в другом. Холодильные устройства, использующие подобные амулеты, оказались проще и эффективнее тех, где применялось испарение летучих жидкостей, и получили широкое коммерческое применение. Сходным образом амулеты обеспечили и усовершенствование автоматов: номинатор из Эдинбурга создал амулеты, охраняющие предметы от их обычной привычки пропадать в самый нужный момент, и это позволило ему запатентовать новый класс домашних автоматов, умеющих возвращать предметы на место.
После окончания колледжа Стрэттон поселился в Лондоне и стал работать номинатором на мануфактуре Кода, одном из ведущих производителей автоматов в Англии.
Сопровождаемый своим гипсовым автоматом последней модели, Стрэттон вошел в здание фабрики — огромное кирпичное строение с застекленными окнами на потолке. Половина здания была отведена под обработку металла, а вторая — керамики. В каждой из секций извилистые дорожки соединяли различные помещения, которые предназначались для очередной стадии превращения сырья в готовый автомат. Стрэттон со своим автоматом вошли в керамический цех.
Они двигались вдоль рядов низких чанов, где смешивалась глина. В разных чанах хранились различные сорта глины — от обычной красной до тончайшего белого каолина. Чаны напоминали огромные кружки, налитые до краев жидким шоколадом или густыми сливками; лишь сильный минеральный запах нарушал иллюзию. Перемешивающие глину лопасти соединялись системой шестерен с ведущим валом, который помещался под самым потолком и тянулся вдоль всего помещения. Цех замыкал автоматический двигатель — чугунный великан, без устали вращающий рукоятку ведущего вала. Проходя мимо него, Стрэттон отметил легкую прохладу — двигатель поглощал из воздуха теплоту.
В соседнем помещении готовили формы для отливок. Снежно-белые оболочки — зеркальные контуры всевозможных автоматов — стопками лежали вдоль стен. В центре комнаты в одиночку и парами трудились подмастерья-скульпторы в передниках, обрабатывая коконы, в которых отливали автоматы.
Ближайший к нему скульптор собирал литейную форму для паттера — четвероногого автомата с широкой головой, применяемого в шахтах для толкания вагонеток с рудой. Юноша оторвался от работы.
— Вы кого-нибудь ищете, сэр? — спросил он.
— Я договорился здесь о встрече с мастером Уиллоуби, — ответил Стрэттон.
— Извините, не догадался. Он наверняка скоро придет.
Подмастерье вернулся к работе. Гарольд Уиллоуби был мастером-скульптором третьего класса, и Стрэттон брал у него консультации по разработке многоразовых форм для отливки своих автоматов.
Стрэттон неторопливо прохаживался по мастерской. Его автомат стоял неподвижно, готовый выполнить команду хозяина.
Уиллоуби вошел через дверь, ведущую в соседний, литейный цех; его лицо раскраснелось от жары.
— Извините за опоздание, мистер Стрэттон. Мы уже несколько недель работаем над большой бронзовой фигурой, и сегодня как раз день отливки. А в такое время нельзя оставлять ребят без присмотра.
— Прекрасно понимаю, — согласился Стрэттон.
Не теряя времени, Уиллоуби подошел к новому автомату.
— Так вы над этим работали с Муром все эти месяцы? Стрэттон кивнул:
— Парень хорошо потрудился, — ответил он, упомянув скульптора, помогавшего ему в работе над этим проектом. Мур изготовил множество тел — варианты одной базовой темы, — накладывая модельную глину на арматуру и делая на их основе гипсовые отливки, на которых Стрэттон испытывал имена.
Уиллоуби осмотрел тело автомата.
— Хорошая проработка деталей. Выглядит неплохо… погодите-ка… — Он указал на руки автомата. В отличие от традиционной руки-лопатки, на которой пальцы лишь обозначались бороздками, этот имел полностью сформированные пальцы. — Только не говорите, что он способен шевелить пальцами!
— Совершенно верно.
— Докажите, — предложил Уиллоуби, не скрывая скептицизма.
— Сожми, — приказал Стрэттон автомату. Тот вытянул перед собой руки, поочередно сжал и распрямил каждую пару пальцев и вновь опустил руки по бокам.
— Поздравляю, мистер Стрэттон, — сказал скульптор и присел, внимательно разглядывая пальцы автомата. — Чтобы выполнять команды имени, пальцам необходимо сгибаться в каждом суставе?
— Правильно. Сможете разработать литейную форму для такой руки?
Уиллоуби несколько раз прищелкнул языком:
— Хитрая задачка… Возможно, придется использовать одноразовую форму для каждой отливки. Но даже если форма будет разборная, то для керамики она получится очень дорогой.
— Думаю, затраты окупятся. Позвольте продемонстрировать. — Стрэттон обратился к автомату: — Отлей тело. Используй вон ту форму.
Автомат мелкими шажками подошел к ближайшей стене и взял детали указанной Стрэттоном формы для отливки маленького фарфорового посыльного. Несколько подмастерьев бросили работу и принялись наблюдать, как автомат переносит детали к рабочему столу. Там он собрал различные секции воедино и крепко связал их бечевкой. Скульпторы с откровенным изумлением смотрели на то, как работают пальцы автомата, завязывая концы бечевки узлами. Затем тот поставил собранную форму вертикально и направился к емкости с глиняным раствором для отливок.
— Достаточно, — сказал Уиллоуби. Автомат прекратил работу и принял позу ожидания. Осмотрев форму, Уиллоуби спросил: — Вы сами его тренировали?
— Да. Я надеялся, что Мур научит его делать отливки из металла.
— А у вас есть имена, обучающие другим работам?
— Пока нет. Однако полагаю, что существует целый класс сходных имен — по одному для каждого вида работы, требующей десяти пальцев.
— В самом деле? — Уиллоуби заметил, что на них смотрят другие скульпторы, и гаркнул: — Если вам нечем заняться, то я вас завалю работой! — Подмастерья проворно разошлись по рабочим местам, а Уиллоуби повернулся к Стрэттону: — Давайте пройдем в ваш кабинет и поговорим.
— Хорошо.
Стрэттон велел автомату следовать за ним.
Сначала они вошли в мастерскую Стрэттона, расположенную позади кабинета Уиллоуби. Закрыв за собой дверь, Роберт спросил:
— У вас есть возражения против моих автоматов?
Уиллоуби взглянул на пару глиняных рук, закрепленных на рабочем столе. На стене за столом висело несколько чертежей, изображающих руки в различных положениях.
— Вы проделали достойную восхищения работу. Однако я озабочен тем, что вы обучили автомат выполнять работу скульптора.
— Если вас тревожит мысль, будто я пытаюсь заменить скульпторов, то ваша тревога безосновательна. У меня иная цель.
— Рад слышать. Тогда почему же вы выбрали скульптуру?
— Просто это первый шаг на довольно извилистом пути. Стоимость производства автоматических двигателей должна снизиться настолько, чтобы они стали по карману большинству семей.
— Помилуйте, да на что семье двигатель? — изумился Уиллоуби.
— Например, чтобы приводить в действие ткацкий станок.
— Куда это вы клоните?
— А вы видели детей, работающих на текстильной фабрике? Они трудятся до изнеможения, их легкие полны хлопковой пыли, они настолько истощены и ослаблены, что многие умирают, так и не повзрослев. Дешевизна ткани оплачивается здоровьем рабочих… Ткачам жилось намного лучше, когда они работали в деревнях на ручных станках.
— Но ведь именно механические станки выгнали ткачей из деревень! Как же они вернут их обратно?
Стрэттон еще ни с кем не говорил об этом и с радостью воспользовался возможностью объяснить свою идею:
— Стоимость автоматических двигателей всегда была высокой, и поэтому сейчас у нас есть фабрики, где десятки станков приводятся в действие огромным, подогреваемым углем Голиафом. Зато автоматы вроде моего смогут отливать двигатели очень дешево. Если небольшой автоматический двигатель, способный приводить в действие один-два станка, станет по карману ткачу и его семье, то они смогут работать дома, как это было прежде. Люди перестанут губить здоровье в ужасных условиях фабрики.
— Вы забыли о стоимости самого ткацкого станка, — мягко, словно высмеивая, возразил Уиллоуби. — Механические станки гораздо дороже старинных, ручных.
— Мои автоматы смогут помочь в производстве литых деталей, что снизит стоимость механических станков и других машин. Да, это не панацея, однако я убежден, что дешевые двигатели дают индивидуальным ремесленникам шанс на лучшую жизнь.
— Ваше стремление к народному счастью делает вам честь… Однако позвольте напомнить, что есть и более простые лекарства против упомянутых вами социальных болезней — сокращение рабочего дня, улучшение условий труда. И совершенно не обязательно реформировать всю нашу систему производства.
— По-моему, то, что я предлагаю, точнее назвать реставрацией, чем реформацией.
Теперь Уиллоуби заговорил раздраженно:
— Все эти разговоры о возвращении к семейной экономике хороши и прекрасны, но что станет с моими скульпторами? Несмотря на все благие намерения, ваши автоматы оставят их без работы. А ведь за плечами у каждого из них годы учебы и практики. Как они прокормят свои семьи?
Его тон застал Стрэттона врасплох.
— Вы переоцениваете мое мастерство номинатора, — заявил он, пытаясь сгладить напряженность. — Способности к обучению у этих автоматов чрезвычайно ограничены. Они умеют лишь манипулировать литейными формами, но никогда не смогут их изготовлять. Истинную работу скульптора смогут выполнять только скульпторы. Как раз перед нашей встречей вы давали подмастерьям указания по изготовлению большой бронзовой отливки, автоматы же никогда не смогут работать вместе настолько согласованно. Их участь — чисто рутинная работа.
— А каких скульпторов мы в конце концов получим, если все годы ученичества они будут лишь наблюдать, как за них работают автоматы? Я не позволю свести столь почтенную профессию к управлению марионетками!
— Этого не будет, — возразил Стрэттон, теперь и сам начиная раздражаться. — Подумайте над тем, что вы только что сказали: статус вашей профессии, который вы желаете сохранить, это и есть именно то, от чего ткачей вынудили отказаться. Полагаю, такие автоматы помогут восстановить достоинства и других профессий, причем почти не затронув вашу.
Однако Уиллоуби, казалось, не услышал его слов:
— Автоматы начнут изготовлять автоматы! Такой намек не просто оскорбителен, это воистину катастрофа!.. Помните сказку, где ручки от метел стали носить ведра с водой и взбесились?
— Абсурдное сравнение! Автоматы настолько далеки от возможности воспроизводить себя без участия человека, что мне даже непонятно, с какого места следует выслушивать возражения. Скорее дрессированный медведь начнет выступать в лондонском балете!
— Если вы попробуете создать автомат, который сумеет танцевать в балете, я вам охотно помогу. Однако вам не следует продолжать работу над автоматами, с пальцами.
— Извините, сэр, но я не обязан подчиняться вашим решениям.
— Тогда вы очень скоро узнаете, как тяжело работать без сотрудничества со скульпторами. Отныне я запрещаю подмастерьям помогать вам в этом проекте.
— Ваше решение совершенно незаконно, — пробормотал ошеломленный Стрэттон.
— Зато логично.
— В таком случае я стану работать со скульпторами на другой мануфактуре!
Уиллоуби нахмурился:
— Я вхожу в состав руководства Братства скульпторов. Думаю, я сумею убедить их.
Стрэттон почувствовал, как от возмущения у него запылали щеки:
— Хватит меня запугивать! Поступайте как угодно, но не в ваших силах помешать мне довести дело до конца.
— Полагаю, наша дискуссия завершена. — Уиллоуби подошел к двери. — Всего хорошего, мистер Стрэттон.
— И вам всего хорошего, — бросил через плечо Стрэттон.
На следующий день Стрэттон совершал обычную полуденную прогулку по району Лэмбет, где располагались мануфактуры Кода. Пройдя несколько кварталов, он задержался на местном рынке. Иногда среди корзин с извивающимися угрями и разложенными на одеялах дешевыми часами попадались автоматические куклы, а Стрэттон с детства сохранил к ним привязанность и с любопытством изучал новейшие модели. Сегодня он заметил новую пару кукол-боксеров, разрисованных под путешественника и дикаря. Пока он их разглядывал, уличные торговцы неподалеку от Роберта вступили в схватку за внимание шмыгающего носом прохожего.
— Как вижу, амулет здоровья вас подвел, сэр, — заметил мужчина, столик перед которым был заставлен маленькими квадратными жестяночками. — И вылечить вас сможет только целительная сила магнетизма, сконцентрированная в поляризующих таблетках доктора Седжвика!
— Чушь! — возразила стоящая рядом старуха. — Вам нужна настойка мандрака, испытанная и надежная! — Она протянула пузырек с прозрачной жидкостью. — Мандрак и остыть не успел, когда готовили этот экстракт! Ничего сильнее вам не найти.
Не увидев больше новых кукол, Стрэттон ушел с рынка и зашагал дальше, вернувшись мыслями к тому, что сказал накануне Уиллоуби. Лишившись сотрудничества Братства скульпторов, он будет вынужден нанимать независимых мастеров. Ему еще не доводилось работать с индивидуалами и придется навести кое-какие справки: обычно такие скульпторы отливали лишь тела, которые будут использованы вместе с именами, ставшими общественной собственностью после окончания срока действия патента, однако для некоторых индивидуалов независимость от профсоюзов служила лишь маскировкой для патентного пиратства, поэтому любая связь с ними может навсегда запятнать репутацию молодого номинатора.
— Мистер Стрэттон!..
Роберт обернулся. Перед ним стоял невысокий, жилистый, скромно одетый мужчина.
— Да?.. Мы знакомы?
— Нет, сэр. Меня зовут Дэвис. Я служу у лорда Филдхарста. — Он протянул Стрэттону карточку с гербом Филдхарстов.
Эдвард Мэйтлент, третий граф Филдхарст, известный зоолог и сравнительный анатом, был президентом Королевского научного общества. Стрэттону доводилось слышать его выступления на сессиях Общества, но их никогда не представляли друг другу.
— Чем могу служить?
— Лорд Филдхарст хотел бы поговорить с вами в любое удобное для вас время. Это относительно вашей недавней работы.
Стрэттон удивился — откуда графу известно о его работе?
— А почему вы не зашли ко мне в офис?
— В подобных делах лорд Филдхарст не желает огласки. — Стрэттон приподнял брови, но Дэвис ничего пояснять не стал. — Вы свободны сегодня вечером?
Приглашение было необычным, но тем не менее почетным.
— Попробую освободиться. Сообщите лорду Филдхарсту, что я буду счастлив с ним встретиться.
— В восемь вечера возле вашего дома будет ждать карета. — Дэвис коснулся шляпы и ушел.
В обещанный час Дэвис приехал за ним в карете. То был роскошный самобеглый экипаж, отделанный изнутри лакированным красным деревом, полированной бронзой и бархатом. Ее движитель также оказался дорогим — отлитый из бронзы конь, не требующий кучера при езде по знакомым маршрутам.
В дороге Дэвис вежливо отказался отвечать на любые вопросы. Он явно не был ни слугой, ни секретарем, и Стрэттон никак не мог понять, что же он делает у графа. Экипаж выехал за пределы Лондона и покатил по сельским дорогам, пока не прибыл в Дэррингтон-холл, одну из фамильных резиденций Филдхарстов.
Дэвис провел Стрэттона через прихожую и пригласил пройти в элегантный кабинет, после чего закрыл за ним дверь.
За столом в кабинете сидел широкоплечий мужчина в шелковом сюртуке и галстуке, его широкие щеки, изрезанные глубокими морщинами, были окаймлены густыми седыми бакенбардами.
— Лорд Филдхарст, ваше приглашение — это честь для меня, — сказал Стрэттон.
— Рад встретиться с вами, мистер Стрэттон. Я наслышан о некой замечательной работе, которую вы недавно завершили.
— Вы весьма любезны. Я и не подозревал, что моя работа обрела известность.
— Я стараюсь быть в курсе подобных новостей. Скажите, пожалуйста, что побудило вас заняться подобными автоматами?
Стрэттон объяснил свои замыслы производства дешевых двигателей. Филдхарст слушал с интересом, периодически вставляя уместные замечания.
— Цель, достойная восхищения, — сказал он, одобрительно кивнув. — Рад узнать, что вами движут столь филантропические мотивы, поскольку намерен попросить вас о помощи в проекте, которым я занимаюсь.
— Буду польщен помочь всем, что в моих силах.
— Благодарю. — Филдхарст стал серьезен. — Дело это чрезвычайно важное. И прежде чем продолжить, хочу заручиться вашей гарантией, что все услышанное вы сохраните в полной тайне.
Стрэттон посмотрел графу в глаза:
— Даю слово джентльмена, сэр: все сообщенное вами останется между нами.
— Благодарю, мистер Стрэттон. Прошу вас пройти сюда. — Филдхарст открыл боковую дверь кабинета, и они прошли по короткому коридору. В конце коридора обнаружилась лаборатория — длинный и безупречно чистый стол с несколькими рабочими местами. Каждое состояло из микроскопа и сочлененного с ним бронзового каркаса, снабженного взаимно перпендикулярными колесиками с насечками для тонкой настройки. Над самым дальним микроскопом склонился пожилой мужчина, оторвавшийся от работы, чтобы взглянуть на вошедших.
— Мистер Стрэттон, надеюсь, вы знакомы с доктором Эшборном?
От неожиданности Стрэттон на мгновение утратил дар речи. Николас Эшборн читал лекции в Тринити-колледже, когда Роберт там учился, однако прошло уже несколько лет как Эшборн забросил преподавание. Поговаривали, что он занялся странноватыми исследованиями. Стрэттону он запомнился как один из самых вдохновенных преподавателей. Годы несколько иссушили его лицо, сделав высокий лоб еще выше, но глаза остались столь же блестящими и живыми. Он подошел к ним, опираясь на резную трость из слоновой кости.
— Стрэттон, рад видеть вас снова.
— И я, сэр. Воистину, не ожидал увидеть здесь профессора Эшборна…
— Вас ждет вечер, полный сюрпризов, молодой человек. Приготовьтесь. — Он повернулся к Филдхарсту: — Желаете начать?
Они прошли следом за Филдхарстом в дальний конец лаборатории, где тот открыл другую дверь и повел ученых вниз по лестнице.
— В это дело посвящены лишь избранные люди — члены Королевского общества или парламента, — сообщил доктор. — Пять лет назад со мной конфиденциально связались коллеги из парижской Академии наук. Они хотели, чтобы британские ученые подтвердили открытия, сделанные в результате неких экспериментов.
— В самом деле? Французы обратились за помощью?
— Можете представить, как им этого не хотелось. Тем не менее они поняли, что важность открытия перевешивает национальное соперничество, и я, едва разобравшись в ситуации, сразу согласился.
Все трое спустились в подвал. Газовые рожки на стенах освещали помещение внушительных размеров, где каменные колонны смыкались у потолка, образуя крестовые своды. Роберт увидел в длинном подвале ряды крепких деревянных столов, на каждом стоял цинковый бак размером с ванну. Баки имели четыре плоских стеклянных окошка, сквозь которые виднелась прозрачная бледно-желтая жидкость.
Стрэттон заглянул в ближайший бак. В центре его плавала некая масса с размытыми очертаниями, словно часть жидкости сгустилась в желе. Из-за крапчатых теней на дне массу было трудно разглядеть, поэтому Стрэттон перешел к другой стенке, присел и стал рассматривать содержимое сквозь окошко на фоне света газового рожка. И только тогда он разглядел, что непонятный сгусток — это призрачная человеческая фигура, прозрачная, как желе, и скорченная в позе эмбриона.
— Невероятно, — прошептал Стрэттон.
— Мы называем их мегазародышами, — пояснил Филдхарст.
— Он вырос из сперматозоида? Тогда на это наверняка потребовались десятилетия!
— Вовсе нет! Несколько лет назад два парижских натуралиста, Дебюсси и Жилль, разработали метод ускоренного выращивания зародышей спермы. А обильная добавка питательных веществ позволяет этим зародышам достигать подобных размеров всего за две недели.
Поворачивая голову под разными углами, Роберт сумел уловить легкую разницу в преломлении света, проходящего сквозь прозрачную массу и указывающего на границы внутренних органов мегазародыша.
— Это существо… оно живое?
— Да, но лишено рассудка — как и сперматозоид. Никакой искусственный процесс не в силах заменить беременность — именно витализм внутри яйца оживляет зародыш, а влияние матери превращает его в личность. Все, чего мы достигли, — лишь увеличение размера. — Филдхарст указал на мегазародыш. — Влияние матери также обеспечивает зародыш пигментацией и всеми характерными физическими данными. Наши мегазародыши лишены всяких различий, кроме пола. Каждый мужской зародыш имеет такую же внешность, как и этот, и все женские также одинаковы. Мегазародышей внешне невозможно различить, хотя отцы у них разные, и лишь скрупулезный архивный учет позволяет нам идентифицировать каждого.
Стрэттон снова встал:
— Если вы не ставили цель создать искусственное лоно, то в чем тогда смысл эксперимента?
— Мы хотели проверить идею постоянства видов. — Поняв, что Стрэттон не зоолог, граф пояснил подробнее: — Если бы оптики умели делать микроскопы с неограниченной увеличительной силой, то биологи смогли бы изучить будущие поколения, покоящиеся в сперматозоидах любых видов, и проверить, остается ли их внешность неизменной или же меняется, порождая новые виды. В последнем случае они смогли бы также определить, происходит ли такой переход постепенно или резко.
Однако хроматическая аберрация ставит предел увеличительной силы любого оптического инструмента. И тут мсье Дебюсси и Жилля озарила идея искусственно увеличить размеры самих зародышей. Ведь как только зародыш достигнет размеров взрослого существа, у него можно извлечь сперматозоиды и тем же способом увеличить зародыши уже следующего поколения. — Филдхарст подошел к следующему столу в ряду и показал на стоящий на нем бак. — Повторение процесса позволяет нам изучать еще не родившиеся поколения любого из видов.
Стрэттон обвел взглядом подвал. Теперь ряды столов обрели для него новое значение.
— Значит, они сжали интервалы между «рождениями», чтобы бросить взгляд на наше генеалогическое будущее?
— Совершенно верно.
— Храбрецы! И каким же оказался результат?
— Они изучили многие виды животных, но никогда не наблюдали каких-либо изменений. Однако, работая с людскими зародышами, они получили странный результат. Всего лишь через пять поколений у мужских зародышей исчезла сперма, у женских — яйцеклетки. И линия потомств обрывается стерильным поколением.
— Полагаю, такой результат не стал для них полной неожиданностью, — заметил Стрэттон, поглядывая на желеобразный комок в баке. — С каждым поколением некая функция организма должна истощаться. И вполне логично, что с какого-то момента потомство оказывается настолько слабым, что процесс обрывается.
— Именно это сначала предположили французы, — согласился Филдхарст, — поэтому они и принялись совершенствовать свой метод. Однако они так и не сумели обнаружить разницу между зародышами очередных поколений — в смысле размеров или жизнестойкости. Не происходило также и постепенного уменьшения количества сперматозоидов или яйцеклеток — предпоследнее поколение было столь же фертильным [22], как и первое. Переход к стерильности оказался резким и внезапным.
Они обнаружили и другую аномалию: хотя некоторые сперматозоиды давали только четыре и меньше поколений, вариации наблюдались лишь между образцами, но никогда в пределах одного образца. Они оценивали образцы и в тех вариантах, когда донорами были отец и сын; в таких случаях отцовские сперматозоиды неизменно давали ровно на одно поколение больше, чем сперматозоиды сына. Насколько я понял, некоторые из доноров были людьми почтенного возраста. И хотя их сперма содержала очень немного сперматозоидов, тем не менее и они давали на одно поколение больше, чем их сыновья, находящиеся в расцвете сил. Оплодотворяющая способность спермы не имела никакой корреляции со здоровьем или бодростью донора, зато наблюдалось четкое соответствие с поколением, к которому донор принадлежит.
Филдхарст помолчал и мрачно взглянул на Стрэттона:
— Именно после этого французская Академия и обратилась к нам с просьбой, не согласится ли Королевское общество продублировать их эксперименты. И мы вместе получили одни и те же результаты, используя образцы, взятые у людей, различных настолько, как лапландцы и готтентоты. Теперь мы едины в истолковании результатов: человечество как вид имеет потенциал к существованию лишь на протяжении фиксированного числа поколений, и от последнего нас отделяет всего пять.
Стрэттон повернулся к Эшборну, в душе ожидая от него признания, что все это лишь утонченный розыгрыш, однако вид у пожилого номинатора был мрачный. Роберт снова посмотрел на мегазародыш и нахмурился, осознавая услышанное.
— Но если вы интерпретировали результаты правильно, то такое ограничение должно распространяться и на другие виды. Однако, насколько мне известно, исчезновение видов еще никогда не наблюдалось.
— Верно, — кивнул Филдхарст. — Зато в прошлом это происходило. Есть доказательства, полученные после изучения ископаемых останков. Из них следует, что вид остается определенное время неизменным, а затем внезапно сменяется новыми формами. Катастрофисты утверждают, что причина тому — некие катаклизмы. Однако на основе наших открытий теперь можно прийти к выводу, что смена формы, равнозначная исчезновению вида, происходит тогда, когда вид достигает конца отведенной ему продолжительности жизни. Можно сказать, что это смерть, и скорее естественная, чем случайная. — Он указал на дверь, через которую они вошли. — Вернемся наверх?
Следуя за двумя учеными, Стрэттон спросил:
— А как насчет происхождения новых видов? Если они не порождаются уже существующими видами, то неужели возникают спонтанно?
— В этом мы пока не уверены. Обычно спонтанно зарождаются лишь простейшие существа — личинки мух и прочие беспозвоночные; как правило, под воздействием тепла. События, на которые указывают катастрофисты — наводнения, извержения вулканов, удары комет, — приводят к выделению большого количества энергии. Возможно, эта энергия воздействует на материю настолько глубоко, что вызывает спонтанную генерацию целых рас организмов, доселе пребывавших внутри считанных прародителей. Если это так, то катаклизмы приводят не к массовой гибели видов, а наоборот, порождают на своей волне новые.
Вернувшись в лабораторию, двое старших ученых уселись в кресла. Слишком возбужденный, чтобы последовать их примеру, Стрэттон остался стоять.
— Если какие-либо виды животных были порождены тем же катаклизмом, что и человеческий вид, то и они теперь должны приближаться к концу своего жизненного пути. Удалось ли вам обнаружить другие виды с недалеким последним поколением?
Филдхарст покачал головой:
— Пока нет. Мы полагаем, что другие виды имеют различные сроки вымирания. Человек, вероятно, представляет собой наиболее сложный организм, поэтому — опять-таки, вероятно, — внутри сперматозоида может уместиться меньшее число поколений таких сложных организмов.
— На том же основании нельзя исключить, — парировал Стрэттон, — что сложность человеческого организма делает его непригодным для искусственно ускоренного роста. Поэтому вероятно и то, что вы обнаружили пределы самого процесса, с которым экспериментировали, а не вида.
— Тонкое наблюдение, мистер Стрэттон. Мы продолжаем эксперименты с наиболее близкими к человеку видами, такими, как шимпанзе и орангутаны. Однако для однозначного ответа на ваш вопрос могут потребоваться годы, а если наши нынешние выводы правильны, мы не можем тратить время зря, дожидаясь подтверждения. Нам следует выработать план действий немедленно.
— Но пять поколений — это более столетия… — Роберт смолк, когда до него дошел очевидный факт: не все люди становятся родителями в одном и том же возрасте.
— Теперь вы понимаете, — сказал Филдхарст, глянув на него, — почему не все образцы спермы, полученные от доноров одного возраста, дают одинаковое количество поколений: некоторые генеалогические линии приближаются к своему концу быстрее прочих. Для семей, где мужчины постоянно становятся отцами в зрелом возрасте, пять поколений могут означать более двух столетий фертильности, однако столь же несомненно — есть и семьи, которые уже достигли своего конца.
Стрэттон оценил последствия:
— С течением времени утрата фертильности будет становиться для общества все более очевидной. И паника может разразиться еще задолго до реального конца.
— Совершенно верно. И бунты могут погубить наш вид столь же эффективно. Вот почему время для нас — столь важный фактор.
— Что вы предлагаете?
— Дальнейшие пояснения я предоставлю доктору Эшборну, — сообщил граф.
Эшборн встал и чисто рефлекторно принял позу профессора, читающего лекцию:
— Помните ли вы, почему провалились все попытки создать деревянные автоматы?
Вопрос застал Стрэттона врасплох.
— По общему мнению, природная структура древесины подразумевает форму, вступающую в конфликт с тем, что мы пытаемся из нее вырезать. Сейчас некоторые ученые пытаются использовать в качестве материала для отливок резину, но об успехах пока не сообщалось.
— Именно так. Но если бы единственным препятствием была естественная форма дерева, то разве нельзя было бы оживить с помощью имени труп животного? Ведь в этом случае форма тела была бы идеальной.
— Весьма зловещее намерение, сэр. Полагаю, подобный эксперимент вряд ли оказался бы успешным… А такие попытки были?
— Были — и столь же безуспешные. Таким образом, два совершенно разных направления исследований оказались бесплодными. Означает ли это, что нет способа оживить с помощью имен органическую материю? Для ответа на этот вопрос я и покинул колледж.
— И что вы открыли? Эшборн отмахнулся:
— Давайте сначала поговорим о термодинамике. Вы в курсе ее недавних достижений? Тогда вам известно, что рассеивание теплоты отражает увеличение беспорядка — хаоса — на термическом уровне. И наоборот: когда автомат, совершая работу, конденсирует теплоту из окружающей среды, он увеличивает порядок. Это подтверждает мое давнее мнение о том, что лексический порядок порождает термодинамический порядок. Лексический порядок амулета укрепляет порядок — или упорядоченность, — которым тело уже обладает, и тем самым обеспечивает защиту от повреждений. Лексический порядок оживляющего имени увеличивает упорядоченность тела, тем самым обеспечивая автоматы движущей силой.
Следующий вопрос таков: как рост упорядоченности отразится на органической материи? Поскольку имена не оживляют мертвые ткани, то очевидно, что органическая материя не реагирует на тепловом уровне — но, возможно, ей можно отдавать приказы на другом уровне? Сами подумайте: быка можно уменьшить до размеров бочки с желатинированным бульоном. Этот бульон содержит те же вещества, из которых состояло животное, но какой из двух вариантов означает более высокий уровень упорядоченности?
— Очевидно, бык, — ответил изумленный Стрэттон.
— Конечно. Организм благодаря своей физической структуре воплощает в себе упорядоченность, и чем организм сложнее, тем выше степень этой упорядоченности. Согласно моей гипотезе, доказательство возрастания упорядоченности органической материи кроется в ее форме. Однако практически вся живая материя уже имеет идеальную форму. Отсюда другой вопрос: что обладает жизнью, но не формой?
Пожилой номинатор на стал дожидаться ответа:
— Неоплодотворенная яйцеклетка! Яйцо содержит первооснову, оживляющую существо, которое впоследствии появится на свет, но не имеет формы. Как правило, яйцо принимает форму зародыша, прежде сжатого внутри оплодотворившего его сперматозоида. Следующий шаг очевиден.
Тут Эшборн сделал паузу, выжидательно глядя на Стрэттона. Тот замешкался с ответом, и ученый разочарованно продолжил:
— Следующий шаг — искусственно вызвать превращение яйца в эмбрион, наложив на него имя.
— Но если яйцо не оплодотворено, — возразил Стрэттон, — оно не имеет заданной структуры для последующего роста.
— Совершенно верно.
— По-вашему, структура может возникнуть из гомогенной среды? Это невозможно.
— Тем не менее подтверждение этой гипотезы стало моей целью. И первые эксперименты я провел, налагая имя на неоплодотворенную лягушачью икру.
— Но как вы вкладывали имя в икринку?
— Имя не вкладывалось, а отпечатывалось с помощью специально изготовленной иглы. — Эшборн открыл ящичек, стоящий на столе между двумя микроскопами. Внутри него Роберт увидел деревянные ячейки, наполненные маленькими инструментами, разложенными попарно. Каждый инструмент имел на кончике длинную стеклянную иглу — у некоторых пар иглы были толщиной почти с вязальную спицу, у других — не толще иглы для шприца. Ученый достал одну из самых толстых игл и протянул Стрэттону. Роберт увидел, что стекло не полностью прозрачно и содержит внутри какие-то пятнистые вкрапления.
— Хотя, на первый взгляд, это напоминает некий медицинский инструмент, — пояснил Эшборн, — на самом деле это хранилище имени — такое же, как и более удобный кусочек пергамента. Увы, для его создания требуется гораздо больше усилий, чем нанесение букв на пергамент. Для изготовления такой иглы сначала нужно уложить тонкие ниточки из черного стекла внутри пучка из прозрачных стеклянных нитей таким образом, чтобы имя четко читалось, если посмотреть на пучок с торца. Затем нити сплавляют в стержень, а тот, в свою очередь, вытягивают, делая очень тонким. Опытный стеклодув способен сохранить каждую букву имени, изготовляя из стержня даже очень тонкую нить. И в результате мы получаем стеклянную иглу, содержащую на торце нужное имя.
— А как вы создаете эти имена?
— Об этом чуть позже. Для нашего разговора достаточно лишь упомянуть, что я применяю сексуальный эпитет. Вы с ним знакомы?
— Я о нем знаю. — Эшборн, вероятно, говорил об одном из немногих диморфных эпитетов, имеющих мужской и женский варианты.
— Разумеется, мне требуются и две версии имени, чтобы индуцировать рождение как самцов, так и самок. — И он указал на парные наборы игл в ящичке.
Стрэттон увидел: иглу можно закрепить в бронзовом зажиме таким образом, что ее кончик окажется вблизи предметного стекла микроскопа, а зубчатыми колесиками игла точно наводится для контакта с яйцеклеткой.
— Вы сказали, что имя не вкладывается, а отпечатывается. Означает ли это, что достаточно лишь прикосновения иглой к икринке?
— Совершенно верно. Имя запускает в яйце необратимый процесс. А длительность контакта с именем не имеет значения.
— И из икринки вылупляется головастик?
— С именами, которые я использовал вначале, так не получалось. Единственный результат — появление на поверхности икринки симметричных узоров. Однако, используя различные эпитеты, я сумел заставить яйцо принимать разные формы, в некоторых случаях почти неотличимые от зародышей лягушек. В конце концов я подобрал имя, которое заставило яйцо не только принять форму головастика, но и пройти полный цикл развития. А вылупившиеся из него головастики выросли в лягушек, подобных собратьям своего вида.
— Вы отыскали эоним для этого вида лягушек! Эшборн улыбнулся:
— Поскольку сей метод воспроизводства не требует сексуального контакта, я назвал его «партеногенез».
Стрэттон взглянул на него, затем на Филдхарста:
— Теперь мне ясно, какое решение вы предлагаете. Логическим завершением этих исследований станет подбор эонима для человека. Вы хотите, чтобы человечество продолжило существование с помощью номинаторов.
— А вас, кажется, подобная перспектива тревожит… — заметил Филдхарст. — Этого следовало ожидать — мы с доктором Эшборном поначалу испытывали те же чувства… как и любой, кто над этим задумается. Вряд ли кому-либо понравится идея о том, что людей будут зачинать искусственно. Но можете ли вы предложить альтернативу?
— Стрэттон помолчал, и Филдхарст продолжил: — Все, кто знает о работах доктора Эшборна, Дебюсси и Жилля, согласны в одном: другого решения нет.
Стрэттон напомнил себе, что ему следует сохранять бесстрастное отношение ученого.
— И как именно вы представляете использование этого имени? — спросил он.
— Когда муж окажется не с состоянии сделать жену беременной, — ответил Эшборн, — они обратятся к помощи врача. Тот соберет менструальную кровь женщины, выделит яйцеклетку, наложит на нее имя, а затем вернет в лоно.
— У ребенка, рожденного таким методом, не будет биологического отца.
— Верно, однако в данном случае биологический вклад отца имеет минимальную ценность. Мать будет думать о муже как об отце ребенка, поэтому ее воображение снабдит зародыш комбинацией внешности и характера супругов. Это не изменится. И вряд ли стоит упоминать, что наложение имени не будет доступно для незамужних женщин.
— А вы уверены, что в результате родится настоящий ребенок? — спросил Стрэттон. — Я уверен, что вы поняли смысл моего вопроса. — Все трое знали о катастрофических последствиях проведенной в прошлом веке попытки создать улучшенных детей, подвергая женщин месмеризации [23] во время беременности.
Эшборн кивнул:
— К счастью, яйцеклетка весьма специфична в том, что она воспринимает. Набор эонимов для каждого вида организмов весьма невелик; если лексический порядок наложенного имени не имеет близкого соответствия со структурным порядком этого вида, то полученный в результате зародыш окажется нежизнеспособен. Однако и при нашем способе матери будет необходимо сохранять спокойствие во время беременности, ведь наложение имени не сможет защитить будущего ребенка от волнений и тревог матери. Зато селективность яйцеклетки дает нам гарантию, что любой индуцированный зародыш окажется хорошо сформированным во всех отношениях — кроме одного, также очевидного.
— Какого же? — встревожился Стрэттон.
— А вы разве не догадались? Для лягушек, созданных наложением имени, ущербными оказываются только самцы — они стерильны, ибо их сперматозоиды не содержат зародышей. Однако лягушки-самки, в отличие от самцов, плодовиты, их икру можно оплодотворить или обычным способом, или повторив наложение имени.
Стрэттону сразу полегчало:
— Значит, мужской вариант имени оказался несовершенным. Скорее всего, между мужским и женским вариантами есть и другие отличия, кроме одного лишь сексуального эпитета.
— Только в том случае, если считать мужской вариант несовершенным, а я так не считаю, — возразил Эшборн. — Подумайте сами: хотя фертильные самец и самка могут казаться одинаковыми, они радикально отличаются по степени внутренней сложности. Самка с жизнеспособной яйцеклеткой остается единым организмом, в то время как самец с жизнеспособными сперматозоидами представляет собой, по сути, множество организмов — отец и все его потенциальные дети. В этом смысле два варианта имени хорошо совпадают по своему действию, ведь каждое индуцирует единственный организм, однако лишь организмы женского пола могут быть фертильными.
— Я понял, что вы имели в виду. — Стрэттон осознал, что ему пока не хватает опыта в размышлениях о номинациях органической материи. — Вам удалось создать эонимы для других видов?
— Чуть более десятка для различных видов — но мы быстро движемся вперед. Мы только начали работу над именем для человека, и она оказалась гораздо сложнее, чем все предшествующее.
— А сколько номинаторов участвует в работе?
— Немного, — сообщил Филдхарст. — Мы попросили присоединиться некоторых членов Королевского общества, французская Академия подключила нескольких своих ученых. Надеюсь, вы понимаете, почему я пока не называю имена, но могу вас заверить: нам помогают самые выдающиеся специалисты Англии.
— Извините за вопрос, но почему вы обратились ко мне? Я ведь не принадлежу к упомянутой категории.
— Ваша карьера пока только начинается, — согласился Эшборн, — однако разработанные вами имена уникальны. Автоматы всегда имели специализацию по форме и функциям, совсем как животные — кто-то хорошо лазает, кто-то копает, но нет таких, кто хорош в обоих случаях. А ваши автоматы умеют имитировать работу человеческих рук, этих гениальных природных инструментов — ведь что еще способно управляться с любыми вещами материального мира, от гаечного ключа до пианино? Возможности рук — это физическое проявление возможностей разума, и данные качества чрезвычайно важны для имени, которое мы ищем.
— Мы следим за всеми достижениями современных исследований в области номинации, мы знаем имена тех, кто добился значительных успехов, — сказал Филдхарст. — И когда мы узнали о том, чего вы достигли, то разыскали вас немедленно.
— Фактически, — продолжил Эшборн, — ваши имена интересны для нас именно по той же причине, из-за которой они встревожили скульпторов: они делают автоматы гораздо более человекоподобными. Поэтому мы спрашиваем: присоединитесь ли вы к нам?
Стрэттон задумался. Ему предложили, вероятно, важнейшую задачу, с которой мог справиться номинатор, и при обычных обстоятельствах он сразу ухватился бы за возможность участвовать в подобном проекте. Однако прежде чем давать согласие, следовало решить еще один вопрос.
— Ваше приглашение — честь для меня, но как быть с моей работой по созданию умелых автоматов? Я и сейчас твердо верю, что дешевые двигатели смогут улучшить жизнь рабочего класса.
— Это достойная цель, — признал Филдхарст, — и мы не будем просить вас отказываться от нее. Более того, мы очень хотим, чтобы вы усовершенствовали эпитеты сноровки. Однако ваше стремление к социальной реформе окажется бессмысленным, если мы не обеспечим выживание всего нашего вида.
— Это очевидно, однако я не хочу, чтобы потенциалом реформы, которая основана на именах умелости, пренебрегали. Возможно, лучшего шанса восстановить достоинство простых рабочих не выпадет уже никогда. И чего будет стоить наша победа, если продолжение жизни будет означать лишь продолжение страданий?
— Хорошо сказано, — согласился граф. — Позвольте сделать предложение. Чтобы вы смогли использовать свое время наилучшим образом, Королевское общество обеспечит необходимую поддержку вашим работам по созданию умелых автоматов — найдет инвесторов и так далее. А я полагаюсь на то, что вы разумно поделите время между двумя проектами. Разумеется, ваши работы по биологической номинации должны оставаться тайными. Такой вариант вас удовлетворит?
— Да. Господа, я согласен.
И они пожали руки.
Прошло несколько недель с того дня, когда Стрэттон в последний раз говорил с Уиллоуби — если не считать общением холодный обмен приветствиями при встречах. Молодой ученый практически не виделся и с другими скульпторами, проводя почти все время в кабинете, где занимался перестановками букв, пытаясь улучшить эпитеты сноровки.
В здание мануфактуры он входил через переднюю галерею, где клиенты обычно листали каталоги. Сегодня все здесь было забито автоматами — домашними уборщиками. Стрэттон увидел, как клерк вешает на них таблички с именами владельцев.
— Доброе утро, Пирс, — поздоровался он. — Почему сюда привезли столько автоматов?
— Для модели «Регент» только что создали новое имя. И всем не терпится заменить старое на новинку.
— Тогда вам сегодня придется трудиться весь день. — Ключи от замков, запирающих щели для имен в корпусах автоматов, хранились в сейфе, открыть который могли лишь два управляющих мануфактуры, каждый своим ключом. И управляющие очень не любили, когда сейф днем оставался открытым надолго.
— Ничего, я уверен, что закончу работу вовремя. — Вам невыносима мысль, что придется сказать какой-нибудь хорошенькой горничной, что ее помощник будет готов лишь завтра?
— А можете ли вы меня за это винить, сэр? — улыбнулся клерк.
— Нет, не могу, — усмехнулся Стрэттон.
Он направился к рабочим кабинетам за галереей и неожиданно увидел перед собой Уиллоуби.
— Может, вы еще предложите сейф не запирать, чтобы не огорчать тех горничных? — сухо осведомился скульптор. — Похоже, у вас в мыслях только и вертится, как бы уничтожить наши правила.
— Доброе утро, мастер Уиллоуби, — произнес Стрэттон и попытался пройти дальше, но Уиллоуби преградил ему дорогу.
— Мне сообщили, что на территорию мануфактуры будет разрешен допуск непрофсоюзных скульпторов, не членов Братства, которые станут вам помогать.
— Да, но заверяю вас, в их число входят лишь независимые ваятели с безупречной репутацией.
— Можно подумать, что такие бывают, — ехидно отозвался Уиллоуби. — Вам следует знать, что я рекомендовал нашему профсоюзу начать забастовку протеста.
— Вы что, серьезно?!. — Прошли уже десятилетия с тех пор, как скульпторы бастовали в последний раз, и та забастовка кончилась бунтом.
— Серьезно. И если бы на голосование был поставлен вопрос о вашем членстве", то я уверен, что вас бы исключили — скульпторы, с которыми я обсуждал вашу работу, согласны со мной в том, какую угрозу она представляет. Однако руководство профсоюза отказалось от голосования.
— Значит, оно не согласно с вашими выводами. Тут Уиллоуби нахмурился:
— Очевидно, Королевское общество — на вашей стороне. Оно вынудило Братство удержаться от акций. Вы нашли себе неких могущественных покровителей, мистер Стрэттон.
— Королевское общество сочло мои исследования заслуживающими внимания.
— Возможно, но я так не считаю.
— Уверяю вас, ваша враждебность не имеет под собой основания. Едва вы увидите, как скульпторы смогут использовать мои автоматы, как сами поймете, что они ничем не угрожают вашей профессии.
В ответ Уиллоуби лишь сверкнул глазами и ушел.
Во время следующей встречи с лордом Филдхарстом Стрэттон спросил его о вмешательстве Королевского общества. Они находились в кабинете Филдхарста, и граф наливал себе виски.
— Ах, да, — отозвался он. — Хотя Братство скульпторов — сила достаточно внушительная, оно состоит из личностей, которые более податливы к убеждению.
— К убеждению какого рода?
— Обществу стало известно, что члены руководства профсоюза причастны к пока еще не раскрытому делу о пиратском использовании имен на континенте. Чтобы избежать скандала, они согласились отложить решение о забастовке до тех пор, пока вы не продемонстрируете свою систему производства.
— Я благодарен вам за помощь, лорд Филдхарст, — сказал удивленный Стрэттон. — Должен признать, я и не представлял, что Королевское общество прибегает к подобной тактике.
— Очевидно, это неподходящая тема для дискуссий во время генеральных сессий. — Лорд Филдхарст покровительственно улыбнулся. — Наука не всегда следует прямым путем, мистер Стрэттон, и Королевскому обществу иногда приходится пользоваться как официальными, так и неофициальными каналами.
— Теперь и я начинаю это понимать.
— Но ведь и у Братства те же методы; они не начнут официальную забастовку, но могут прибегнуть к обходной тактике. Например, будут анонимно распространять памфлеты, настраивающие общественное мнение против ваших автоматов. — Он глотнул виски. — Гм-м… пожалуй, надо будет поручить кому-нибудь приглядывать за мастером Уиллоуби.
Стрэттону предоставили комнаты в гостевом крыле Дэррингтон-холла, где проживали и другие номинаторы, работающие под руководством лорда Филдхарста. Это и в самом деле были выдающиеся представители своей профессии, включая Холкомба, Милберна и Паркера. Стрэттон считал честью работать с ними, хотя пока еще мог внести лишь малую лепту в общее дело, потому что только осваивал методики Эшборна по биологической номинации.
Для создания имен органического царства использовались многие эпитеты, входящие в имена для автоматов, но Эшборн разработал совершенно иную систему интеграции и факторизации, включающую многие оригинальные методы пермутации — перестановки букв. Стрэттону иногда казалось, будто он вернулся в университет и изучает науку заново. Однако теперь ему стало ясно, как новые методики позволяют быстро разрабатывать имена для новых видов — пользуясь признаками сходства, заложенными в систему классификации Линнея, можно было переходить от работы с одним видом к работе над другим.
Стрэттон также узнал много нового о половом эпитете, традиционно используемом для придания автоматам женских или мужских черт. Он знал лишь один такой эпитет и с удивлением обнаружил, что это лишь простейшая из многих имеющихся версий. В обществах номинаторов эта тема практически не обсуждалась, однако этот эпитет оказался наиболее изученным из всех существующих; утверждалось, что впервые его использовали еще в библейские времена, когда братья Иосифа создали голема женского рода, дабы не нарушать запрет и не возлежать с женщинами. Развитие эпитета тайно продолжалось столетиями, начавшись в Константинополе, и теперь прямо здесь, в Лондоне, в специализированных борделях гостям предлагали современные версии куртизанок-автоматов. Вырезанные из стеатита — «мыльного камня» — и до блеска отполированные, подогретые до температуры тела и обрызганные ароматными маслами, эти автоматы обходились клиентам лишь немного дешевле услуг суккубов и инкубов.
Современные исследования уходили корнями как раз в эту греховную почву. Оживляющие куртизанок имена включали мощные эпитеты человеческой сексуальности как в мужской, так и женской форме. Выделив с помощью факторизации сексуальный аспект, общий для обеих версий, номинаторы вычленили эпитеты мужского и женского начала, принадлежащих именно людям как биологическому виду, причем в гораздо более чистом виде, чем эпитеты, используемые при работе с животными. Эти эпитеты стали ядрами, вокруг которых ученые принялись наращивать плоть нужных им имен.
Постепенно Стрэттон усвоил достаточно информации и стал участвовать в проверке перспективных имен. Он работал совместно с другими номинаторами группы, и они поделили между собой развесистое дерево лексических вероятностей, назначая ветви для исследований, отсекая оказавшиеся бесплодными и культивируя те, что выглядели наиболее плодородными.
Номинаторы платили женщинам — обычно молодым здоровым горничным — за менструальную кровь. Из нее они извлекали яйцеклетки, затем налагали на них очередное экспериментальное имя и изучали под микроскопом, отыскивая формы, напоминающие человеческих зародышей. Стрэттон поинтересовался, нельзя ли извлекать яйцеклетки из женских мегазародышей, но Эшборн напомнил, что яйцеклетка жизнеспособна лишь в том случае, если взята у живой женщины. Это базовая сентенция биологии: самка есть источник жизненной силы, дающей потомству жизнь, в то время как самец обеспечивает базовую форму. Из-за подобного разделения никакой из полов не может воспроизводиться самостоятельно.
Разумеется, открытие Эшборна сняло это ограничение: участие самца перестало быть необходимым, поскольку теперь форму можно индуцировать лексически. Как только будет найдено имя, способное генерировать человеческие зародыши, женщины смогут давать потомство самостоятельно. Стрэттон понял, что такое открытие будут приветствовать женщины, практикующие сексуальную инверсию и испытывающие любовь к своему полу. Если имя станет известно лесбиянкам, они смогут образовать нечто вроде коммуны и рожать там девочек, пользуясь партеногенезом. Будет ли подобное общество процветать за счет более тонкой чувственности прекрасного пола или же рухнет под бременем ничем не сдержанной патологии тех, кто его составляет? Предугадать невозможно.
Еще до того, как к ним присоединился Стрэттон, номинаторы разработали имена, способные генерировать в яйцеклетках зародыши, слабо приближенные к гомункулярной форме. Пользуясь методом Дебюсси и Жилля, они увеличивали эти формы до размеров, позволяющих провести детальное исследование. Формы больше походили на автоматы, чем на людей, их конечности оканчивались лопаточкой из сросшихся пальцев. Внедрив свой эпитет для десяти пальцев, Стрэттон сумел разделить их и улучшить внешность форм. Все это время Эшборн подчеркивал необходимость нестандартных подходов.
— Представьте то, что делают автоматы, с точки зрения термодинамики, — предложил Эшборн во время одной из их частых дискуссий. — Одни добывают руду, другие жнут пшеницу, третьи валят лес. Однако никакая из этих работ, какой бы полезной мы ее ни находили, не порождает порядок. И хотя все имена этих автоматов повышают упорядоченность на тепловом уровне, превращая тепло в движение, в огромном большинстве случаев их работа — внешне — производится для порождения беспорядка.
— Интересная перспектива, — задумчиво произнес Стрэттон. — В этом свете становятся понятны многие ограничения в возможностях автоматов: например, тот факт, что они не могут складывать ящики более аккуратно, чем они стояли до перемещения на другое место, или их неспособность сортировать дробленую руду в зависимости от состава. И вы считаете, что известные классы промышленных имен недостаточно сильны на термодинамическом уровне?
— Совершенно верно! — воскликнул Эшборн, словно учитель, обнаруживший неожиданные способности ученика. — Это еще одна особенность, выделяющая ваш класс «десятипальцевых» имен. Наделяя автоматы способностью выполнять квалифицированную работу, они создают упорядоченность не только на тепловом, но и на видимом, внешнем уровне.
— Тут я вижу сходство с открытиями Милберна, — заметил Стрэттон. Милберн разработал домашние автоматы, умеющие возвращать предметы на исходные места. — Его работа также подразумевает создание упорядоченности на видимом уровне.
— Именно так, и это сходство подсказывает гипотезу. — Эшборн подался вперед. — Предположим, что с помощью факторизации мы сумеем выделить эпитет, общий для имен, разработанных и вами, и Милберном — эпитет, выражающий создание двух уровней порядка. Далее предположим, что мы обнаружили эоним для человека как биологического вида и сумели вставить этот эпитет в имя. И что, по-вашему, получится в результате наложения такого имени? Если вы скажете «близнецы», я вас стукну по голове!
Стрэттон рассмеялся:
— Осмелюсь предположить, что понимаю вас лучше, чем вам кажется… Ваше предположение: если эпитет способен индуцировать два уровня термодинамического порядка для неорганической материи, то он сможет породить два поколения потомков после воздействия на материю органическую. Такое имя может породить существ мужского пола, чьи сперматозоиды будут содержать уже сформировавшиеся зародыши. И такие самцы окажутся фертильны, хотя их потомки по мужской линии снова станут стерильными.
Эшборн хлопнул в ладоши:
— Совершенно верно! Порядок, порождающий порядок! Интересное предположение, не находите? Это вдвое уменьшит число медицинских вмешательств, необходимых нашему виду для выживания.
— А как насчет индуцирования более двух поколений зародышей? И какого рода способностями будет обладать автомат, чье имя включает такой эпитет?
— Боюсь, термодинамика как наука еще недостаточно продвинулась вперед, чтобы ответить на этот вопрос. Что станет проявлением еще более высокого уровня упорядоченности для неорганической материи? Возможно, автоматы, работающие совместно? Нам это пока неведомо, но со временем мы обязательно узнаем.
Тут Стрэттон набрался смелости задать вопрос, не дававший ему покоя:
— Доктор Эшборн, когда я был принят в нашу группу, лорд Филдхарст, ссылаясь на катастрофистов, говорил о вероятности появления новых видов во время природных катаклизмов. А возможно ли создавать новые виды с помощью номинации?
— Ах, молодой человек, здесь мы вторгаемся во владения теологии. Для нового вида необходимы предки, содержащие внутри своих репродуктивных органов огромное количество потомков, а такие формы воплощают наивысшую степень упорядоченности, какую только можно представить. Возможно ли создать столь огромную упорядоченность с помощью сугубо физических процессов? Никто из натуралистов еще не предложил принципа для достижения этой цели. С другой стороны, хотя мы и знаем, что лексический процесс может создавать упорядоченность, сотворение совершенно нового вида потребует невероятно мощного имени! А для такого уровня овладения номинацией могут понадобиться божественные способности. Возможно, такое подразумевается по умолчанию…
Мы, возможно, никогда не получим ответа на ваш вопрос. Однако мы не можем допустить, чтобы это повлияло на все наши нынешние действия. И неважно, было ли использовано некое имя для создания нашего вида — главное, во что я верю: имя есть лучший шанс на выживание!
— Согласен, — сказал Стрэттон и после паузы добавил: — Должен признать, во время работы мой разум почти постоянно занят пермутацией и комбинацией, и я как-то позабыл о грандиозности нашего предприятия. И меня очень бодрит мысль о том, чего мы достигнем в случае успеха.
— А я только об этом и думаю, — ответил Эшборн.
Умостившись за своим столом, Стрэттон читал памфлет, который ему сунули на улице — с грубо отпечатанными, расплывчатыми буквами:
«Останутся ли люди повелителями ИМЕН, или же имена станут повелевать ЛЮДЬМИ? Сколько лет капиталисты копят имена в своих сейфах, охраняя их патентами и накапливая богатства уже только потому, что владеют БУКВАМИ, в то время как простой человек должен надрываться ради каждого шиллинга. Они станут терзать АЛФАВИТ, пока не выжмут из него все до последнего пенни, и лишь тогда бросят его нам как подачку. Сколько еще мы позволим им грабить себя?»
Стрэттон прочел памфлет до конца, но не отыскал в нем ничего нового. Он читал их вот уже два месяца и видел лишь обычные анархистские лозунги. Теория лорда Филдхарста о том, что скульпторы воспользуются памфлетами, дабы навредить работе Стрэттона, пока не получила подтверждения. Публичная демонстрация умелых автоматов Стрэттона была назначена на следующую неделю, и теперь Уиллоуби уже практически упустил возможность организовать общественную оппозицию. Стрэттону даже пришло в голову, что он и сам может распространять памфлеты для того, чтобы завоевывать поддержку публики. Так можно объяснить и свою цель, и требование жестко контролировать патенты на изобретенные имена, предоставляя лицензии лишь тем промышленникам, кто станет использовать их честно. Можно даже обнародовать лозунг: «Автономия с помощью автоматов».
В дверь постучали. Стрэттон швырнул памфлет в мусорную корзину.
— Да?
В кабинет вошел длиннобородый мужчина, закутанный в свое одеяние, словно в темноту.
— Мистер Стрэттон? Позвольте представиться, меня зовут Бенджамин Рот. Я каббалист.
Стрэттон на мгновение утратил дар речи. Обычно мистиков оскорблял современный взгляд на номинацию как науку. Поэтому он никак не ожидал увидеть у себя в рабочем кабинете каббалиста.
— Рад познакомиться. Чем могу помочь?
— Как я слышал, вы добились больших успехов в пермутации.
— Что ж, спасибо. Я и не знал, что вас это интересует. Рот криво улыбнулся:
— Практическое применение — нет. Цель каббалистов — лучше узнать бога. А самый надежный способ — изучить искусство, с помощью которого он творит. Мы медитируем, произнося различные имена, дабы привести сознание в состояние экстаза. И чем могущественнее имя, тем ближе мы становимся к божественной сущности.
— Понятно. — Интересно, как бы отреагировал каббалист, если б узнал о сути проекта по биологической номинации. — Прошу вас, продолжайте.
— Ваши эпитеты умелости позволяют голему выполнять работу скульптора и создавать другого голема, тем самым воспроизводя себя. Имя, способное породить существо, которое, в свою очередь, также способно творить, позволяет приблизиться к богу.
— Боюсь, вы ошибаетесь насчет сути моей работы, хотя вы не первый, кто стал жертвой этого недоразумения. Возможность манипулировать литейными формами не наделяет автомат умением воспроизводить себя. Для этого требуется множество других способностей.
Каббалист кивнул:
— Я это хорошо понимаю. Потому что и сам, в ходе собственных исследований, разработал эпитет, дарующий прочие необходимые навыки.
Стрэттон подался вперед, охваченный интересом.
— Ваш эпитет наделяет автомат умением писать? — Автоматы Стрэттона без труда удерживали карандаш, но не могли нарисовать даже простейший значок. — Ну и что же тогда получается: ваши автоматы умеют писать, но не могут манипулировать литейными формами?
Рот покачал головой:
— Мой эпитет не наделяет умением писать, равно как и общей ловкостью рук, — признался он. — Он просто позволяет голему написать имя, которое его оживляет, но не более того.
— Понятно. — Значит, эпитет не наделяет способностью к обучению, а лишь гарантирует единственное, изначально заложенное умение. Стрэттон попытался представить, какие усилия пришлось приложить, чтобы заставить голема автоматически написать некую последовательность букв. — Весьма интересно, но, вероятно, ваш эпитет не имеет широкой области применения, не так ли?
Рот опять кривовато улыбнулся. Стрэттон понял, что допустил оплошность, а собеседник пытается свести его слова к шутке.
— Можно взглянуть на это и так, — признал Рот, — однако есть и другое. Для нас ценность этого эпитета, как и любого иного, заключается не в том умении, которым он наделяет голема, а в экстатическом состоянии, которого способны достичь мы.
— Конечно, конечно. И мои эпитеты вас интересуют тоже в этом смысле?
— Да. И я надеюсь, что вы поделитесь своими эпитетами с нами.
Роберту еще не доводилось слышать о том, чтобы каббалист обращался к кому-либо с просьбой, а Роту явно не доставляла удовольствия пальма первенства. Стрэттон ненадолго задумался, потом спросил:
— Должен ли каббалист сперва получить определенный ранг, чтобы медитировать, пользуясь наиболее могущественными именами?
— Да, обязательно.
— Значит, вы ограничиваете доступность имен?
— О, нет. Извините, что невольно ввел вас в заблуждение. Экстатическое состояние сознания, достигаемое с помощью имени, доступно лишь тем, кто овладел необходимыми приемами медитации. Мы скрываем от посторонних лишь эти приемы. Попытки воспользоваться ими без соответствующей тренировки могут кончиться безумием.
Однако сами имена, даже наиболее могущественные, не имеют для новичка экстатической ценности. Они могут оживлять глину, но не более того.
— И не более того, — согласился Стрэттон, подумав о том, насколько все-таки по-разному люди оценивают одно и то же. — В таком случае, боюсь, я не могу дать вам разрешения воспользоваться моими именами.
Рот угрюмо кивнул, словно ожидал подобного ответа:
— Вы хотите запатентовать их и получать деньги.
Теперь уже Стрэттону пришлось смириться с допущенной собеседником бестактностью.
— Я не стремлюсь к выгоде. Однако я намерен использовать свои умелые автоматы определенным образом, и для этого мне необходимо сохранить полный контроль над патентом. И я не могу поставить свои планы под угрозу, раздавая имена всем желающим. — Разумеется, он поделился ими с номинаторами, работающими под руководством лорда Филдхарста, однако все они были джентльменами, поклявшимися хранить еще более масштабную тайну. В способности же мистиков хранить секреты он был уверен гораздо меньше.
— Могу вас заверить, что мы будем использовать ваши имена исключительно для медитаций.
— Я верю в вашу искренность, но, извините, риск слишком велик. Могу лишь напомнить, что срок действия патента ограничен. И, как только он закончится, вы сможете пользоваться моими именами как угодно.
— Но на это уйдут годы!
— Однако поймите: есть и другие люди, чьи интересы должны быть приняты во внимание.
— Я вижу лишь, что коммерческие соображения становятся препятствием для духовного пробуждения. И я ошибался, ожидая чего-либо иного.
— Вы несправедливы, — возразил Стрэттон.
— Справедливость? — Рот с явным усилием сдерживал гнев. — Это вы, так называемые номинаторы, похитили у нас приемы, предназначенные для почитания Господа, и пользуетесь ими, возвеличивая себя. Да вся ваша промышленность позорит методику йезиры. И я на вашем месте помалкивал бы насчет справедливости!
— Но послушайте…
— Спасибо за беседу.
Рот хлопнул дверью. Стрэттон вздохнул.
Глядя в окуляр микроскопа, Стрэттон вращал колесико манипулятора, пока игла не коснулась яйцеклетки. В момент контакта по ее оболочке прошла волна, напоминающая сокращение ноги моллюска после прикосновения, и сфера превратилась в крошечный зародыш. Роберт отвел иглу от стеклянной пластинки, вынул ее из зажима и заменил на новую. Затем поместил пластинку в теплое нутро инкубатора, закрепил под микроскопом новую пластинку с нетронутой человеческой яйцеклеткой и прильнул к окуляру, чтобы повторить процесс наложения имени.
Недавно номинаторы разработали имя, способное индуцировать форму, неотличимую от человеческого зародыша. Однако эти формы не оживали, оставаясь неподвижными и не реагируя на стимуляцию. После дискуссии все пришли к выводу, что имя недостаточно точно описывает внутренние особенности человеческого существа. И теперь Стрэттон и его коллеги усердно компилировали описания человеческой уникальности, пытаясь выделить из них набор эпитетов — достаточно выразительный, чтобы эту уникальность отразить, и одновременно достаточно компактный, чтобы уложиться вместе с физическими эпитетами в имя длиной в семьдесят две буквы.
Роберт поместил в инкубатор последнюю стеклянную пластинку и сделал последнюю запись в лабораторном журнале. На сегодня у него закончились имена, записанные на кончиках игл, а новые зародыши станут пригодны для проверки на оживление лишь через день. И он решил провести остаток вечера в гостиной наверху.
Войдя в обшитую ореховыми панелями комнату, он обнаружил там Филдхарста и Эшборна. Они сидели в кожаных креслах, курили сигары и потягивали бренди.
— А, Стрэттон, — сказал Эшборн. — Присоединяйтесь.
— Обязательно, — отозвался Стрэттон, направляясь к шкафчику с напитками. Он налил себе бренди из хрустального графина и уселся рядом с коллегами.
— Только что из лаборатории, Стрэттон? — поинтересовался Филдхарст.
Стрэттон кивнул:
— Пару минут назад я наложил несколько своих новейших имен. Кажется, мои последние пермутации ведут в правильном направлении.
— Вы не одиноки в своем оптимизме — мы с доктором Эшборном только что говорили о том, насколько увеличились наши шансы на успех с тех пор, как вы взялись за это дело. Похоже, нам все-таки удастся получить эоним намного раньше, чем родится последнее поколение. — Филдхарст пыхнул сигарой и откинулся в кресле, положив голову на прикрывающую спинку салфеточку. — И эта катастрофа в конечном итоге вполне может обернуться благом.
— Благом? Каким образом?
— Неужели вы не понимаете? Как только мы возьмем воспроизводство человечества под свой контроль, то получим средство, с помощью которого предотвратим появление у бедняков таких огромных семей, как сейчас.
Слова Филдхарста поразили Стрэттона, но тот постарался скрыть свои чувства.
— Я над этим не задумывался, — осторожно произнес он. Похоже Эшборн тоже слегка удивился:
— Я и не подозревал, граф, что вы намерены проводить подобную политику.
— Прежде я считал преждевременным упоминать об этом. Как говорится, цыплят по осени считают. Вы должны признать, что здесь кроются огромные возможности. Рассматривая вопрос о том, кто может иметь детей, а кто — нет, правительство сумеет сохранить расовый фонд нашей нации.
— А разве ему что-либо угрожает? — удивился Стрэттон.
— Возможно, вы не обратили внимания на то, что низшие классы воспроизводят потомство гораздо чаще аристократии. Хотя простолюдины и не лишены достоинств, им не хватает чувства долга и интеллекта. А подобное скудоумие плодит самое себя: женщина, родившаяся на дне общества, производит на свет дитя, обреченное на повторение ее судьбы. Если же учесть большую плодовитость низших классов, то наша нация рано или поздно превратится в скопище болванов.
— Значит, низшим классам будет отказано в наложении имен?
— Не совсем, и уж точно не вначале — ведь когда станет известна правда о снижающейся фертильности, отказ низшим классам в доступе к наложению имен будет равнозначен приглашению к бунту. И, разумеется, низшие классы должны играть свою роль в нашем обществе — до тех пор, пока их численность держится под контролем. Как мне представляется, такую политику нужно пустить в ход только через несколько лет, когда люди уже привыкнут к наложению имен как к методу оплодотворения. И именно тогда — возможно, одновременно с переписью населения — мы сможем установить предельное число детей, которое будет дозволено иметь каждой конкретной супружеской паре. А далее прирост и состав населения станет регулировать правительство.
— По-вашему, это и есть наиболее подходящее применение такого имени? — усомнился Эшборн. — Ведь наша цель — выживание человечества как вида, а вовсе не спасение элиты.
— Наоборот, суть здесь чисто научная. Наш долг — обеспечить выживание вида, это верно, но также он заключается и в том, что мы должны гарантировать здоровье человечества, поддерживая должный баланс внутри него. Политика тут совершенно ни при чем. Окажись ситуация противоположной, мы стали бы проводить другую линию и увеличивать численность рабочих.
— А не может ли улучшение условий жизни бедняков со временем привести к рождению у них и улучшенного потомства? — предположил Стрэттон.
— Вы подумали об изменениях, к которым могут привести ваши дешевые двигатели, не так ли? — с улыбкой осведомился Филдхарст, и Стрэттон кивнул. — Как ваши, так и мои предполагаемые реформы могут взаимно усилить друг друга. Регулирование численности низших классов приведет к росту их уровня жизни. Однако не ждите, что простое увеличение экономического комфорта повысит их умственные способности.
— Но почему?
— Вы забываете о самоподдерживающейся природе культуры, — напомнил Филдхарст. — Мы видели, что все человеческие мегазародыши одинаковы, однако никто не осмелится отрицать межнациональные различия — как в облике, так и в темпераменте. Их единственной причиной может быть только материнское влияние, поскольку материнское лоно есть сосуд, внутри которого воплощается социальное окружение. Например, женщина, прожившая всю жизнь в Пруссии, естественно, родит ребенка с характером пруссака. Именно таким образом национальные особенности сохраняются столетиями, несмотря на многочисленные исторические события. И совершенно нереалистично полагать, будто бедняки в этом отношении чем-то отличаются.
— Будучи зоологом, вы, несомненно, разбираетесь в этих вещах лучше нас, — сказал Эшборн, взглядом заставив Стрэттона промолчать. — И мы станем полагаться на ваши выводы.
Остаток вечера разговор шел на другие темы, и Стрэттон, как мог, держал себя в руках и сохранял внешнее дружелюбие. Наконец, когда Филдхарст ушел, Стрэттон и Эшборн спустились в лабораторию, чтобы поговорить наедине.
— И этому человеку мы согласились помогать?! — воскликнул Стрэттон, едва закрыв за собой дверь. — Он же собрался разводить людей, как породистый скот!
— Наверное, нам не следовало бы так удивляться, — вздохнув, ответил Эшборн и уселся на лабораторный стул. — Ведь цель нашей группы — воспроизвести для людей процедуру, предназначенную только для животных.
— Но ведь не за счет свободы личности! Я не хочу в этом участвовать.
— Не горячитесь. Чего вы добьетесь, покинув группу? Поскольку ваши усилия вносят существенный вклад в успех нашего дела, ваш уход лишь усугубит угрозу, нависшую над человечеством. И наоборот, если группа добьется успеха без вашей помощи, то политика лорда Филдхарста будет воплощаться с гораздо большим рвением.
Стрэттон попытался успокоиться. Эшборн был прав, и Роберт это понимал. Помолчав, он сказал:
— Тогда какие действия нам следует предпринять? С кем мы можем связаться? Есть ли среди членов парламента те, кто способен выступить против предложенной лордом Филдхарстом политики?
— Думаю, что подавляющая часть аристократии разделит мнение лорда Филдхарста по этому вопросу. — Эшборн подпер пальцами лоб и неожиданно показался Роберту очень старым. — Мне следовало бы такое предвидеть. Моя ошибка заключалась в том, что я всегда смотрел на человечество как на единый вид. Увидев, как Англия и Франция совместно движутся к общей цели, я позабыл о том, что не только нации могут выступать друг против друга.
— А что если мы тайно сообщим имя рабочим классам? Тогда они смогут сами изготовить иглы и налагать его.
— Да, смогут, но наложение имени — процедура деликатная, и ее лучше проводить в лаборатории. К тому же я сомневаюсь, что эту операцию можно выполнять в необходимых масштабах, не привлекая внимания правительства.
— Но существует ли альтернатива?
Собеседники надолго задумались, потом Эшборн сказал:
— Помните наш разговор об имени, которое индуцирует два поколения зародышей?
— Конечно.
— А что если мы создадим такое имя, но умолчим об этой его особенности, когда передадим лорду Филдхарсту?
— Коварное предложение, — заметил удивленный Стрэттон. — Все дети, рожденные от такого имени, будут фертильны и поэтому смогут завести собственных детей независимо от правительственных ограничений.
Эшборн кивнул:
— Такое имя можно распространить очень широко на весь период, пока не вступят в силу меры контроля над рождаемостью.
— Но как же следующее поколение? Стерильность вернется вновь, и деторождение среди рабочих классов опять будет регулироваться правительством.
— Да, победа окажется кратковременной. Возможно, единственным постоянным решением станет более либеральный парламент, но я не эксперт в политике и не знаю, как этого можно добиться.
И вновь Стрэттон задумался об изменениях, которые могут принести дешевые двигатели. Если положение рабочих улучшится именно так, как он надеялся, то он сумеет продемонстрировать аристократии, что бедность не передается по наследству. Но даже если события станут развиваться самым благоприятным образом, все равно понадобятся годы, чтобы повлиять на парламент.
— А что если мы сумеем при наложении первоначального имени индуцировать не два, а много поколений? Чем дальше мы отодвинем возвращение стерильности, тем больше вероятность, что будущая социальная политика окажется более справедливой.
— Вы размечтались, молодой человек. Технические трудности индуцирования многочисленных поколений таковы, что я, скорее, соглашусь, что нам удастся отрастить крылья и научиться летать. Индуцирование даже двух поколений — уже достаточно амбициозная задача.
Коллеги обсуждали различные стратегии допоздна. Если они решатся скрыть от лорда Филдхарста настоящее, действующее имя, а взамен подсунуть ему другое, то придется подделывать длинную цепочку исследовательских данных. Даже без дополнительного бремени секретности они окажутся обречены на гонку в неравных условиях — ведь им придется подбирать многоуровневое имя, а другим номинаторам — всего лишь относительно несложный эоним. Чтобы хоть как-то уравнять свои шансы, Эшборну и Стрэттону придется привлечь на свою сторону кого-то еще. Не исключено, что, имея помощников, они сумеют даже слегка затормозить исследования остальных ученых.
— Как по-вашему, кто в группе разделяет наши взгляды? — спросил Эшборн.
— В Милберне я уверен. В остальных — нет.
— Рисковать нельзя. Отыскивая возможных союзников, мы должны вести себя еще осторожнее, чем лорд Филдхарст, когда он набирал себе ученых.
— Согласен, — сказал Стрэттон и, изумленный, покачал головой. — А ведь мы создаем тайную организацию внутри тайной организации. Жаль, что зародышей нельзя создавать с такой же легкостью.
Вечером следующего дня, уже на закате, Стрэттон прогуливался по Вестминстерскому мосту. Последние торговцы уже торопились по домам, толкая перед собой тележки с фруктами. Роберт только что поужинал в любимом клубе и неторопливо возвращался к мануфактуре Кода. Предыдущий вечер в Дэррингтон-холле наполнил его душу смятением, поэтому сегодня он вернулся в Лондон пораньше, чтобы свести общение с лордом Филдхарстом к минимуму — пока не обретет уверенность, что выражение лица не выдаст его истинные чувства.
Роберт вспоминал разговор, во время которого они с Эшборном впервые заговорили о возможности создания эпитета, способного создать два уровня упорядоченности. С тех пор он приложил определенные усилия к поиску такого эпитета, но все это были лишь робкие попытки, если учесть масштабность задачи, и они не дали результатов. Теперь планка поднялась еще выше: два поколения стали минимально приемлемым достижением, и каждое дополнительное окажется бесценным.
Он вновь задумался над термодинамическими последствиями, вызванными применением его «умелых» имен: упорядоченность на тепловом уровне оживляет автоматы, позволяя им создавать упорядоченность наглядную, на видимом уровне. Порядок порождает порядок. Эшборн предположил, что следующим уровнем упорядоченности могут стать автоматы, работающие совместно и согласованно. Но возможно ли такое? Ведь для того, чтобы эффективно работать вместе, им необходимо общаться между собой, но автоматы немы. А существуют ли иные способы, с помощью которых автоматы смогут обмениваться информацией, совершая сложные действия?
Внезапно до Роберта дошло, что он уже возле мануфактуры. К тому времени стемнело, но Стрэттон хорошо знал дорогу в кабинет. Он открыл своим ключом главную дверь здания и зашагал по галерее.
Добравшись до коридора, куда выходили двери кабинетов номинаторов, он увидел свет, пробивающийся сквозь матовое стекло в двери своего кабинета. Роберт точно помнил, что погасил перед уходом газовые рожки. Он подошел к двери, распахнул ее и застыл, потрясенный увиденным.
Перед столом на полу лицом вниз лежал мужчина со связанными за спиной руками. Стрэттон тут же подбежал, перевернул его и увидел, что это Бенджамин Рот, каббалист. Мертвый. Несколько пальцев у него оказались сломаны — его пытали, прежде чем убить.
Бледный и дрожащий, Роберт выпрямился. Его кабинет был перевернут вверх дном. Книжные полки опустели, все книги валялись на дубовом полу. Бумаги со стола исчезли, рядом лежали выдвижные ящики с бронзовыми ручками, опустошенные и перевернутые. След из разбросанных бумаг вел к распахнутой двери мастерской, и ошеломленный Стрэттон направился туда.
Неизвестный злодей уничтожил и десятипальцевый автомат Стрэттона — нижняя половина туловища лежала на полу, а остальное превратилось в гипсовые обломки и пыль. Глиняные модели рук на рабочем столе сплющены в лепешки, их чертежи сорваны со стен и разодраны в клочки. Чаны для замешивания гипса доверху забиты бумагами из кабинета. Присмотревшись, Стрэттон заметил, что они щедро политы ламповым маслом.
Он услышал за спиной звук и обернулся к кабинету. Его входная дверь захлопнулась, а из-за нее выступил широкоплечий мужчина — он прятался за ней с того момента, когда вошел Стрэттон.
— Хорошо, что ты пришел, — процедил незнакомец и смерил Роберта хищным взглядом убийцы.
Стрэттон выскочил через заднюю дверь мастерской и помчался по коридору. За его спиной топали башмаки преследователя.
Роберт мчался сквозь погруженное в темноту здание, пробегая через мастерские с кучами кокса и железных прутьев, тиглями и литейными формами, освещенными лунным светом, заливающим стеклянную крышу. В одной из мастерских он остановился, чтобы перевести дух, и понял, насколько громко раздается его топот в пустом здании. Прячась, он получит лучший шанс на спасение, чем убегая. Отдаленный топот преследователя также оборвался — убийца тоже сделал выбор в пользу скрытности.
Роберт огляделся в поисках подходящего укрытия. Его окружали чугунные автоматы в различной стадии завершенности; он находился в отделочном помещении, где отпиливали литники и обрабатывали напильниками поверхности. Спрятаться здесь было негде, и он уже решил было двинуться дальше, когда заметил нечто вроде связки ружей, установленных на ножки. Приглядевшись, он опознал в этой конструкции боевой автомат.
Их изготовляли по заказам военного министерства: орудийные лафеты и скорострельные устройства вроде этого, сами поворачивающие связки ружейных стволов. Отвратительные штуковины, но они проявили себя неоценимыми в Крыму, а их изобретатель стал пэром. Стрэттон не знал имен для оживления оружия — они приравнивались к военным секретам, — однако автоматическим был лишь корпус, куда устанавливались ружейные стволы, а их спусковые устройства были чисто механическими. И если он сумеет развернуть корпус в нужном направлении, то сможет нажать на спусковой крючок.
Роберт тут же выругал себя за тупость — ведь оружие не заряжено! И он прокрался в соседнюю комнату.
Он оказался в упаковочной, забитой сосновыми ящиками и охапками соломы. Пригнувшись за ящиками, он пробрался к дальней стене. Сквозь окно он увидел задний двор фабрики, куда перед отправкой вывозили готовые автоматы. Через двор ему не выбраться: ворота на ночь заперты. Единственный выход — через главную дверь, однако, направившись обратно, он рискует наткнуться на убийцу. Необходимо как-то добраться до керамического цеха.
Возле двери упаковочной послышались тихие шаги. Стрэттон нырнул за штабель ящиков и неожиданно всего в нескольких футах от себя заметил боковую дверцу. Крадучись, он приоткрыл ее, пробрался в соседнее помещение и закрыл за собой дверь. Услышал ли его преследователь? Он выглянул в забранное решеткой окошечко на двери. Убийцу Роберт не увидел, и у него появилась уверенность, что тот не заметил его исчезновения, а сейчас, скорее всего, обыскивает упаковочную.
Стрэттон обернулся и мгновенно осознал свою ошибку. Дверь в керамический цех находилась в противоположной стене. А он забрался в кладовую, где рядами стояли готовые автоматы, но другого выхода не имелось. И запора на двери тоже не было. Он сам загнал себя в тупик.
Не найдется ли в кладовой что-нибудь, пригодное в качестве оружия? Среди автоматов Роберт разглядел приземистую шахтную модель, чьи руки заканчивались огромными кирками — увы, намертво привинченными к конечностям. Снять кирку он не мог.
Стрэттон услышал, как убийца начал открывать все двери подряд и обыскивать кладовые. И тут он заметил возле двери другой автомат — грузчика для переноски предметов на склад и обратно.
Грузчик оказался человекообразным — единственный такой автомат в кладовой. У Стрэттона родилась идея.
Он ощупал затылок грузчика. Имена для них уже давно стали всеобщим достоянием и не охранялись патентами, поэтому щель для имени не имела замка, а из горизонтальной прорези в чугуне торчал кончик пергаментной полоски. Роберт достал из кармана пальто блокнот и карандаш, которые всегда носил с собой, и оторвал кусочек чистого листа. В темноте он быстро написал семьдесят две буквы в знакомой комбинации и сложил бумагу в плотный квадратик.
— Подойди к двери и встань как можно ближе к ней, — прошептал он грузчику. Чугунная фигура шагнула вперед и направилась к двери. Двигалась она плавно, но медленно, а убийца мог подойти к этой кладовой в любой момент. — Быстрее! — прошипел Стрэттон. Грузчик повиновался.
Едва он добрался до двери, как Роберт увидел сквозь решетку преследователя.
— Отойди с дороги! — рявкнул убийца автомату.
Всегда послушный автомат переступил с ноги на ногу, собираясь шагнуть назад, и тут Стрэттон выдернул из щели пергамент с именем. Убийца навалился на дверь, но Стрэттон успел сунуть в щель новое имя, как можно глубже затолкав в нее квадратик бумаги.
И грузчик вновь зашагал вперед, теперь уже быстрой и четкой поступью, уподобившись игрушечной кукле Роберта, только размером с человека. Он немедленно уперся в дверь, но это его не смутило, и он все так же равномерно топал, удерживая ее закрытой. Каждый взмах его рук оставлял свежие отметины на дубовых дверных досках, а обутые в резиновые башмаки ноги глухо ударялись о кирпичный пол. Стрэттон отступил в глубь кладовой.
— Стой! — приказал убийца. — Стой, болван! Стоять!
Автомат продолжал маршировать, не обращая внимания на команды. Убийца давил на дверь, но тщетно. Тогда он принялся ударять в нее плечом, всякий раз слегка отталкивая автомат, но тот снова напирал на дверь, не позволяя мужчине протиснуться в образующуюся щель.
На несколько секунд человек оставил безуспешные попытки, но вскоре между прутьями решетки показался какой-то предмет — убийца начал отдирать ее ломиком. Заскрежетав, решетка выскочила, освободив окошко. Убийца сунул в него руку и стал шарить по затылку автомата, отыскивая пергамент с именем. Но Роберт загнал бумажку в щель слишком глубоко.
Рука втянулась обратно, в окошке показалось лицо убийцы.
— Умником себя вообразил? — крикнул он. — Еще посмотрим, кто из нас умник. — Лицо исчезло.
Стрэттон слегка расслабился. Неужели противник отступил? Прошла минута, Роберт думал о своем следующем ходе… Можно подождать открытия фабрики, убийца не останется внутри, когда начнут приходить люди.
Внезапно в окошке опять появилась рука, теперь уже с кувшином. Зловещий незнакомец плеснул жидкость на голову автомата, облив и его спину. Рука исчезла. Роберт услышал, как чиркнула спичка, затем рука, держащая огонек, проникла в окошко и коснулась автомата.
Залитая ламповым маслом чугунная фигура вспыхнула, ярко осветив кладовую. Стрэттон прищурился — свет и тени плясали на полу и стенах, превращая кладовую в место какого-то друидского обряда. От жара автомат стал еще быстрее перебирать ногами, подобно охваченному неистовством жрецу, и внезапно замер — бумажка с именем загорелась, и буквы поглотило пламя.
Огонь постепенно угас, но не успевшим вновь привыкнуть к темноте глазам Стрэттона кладовая показалась погруженной во мрак. По доносящимся звукам он догадался, что убийца снова толкает дверь и на сей раз ему удалось отодвинуть чугунную фигуру и проникнуть в кладовую.
— Все, пора кончать игру.
Роберт попытался выскочить в приоткрытую дверь, но незнакомец легко перехватил его и ударил по голове, свалив на пол.
Стрэттон потерял сознание всего на несколько секунд, но к тому времени он уже лежал лицом вниз, прижатый коленом убийцы. Тот сорвал с запястья Роберта амулет здоровья и связал за спиной руки, с такой силой затянув веревку, что ее грубые волокна содрали кожу.
— Каким же надо быть человеком, чтобы согласиться на такое? — выдохнул Стрэттон, ощущая щекой кирпичный пол.
Убийца усмехнулся:
— А люди все равно что автоматы. Покажи парню клочок бумаги да напиши на нем подходящую цифру, и он сделает все, что тебе нужно.
В кладовой посветлело — незнакомец зажег масляную лампу.
— А если я заплачу больше, ты меня отпустишь?
— Не могу. Я ведь должен думать о своей репутации, верно? А теперь — к делу. — Он схватил Стрэттона за левый мизинец и резким движением сломал его.
Боль потрясла Роберта, она оказалась настолько сильной, что Стрэттон едва не потерял сознание, расслышав свой крик словно сквозь туман.
Начался допрос:
— Отвечай на вопросы честно. Ты держишь дома копии своей работы?
— Да. — Роберт мог отвечать лишь слово за словом. — В столе. В кабинете.
— И другие копии нигде не припрятаны? Скажем, под полом?
— Нет.
— У твоего дружка наверху копий не оказалось. Но, может, они есть у кого-то другого?
— Нет, — прошептал Стрэттон, понимая, что не имеет права вывести его на Дэррингтон-холл.
Мужчина вытащил из пальто Стрэттона записную книжку и принялся ее неторопливо перелистывать.
— Писем не отправлял?
— Ничего такого, чтобы кто-либо смог повторить мою работу.
— Лжешь. — Убийца стиснул безымянный палец Роберта.
— Нет! Это правда! — едва не взвизгнул Стрэттон.
И тут он услышал глухой удар, а давление на спину сразу ослабло. Он осторожно поднял голову и обернулся. Его мучитель лежал без сознания на полу. Над ним возвышался Дэвис с кожаной дубинкой в руке.
Отложив оружие, Дэвис присел и развязал Стрэттона.
— Вы сильно пострадали, сэр?
— Он сломал мне палец. Дэвис, как вы здесь?..
— Меня послал лорд Филдхарст. Как только узнал, с кем связался Уиллоуби.
— Слава Богу, что вы подоспели вовремя. — Стрэттон понимал иронию ситуации — его приказал спасти тот самый человек, против которого он устроил заговор, — но сейчас испытывал к нему лишь искреннюю благодарность.
Дэвис помог Роберту подняться и вернул ему записную книжку, затем связал убийцу его же веревкой.
— Сперва я зашел в ваш кабинет. Кто тот парень, что лежит там?
— Его зовут… звали Бенджамин Рот, — ответил Стрэттон и кратко рассказал о предыдущей встрече в каббалистом. — Понятия не имею, что он там делал.
— У многих религиозных личностей есть что-то от фанатиков, — заметил Дэвис, проверяя, надежно ли связан убийца. — Раз вы отказались поделиться с ним своими знаниями, он, наверное, счел себя вправе раздобыть их сам. Пробрался к вам в кабинет, но тут ему не повезло, потому что заявился этот тип.
— Надо было дать Роту то, что он просил, — пробормотал Роберт, охваченный раскаянием.
Дэвис туго забинтовал сломанный палец Стрэттона и заверил, что Королевское общество без лишнего шума позаботится о любых последствиях ночных событий. Заляпанные маслом бумаги из кабинета Стрэттона сложили в чемодан, чтобы он смог рассортировать их на досуге и подальше от мануфактуры. К тому времени, когда они закончили, за Стрэттоном прибыл экипаж из Дэррингтон-холла — он выехал одновременно с Дэвисом, который помчался в Лондон на самобеглой гоночной коляске. Стрэттон уселся в экипаж, прихватив чемодан с бумагами, а Дэвис остался, чтобы разобраться с убийцей и позаботиться о теле каббалиста.
Всю поездку Роберт понемногу прикладывался к фляжке с бренди, пытаясь успокоить нервы. Приехав в Дэррингтон-холл, он испытал облегчение — хотя поместье и представляло для него определенную опасность, все же здесь ему не грозила гибель от руки наемного убийцы. К тому времени, когда он подошел к двери своей комнаты, паника успела смениться усталостью, и вскоре он крепко заснул.
Наутро, уже совсем успокоившись, он принялся за сортировку привезенного с собой чемодана с бумагами. Раскладывая их в исходные стопки, Стрэттон обнаружил незнакомую записную книжку. Ее страницы заполняли буквы еврейского алфавита, скомпонованные в знакомые схемы номинальной интеграции и факторизации, однако на других страницах записи также оказались на иврите. Охваченный повторным приступом вины, он понял, что книжка, должно быть, принадлежала Роту — убийца вытащил ее из кармана каббалиста и бросил в бумаги Стрэттона, обреченные на сожжение.
Роберт уже собрался было отложить ее, но любопытство пересилило: ему еще не доводилось видеть записную книжку каббалиста. Большая часть терминологии оказалась архаичной, но он вполне с ней справился. А среди заклинаний и лексических диаграмм обнаружился и эпитет, позволяющий автомату написать собственное имя. Читая, Стрэттон понял, что это достижение Рота даже более элегантно, чем он представлял.
Эпитет описывал не конкретный набор физических действий, а общее понятие рефлективности. Имя, включающее эпитет, становилось автонимом [24]. В примечании указывалось, что подобное имя станет проявлять свою лексическую суть посредством любых доступных телу действий. Чтобы написать свое имя, оживленному телу даже не требовались руки. Если правильно внедрить эпитет в имя, то даже фарфоровая лошадка сможет справиться с задачей, двигая копытом по земле.
А в комбинации с созданными Стрэттоном эпитетами «ловкости», эпитет Рота и в самом деле позволит автоматам выполнять большую часть действий, необходимых для своего воспроизводства. И автомат сумеет отлить тело, идентичное своему, написать собственное имя и вставить его в копию, оживив ее. Однако он не сможет обучить новичка навыкам скульптора, поскольку автоматы не могут говорить. Автомат, способный действительно воспроизвести себя без помощи человека, все еще оставался недостижим, но даже такое приближение к мечте привело бы каббалистов в восторг.
Казалось несправедливым, что автоматы воспроизводить настолько проще, чем людей. Создавалось впечатление, что если проблему воспроизводства автоматов необходимо решить всего раз, то воспроизводство людей — сизифов труд, потому что с каждым последующим поколением сложность требуемого имени возрастает.
И внезапно Стрэттон понял, что ему нужно вовсе не имя, которое удваивает физическую сложность, а такое, которое обеспечивает лексическое дублирование.
Решение элементарно: надо наложить на яйцеклетку автоним и тем самым индуцировать зародыш, имеющий собственное имя.
Как сначала и предполагалось, имя будет иметь две версии — для индуцирования мужских и женских зародышей. Женщины, зачатые подобным образом, будут фертильны, как обычно. Мужчины же, зачатые таким способом, тоже будут фертильны, но иначе: их сперматозоиды будут лишены уже сформированных зародышей, зато на своей поверхности они будут нести одно из двух имен — дубликаты имен, исходно отпечатанных стеклянными иглами. И когда такой сперматозоид коснется яйцеклетки, это имя индуцирует возникновение нового зародыша. А человеческий род сможет воспроизводить себя без медицинского вмешательства, потому что станет нести имя внутри себя.
Он и доктор Эшборн предполагали, что создание животных, способных к воспроизводству, означает снабжение их заранее сформированными зародышами, потому что именно таким способом пользуется природа. В результате они проглядели другую возможность: если существо может быть выражено именем, то воспроизводство такого существа эквивалентно копированию имени. И вместо крошечного аналога своего тела организм может содержать внутри себя свой лексический образ.
Человечество одновременно станет и передатчиком имени, и его продуктом. Каждое поколение будет и сосудом, и его содержимым — эхом самовоспроизводящейся реверберации [25].
Стрэттон уже предвидел наступление дня, после которого человеческий род сможет существовать столь долго, сколько позволит его собственное поведение, когда его выживание или гибель будут зависеть исключительно от его действий, и оно не исчезнет просто потому, что завершится отведенный ему срок. На протяжении геологических эпох другие виды могут расцветать и увядать, подобно цветам, но человечество проживет столько, сколько сможет.
Теперь никакая группа людей не сумеет регулировать численность другой, и личность сохранит свободу при воспроизводстве себе подобных. Рот намеревался применить его эпитет совсем для другого, но Стрэттон надеялся, что каббалист счел бы такое решение достойным. К тому времени, когда истинная мощь автонима станет очевидной, во всем мире появится целое поколение людей, унаследовавших при рождении имя, и уже не найдется способа, с помощью которого любое правительство сумеет контролировать воспроизводство. Лорд Филдхарст и его последователи придут в ярость, и настанет время, когда за все придется платить, но Роберта такая судьба не страшила.
Он торопливо уселся за стол и положил рядом две записные книжки, свою и Рота. Взял чистый лист бумаги и начал записывать свои идеи о том, как можно вставить эпитет Рота в эоним для человека. А мысленно он уже переставлял буквы, подбирая комбинацию, означающую одновременно и человеческое тело, и самое себя — онтогенический код вида, спрессованный в семьдесят две буквы.
Ted Chiang
«Seventy-Two Letters»
2000
Перевод с английского:
А. Новиков
Двадцать пять лет прошло с тех пор, как нашим редакторам был подан для публикации последний отчет об оригинальных исследованиях, и потому самое время вернуться к столь широко обсуждавшемуся тогда вопросу: какова роль ученых в эпоху, когда передовой край научных исследований сместился за пределы понимания человека?
Несомненно, многие наши подписчики помнят статьи, авторы которых были первыми индивидуумами, добившимися описанных результатов. Но по мере того как металюди начали доминировать в экспериментальных исследованиях, полученные данные они все чаще делали доступными только через ЦНП (цифровую нейронную передачу), оставляя журналам возможность печатать сообщения из вторых рук в переводе на понятный человечеству язык. Без ЦНП люди не могли ни полностью освоить предыдущие разработки, ни эффективно использовать новые методики, необходимые для дальнейших исследований, в то время как металюди продолжали развивать ЦНП и все более на нее полагаться. Журналы для человеческой аудитории были сведены до средства популяризации, да и в этой роли проявили себя не слишком успешно, поскольку изложение новейших открытий ставило в тупик даже самых талантливых людей.
Никто не отрицает превосходства метачеловеческой науки, но исследователей-людей она среди прочего заставила осознать, что они, по всей вероятности, уже никогда больше не смогут внести оригинального вклада ни в одной области. Многие тогда полностью отошли от теоретических и прикладных исследований, отказавшись от абстрактных построений и экспериментов ради герменевтики, то есть интерпретации достижений металюдей.
Сперва на передний план вышла текстуальная герменевтика, так как уже имелись терабайты публикаций металюдей, перевод которых, хотя местами и темный, был, предположительно, не вполне точным. Расшифровка этих текстов мало схожа с задачами традиционной палеографии, но поступательное движение не останавливается: недавние эксперименты подкрепили представленную Хамфри десять лет назад расшифровку статей по генетике гистосовместимости.
Наличие устройств, созданных на принципах метачеловеческой науки, породило герменевтику артефактов. Ученые взялись за «обратное проектирование» этих артефактов, имея целью не производство конкурентоспособных продуктов, а просто понимание физических принципов их работы. Наиболее распространенная методика здесь — кристаллографический анализ нанопрограмм, который нередко дарит нам возможность отчасти проникнуть в суть механосинтеза.
Самый новый и наиболее умозрительный метод изысканий — обнаружение на расстоянии научно-исследовательских центров металюдей. Последняя крупная находка в этой области — ЭкзаКоллайдер. недавно обнаруженный под пустыней Гоби, его странная и сложная нейтрино-сигнатура была предметом многих дискуссий. (Разумеется, переносной нейтрино-детектор, с помощью которого была обнаружена установка, принадлежит к артефактам металюдей, и принципы его работы также остаются недоступны пониманию человека.)
Вопрос в том, достойны ли подобные проекты истинных ученых? Кое-кто называет их пустой тратой времени, уподобляя попыткам американских индейцев плавить бронзу в то время, как в свободном доступе имеются железные орудия европейского производства. Сравнение было бы более уместным, если бы люди конкурировали с металюдьми, но в нынешней экономике изобилия ничто не свидетельствует о существовании подобной конкуренции. Более того, должно признать, что — в отличие от прочих столкновений более ранней низкотехнологичной культуры с культурой высокотехнологичной — людям не грозит ни ассимиляция, ни вымирание.
По-прежнему не существует способа увеличить человеческий мозг до метачеловеческого; чтобы мозг был совместим с ЦНП, генную терапию Сугимото обязательно производят до того, как в эмбрионе начнется нейрогенезис. Подобное отсутствие механизма ассимиляции означает, что. перед человеческими родителями метачеловеческого ребенка встает трудный выбор: позволить своему ребенку нейронно-цифровое взаимодействие с метачеловеческой культурой и наблюдать, как их дитя становится им непонятным и чуждым, или ограничить доступ к ЦНП в годы формирования личности, что для метачеловека сходно с лишениями, выпавшими на долю Каспара Хаузера. Неудивительно, что процент родителей, решающихся подвергнуть своих детей генетической терапии Сугимото, в последние годы упал почти до нуля.
В результате человеческая цивилизация, по всей вероятности, выживет, а научная традиция — жизненно необходимая часть этой цивилизации. Герменевтика — оправданный и законный метод научных изысканий и увеличивает свод человеческого знания в той же мере, что и собственно оригинальные исследования. Более того, исследователи-люди могут найти артефактам применение в сферах, которые проглядели металюди, чьи преимущества обычно позволяют им оставлять без внимания наши нужды. К примеру, что если результаты уже имеющихся исследований подали надежду на альтернативную терапию развития мозга, которая позволила бы отдельным индивидуумам постепенно «сапгрейдить» свой разум до уровня, эквивалентного метачеловеческому. Подобная терапия стала бы мостом через величайшую культурную пропасть в истории нашей расы, однако металюдям может просто не прийти в голову вести разработки в данной области. Одна эта возможность оправдывает продолжение человеческих исследований человеками.
Нам нечего благоговеть перед достижениями метачеловеческой науки. Нам следует всегда помнить, что технологии, давшие жизнь металюдям, были изобретены нашими предшественниками-людьми, а они были не умнее нас.
Эта миниатюра была написана для британского научного журнала «Нейчур». В 2000 году в «Нейчур» был раздел с названием «Будущие»: каждую неделю новый автор предлагал краткий очерк развития науки в будущем тысячелетии. «Нейчур» — дальний родственник корпорации «Тор букс», и потому редактор «Будущих» д-р Генри Джи попросил Патрика Нильсена Хейдена предложить возможных авторов. Патрик любезно упомянул меня.
Поскольку вещи предстояло появиться в научном журнале, мне показалось вполне естественным написать ее о научном журнале. Я стал думать, как может выглядеть подобный журнал после появления сверхчеловеческого разума. Когда-то Вильям Гибсон сказал: «Будущее уже здесь, оно просто неравномерно распределено». Сейчас в мире есть люди, которые если и знают что-то о компьютерной революции, то как о чем-то, происходящем с другими людьми и в других местах. Я считаю, что это останется верным относительно любой ожидающей нас технической революции. (И еще пара слов о заглавии: эта миниатюра сначала появилась под заглавием, выбранным редакторами «Нейчур». Я решил в этом издании восстановить первоначальное название.)
The Evolution of Human Science
© Ted Chiang, 2000
© Перевод. А. Комаринец, 2005
Это история человека по имени Нейл Фиск, и она повествует о том, как Нейл в конце концов полюбил Бога. Поворотным пунктом в судьбе этого человека стало событие одновременно ужасное и житейски обыденное — смерть его жены Сары. Когда Сара умерла, Нейл погрузился в бездонные пучины горя и отчаяния, и мучения эти были невыносимы не только из-за огромной силы его чувств, но и потому, что в душе его воскресли все горести прожитой жизни. Смерть Сары вынудила Нейла Фиска пересмотреть свои отношения с Богом, и так он начал то духовное путешествие, которое изменило его навсегда.
Нейл появился на свет с врожденным уродством: левое бедро новорожденного оказалось вывихнутым и на несколько дюймов короче правого; медики называют такой порок проксимальным дефектом феморального фокуса. Большинство из тех, кто общался с Нейлом Фиском, автоматически возлагали ответственность за это уродство на Бога. Однако его матери ни разу не случилось стать свидетельницей Посещения, когда она вынашивала Нейла; так что его физический недостаток коренился в генетическом сбое развития на шестой неделе внутриутробной жизни плода, только и всего. Впрочем, если говорить о чьей-нибудь вине, то мать Нейла полностью возложила ее на богоданного супруга, еще до рождения сына испарившегося неизвестно куда со всеми своими заработками и приработками, которых наверняка достало бы для оплаты срочной корректирующей операции. Но миссис Фиск никогда не выражала это мнение вслух.
В детстве Нейл изредка задумывался, уж не наказал ли его и впрямь сам Господь. Но гораздо чаще он винил во всех своих несчастьях свору товарищей по учебе. Его соученики отличались беспечной, бездумной, бесчувственной жестокостью в сочетании с инстинктивным даром безошибочно нащупать слабое местечко в защитном эмоциональном панцире жертвы, и даже их дружеские или приятельские связи строились на совместных садистских развлечениях. Нейл видел в этом характерные черты чисто человеческого поведения, отнюдь не Божественный промысел. И хотя его одноклассники, издеваясь над калекой Фиском, часто упоминали Имя Божие, он был далек от мысли возложить на Него всю ответственность за их поступки.
Не угодив в западню ненависти к Богу, Нейл, однако, нисколько не приблизился к тому, чтобы полюбить Его. Ни его воспитание, ни свойства его характера вовсе не располагали к тому, чтобы вымаливать у Него чудесное дарование физической силы или спокойной жизни вместо нее. Многообразные испытания, через которые Нейл прошел, подрастая, неизменно оказывались либо делом слепого случая, либо чисто человеческим умыслом; и всякий раз мальчик, подросток, юноша полагался лишь на собственные, чисто человеческие ресурсы. Взрослый Нейл Фиск влился в солидное множество других людей, похожих на него, которые видят в Боге и Божественных Деяниях нечто вроде отвлеченных абстракций, покуда их собственная жизнь не столкнется с какой-нибудь из них.
Посещения ангелов обходили Нейла и Сару стороной, они узнавали о случившемся лишь из вечерних теленовостей. Их семейная жизнь носила исключительно мирской характер. Нейл занимал должность управляющего в приличном многоквартирном доме, исправно собирал арендную плату, занимался текущим ремонтом, и если бы ему задали соответствующий вопрос, со скромной уверенностью сказал бы, что может справиться с любыми обстоятельствами, возможно, более или менее удачно, без всякого вмешательства Того, что там Наверху.
Таков был жизненный опыт Нейла до смерти Сары.
Роковое для них Посещение ничем особенным не выделялось, разве что выглядело чуть менее величественным, чем большинство из них. Впрочем, суть любого Посещения всегда одна и та же: благодеяния для одних смертных и несчастья для других.
В тот памятный день ангел Натанаэль явился над главным торговым кварталом в центре города, где и случилось четыре чудесных исцеления: у двоих безнадежно больных бесследно пропали неоперабельные карциномы, у престарелого паралитика регенерировал спинной мозг, полностью восстановилось зрение у недавно ослепшей. Попутно произошло еще два чуда, но они не имели отношения к медицине. Водитель фургона лишился чувств при виде ангела в его славе, однако его до отказа нагруженная машина сама затормозила перед оживленным перекрестком, прежде чем успела что-нибудь натворить. Другой свидетель оказался в луче Небесного Света в тот момент, когда ангел возвращался на Небеса; Небесный Свет забрал у этого мужчины глаза, взамен одарив благоговейной любовью к Господу.
Сара Фиск, жена Нейла Фиска, стала одной из восьми жертв Посещения. Ее изрезали разлетевшиеся осколки толстого стекла, когда трепещущая завеса серебристого пламени, окутывающая ангела, задела витрину кафе, куда Сара забежала перекусить. Она истекла кровью за несколько минут, в то время как все прочие посетители кафе не получили ни единой царапинки. Эти люди ничем не могли помочь Саре; они могли лишь растерянно слушать ее истошные вопли боли и ужаса, а после в оцепенении наблюдать, как душа Сары возносится на Небеса.
Натанаэль не доставил людям какого-либо специфического Послания. Его прощальные слова, громом прокатившиеся над всей зоной Посещения, были вполне типичны: УЗРИТЕ СИЛУ ГОСПОДНЮ! Что до восьми жертв его визита, то души трех погибших были приняты на Небеса, а пять душ отвергнуты; это соотношение было несколько хуже среднестатистического, вычисленного по всем категориям человеческой смертности.
Шестьдесят два индивида получили травмы различной степени тяжести, от незначительных ушибов до сотрясения мозга, от лопнувших барабанных перепонок до обширных ожогов, требующих пересадки кожи от донора. Всем пострадавшим была срочно оказана квалифицированная медицинская помощь. Материальный ущерб, нанесенный разнообразной движимости и недвижимости, оценили в $8,1 миллиона, и эту сумму должны были возместить специализированные страховые компании. Сверх того, хотя статистики этого никогда не учитывают, в итоге Посещения Натанаэля множество простых обывателей обратились в преданных почитателей Господа; кто-то из искренней благодарности, кто-то от пережитого ужаса.
Но среди них, увы, не оказалось Нейла Фиска.
После каждого Посещения его свидетели обычно устраивают групповые собрания, где обсуждают между собой уникальный опыт пережитого и как он воздействовал на их индивидуальный образ жизни. Свидетели последнего Посещения Натанаэля не стали исключением; они пригласили присоединиться к группе также членов семей погибших, поэтому Нейл Фиск стал ходить на эти собрания.
Собрания проводили раз в месяц в одной из престижных церквей, расположенных в центре города, а точнее, в ее полупустом подвальном помещении. Там хранились складные металлические стулья, которые члены группы расставляли рядами, и там всегда можно было разжиться жареными пончиками и горячим кофе из гигантского термоса, которыми был сервирован небольшой стол в дальнем углу комнаты. Все присутствующие прикалывали себе на грудь бумажные ярлычки со своими именами и фамилиями, жирно выведенными черным фломастером.
Дожидаясь, когда начнется собрание, люди пили кофе, ели пончики и бродили по комнате, завязывая случайные разговоры с незнакомыми собеседниками. Почти все, кто подходил к Нейлу, считали его левую ногу результатом Посещения, и ему снова и снова приходилось объяснять, что сам он не свидетель, а всего лишь супруг одной из погибших. Впрочем, это не слишком ему досаждало, Нейл давно привык отвечать на дежурные вопросы о своей ноге. Что ему гораздо больше не нравилось, так это сама атмосфера этих собраний, особенно когда взявшие слово ораторы начинали распространяться о своей персональной реакции на Посещение ангела. Большинство свидетелей с пылом толковали о вновь обретенной благоговейной любви к Богу, и все они пытались уговорить родственников жертв почувствовать то же самое.
Реакция Нейла на такие попытки зависела от того, кто их предпринимал. Если это был обычный свидетель, он испытывал лишь самое обыкновенное раздражение. Когда же возлюбить Господа всей душой его уговаривал какой-нибудь чудесно исцеленный, Нейл изо всех сил сражался с неистовым порывом схватить счастливчика за горло и немного придушить.
Но хуже всего было услышать подобные слова от человека по имени Тони Крейн. Его жена тоже оказалась в числе жертв Посещения Натанаэля, и теперь этот мужчина каждой своей позой и жестом демонстрировал приниженность и подобострастие. Сдавленным слезливым голосом Крейн поведал Нейлу о том, как ежедневно усмиряет собственную гордыню, дабы добровольно принять на себя роль верного раба и холопа Божия. Потом он посоветовал Нейлу поступить точно так же.
И все-таки Нейл продолжал посещать эти собрания в церковном подвале, поскольку ему казалось, что таким образом он исполняет некий долг перед Сарой. Однако он отыскал для себя еще одну группу, гораздо больше соответствующую его подлинным переживаниям. Это была группа взаимной поддержки для тех, кто потерял родных и любимых из-за ангельских Посещений и поэтому очень сильно злится на Бога. Ее участники встречались раз в две недели в старом общественном центре на городской окраине, чтобы рассказать друг другу о горе, ненависти и тоске, которые не перестают сжигать их души.
Все эти люди были связаны между собой узами взаимной симпатии, независимо от их различного отношения к Богу. Некоторые из тех, кто до своей горькой потери искренне Ему доверял, мучительно боролись с собой, пытаясь сохранить свою веру, в то время как другие без всяких сожалений резко отринули ее. Из тех, кто прежде никогда не почитал Бога, большинство лишь укрепилось в собственной правоте, с тяжкой злобой или мрачным удовлетворением. Но перед некоторыми из прежде равнодушных к Нему внезапно выросла почти неразрешимая проблема: им надо было срочно полюбить Его всей душой, невзирая ни на что! Нейл Фиск не без душевного содрогания обнаружил, что он относится к этой последней категории.
Подобно любому человеку, который вообще не интересуется Богом, Нейл Фиск не прилагал никаких специальных усилий, чтобы достойно устроить себе вечное посмертное существование. Нейл всегда полагал, что душе его предначертана прямая дорожка в Ад, и давно уже смирился с этой перспективой. Таков был порядок вещей, а что до самого Ада, то адское существование, насколько можно было судить, ничем не хуже физической жизни Нейла на Земле.
Ад — всего лишь вечное отлучение от Бога, не больше и не меньше. Эта истина предельно ясна для каждого, кто хоть однажды заглянул в Ад, когда тот в очередной раз манифестировал себя.
Адские манифестации происходят регулярно: земля под ногами как будто бы становится прозрачной, и люди могут с интересом рассмотреть Ад, как разглядывают через дырку в полу квартиру ниже этажом. С виду и по поведению потерянные души практически не отличаются от живых людей, разве что их вечные эфирные тела по сравнению с прежними физическими заметно улучшены. Правда, общаться с обитателями Ада невозможно, ибо потерянные души, будучи отлучены от Бога, не способны воспринимать земной план существования, пребывающий в сфере Его Деяний. Но пока длится адская манифестация, очень хорошо слышно, как они там беседуют между собой, смеются, ссорятся или плачут. Все точно так же, как они делали это на Земле.
Разные люди по-разному реагируют на такие манифестации. Благочестивые верующие обычно впадают в ступор или, наоборот, в страшное беспокойство. И не потому, что узрели в Аду нечто особо ужасное, а от одного лишь напоминания, что у Вечности имеется и другой вариант помимо Рая. Нейл был одним из тех, кто всегда разглядывает Ад со спокойным любопытством. Насколько он мог судить, потерянные души не казались несчастнее его самого, а их эфирное существование в чем-либо хуже земного, В некотором смысле в Аду даже лучше, казалось ему, там души получают новые тела, лишенные врожденных или приобретенных увечий.
Разумеется, каждому человеку известно, что спасенным душам так великолепно живется в Раю, что и сравнить ни с чем нельзя, Но Рай для Нейла был абстрактной концепцией, бесконечно далекой от его обыденной жизни; как богатство, или слава, или безупречная физическая красота.
Ад — совсем другое дело: то самое местечко, куда такие, как Нейл, непременно попадают после смерти, и нет никакого смысла пытаться перекроить свою жизнь в тщетной надежде избежать неизбежного. Бог не играл никакой роли в земной жизни Нейла, поэтому отлучение от Него ровно ничего не значило. Вечное существование в Аду? Без потустороннего вмешательства? Без запланированных Свыше катаклизмов и несчастий? Такая перспектива не пугала его, а скорее привлекала.
Но теперь, когда Сара удостоилась райского блаженства, ситуация кардинально изменилась. Больше всего на свете, том или этом, Нейл желал воссоединиться с женой. А единственным пропуском на Небеса, как всем известно, служит искренняя и благоговейная любовь к Господу.
Это история Нейла Фиска, но ее невозможно рассказать так, как следует, если не упомянуть здесь еще двоих, чьи жизненные пути соприкоснулись и переплелись с его путем. Первой из них была Джейнис Рейли.
С Джейнис произошло именно то, что люди всегда думали про Нейла Фиска. Ее мать на девятом месяце беременности, сидя за рулем, не справилась с управлением, и ее машина врезалась в телеграфный столб на обочине скоростной автострады. Это случилось во время внезапно налетевшего ураганного порыва ветра, который принес с собой градины размером с кулак, густо посыпавшиеся на дорожное покрытие из ясного синего неба. Женщина продолжала сидеть в разбитой машине, потрясенная, но физически невредимая, когда увидела над головой плывущий по Небу клубок серебристого пламени, который был впоследствии идентифицирован как ангел Бардиэль.
Увидев ангела, мать Джейнис словно окаменела, но все же не до такой степени, чтобы не отметить странное щекочущее ощущение в своей утробе. Последующее клиническое обследование ультразвуком показало, что у нерожденной Джейнис Рейли более нет ног; ступни, напоминающие ласты, сидели непосредственно на бедренных суставах.
Жизнь Джейнис могла бы покатиться по тому же пути, что и жизнь Нейла, если бы не случившееся через пару дней после ультразвука. Ее родители сидели за кухонным столом, горестно рыдая и вопрошая друг друга, за что их покарал Господь, когда перед ними вдруг предстали в златом сиянии, озарившем все уголки неприбранной кухни, четыре спасенные души их четырех покойных родственников. Хотя спасенные никогда никому ничего не говорят, их райские блаженные улыбки вселяют в смертных чувство спокойной безмятежности. С этого момента супруги Рейли были твердо уверены, что уродство их ребенка вовсе не Божье наказание.
В результате Джейнис Рейли росла в убеждении, что отсутствие у нее ног есть не что иное, как Дар Господень. Родители объяснили своей малютке, что Он предназначил ее для особенной миссии. Бог счел ее достойной выполнить специальное задание, и крошка поклялась, что никогда не подведет Его. Без гордыни, но и без ложной скромности Джейнис увидела свою миссию в том, чтобы постараться доказать всем прочим смертным, что ее физический недостаток представляет собой не слабость, а источник силы.
В школе Джейнис была на равных со своими одноклассниками. Если ты хорошенькая, полностью уверена в себе и вдобавок овеяна харизмой, дети даже не замечают твоего кресла на колесиках. В старших классах Джейнис поняла, что здоровые жизнерадостные подростки отнюдь не та аудитория, которая особенно нуждается в убеждении, и что гораздо важнее показать пример другим калекам, каковы бы ни были причины их нынешнего состояния. Тогда она начала выступать перед больными и увечными, рассказывая и доказывая, что на самом деле все они обладают той силой, какую взыскует от них Господь.
Со временем Джейнис приобрела солидную репутацию и массу восторженных последователей. Она зарабатывала себе на жизнь полемическими статьями и публичными лекциями и основала некоммерческую организацию, главной задачей которой было нести ее Слово народу. Люди писали Джейнис благодарственные письма, уверяя, что она полностью изменила их отношение к жизни. Читая эти письма, она испытывала некое моральное удовлетворение, которого никогда не испытал Нейл.
Такова была жизнь Джейнис Рейли до того момента, когда она стала свидетельницей Посещения ангела Рашиэля. Джейнис как раз намеревалась вкатиться на инвалидном кресле в собственный дом, когда и этот дом, и вся окружающая его местность внезапно завибрировали. Решив, что это подземные толчки естественного происхождения, хотя место ее проживания, вообще говоря, не славилось тектонической активностью, Джейнис остановила кресло у порога, чтобы их переждать. Но несколько секунд спустя в небе полыхнул серебряный проблеск, и она догадалась, что это ангел, за полсекунды до того, как потеряла сознание.
Очнувшись, Джейнис испытала величайшее потрясение в своей жизни при виде новенькой пары длинных мускулистых и прекрасно функционирующих ног. Встав с кресла, она испытала очередное потрясение, поскольку оказалась гораздо выше ростом, чем могла ожидать. Балансировать на такой высоте без помощи рук само по себе нелегкое испытание, а ощущать одновременно еще и текстуру поверхности под ступнями — вообще сплошной кошмар.
Спасатели, которые обнаружили тупо бредущую по улице женщину, решили, что она в глубоком шоке. Но Джейнис Рейли, собравшись с силами и не переставая изумляться возможности смотреть человеку прямо в лицо на уровне его глаз, разумно объяснила, что с ней на самом деле произошло.
Когда статистики обработали данные по этому Посещению, реставрация ног Джейнис Рейли заняла почетное место в графе Божьих Благодеяний, а сама она смиренно благодарила Его за то, что ей так повезло. Однако на первом же собрании группы поддержки в душу Джейнис закралось смутное чувство вины. Там она встретила двух раковых больных, которые, увидев Рашиэля, сразу поверили в свое чудесное исцеление, и сколь же горьким оказалось разочарование, когда обнаружилось, что чудеса их обошли. Джейнис, задумавшись, никак не могла понять: почему она удостоена Благодеяния, а эти несчастные нет?
Родственники и друзья наперебой уверяли Джейнис, что это вполне заслуженная нафада за выполнение специальной миссии, которую возложил на нее Господь. Но тогда возникал другой вопрос: хотел ли Он тем самым сказать ей, что ее миссия уже завершена?
Подумав, Джейнис решила, что это не так. Евангелизм был стержнем ее жизни, бесчисленные толпы несчастных все еще нуждались в ее Слове. Поэтому ей следовало продолжить свою работу, ведь это самое лучшее, что Джейнис может сделать для себя и для других.
Эта уверенность заколебалась на первой же публичной лекции после Посещения. Аудитория сплошь состояла из недавно парализованных, неподвижно восседающих в больших инвалидных креслах. Джейнис произнесла свои обычные вдохновляющие призывы, заверила слушателей, что каждый из них обладает резервом огромных духовных сил, а в заключение перешла к ответам на вопросы.
И ей был задан такой вопрос: означает ли возвращение ее ног то, что она с успехом прошла Божье испытание?
Джейнис не знала, что на это сказать; не могла же она пообещать им, что рано или поздно будет исцелен каждый. А если она ответит, что вознаграждена за свои беспрестанные усилия, это прозвучит как критика тех, кто позволил себе остаться инвалидом, чего ей вовсе не хотелось. Поэтому Джейнис просто сказала, что не ведает, почему исцелена. Но ее ответ, как было очевидно, не удовлетворил собравшихся в зале паралитиков.
Домой она вернулась в беспокойном состоянии духа. Джейнис по-прежнему свято верила в особую миссию, которую поручил ей Господь, однако не могла не признать, что теперь в глазах своей традиционной аудитории она утратила свой основной источник харизмы. Как же теперь вдохновлять других на то, чтобы найти в своей немощи источник силы, если сама Джейнис уже не разделяет с ними физически ущербного состояния?
Потом ей пришло в голову, что перед ней нечто вроде вызова. Проверка на то, сумеет ли она теперь с таким же успехом распространять свое Слово, вдохновленное Богом. Совершенно очевидно, что Он сделал ее задачу намного труднее, чем прежде; так что, по-видимому, ей следует рассматривать свои новые ноги в качестве препятствия, которое она обязана преодолеть, как до этого преодолевала их отсутствие.
Эта интересная интерпретация провалилась на следующем же по расписанию мероприятии. Не сей раз аудиторию Джейнис составляла группа свидетелей Посещения Натанаэля; ее часто приглашали побеседовать с подобными группами в надежде, что пострадавшие найдут какое-то утешение в ее словах. Вместо того чтобы постараться увильнуть от болезненных вопросов, Джейнис сама заговорила о Посещении Бардиэля. Кому-нибудь может показаться, что я в сплошном выигрыше, но это далеко не так, объяснила она; как и вы, я «тою перед новым испытанием; как и вы, я вынуждена полагаться на новые для меня, еще неизведанные ресурсы.
Джейнис вдруг поняла, что сказала не то, что следовало бы, но слишком поздно. Один из присутствующих, молодой мужчина с деформированной ногой, резко встал и бросил ей вызов: неужто она всерьез полагает, что реставрацию ее ног можно сравнивать со смертью его жены? Неужели она ставит знак равенства между своим так называемым новым испытанием и его непоправимым несчастьем?
Джейнис поспешно заверила этого человека, что ничего подобного, конечно, не имела в виду; что прекрасно понимает его боль, хотя, возможно, и не в силах представить, сколь эта боль огромна. Но, сказала она, в намерения Господа не входило провести каждого из нас через один и тот же вид испытания; напротив, перед лицом любого человека встает своя индивидуальная задача, какой бы та ни была. Трудность любого испытания всегда субъективна, сказала она, и нет никакого корректного способа для сравнительной оценки опыта различных индивидов. И точно так же, как страдающим гораздо больше вас долженствует испытывать к вам искреннее сочувствие, так и вам следует сочувствовать тем, кто страдает, по видимости, меньше вас. Мужчина отверг все ее аргументы. Джейнис получила то, сказал он ей, что любой другой на ее месте считал бы просто фантастическим Благодеянием, и она еще имеет наглость жаловаться? Джейнис все еще пыталась что-то ему объяснить, когда мужчина в ярости выскочил из комнаты, где происходило собрание.
Тем человеком был, разумеется, Нейл Фиск. Большую часть жизни он слышал вокруг себя имя Джейнис Реяли, особенно от тех, кто считал его увечье Божьим наказанием. Эти люди то и дело цитировали ее, дабы показать Нейлу пример правильного отношения к личному физическому недостатку, каковому он просто обязан последовать. Нейл не мог отрицать, что абсолютная безногость — состояние гораздо худшее, чем одно уродливое бедро. Но увы, ее мысли всегда казались ему настолько чуждыми, что даже в лучшие времена Нейл не смог ничего почерпнуть от нее. Теперь же, когда его снедало глубокое горе пополам с тяжким недоумением, почему именно Джейнис получила от Бога подарок, в котором, оказывается, совсем не нуждалась, Нейл счел ее необдуманное выступление невероятно оскорбительным.
Что до самой Джейнис, то в последующие дни ее все сильнее и сильнее мучили сомнения; она никак не могла решить, что на самом деле означает появление у нее ног. Неужто она настолько неблагодарна Господу, что сомневается в Его щедром даре? И все-таки, Благодеяние это или Испытание? Или и то, и другое одновременно? А может, это наказание или указание за то, что она недостаточно добросовестно исполняла свой долг? Варианты множились, и Джейнис не знала, в какой из них поверить.
Важную роль в истории Нейла Фиска сыграл еще один человек, хотя они даже не встречались до того, как путь Нейла почти подошел к концу. Этого мужчину звали Итак Мид.
Итак вырос в обеспеченной семье, почитающей Бога, но его родители никогда не относились к вере слишком серьезно. Они просто были благодарны Ему за свой экономический статус, свое здоровье и здоровье сына, каковые неизменно были выше среднего уровня. Ни отец, ни мать Итана никогда не были свидетелями Посещений, их не посещали видения, но оба верили, что именно Бог, прямым или косвенным образом, подарил их семейству счастливую судьбу. Эта вера никогда не подвергалась серьезному испытанию и скорее всего не выдержала бы такого. Словом, любовь этой достойной четы к Господу базировалась по сути на полнейшем довольстве status quo.
Но Итак вырос не таким, как его родители. С детства он почувствовал уверенность в том, что Господь предназначил для него особую роль, и терпеливо ждал специального Знака, который укажет ему, в чем эта роль заключается. Он с удовольствием стал бы проповедником, но понимал, что пока ему нечего предложить потенциальной пастве, кроме собственных неясных ожиданий, а этого явно недостаточно. Словом, Итак пылко жаждал встречи с любым проявлением Божьей Воли, которое наставит его на истинный путь.
Для этого он мог бы отправиться в какое-нибудь из Святых Мест, где Посещения ангелов, по никому не известным причинам, происходят на сугубо регулярной основе. Однако Итону казалось, что это будет бесцеремонно с его стороны, поскольку такие Места традиционно представляют собой последнее прибежище отчаявшихся. Эти несчастные собираются там огромными толпами в лихорадочной надежде на чудо, которое исцелит их тела, или на удачу в погоне за Небесным Светом, который исцелит их души. Итак отчаявшимся себя не считал, уж это точно.
Подумав, он пришел к выводу, что период неизвестности необходим для его особенной роли, а зачем это было нужно, выяснится позднее. Поэтому в ожидании знаменательного дня он устроил свою жизнь так комфортно, как только мог: спокойно работал в библиотеке, женился на девушке по имени Клара, и теперь они с женой воспитывали двоих детей. Но все эти годы Итак всегда был настороже, чтобы не пропустить Знак, ниспосланный ему Свыше.
Когда Итан стал свидетелем Посещения ангела Рашиэля, он внезапно почувствовал уверенность, что его время наконец пришло. Это было то самое Посещение, когда Рашиэль отрастил ноги у Джейнис Реяли в нескольких милях от того места, где находился Итан Мид. В этот момент Итан был совсем один и шел к своему автомобилю, который поставил в центре парковки, когда земля у него под ногами затряслась. Инстинктивно он сразу догадался, что происходит, и быстро рухнул на колени, приняв защитную позу. Никакого страха или шока Итан не ощутил, только возбуждение и благоговейный трепет. Да, это знак, что вскоре ему предстоит узнать свою судьбу.
Земля через минуту успокоилась. Не тронувшись с места, он поднял голову и огляделся, переждал еще несколько минут и встал на ноги. Прямо перед ним в асфальте начиналась неширокая, но очень длинная трещина, выползающая со стоянки на улицу. Казалось, эта трещина настойчиво указывает Итану определенное направление, поэтому он пробежал вдоль нее несколько кварталов, пока не наткнулся на других выживших людей, мужчину и женщину, которые неуклюже выкарабкивались из глубокой поперечной трещины, раскрывшейся прямо у них под ногами. Итан остался с этими людьми, а после появились спасатели и переправили всех троих в убежище.
Итан Мид сразу начал посещать собрания группы поддержки, чтобы встретиться, познакомиться и поговорить со всеми свидетелями. Посещения Ра-шиэля. И после нескольких собраний у него стало складываться вполне определенное мнение. Конечно, среди свидетелей, как обычно, были те, кто серьезно пострадал, и те, кто был чудесно исцелен; но и у всех остальных, как оказалось, произошли разнообразные перемены в жизни.
К примеру, мужчина и женщина, которым Итан помог выбраться из трещины, влюбились друг в друга и объявили о помолвке. Юная девушка, извлеченная спасателями из-под рухнувшей стены, открыла в себе призвание выучиться на отоларинголога. Владелец захудалой фирмы молниеносно заключил удачный альянс, предотвратив ее банкротство, а преуспевающий коммерсант, владеющий обширной недвижимостью, которую частично разрушил ангел, увидел в этом знак немедля отойти от дел.
Казалось, каждый свидетель Посещения Раши-эля без труда извлек из него тот или иной персональный урок, но только не Итан. Физически он остался невредим, духовно не был ни благословлен, ни проклят, и он по-прежнему не имел ни малейшего понятия, какого рода Божественное Послание из всего этого извлечь. Его жена Клара предложила рассматривать пережитое мужем Посещение как напоминание о том, что каждый человек должен прежде всего ценить то, что имеет. Но Итану это совсем не понравилось» Он сказал ей, что ЛЮБОЕ Посещение, где бы оно ни происходило, несет подобное послание КАЖДОМУ человеку» но так как он ЛИЧНО присутствовал при Посещении Рашиэля, оно должно было принести ему ПЕРСОНАЛЬНОЕ послание более глубокого смысла.
Разум Итана не переставала сверлить мысль, что он где-то что-то упустил, что наверняка есть еще какой-нибудь свидетель, с которым он должен был встретиться, но не встретился. Это Посещение, несомненно, было Знаком, которого он ожидал столько лет и который никак не мог проигнорировать. Пускай этот Знак даже не намекнул Итану Миду, что же ему следует делать.
В конце концов он обратился к методу исключения: раздобыл полный список свидетелей, переживших Посещение Рашиэля, и принялся вычеркивать тех, кто извлек для себя из пережитого недвусмысленный урок или принял неожиданное важное решение. Мысль Итана была такова, что среди оставшихся в списке он найдет того человека, чья судьба каким-то странным образом переплелась с его собственной судьбой.
Когда Итан закончил свою работу, невычеркнутым осталось лишь одно-единственное имя: ДЖЕЙ-НИСРЕЙЛИ.
На людях Нейл был способен скрывать обуревающее его горе, как полагается взрослому человеку, но только не в уединении собственной квартиры. Там отсутствие Сары заново камнем обрушивалось на него, и Нейл валился на пол в истерических рыданиях. Эта жгучая боль была сильнее, чем он мог перенести, гораздо сильнее, чем он когда-либо мог себе представить. Когда приступ отчаяния подходил к концу, через часы или через минуты, он засыпал на полу в полном изнеможении, свернувшись в утробный комочек.
Пожилая соседка по лестничной клетке попыталась утешить его нехитрой житейской мудростью. Она сказала Нейлу, что со временем его боль утихнет, и хотя он никогда не сможет забыть покойную жену, то по крайней мере наладит свою дальнейшую жизнь. В один прекрасный день, сказала она, он встретит кого-то, с кем найдет новое супружеское счастье, и тогда он научится любить Господа, чтобы в надлежащий час вознестись на Небеса.
У этой женщины были самые лучшие намерения, но Нейл не нашел никакого утешения в ее словах. Он ощущал отсутствие Сары как открытую рану, и обещанная перспектива жизни без боли от ее утраты казалась ему не столько ужасно отдаленной, сколько вообще физически невозможной. Нейл покончил бы с собой без малейших колебаний, лишь бы прекратить эту невыносимую боль, но тогда в своем посмертии он навеки будет разлучен с Сарой.
Проблема самоубийства регулярно возникала на собраниях группы поддержки; и как-то раз с неизбежностью всплыло имя Робин Пирсон, которая перестала посещать группу за несколько месяцев до того, как к ней присоединился Нейл Фиск. В итоге Посещения ангела Макатиэля муж Робин был поражен раком желудка в неоперабельной стадии, и она дневала и ночевала в его больничной палате. Но умер он совершенно неожиданно, во время одной из ее редких отлучек, когда Робин забежала домой, чтобы постирать бельишко. Медсестра, которая присутствовала при его кончине, сказала Робин, что душа ее супруга вознеслась на Небеса, и тогда Робин стала усердно посещать собрания группы поддержки.
Несколько месяцев спустя она появилась на собрании вне себя от гнева. Возле дома Робин произошла манифестация Ада, и она увидела своего мужа среди потерянных душ. Тогда она побежала в больницу и вцепилась в ту самую медсестру, которая вынуждена была признаться, что солгала Робин, но сделала это из самых лучших побуждений в надежде, что вдова научится любить Господа и душа ее будет спасена в отличие от души ее покойного супруга. На очередную встречу группы Робин не пришла и на следующую тоже, а потом все они узнали, что она покончила жизнь самоубийством, чтобы воссоединиться с мужем в Аду.
Никто из них не знал, смогла ли Робин Пирсон отыскать своего мужа в посмертии, но такое случалось; люди иногда видели в Аду знакомые пары, действительно счастливо воссоединившиеся посредством самоубийства. Группу взаимной поддержки посещали мужчины и женщины, чьи супруги отправились в Ад, и эти люди говорили о том, что буквально разрываются между желанием остаться в живых и желанием немедленно воссоединиться с любимыми. У Нейла Фиска была совсем другая ситуация, поэтому, слушая их жалобы, он просто завидовал; если бы только Сара оказалась в Аду, он мигом разрешил бы все свои проблемы.
Имей он возможность выбирать, Нейл предпочел бы отправить Сару к потерянным душам, а не ее райское блаженство на Небесах. Пусть лучше она будет навечно отлучена от Бога, чем ему вечно мучиться в разлуке с ней в Аду. Нейл стыдился своего эгоизма, но ничего не мог поделать с собственными чувствами. Он знал, что Сара может стать счастливой где угодно, но он будет счастлив только рядом с ней.
До Сары Нейлу никогда не везло с женщинами. Слишком часто взаимные заигрывания с соседкой по стойке бара кончались тем, что она сразу вспоминала о каком-нибудь неотложном свидании, лишь только Нейл вставал и его укороченная нога бросалась в глаза. Однажды у него случился довольно серьезный роман, однако эта женщина через несколько недель разорвала их отношения. Она сказала, что сама не считает его врожденный дефект уродством, но люди, которые видят ее вместе с Нейлом, стали думать, что у нее тоже что-то не в порядке, а ведь это ужасно несправедливо, не правда ли?
Из всех женщин, с которыми Нейл знакомился, Сара была первой и единственной, на чьем лице не изобразились ни брезгливость, ни жалость, ни ужас, ни даже удивление при первом взгляде на его левую ногу. Одного лишь этого было более чем достаточно, чтобы Нейл оказался очарован, а когда он узнал ее натуру поближе, то влюбился в Сару без памяти. Рядом с ней проявлялись его самые лучшие качества, и поэтому Сара тоже полюбила Нейла.
Он был изумлен, когда Сара сказала ему, что искренне почитает Бога: Нейл не заметил за ней никаких характерных признаков истово верующих. Она не ходила в церковь, ей, как и самому Нейлу, претили авторитарные замашки чересчур активных прихожан. И однако, на свой тихий и скромный лад, Сара была глубоко благодарна Господу за жизнь, которую Он ей даровал. Когда Сара и Нейл поженились, у них редко возникала какая-либо причина заговорить о Нем, поэтому Нейлу было нетрудно со временем вообразить, что мнение Сары о Боге практически не отличается от его собственного.
Нельзя утверждать, однако, что тихая вера жены никак не повлияла на Нейла. Напротив, Сара сама по себе представляла наиболее убедительный аргумент в защиту любви к Всевышнему, который мог бы воздействовать на ее мужа. Должно быть, в любви к Нему и впрямь существует какой-нибудь смысл, если эта любовь сделала Сару такой, какой полюбил ее Нейл? За годы счастливого супружества его взгляды на жизнь заметно изменились, и если бы им с Сарой удалось состариться вместе, то Нейл скорее всего благодарил бы Бога вместе с ней.
Ее смерть перечеркнула эту мирную перспективу, но не другие пути, на которых он смог бы обрести любовь к Богу. Нейл мог бы, например, увидеть в своем несчастье напоминание о том, что рассчитывать на долгие годы, которые ждут тебя впереди, не стоит никому и никогда. Он мог бы даже ощутить определенную благодарность Богу за то, что не умер вместе с Сарой, ведь тогда его потерянная душа сразу и безвозвратно разлучилась бы с ее спасенной. Он мог бы увидеть в смерти Сары тревожный сигнал, призывающий его постараться полюбить Бога, пока есть еще какой-то мизерный шанс.
Вместо всего этого Нейл почувствовал к Нему активное отвращение. Сара была величайшим благословением его жизни, но Бог забрал ее у него, и Нейл еще должен полюбить Его за это? Все равно как если бы преступник, похитив его жену, потребовал вдруг от Нейла искренней любви вместо выкупа. Повиновение — это сколько угодно, но любовь от чистого сердца? Такого выкупа он не мог заплатить.
Этот парадокс мучил многих, кто регулярно посещал группу поддержки. Один из них, мужчина по имени Фил Соме, высказался в том духе, что человек, рассматривающий любовь к Нему в качестве выдвинутого Им условия, обречен на неудачу заранее. Вы не можете полюбить Его как средство достигнуть желаемого, сказал он, вам придется полюбить Бога ради Него самого. А если ваша истинная цель — воссоединиться со своей половиной через любовь к Нему, то это чувство не настоящее и вам не зачтется.
Женщина по имени Валери Томмазино сказала на это, что никому из них не стоит и пытаться. Валери как раз прочла одну книгу, опубликованную под эгидой Гуманитарного движения. Эти люди считают, что любить Бога, причинившего нам всем столько боли, глубоко неправильно, сказала она. Они призывают каждого человека действовать согласно собственному моральному чувству, а не брести туда, куда тебя поведут посредством кнута и морковки. Когда эти люди умирают, сказала она, то нисходят в Ад с гордым отрицанием Бога.
Нейл тоже читал этот памфлет Гуманитарного движения, и больше всего ему запомнилось то, что авторы процитировали там падших ангелов. Посещения падших ангелов случались нечасто и не приносили смертным на Земле ни добра, ни зла. Эти ангелы не действуют по указаниям Бога, а просто время от времени проходят через план смертной жизни, занимаясь какими-то своими непредставимыми делами. Когда они появляются перед глазами свидетелей, те обычно начинают задавать им вопросы: каковы истинные намерения Господа? Почему они взбунтовались против Него? И так, далее в том же духе.
Падшие ангелы обычно отвечали людям одно и то же: ЭТО ВАМ РЕШАТЬ. РЕШАЙТЕ САМИ ЗА СЕБЯ. МЫ УЖЕ СДЕЛАЛИ ЭТО И ВАМ ТОГО ЖЕ СОВЕТУЕМ.
Люди из Гуманитарного движения уже решили сами за себя; не будь Сары, Нейл сделал бы аналогичный выбор. Но он желал воссоединиться с женой, поэтому ему ничего не оставалось, кроме как отыскать очень вескую причину, по которой он смог бы возлюбить Господа.
В поисках подобных веских причин некоторые из группы поддержки нашли себе неизъяснимое утешение в том факте, что их любимые не мучились, когда Он забирал их, а моментально испустили дух. У Нейла не было даже такого утешения: его Сара умирала в страхе и муках, изрезанная и утыканная стеклом. Разумеется, могло бы быть еще хуже, как произошло с тем подростком, что застрял в развалинах родительского дома. Ангел воспламенил развалины, пролетая мимо, и прежде чем спасатели сумели освободить застрявшего паренька, его тело обгорело более чем на 80 процентов. Он мучился несколько дней, пока неизбежная смерть не стала для него избавлением. Саре по сравнению с этим мальчиком отчаянно повезло, но этого было явно недостаточно, чтобы Нейл от всего сердца полюбил Бога.
Лишь одно могло бы заставить его вознести искреннее благодарение Господу, если бы Он позволил Саре явиться перед ним. Одна лишь ее улыбка, как мечталось Нейлу, принесла бы ему неизмеримое облегчение. Его еще ни разу не посещали спасенные души, а нынче видение было необходимо ему как никогда. Но видения не приходят к смертным лишь потому, что те а них нуждаются, и к Нейлу, разумеется, никто не явился. Он должен был найти свой собственный путь к Богу.
Посетив очередную встречу свидетелей Посещения Натанаэля, Нейл обнаружил среди присутствующих Бенни Васкеса: это был тот самый человек, чьи глаза забрал Небесный Свет. Бенни не часто здесь появлялся, поскольку его наперебой приглашали выступить на других собраниях. Мало какое Посещение порождало безглазую персону, ибо Небесный Свет проникает в план смертной жизни лишь в те краткие моменты, когда ангел нисходит с Небес и возвращается обратно. Поэтому лишенные Светом глаз делались своего рода знаменитостями и как проповедники пользовались повышенным спросом, особенно в тех группах, которые собираются в церквях.
Бенни теперь был слеп, как подземный червяк, у него отсутствовали не только глаза и глазные впадины, — но даже само место, где они прежде помещались; лоб сразу переходил в скулы, которые начинались прямо от бровей. Небесный Свет, приблизив душу Бенни к совершенству настолько, насколько это вообще возможно для смертного, одновременно деформировал его череп; принято было считать, что это явление наглядно демонстрирует сверхтекучесть физических тел на Небесах. Новое лицо Бенни Васкеса было лишено всякой мимики, за исключением застывшей на его губах блаженно-восторженной улыбки.
Нейл очень надеялся на Бенни, полагая, что именно Васкес может рассказать нечто особенное, что поможет ему наконец обрести любовь к Богу. Бенни описал присутствующим Небесный Свет как бесконечно прекрасный. Он сказал, что это зрелище захватывающего величия, которое сразу избавляет от всяческих сомнений и само по себе являет неопровержимое доказательство — простое и ясное как дважды два — настоятельной необходимости полюбить Всевышнего всей душой.
Увы, хотя Бенни приводил немало аналогий, напоминающих ему эффект воздействия Небесного Света, он был решительно не способен описать этот эффект собственными четкими словами. Те слушатели, которые уже благоговели перед Богом, сочли описания Бенни потрясающими, но для Нейла эта речь была лишь удручающе смутным и неконкретным потоком слов. Со вздохом он решил, что пора поискать совета где-нибудь еще.
Священник местной церкви посоветовал Нейлу смириться с тем, что Таинство всегда останется Таинством; и если он сможет любить Его, невзирая на то что не получает ответов на свои вопросы, его душа будет спасена.
Признай, что ты нуждаешься в Нем! — строго указывал популярный сборник духовных советов, который Нейл приобрел по случаю; когда ты поймешь, что твоя самостоятельность и независимость не более чем иллюзия, ты будешь готов принять Его.
Подчинись всецело и беспрекословно! — взывал с экрана модный телепроповедник; воистину, добровольно принять мучения означает доказать свою любовь к Нему, и если покорность, что вероятно, не облегчит тебе смертной жизни, то сопротивление всенепременно усугубит твое наказание.
Известно, что все эти стратегии (и не только они) доказали свою полезность для тех или иных индивидов. Каждая из них, будучи усвоена, способна привести человека к Богу. Но не всегда, к сожалению, любые рекомендации можно применить к любому индивиду, а Нейл Фиск был как раз из тех, кто находит советы подобного рода неприемлемыми для себя.
В конце концов Нейл решил поговорить с родителями Сары. Это само по себе указывало на глубину его отчаяния, ведь их взаимоотношениям всегда, мягко говоря, не хватало родственной теплоты. Родители любили Сару, но постоянно шпыняли ее за недостаточную демонстрацию истинной приверженности Богу. Когда они узнали, что дочка собралась замуж за человека, которому наплевать на Него, то были шокированы до глубины своих суровых праведных душ. Сара, со своей стороны, всегда полагала, что ее родители чересчур догматичны, поэтому их праведный гнев лишь укрепил ее в решимости выйти за Нейла.
И все-таки у них троих осталось нечто общее, как подумалось Нейлу; в конце концов, все они горько оплакивали Сару. Поэтому Нейл навестил тестя с тещей в их загородном доме в колониальном стиле, надеясь, что они сумеют поддержать друг друга в своей печали.
И как же он ошибался. Вместо симпатии и поддержки родители Сары сразу обвинили зятя в ее смерти. Они пришли к этому выводу за несколько недель, истекших после ее похорон, рассудив, что Бог забрал у них Сару, дабы явить ее грешнику мужу последнее предупреждение, и они оплакивают единственную дочь лишь потому, что этот Фиск никогда не считал нужным возлюбить Господа. Теперь они были твердо уверены, что Нейл обманул их насчет своей увечной ноги, которая была на самом деле Божьим наказанием, и покорись этот Фиск смиренно Его воле, бедная Сара могла бы остаться в живых.
Вообще говоря, это не должно было так уж удивить Нейла. Всю его жизнь люди приписывали некое определенное моральное значение его левой ноге, хотя Господь тут был вовсе ни при чем. Теперь же, когда его постигло несчастье, за которое Бог определенно был в ответе, кто-нибудь с неизбежностью должен был заключить, что Нейл Фиск сам виноват в своей беде. По чистой случайности ему пришлось услышать эти слова в самый неподходящий момент, когда он был ужасно уязвим, и удар оказался ошеломляющим.
Нейл не думал, что родители Сары правы в своих злобных обвинениях. Но подумал, насколько было бы всем удобнее, если бы он и сам вдруг поверил в это. Вероятно, подумалось ему, было бы намного лучше стать персонажем истории, где праведники всегда вознаграждены, а грешники наказаны (пусть даже разница между праведностью и грехом все время ускользает от него), чем влачить существование в реальном мире, где справедливости вообще не существует. Ему пришлось бы взять на себя роль грешника, что вряд ли можно назвать утешительной ложью, но Нейл пошел бы на все, если бы верил, что это воссоединит его с Сарой.
Иногда даже дурной совет может наставить человека на правильный путь. Случилось так, что именно обвинения его тестя и тещи решительно подтолкнули Нейла приблизиться к Богу.
Когда Джейнис Рейли регулярно выступала перед больными и увечными, ей не однажды задавали вопрос: мечтала ли она когда-нибудь иметь нормальные ноги? И Джейнис отвечала совершенно честно: нет, никогда. Она была довольна своей участью — такой, какая у нее есть. Иногда спросивший возражал, что она, вероятно, имела бы иное мнение, если бы родилась с ногами, а потом их потеряла. Джейнис никогда не отрицала этого, но всегда могла искренне сказать, что просто не может завидовать людям с ногами, потому что их отсутствие — часть ее личности. Она никогда не задумывалась о том, чтобы обзавестись протезами, и предложи какой-нибудь гений пришить ей живые ноги, Джейнис отказала бы ему. Ей даже в голову ни разу не приходило, что Бог пожелает вернуть ей то, что отнял еще до рождения.
Одним из неожиданных побочных эффектов обладания ногами стало возросшее внимание мужчин к ее особе. В прошлом вокруг Джейнис увивались в основном фетишисты и одержимые комплексом святости, теперь же она привлекала мужчин абсолютно всех сортов. Поэтому, когда Джейнис Рейли заметила, что Итан Мид проявляет к ней упорный интерес, она решила, что его интерес романтического свойства. Надо сказать, это сильно смутило ее и расстроило, поскольку Итан Мид определенно был женат.
Итан подошел к ней поговорить на одном из собраний группы поддержки, потом превратил эти беседы в традицию, а затем начал посещать ее публичные выступления. Когда он наконец предложил поужинать вместе, Джейнис напрямик спросила о его намерениях, и тогда Итан выплеснул на нее свою оригинальную теорию. Итан не знал, КАК его собственная судьба переплелась с судьбой Джейнис, но был АБСОЛЮТНО уверен, что это произошло.
Джейнис отнеслась к его теории довольно скептически, хотя окончательно ее не отвергла. Он не знает ответов на ее личные вопросы, признался Итан, но готов сделать все, чтобы помочь их найти. Джейнис, со своей стороны, согласилась помочь Итану в поисках смысла его жизни, а он горячо пообещал, что обузой ей не будет. Они стали встречаться регулярно, чтобы поговорить о Посещениях и посланиях, какие они обычно несут: скрытых или явных, того или иного рода.
Тем временем жена Итана Клара начала сильно беспокоиться. Итан заверил жену, что не питает никаких романтических чувств по отношению к Джейнис Рейли, но это не облегчило ее тревожных раздумий. Клара знала, что экстремальные обстоятельства часто связывают совершенно разных людей, и опасалась, что отношения Итана с Джейнис — романтические там или нет — несут угрозу ее благополучному браку.
Итан сказал Джейнис, что он, как библиотекарь, мог бы оказать ей существенную помощь в поисках информации. Ни он, ни Джейнис прежде не читали и даже не слышали о таком случае, когда Бог отметил своей печатью определенного индивида при одном Посещении, а после снял с него эту печать при другом. Итан усердно занялся поиском прецедентов в архивах, надеясь, что сможет пролить какой-то свет на ситуацию Джейнис.
Нашлись документы, свидетельствующие, что некоторые смертные получили от Него за время земной жизни не одно, а несколько чудесных исцелений; но их болезни или телесные недостатки всегда были естественного происхождения, а не получены Свыше. Нашелся также рапорт анекдотического толка о богохульнике, пораженном слепотой за грехи, который сразу же стал примером праведности и получил свое зрение назад; этот рапорт был классифицирован как городская легенда.
Возможно, в легенде скрывалась крупица истины, но в качестве прецедента она все равно была бесполезна. Джейнис потеряла ноги отце в утробе матери, так что это не могло быть наказанием за ее личные грехи. Выходит, она была наказана за то, что сделали ее отец или мать? А когда они искупили свою вину перед Богом, Он вернул ей ноги? Джейнис никак не могла в такое поверить.
Если бы — к ней, как некогда к ее родителям, явились с Небес покойные родственники, Джейнис сразу успокоилась бы насчет своих ног. Однако Бог не послал ей видения, и сам этот факт вынуждал подозревать, что с ее чудесным исцелением что-то определенно не так. И все же она не верила, что Господь ее наказал, уж скорее произошла ошибка, и Джейнис получила чудо, предназначенное не ей. А может быть, Он ее испытывает, дабы понаблюдать, как она себя поведет, получив слишком много?
В любом случае Джейнис видела перед собой только один правильный путь: ей следует с глубочайшей благодарностью и смирением предложить Ему забрать назад свой подарок. И дабы сделать это, ей придется отправиться в паломничество.
Паломники преодолевают огромные расстояния, чтобы добраться, в надежде на чудо, до одного из Святых Мест и дожидаться там ангельского Посещения. Если в любом другом месте Земли можно прожить всю жизнь, ожидая визита ангела, и никогда не увидеть его, в Святых Местах посланцы Небес появляются регулярно, раз в несколько месяцев, а то и недель. Паломникам, конечно, известно, что шансы на исцеление почти не увеличиваются от пребывания в Святом Месте; подавляющее большинство из тех, кто оставался там достаточно долго, чтобы стать свидетелем Посещения, чудо обошло стороной. Но люди часто счастливы лишь потому, что увидели ангела, и когда они возвращаются домой, то готовы стойко встретить все, что их ждет впереди, будь то неминуемая смерть или жизнь беспомощного инвалида. И разумеется, один лишь факт, что ты выжил при Посещении, позволяет по-иному взглянуть на собственную ситуацию и достойно оценить то, что ты еще имеешь; ведь некий определенный процент паломников непременно погибает в Святых Местах.
Джейнис была готова принять любой исход, каким бы он ни оказался. Если Господь пожелает забрать ее, что ж, пожалуйста. Если Он заберет у нее ноги, она с радостью вернется к той. работе, какой занималась всегда. Если же Он оставит ей свой неожиданный дар, Джейнис предполагала обрести по крайней мере прозрение, которое подсказало бы, как ей следует говорить об этом чуде с обездоленными людьми.
В душе она, однако, надеялась, что чудо будет у нее обязательно изъято и отдано тому, кто больше в нем нуждается. Правда, Джейнис не пригласила таких нуждающихся последовать за собой, чтобы кто-нибудь из них получил от Бога то, что она возвращает; ей казалось, что это будет слишком бесцеремонно по отношению к Нему. Но она рассматривала свое паломничество как мольбу о помощи сирым и убогим перед Его ликом.
Друзья и родственники Джейнис Рейли пришли в ужасное замешательство, узнав о ее намерении; они увидели в нем неподобающе дерзкое вопрошание Господа. Когда эта новость стала широко известна, на Джейнис посыпалась масса писем от ее верных последователей, которые были смущены, возмущены или восхищены ее решением принести подобную жертву.
Что касается Итана Мида, он целиком был на ее стороне и очень радовался за себя. Теперь он понял, какое значение лично для него имеет Посещение Рашиэля: для Итана Мида настало время активных действий. Его жена Клара яростно противилась его отъезду в паломничество, подчеркивая, что никто не может предсказать, как долго Итак будет отсутствовать, в то время как и ей, и его собственным детям необходима поддержка мужа и отца. Итак был огорчен, что не нашел понимания у жены и ему придется уехать без ее одобрения, однако у него не было выбора. Он должен был отправиться в Святое Место, чтобы снова стать свидетелем Посещения, и тогда Господь наконец сообщит Итану Миду, чего Он желает от него.
Драматический визит Нейла Фиска к родителям Сары странным образом подтолкнул его к тому, чтобы заново осмыслить свою встречу с Бенни Васкесом. Хотя он не извлек из слов Бенни ничего особо полезного для себя, Нейл все же был изрядно впечатлен абсолютностью его всепоглощающей веры в Бога. Какие бы несчастья ни пали на Бенни Васкеса в будущем, его любовь к Господу никогда не поколеблется, и после смерти Бенни со своей блаженной улыбкой непременно вознесется на Небеса. Этот факт вдруг предстал перед Нейлом в образе пускай очень слабого, но все-таки шанса; в виде лазейки на Небеса, хотя и настолько малопривлекательной, что прежде он никогда не задумывался о ней. Но теперь, когда Нейл все глубже и глубже погружался в бездны отчаяния, эта лазейка стала казаться ему вполне целесообразной.
В каждом Святом Месте бывают паломники особого рода, они не столько ищут чудесного исцеления, сколько пытаются узреть Небесный Свет. Тех, кому это удавалось, Бог всегда принимал на Небеса после смерти, и не важно, какими эгоистичными мотивами эти люди на самом деле руководствовались. Некоторые из них страстно желали избавиться от сомнений по отношению к Богу, чтобы наверняка воссоединиться с любимыми на Небесах; другие всю жизнь прожили закоренелыми грешниками, но пожелали избавиться от загробных последствий.
Прежде было не вполне очевидно, может ли Небесный Свет преодолеть АБСОЛЮТНО ВСЕ, что препятствует спасению души конкретного индивида. Ожесточенные дебаты на эту тему прекратились после случая с Барри Ларсеном, который был серийным насильником и убийцей. Барри как раз собирался избавиться от тела очередной жертвы, когда стал свидетелем Посещения и узрел Небесный Свет; спасатели обнаружили его в окровавленной одежде подле свежего трупа. После казни душа Барри Ларсена с электрического стула прямиком направилась на Небеса, что увидели собственными глазами, к своему яростному возмущению и безмерному негодованию, безутешные родственники его злополучных жертв. Священники, как могли, попытались утешить этих людей. Они горячо уверяли их, правда, без малейших на то оснований и доказательств, что злодей, оказавшись в луче Небесного Света, под его воздействием за какую-то секунду отсидел десяток пожизненных заключений и тем самым искупил свою вину перед Господом. Но этот аргумент не принес никакого утешения ожесточившимся сердцам.
Небесный Свет опровергал категорический императив Фила Сомса. Для Нейла он представлял единственную возможность снова соединиться с Сарой без настоятельной необходимости возлюбить Всевышнего сильнее, чем жену. Значит, можно остаться эгоистом и все-таки попасть на Небеса. Если у других получилось, есть шанс, что у него тоже получится. Возможно, это несправедливо. Возможно, не слишком честная игра, но у нее по крайней мере простые и понятные правила.
На инстинктивном уровне, однако, Нейл испытывал глубокое отвращение к самой идее стать таким, как Бенни Васкес; слишком уж это напоминало промывание мозгов в качестве лечения от депрессии. Он не мог не задуматься о том, что его личность претерпит такие кардинальные изменения, что Нейл Фиск попросту перестанет быть самим собой. Потом он припомнил, что на Небесах каждая душа подвергается подобной трансформации и что спасенные, по сути, ничем не отличаются от безглазых помимо того, что не имеют больше тел.
Вспомнив это, Нейл предельно ясно понял: ему никогда не удастся вернуть то, что было в смертной жизни между ним и Сарой, каким бы образом он ни попал на Небеса, В новом вечном союзе и он, и она будут совсем другими, а их взаимная любовь растворится во всеобъемлющей любви, которую спасенные равно изливают на все окружающее.
Это внезапное прозрение не уменьшило его желания поскорее воссоединиться с женой, а только лишь обострило. Ведь награда все равно будет той же самой, каким бы образом он ее ни добился. Лазейка не для всех приведет его точно туда же, куда могла бы вывести традиционная дорога длиной во всю Нейлову жизнь.
Правда, поймать Небесный Свет гораздо труднее, чем совершить обычное паломничество. И намного опаснее. Луч Небесного Света падает на поверхность Земли лишь в те краткие моменты, когда ангелы проникают в план смертной жизни или покидают его. Предсказать, когда и в какой именно точке появится очередной ангел, принципиально невозможно, поэтому охотники за Светом устремляются к нему, лишь только завидят, чтобы затем неотрывно преследовать ангела до самого отбытия. С целью максимизировать свой шанс вписаться в финальный луч Света охотник держится настолько близко к посланнику Небес, насколько это вообще возможно в процессе его Посещения. В зависимости от личных пристрастий конкретного ангела это может означать погоню за извивающейся воронкой гигантского торнадо, или за фронтальной волной сорвавшегося селевого потока, или за стремительно убегающей вперед оконечностью расщелины, разламывающей пейзаж. Большинство охотников погибают в своей безумной гонке за Небесным Светом, успеха добиваются очень немногие.
Точную статистику касательно душ погибших охотников за Светом собрать крайне трудно по той причине, что в ходе подобных экспедиций посторонних зрителей почти не бывает; однако и те неполные данные, что имеются, удручают резким контрастом с цифрами по обычным паломникам в Святые Места. Из тех, кто погиб или умер естественной смертью, не дождавшись чудесного исцеления, примерно половина была допущена на Небеса, и это вполне нормально. Однако неудачники, потерявшие жизнь в безумной погоне за Светом, всегда — без единого исключения! — отправляются в Ад.
Из этого можно сделать двоякий вывод: либо на поиски Небесного Света пускаются лишь те индивиды, чьи души уже потеряны безвозвратно, либо смерть в таких обстоятельствах равноценна самоубийству. В любом случае это означало, что Нейл, буде он решится пополнить собой ряды искателей Света, должен заранее быть готов к последствиям своего решения.
ВСЕ ИЛИ НИЧЕГО: категоричность этого правила одновременно и пугала Нейла, и привлекала. Стоит ли продолжать влачить свою пустую жизнь, всецело посвятив ее стараниям возлюбить Бога? Одни лишь мысли о подобной перспективе вполне могли довести Нейла до сумасшествия. Возможно, он будет годами, а то и десятилетиями пытаться всем сердцем полюбить Его и все равно не добьется успеха. Возможно, что Нейлу даже не отпущено так много времени; после смерти Сары ему слишком часто напоминали, что Посещения предупреждают тех, кого они так или иначе коснулись, о необходимости срочно подготовить свою душу, ибо смерть может наступить в любой момент. Он может умереть завтра, через месяц или через год, но это ничего не меняет, поскольку у Нейла нет ни малейшего шанса в ближайшем будущем стать восторженным поклонником Господа посредством традиционных методик.
По иронии судьбы, именно Джейнис Рейли, к которой Нейл теперь питал глубокую антипатию, косвенным образом толкнула его на путь, решивший его судьбу. Нейл завтракал, рассеянно листая утреннюю газету, когда ему на глаза случайно попалась заметка о том, что Джейнис собирается в паломничество. Первой реакцией Нейла был мгновенно вспыхнувший гнев: сколько еще потребуется благодеяний Свыше, чтобы удовлетворить эту женщину?! Остыв, он заново обдумал информацию и наконец пришел к решению. Если Джейнис Рейли, облагодетельствованная Богом, считает вполне удобным обратиться к Нему с мольбой о помощи, дабы смириться с Его собственным благодеянием, то ничто не мешает и Нейлу Фиску, получившему от Бога лишь ужасное несчастье, поступить аналогичным образом.
Толчок был слабенький, но его хватило, чтобы Нейл Фиск переступил черту.
Все Святые Места выглядят крайне негостеприимно и расположены на самых неудобных клочках земной поверхности. На одиноком атолле посреди океана, к примеру, или на высоте 12 тысяч футов в горах. Святое Место, которое избрал Нейл Фиск, располагалось в пустыне, являя собой обширный, растянувшийся на много миль участок окаменевшей глины. Совсем уединенная, но не слишком труднодоступная территория и потому популярная среди паломников. Общий вид этой местности мог служить наглядным примером тому, что обыкновенно происходит, когда соприкасаются Царство Земное и Царство Небесное. Ландшафт испещряли застывшие потоки лавы, зияющие трещины, кратеры, провалы. Растительность очень скудная, почти эфемерная; жизнь ее ограничивалась интервалом между летними потоками с ледников, приносящими сюда почву, и песчаными бурями, которые уносили ее.
Паломники рассеивались по всей территории, формируя временные поселки и лагеря из фургончиков и палаток; все они постоянно спорили между собой о сравнительных достоинствах их местоположения, каковому следовало обеспечить наилучшую возможность разглядеть ангела при минимальной вероятности всерьез при этом пострадать. Определенную защиту обеспечивали валы и заграждения, сложенные из мешков с песком; такие защитные сооружения служили годами и перекладывались по мере необходимости. К Святому Месту были приписаны специально обученные парамедики и пожарники, и эти люди ревностно следили за тем, чтобы расчищенные проезды для спасательных машин никогда не захламляли. Некоторые паломники привозили воду и еду с собой, другие все покупали у поставщиков, которые запрашивали за продукты непомерные цены, и каждый паломник должен был платить индивидуальный ежедневный взнос за вывоз мусора и пищевых отходов.
В экипировку охотников за Светом в качестве непременного атрибута входили полноприводные автомобили, способные развить большую скорость на очень сильно пересеченной местности во время погони за ангелом. Те, кто мог себе это позволить, приезжали на собственных внедорожниках, а те, кто не мог, кооперировались с каким-нибудь водителем, образуя группы по двое-трое и даже по четыре человека. Нейла не привлекала роль пассажира, вынужденного во всем полагаться на водителя, но и брать на себя ответственность за кого-нибудь еще он тоже не хотел. Вероятно, это финальный акт его жизни на Земле, и ему казалось, что лучше всего доиграть его в одиночестве. Похороны Сары полностью истощили их семейные сбережения, так что Нейлу пришлось продать все оставшееся имущество, чтобы приобрести подходящий для задуманного автомобиль. Это был грузовой пикап с независимой подвеской, сверхпрочной рамой и сверхмощными амортизаторами, укомплектованный усиленными шинами со сверхагрессивной насечкой протектора.
Едва успев добраться до Места, Нейл сразу занялся тем, что делали все прочие водители вездеходов: колесил на своем пикапе по всей территории вдоль, поперек и наискось, стараясь запечатлеть ее топографию в мозгу. С Итаном он повстречался в одной из таких поездок, отрабатывая маршрут по периметру Святого Места. Увидев его пикап, тот поспешно замахал руками, призывая Нейла остановиться, так как двигатель небольшого грузовичка Итана внезапно заглох, когда он возвращался из ближайшего продовольственного магазина, отделенного 80 милями пустыни от его палаточного лагеря.
Нейл помог ему запустить двигатель, а после этого, по настоянию Итана, последовал за ним в палаточный лагерь, чтобы вместе там пообедать. Когда они приехали, Джейнис не было в палатке, она пошла навестить каких-то новых пилигримов, поселившихся неподалеку. Нейл с вежливым безразличием слушал, как Итан подробно излагает, разогревая на пропановой горелке порционные пакеты с готовой едой, какие события привели его сюда и почему.
Но когда Итан упомянул имя Джейнис Рейли, Нейл не мог скрыть своего изумления. Не желая ни видеть ее, ни говорить с ней, он заторопился убраться оттуда и как раз начал объяснять удивленному Итану, что едва не позабыл о назначенной встрече, когда Джейнис появилась в палатке.
Джейнис, в свою очередь, была не слишком приятно изумлена, но попросила Нейла остаться. Итан объяснил, почему он пригласил Нейла пообедать, а Джейнис рассказала ему, как они с Нейлом познакомились. После этого она спросила у Нейла, что же привело его в Святое Место. Когда он ответил, что будет охотиться за Светом, Джейнис с Итаном стали дружно уговаривать его передумать. Это же самоубийство, взволнованно сказал Итан Мид, и наверняка можно найти лучшую альтернативу, потому что хуже самоубийства ничего не бывает. Увидеть Небесный Свет не значит правильно ответить на Его вопрос, с грустью сказала Джейнис Рейли; это совсем не то, чего желает от нас Господь. Нейл Фиск деревянным голосом поблагодарил их за заботу и внимание и откланялся.
Во время долгих недель ожидания Нейл каждый день посвящал поездкам по Святому Месту; карты, разумеется, были широко доступны и обновлялись после каждого Посещения, но личного знакомства с территорией заменить не могли. Если ему в таких поездках встречался другой охотник (охотники по большинству были мужчины), демонстрирующий недюжинный водительский опыт, Нейл непременно спрашивал его совета касательно того или иного типа местности. Некоторые из опытных охотников пережили в этом Месте уже несколько Посещений, не преуспев в своих предыдущих попытках и не потерпев окончательной неудачи. Все они были рады поделиться приемами, помогающими преследовать ангела, но никогда ничего не рассказывали Нейлу о себе. Их объединял какой-то странный, на его взгляд, тон общения, одновременно самонадеянный и безнадежный, и Нейл уже начал задаваться вопросом, не выглядит ли он точно так же со стороны.
Что касается Итана и Джейнис, то они коротали это время, завязывая многочисленные знакомства с другими паломниками. Эти люди относились к ситуации Джейнис со смешанными чувствами; одни считали ее неблагодарной, другие бескорыстной, третьи эгоистичной, четвертые самоотверженной. Однако к истории Итана большинство относилось с уважительным интересом; Итан был одним из немногих, кто искал в Святом Месте нечто иное помимо чудесного исцеления. Но в общем среди здешних паломников преобладало чувство товарищества, поддерживающее их в долгом ожидании.
Нейл гонял свой вездеход по круговому маршруту, когда на юго-восточном горизонте стали собираться темные тучи и по КВ-радиосвязи кто-то из охотников сообщил, что Посещение началось. Он сразу остановил пикап, чтобы быстро сунуть в уши затычки и напялить защитный шлем. Когда Нейл покончил с этим делом, на юго-востоке уже начали вспыхивать молнии и охотник, который первым заметил ангела, передал свое второе сообщение всем-всем-всем: это Баракиэль, и он движется, очень похоже, в северном направлении. Услышав это, Нейл поспешно развернул пикап на восток и погнал его вперед на полной скорости.
Как ни странно, не было ни дождя, ни ветра, только темные тучи, из которых резко выскакивали молнии. По радио другие охотники наперебой делились оценками скорости и направления ангела. Нейл повернул на северо-восток, рассчитывая в итоге этого маневра оказаться на курсе Баракиэля прямо перед ним. Дистанцию до надвигающейся грозы он мог определить, отсчитывая в уме задержку звука, но огненные вспышки скоро замельтешили с такой частотой, что больше не удавалось соотнести раскаты грома с конкретной молнией.
Нейл видел, как столкнулись на полном ходу машины двух других охотников за Светом; поначалу эти водители, очутившись на густо изрытом кратерами участке, все же умудрялись двигаться параллельно в северном направлении, перескакивая через мелкие кратеры и виляя, чтобы объехать большие. Нейл промчался мимо столкнувшихся машин. Гроза уже догоняла его вездеход, слепящие огненные ленты падали на землю повсюду; все эти молнии, очевидно, исходили из одной-единственной точки к югу от позиции Нейла. Ангел был прямо позади него и быстро приближался.
Грохот стал оглушающим, невзирая на ушные затычки. Нейл вдруг ощутил, как все волоски на его коже резко встали дыбом в сформировавшемся вокруг его машины электрическом поле. Каждые несколько секунд он автоматически бросал взгляд на зеркальце заднего вида, пытаясь определить местоположение Баракиэля; одновременно Нейл с каким-то равнодушием размышлял, насколько близко стоит подпустить к себе ангела.
Он уже почти не отличал настоящих молний от световых миражей, выжженных на сетчатке его глаз. Подслеповато щурясь на зеркальце, Нейл не сразу сообразил, что теперь оно отражает постоянный электрический разряд в виде волнообразно меняющей интенсивность, но не прерывающейся молнии. Поспешно изменив наклон зеркала, он увидел наконец источник этого явления: клубок извивающихся, спутанных языков пламени, кипящее серебро среди черных грозовых туч. Это был сам ангел Баракиэль.
В тот самый момент, когда Нейл Фиск был ошеломлен и парализован открывшимся его глазам зрелищем, его пикап столкнулся с остро выступающим гребнем скалы. Тяжелая машина с неправдоподобной легкостью взлетела в воздух и рухнула на каменный валун; вся сила удара пришлась на левую переднюю часть, которая, со скрежетом сминаясь в гармошку, вдавилась в кабину водителя. Нейлу моментально раздробило обе ноги, его левая бедренная артерия была разорвана. Он начал медленно, но неотвратимо истекать кровью и умирать от ее потери.
Нейл не пытался пошевелиться. В шоке он не чувствовал физической боли, но каким-то образом знал, что любое, даже еле заметное движение обернется для него нестерпимыми муками. Было очевидно, что он зажат в искореженной кабине, а значит, больше не сможет преследовать Баракиэля. А впрочем, сказал Нейл сам себе, у меня все равно уже ни на что не осталось никаких шансов. Беспомощный, он мог только наблюдать, как сухая гроза Посещения уходит на север, все дальше и дальше от него.
Глядя вслед ангелу, Нейл заплакал. Его душу переполняла адская смесь сожаления и презрения к себе, и Нейл проклял себя за самонадеянность, за одну лишь мысль, что эта авантюра могла бы сработать. Сейчас он отдал бы что угодно кому угодно, хоть Баракиэлю, лишь бы переиграть все назад; он честно пообещал бы провести остаток своих дней в усердных стараниях возлюбить Господа, только бы выжить. Но Нейл прекрасно знал, что сделка с Высшей Силой невозможна и ему некого винить, кроме самого себя.
Тогда он попросил Сару о прощении. Он молил простить его за то, что он так бездарно проиграл свой шанс воссоединиться с ней, поставив жизнь на карту; простить, потому что он пошел на этот риск только из-за великой любви к ней. И Нейл надеялся, что Сара поймет его и простит.
Сквозь слезы он увидел бегущую к нему женщину и узнал в ней Джейнис Рейли. Выходит, он разбился неподалеку от ее лагеря. Но она ничем не сможет ему помочь; Нейл чувствовал, как его кровь утекает из его бренного тела, и был уверен, что не доживет до приезда парамедиков. Наверное, Джейнис окликала его на бегу, но в ушах его стоял такой звон, что Нейл ничего не услышал. Позади Джейнис он заметил Итана Мида, который сорвался с места и тоже побежал к нему.
Внезапно перед Нейлом мелькнула ослепительная вспышка, и Джейнис упала как подкошенная, словно ее ударили гигантской кувалдой. Он решил, что ее поразила молния Баракиэля, но вспомнил, что гроза уже ушла. Потом она поднялась, и только когда Нейл увидел ее новое безглазое лицо, еще курящееся паром, он понял, что Джейнис поразил Небесный Свет.
Быстро взглянув наверх, он увидел только тучи: просвет уже закрылся и луч Света пропал.
Бог словно насмехался над Нейлом Фиском. Мало того, что Он напоследок продемонстрировал Нейлу заветный приз, уже проигранный им вместе с жизнью, Он еще и отдал свой приз такой персоне, которая в нем вовсе не нуждается и даже не желает этого, и все это прямо у Нейла на глазах. Бог уже потратил впустую одно чудо на Джейнис и теперь делает это снова.
Вдруг сквозь тучи прорвался второй луч Света и ударил прямо в лицо Нейла, стиснутого грудой металла и пластика.
Небесный Свет вонзился в его плоть подобно тысячам жалящих гиподермических игл и добрался до мозга его костей. Этот луч забрал у Нейла глаза, превратив его не в человека, который прежде был зрячим, но в существо, которому никогда даже не предполагалось обладать зрением. Сделав это, Свет открыл Нейлу Фиску абсолютно все причины, по которым ему следует любить Господа.
И Нейл полюбил Его так, как смертным вообще не дано любить друг друга.
Сказать, что его любовь к Нему была безусловной, значит ничего не сказать, ибо само это слово содержит концепцию условия, а таковая для Нейла более не существовала; каждый феномен Мироздания был теперь для него лишь очень убедительной и простой, как дважды два, причиной полюбить Его от всей души. И никакие обстоятельства не могли стать препятствием или хотя бы помехой для его любви, но только лишь еще одной убедительной причиной для благодарности и преданности Ему.
Нейл вспомнил свое горе и безмерное отчаяние, которые привели его сюда, вспомнил об ужасе и муках, в которых умирала Сара; но он все равно продолжал любить Его, не вопреки их с Сарой страданиям, но невзирая на эти страдания и даже именно из-за них.
И он навеки отринул былой гнев, и все сомнения, и жажду ответов. Он был благодарен за всю боль, которую ему пришлось пережить, и сокрушался, что прежде не распознал в ней Дара Божьего, каким она всегда являлась. Но теперь, в своей новообретенной эйфории, Нейл получил способность видеть истинное значение вещей.
Он понял, что жизнь — незаслуженная награда, что даже самые добродетельные из смертных недостойны блаженства земного существования.
Он понял, что вся жизнь есть любовь, даже боль.
И особенно боль.
Поэтому, когда через несколько минут Нейл Фиск скончался от потери крови, его душа воистину была достойна спасения.
Но Бог все равно отправил его в Ад.
Итан Мид видел все это. Он видел, как Нейл и Джейнис были преображены Небесным Светом, и он увидел благочестивую любовь на их безглазых лицах. Он видел, как небо резко просветлело и снова засияло солнце. Он держал Нейла за руку в ожидании парамедиков, когда Нейл умер, и он видел, как его душа покинула тело и рванулась к Небесам, но была низвержена в Ад.
Джейнис не могла этого видеть, у нее уже не было глаз. Итан оказался единственным свидетелем, и он понял наконец, какая миссия возложена на него Господом: он должен был следовать за Джейнис Рейли вплоть до этого клочка пустыни, чтобы увидеть здесь то, чего она увидеть не могла.
Когда статистики подбили итоги Посещения Ба-ракиэля, оказалось, что жертвами его стали десять человек, шестеро охотников за Светом и четыре обычных паломника. Девять человек удостоились чудесных исцелений, а единственными, кому удалось узреть Небесный Свет, были Джейнис и Нейл. Статистики не собирают данных о свидетелях, чья жизнь резко переменилась в результате Посещения, но Итан уверенно числит себя среди них.
Вернувшись домой, Джейнис Рейли возобновила выступления перед публикой, однако она больше не говорит о том, что люди с телесными недостатками имеют огромные внутренние ресурсы, которые они обязаны мобилизовать, чтобы преодолеть свои физические ограничения. Вместо этого Джейнис, как и все другие безглазые, не устает рассказывать всем и каждому о неописуемой красоте и непостижимом величии Мироздания Господня. Очень многие из ее последователей, которых прежде вдохновляли речи Джейнис, были разочарованы и горько сетуют, что потеряли духовного лидера. В новом качестве безглазой персоны Джейнис Рейли с жаром изрекает одни лишь банальности, но поскольку она истово верит во все, что публично проповедует, отток аудитории ее совершенно не волнует.
Итан Мид уволился из библиотеки и стал проповедником, желая поделиться тем, что увидел и пережил при выполнении особой миссии, возложенной на него Богом, со всеми, кто пожелает это услышать. Его жена Клара не захотела смириться с новой миссией мужа и поставила ему ультиматум, демонстративно покинув дом вместе с детьми. После этого Итан Мид обнаружил, что ему совсем неплохо живется одному.
Вскоре Итан обзавелся довольно солидной группой верных последователей из числа тех, кому он уже успел рассказать историю жизни и смерти Ней-ла Фиска. Он постоянно твердит этим людям, что рассчитывать на справедливость, ожидающую тебя в посмертии, так же глупо, как надеяться на нее в смертной жизни. Но Итан говорит это не затем, чтобы отвратить их от почитания Бога, совсем наоборот, он призывает возлюбить Его всей душой. Основной тезис Итана состоит в том, что люди, которые не любят Господа, просто Его не понимают; на самом деле Бог немилосерден, недобр и несправедлив, и те, кто не признает этой истины, никогда не сумеют полюбить Его истинной любовью. И если ты стремишься искренне возлюбить Господа, то должен быть готов сделать это, невзирая на любые Его намерения относительно тебя.
Что касается Нейла Фиска, то он, разумеется, понятия не имеет о проповедничестве Итана, но мог бы подписаться под каждой его фразой обеими руками. Его потерянная душа являет собой безупречную иллюстрацию к вероучению Итана Мида.
Для большинства своих обитателей Ад мало чем отличается от Земли; главное адское наказание состоит в бесконечных сожалениях о недостаточной любви к Богу в земной жизни, и многие души удивительно легко его переносят. Но к Нейлу это не относится, его существование в Аду совсем не похоже на его жизнь на Земле. У вечного тела Нейла две одинаково крепкие ноги, но он едва ли их замечает; его глаза восстановлены, но Нейлу не хочется их открывать. Увидев Небесный Свет, он сразу прозрел присутствие Бога в любой и каждой крупице земного плана существования; теперь он с такой же пронзительной ясностью видит абсолютное отсутствие Бога в Аду.
Поэтому все, что он здесь видит, слышит или к чему прикасается, причиняет ему тяжкие страдания; и эта его боль в отличие от земной боли отнюдь не одна из форм Божественной Любви, но закономерное следствие отсутствия Бога. Он испытывает такие адские муки, каких и представить не мог при жизни, но отвечает на них только лишь любовью к Богу.
Нейл по-прежнему любит Сару и тоскует по ней так же сильно, как и всегда. Память о том, насколько близок он был к воссоединению с женой, навеки запечатлена в потерянной душе Нейла Фиска. Он знает, что очутился в Аду не за собственные проступки; что у Бога не было ни особых причин, ни даже каких-то высших соображений, прежде вдохновляли речи Джейнис, были разочарованы и горько сетуют, что потеряли духовного лидера. В новом качестве безглазой персоны Джейнис Рейли с жаром изрекает одни лишь банальности, но поскольку она истово верит во все, что публично проповедует, отток аудитории ее совершенно не волнует.
Итан Мид уволился из библиотеки и стал проповедником, желая поделиться тем, что увидел и пережил при выполнении особой миссии, возложенной на него Богом, со всеми, кто пожелает это услышать. Его жена Клара не захотела смириться с новой миссией мужа и поставила ему ультиматум, демонстративно покинув дом вместе с детьми. После этого Итан Мид обнаружил, что ему совсем неплохо живется одному.
Вскоре Итан обзавелся довольно солидной группой верных последователей из числа тех, кому он уже успел рассказать историю жизни и смерти Нейла Фиска. Он постоянно твердит этим людям, что рассчитывать на справедливость, ожидающую тебя в посмертии, так же глупо, как надеяться на нее в смертной жизни. Но Итан говорит это не затем, чтобы отвратить их от почитания Бога, совсем наоборот, он призывает возлюбить Его всей душой. Основной тезис Итана состоит в том, что люди, которые не любят Господа, просто Его не понимают; на самом деле Бог немилосерден, недобр и несправедлив, и те, кто не признает этой истины, никогда не сумеют полюбить Его истинной любовью. И если ты стремишься искренне возлюбить Господа, то должен быть готов сделать это, невзирая на любые Его намерения относительно тебя.
Что касается Нейла Фиска, то он, разумеется, понятия не имеет о проповедничестве Итана, но мог бы подписаться под каждой его фразой обеими руками. Его потерянная душа являет собой безупречную иллюстрацию к вероучению Итана Мида.
Для большинства своих обитателей Ад мало чем отличается от Земли; главное адское наказание состоит в бесконечных сожалениях о недостаточной любви к Богу в земной жизни, и многие души удивительно легко его переносят. Но к Нейлу это не относится, его существование в Аду совсем не похоже на его жизнь на Земле. У вечного тела Нейла две одинаково крепкие ноги, но он едва ли их замечает; его глаза восстановлены, но Нейлу не хочется их открывать. Увидев Небесный Свет, он сразу прозрел присутствие Бога в любой и каждой крупице земного плана существования; теперь он с такой же пронзительной ясностью видит абсолютное отсутствие Бога в Аду.
Поэтому все, что он здесь видит, слышит или к чему прикасается, причиняет ему тяжкие страдания; и эта его боль в отличие от земной боли отнюдь не одна из форм Божественной Любви, но закономерное следствие отсутствия Бога. Он испытывает такие адские муки, каких и представить не мог при жизни, но отвечает на них только лишь любовью к Богу.
Нейл по-прежнему любит Сару и тоскует по ней так же сильно, как и всегда. Память о том, насколько близок он был к воссоединению с женой, навеки запечатлена в потерянной душе Нейла Фиска. Он знает, что очутился в Аду не за собственные проступки; что у Бога не было ни особых причин, ни даже каких-то высших соображений, чтобы поступить с ним подобным образом, но это не уменьшает его любви к Нему.
Если бы для потерянных душ существовала какая-нибудь возможность обрести спасение и вознестись из Ада на Небеса, Нейл не стал бы даже мечтать об этом; такие желания больше не приходят ему в голову.
Ему хорошо известно, что, будучи вне пределов Божьего попечения, он не может рассчитывать на любовь или хотя бы внимание Бога. Но это не имеет значения для Нейла Фиска, ведь безусловная любовь не просит ничего, и уж тем более ответного чувства.
Поэтому, хотя прошло уже много лет, которые Нейл провел в Аду в отлучении от Господа, он по-прежнему Его беззаветно любит.
Такова природа истинной любви.
Сначала я хотел написать рассказ об ангелах, посмотрев фильм «Пророчество» — триллер о сверхъестественном, написанный и поставленный Грегори Вайденом. Я долго пытался придумать рассказ, где действовали бы ангелы, но никак не мог найти сценарий, который бы мне нравился. Только когда я стал думать об ангелах как о явлениях ужасающей мощи, визит которых напоминает природную катастрофу, мне удалось продвинуться. (Быть может, я подсознательно думал об Энни Диллард. Впоследствии я вспомнил, что она когда-то писала насчет того, что, будь у людей больше веры, они бы при входе в церковь надевали мотоциклетные шлемы и пристегивались к скамьям.)
Мысль о природных катастрофах навела на мысль о страданиях невинных. Колоссальный поток религиозных советов сыплется на тех, кто страдает, и ясно, что нет единого ответа, который устроил бы всех: то, что утешает одного, кажется омерзительным другому. Вспомним, например, Книгу Иова.
Лично мне кажется утешительным в Книге Иова то, что в конце Бог вознаграждает Иова. Оставим в стороне вопрос, могут ли новые дети возместить потерю тех, что были, но почему вообще Бог восстановил состояние Иова? Зачем такой хеппи-энд? Одна из главных идей Книги Иова в том, что добродетель вознаграждается не всегда и с хорошими людьми случается плохое. Иов в конце с этим смиряется, проявляет добродетель — и за это вознаграждается. Не подрывает ли это сам смысл Книги?
Мне кажется, что Книге Иова не хватило смелости пойти до конца: если бы автор был по-настоящему привержен идее, что добродетель вознаграждается не всегда, не кончилась бы Книга тем, что Иов по-прежнему нищ, наг и бездомен?
Hell Is the Absence of God
© Ted Chiang, 2001
© Перевод. Л. Щекотова, 2005
Красота — обещание счастья.
Теймера Лайонс, студентка первого курса Пемблтонского университета:
Просто ушам своим не верю. В прошлом году я была в кампусе на экскурсии и ни слова об этом не слышала. А теперь только я приехала, и выясняется, что ребята хотят сделать калли обязательной. Поступая в колледж, я надеялась, что хоть тут смогу от нее освободиться, ну знаете, смогу быть как все остальные. Знай я, что есть хотя бы шанс терпеть ее еще пять лет, то, наверное, выбрала бы другой колледж. Такое чувство, что меня надули.
На следующей неделе мне исполнится восемнадцать, и в день рождения мне отключат калли. Если они проголосуют за то, чтобы калли стала обязательным условием обучения, я просто не знаю, что буду делать. Переведусь, наверное. А сейчас мне хочется останавливать людей на улице и говорить им: «Голосуйте против». Есть, наверное, какая-нибудь кампания, в которой могла бы поучаствовать.
Мария де Соуза, студентка третьего курса, президент «Студенческого Равенства Повсюду» (СРП):
Наша цель очень проста. У Пемблтонского университета есть Кодекс Этичного Поведения, который был создан самими студентами, и все абитуриенты, записываясь к нам, соглашаются его придерживаться. Выдвинутая нами инициатива добавила бы к кодексу поправку, требующую от студентов ставить себе каллиагнозию на время своего обучения.
Подтолкнул нас к этому выпуск виртуальной версии «Облика». Это программное обеспечение, которое, когда вы смотрите на людей через виртуальные очки, позволяет увидеть, как они выглядели бы после косметической операции. Для определенной группы студентов такие игры стали своего рода развлечением, и многие учащиеся колледжей считают их оскорбительными. Когда люди начали говорить об «Облике» как о симптоме более глубокой проблемы нашего общества, мы подумали, что настало время выступить с нашим проектом.
Эта глубокая проблема общества — дискриминация по внешности. Десятилетиями люди с готовностью говорили о расизме и сексизме, но до сих пор еще отмалчиваются, когда речь заходит о внешнизме. Тем не менее предубеждение против людей, внешне непривлекательных, распространено крайне широко. Плохо уже то, что люди руководствуются им, хотя никто их этому не учит, но вместо того чтобы побороть эту тенденцию, современное общество активно ее подкрепляет.
Просвещать людей, заставлять их задуматься над этой проблемой крайне важно, но это недостаточно. Вот тут на помощь приходит технология. Считайте каллиагнозию своего рода привитой зрелостью. Она позволяет вам делать то, что, как вы и сами знаете, следует делать: не обращать внимания на внешнее, чтобы заглянуть глубже.
Мы считаем, что настало время сделать калли общепринятой. До сего момента движение калли имело лишь незначительный вес в кампусах колледжей, просто еще одной альтернативной общественной группой. Но Пемблтон не похож на остальные университеты, и мне кажется, наши студенты готовы к калли. Если инициатива встретит поддержку здесь, мы подадим пример другим учебным заведениям и, в конечном итоге, обществу в целом.
Йозеф Вайнгартнер, невропатолог:
Это заболевание принято называть скорее ассоциативной, а не апперцепционной агнозией. То есть она не нарушает способность к визуальному восприятию, только мешает больному распознавать увиденное. Каллиагностик прекрасно воспринимает лица. Он или она способны уловить разницу между острым подбородком и срезанным, носом прямым или с горбинкой, кожей чистой или с сыпью. Он или она просто не испытывают никакой эстетической реакции на эти различия.
Каллиагнозия возможна благодаря существованию в мозге определенных нейронных проводящих путей. У всех животных имеются критерии оценки репродуктивного потенциала предполагаемых партнеров, и у них развилась нейронная «схема» для распознавания этих критериев. Интеракция людей в обществе сосредоточивается на лицах, поэтому наша «схема» более всего настроена на то, как репродуктивный потенциал данного индивидуума проявляется в его или ее лице. Работу этой «схемы» вы испытываете как ощущение того, что индивидуум красив или безобразен или нечто среднее. Блокируя нейронные проводящие пути, отвечающие за оценку этих черт, мы привносим каллиагнозию.
Учитывая, как часто меняется мода, людям бывает трудно вообразить, что есть абсолютные маркеры красивого лица. Но оказывается, что, когда людей различных культур просят распределить фотографии по привлекательности лиц, картина возникает вполне определенная. Даже грудные дети проявляют те же предпочтения некому типу лиц. Это позволяет нам вычленить ряд черт, общих для представлений о красивом лице.
Вероятно, самая очевидная среди них — чистая кожа. Она эквивалентна яркому оперению у птиц или блестящему меху у млекопитающих. Хорошая кожа — наилучший отдельно взятый показатель молодости и здоровья и ценится в любой культуре. Угри, возможно, сами по себе не страшны, но выглядят как более серьезное заболевание, вот почему они вызывают у нас неприязнь.
Другая черта — симметричность. Мы можем не отдавать себе отчета в миллиметровых различиях между чьей-нибудь левой и правой стороной, но замеры показывают, что индивидуумы, имеющие рейтинг наиболее привлекательных, наиболее симметричны. И хотя наши гены всегда стремятся именно к симметрии, достичь ее в ходе развития очень трудно. Любой стрессорный фактор в окружении — к примеру, недостаточное питание, заболевание, паразиты — приводит в ходе роста к асимметрии. Симметрия подразумевает сопротивляемость подобным стрессам.
Прочие черты связаны с пропорциями лица. Нас обычно привлекают те пропорции, которые близки к средним для населения. Совершенно очевидно, что они зависят от того, к населению какой страны или местности вы принадлежите, но близость к середине обычно указывает на здоровый генотип. Единственные отклонения от середины, которые люди неизменно находят привлекательными, — преувеличения вторичных половых признаков.
В основе своей каллиагнозия есть отсутствие реакции на эти черты, не более того. Каллиагностики не слепы к моде или культурным стандартам красоты. Если черная губная помада — «последний писк», каллиагнозия не заставит вас забыть про нее, хотя вы можете и не замечать различия между лицом хорошеньким и лицом простеньким, но с накрашенными этой помадой губами. Если все кругом насмехаются над людьми с широкими носами, к вам эта манера тоже пристанет.
Поэтому каллиагнозия сама по себе не может устранить дискриминацию по внешности. Она скорее уравнивает шансы: снимает врожденное предубеждение, тенденцию к возникновению подобной дискриминации. Таким образом, если вы хотите научить людей не обращать внимания на внешнее, вам не придется вести неравный бой. В идеале вы начинаете с окружения, где все приняли каллиагнозию, а затем переносите это пренебрежение внешним на общество.
Теймера Лайонс:
Меня часто спрашивают, каково мне было в «Сейбруке», как это расти с капли. Честно говоря, пока ты маленькая, ничего особенного; говорят же: то, с чем растешь, кажется тебе нормальным. Мы знали, что есть нечто, что видят другие люди, а мы не можем, но это вызывало только любопытство, не более того.
Например, мы с друзьями смотрели кино и пытались угадать, кто взаправду красивый, а кто нет. Мы утверждали, будто можем определить, но на самом деле не могли — одних только лиц нам было мало. Мы просто полагались на то, кто главный герой, кто его друг — все же знают, что главный герой или героиня всегда красивее друга или подруги. Это не на сто процентов верно, но обычно можно определить, если смотришь мелодраму, в которой главный герой не может не быть красавцем.
А вот взрослея, начинаешь задумываться. Тусуясь с ребятами из других школ, мы иногда чувствовали себя странно, потому что у нас есть калли, а у них нет. Не всем это важно, вот только постоянно напоминает тебе, что есть что-то, чего ты видеть не можешь. А тогда начинаешь ссориться с родителями, потому что они не дают тебе увидеть реальный мир. Но что с ними спорить? От них никогда толку не добьешься.
Ричард Хеймилл, основатель «Школы Сейбрук»:
«Сейбрук» выросла из нашей жилищной коммуны. Тогда у нас было около двух десятков семей, и мы пытались создать общину на основе общих ценностей. У нас было собрание о том, сможем ли мы организовать альтернативную школу для наших детей, и один родитель поднял проблему влияния средств массовой информации на подростков. В каждой семье дети просили разрешения сделать косметическую операцию, чтобы выглядеть как топ-модели. Родители сопротивлялись как могли, но невозможно изолировать детей от мира: они живут в обществе, одержимом имиджем.
Приблизительно в то же время разрешился комплекс правовых проблем, связанных с каллиагнозией, и разговор перешел на это. В калли мы увидели выход: что, если бы мы могли жить в среде, где люди не судили бы друг о друге по внешнему виду? Что, если бы мы могли воспитывать своих детей в такой среде?
Школа началась с занятий для детей из семей коммуны, но в новостях стали появляться сообщения о других школах каллиагнозии, и вскоре нас уже стали спрашивать, нельзя ли записать к нам ребенка, не присоединяясь к жилищной коммуне. Со временем мы учредили «Сейбрук» как частную школу, не связанную с коммуной. Но нашим требованием стало: родители должны принять каллиагнозию на то время, что их дети учатся у нас. Сейчас вокруг нас возник целый городок каллиагнозии, и все благодаря школе.
Рейчел Лайонс:
Мы с отцом Теймеры много думали, прежде чем записать ее туда. Мы поговорили с людьми из городка, нашли, что нам нравится их подход к образованию, но для меня именно визит в школу решил дело.
В «Сейбруке» выше нормального число учащихся с косметическими аномалиями, как, например, рак кости, оспины, пурпурные родимые пятна, и сходными заболеваниями. Родители перевели их сюда, чтобы уберечь от остракизма со стороны других учеников, и это сработало. Помнится, когда я приехала в первый раз, то увидела, как двенадцатилетки, выбирая президента класса, проголосовали за девочку, у которой были шрамы на пол-лица. Она была на удивление раскованна и популярна у сверстников, которые в любой другой школе, вероятно, от нее бы отвернулись. И я подумала: мне бы хотелось, чтобы именно в таком окружении росла моя дочь.
Девочкам всегда говорили, что их ценность связана с внешними данными; что их достижения возрастают, если сами они хорошенькие, и преуменьшаются, если они некрасивы. И даже хуже, некоторые девочки вбивают себе в голову, что они смогут пройти по жизни, полагаясь только на внешность, и потому никогда не развивают мозги и не учатся думать. Мне хотелось уберечь Теймеру от подобного влияния.
Быть симпатичной, по существу, пассивное качество; даже когда ты работаешь над собой, то работаешь над тем, чтобы быть пассивной. Мне хотелось, чтобы Теймера оценивала себя с точки зрения того, что она может сделать как мозгами, так и телом, а не с точки зрения того, насколько она декоративна. Я не хотела, чтобы она стала пассивной, и рада сказать, что этого не произошло.
Мартин Лайонс:
Я не против, если, став взрослой, Теймера решит избавиться от капли. Мы никогда не собирались лишать ее выбора. Но в подростковом возрасте и так полно стрессов, давление сверстников может сломать ребенка, как бумажный стаканчик. Постоянно думать о том, как выглядишь, еще один путь к подростковой депрессии, и на мой взгляд, все, что может ослабить этот гнет, на пользу.
В зрелом возрасте мы лучше подготовлены к тому, чтобы решать проблемы своей внешности. Тебе комфортнее в собственной шкуре, ты более уверен в себе, более защищен. «Красивое» у тебя лицо или нет, но шансов на то, что ты будешь нравиться самому себе, намного больше. Разумеется, не все достигают зрелости в одном и том же возрасте. Одни уже достигли его в шестнадцать, другие не достигают его до тридцати или сорока. Но восемнадцать — это возраст юридической правомочности, когда каждый получает право сам принимать решения, и можно только довериться своему ребенку и надеяться на лучшее.
Теймера Лайонс:
Странный у меня вышел день. Хороший, но странный. Сегодня утром мне отключили калли.
Отключить ее совсем просто. Медсестра налепила на меня сенсоры, надела мне шлем, а потом показала стопку фотографий с разными лицами. Затем с минуту она стучала по клавиатуре и сказала: «Я отключила калли». Вот и все. Я думала, может, почувствую что-нибудь, когда это случится, но ничего. Потом она снова показала мне фотографии, чтобы удостовериться, все ли в порядке.
Когда я опять поглядела на лица, некоторые показались мне… иными. Вроде как они светились, были более живыми или еще что-то. Это трудно описать. После медсестра показала мне результаты теста, и там были кривые и графики того, как расширялись у меня зрачки, насколько хорошо моя кожа проводила электричество и тому подобное. И на тех лицах, которые казались иными, графики взлетали вверх. Она сказала, что это красивые лица.
Она предупредила, что я сразу буду замечать, как выглядят лица других людей, но прошло некоторое время, прежде чем я испытала хоть что-то, увидев саму себя. Наверное, к своему лицу слишком привыкаешь.
Ну да, посмотрев в первый раз в зеркало, я решила, что вид у меня в точности как раньше. С тех пор как я вернулась от врача, народ в кампусе определенно выглядит по-другому, но я так и не уловила разницы в том, как сама выгляжу. Я весь день смотрела в зеркала. Сначала мне было страшно: вдруг я уродина, и это уродство в любую минуту проявится, скажем, сыпь или еще что. Поэтому я все всматривалась в зеркало и ждала, но ничего не случилось. Поэтому я, наверное, все-таки не уродина, иначе я бы заметила, но это же значит, что я и не красавица, потому что это я бы тоже заметила. А значит, я самая обычная, ну сами понимаете. Самая что ни на есть средненькая. Пожалуй, не так уж и плохо.
Йозеф Вайнгартнер:
Индуцирование агнозии означает стимулирование определенной лезии, повреждение ткани. Мы делаем это с помощью программируемого фармацевтического препарата, называемого «нейростп». Его можно считать высокоизбирательным анестетиком, активация и нацеливание которого находятся под динамичным контролем. Мы активируем и дезактивируем «нейростат», передавая сигналы через надетый на пациента шлем. Шлем также предоставляет соматические ориентирующие данные, позволяющие молекулам «нейростата» войти в строго определенные синапсы. Это позволяет нам активировать «нейростат» только в конкретном отделе тканей мозга и поддерживать нервные импульсы в нем ниже специфически указанного порога.
Первоначально «нейростат» был разработан для купирования приступов эпилепсии и для снятия хронических болей; он позволяет нам лечить даже самые тяжелые случаи этих заболеваний, избегая побочных эффектов медикаментозных препаратов, которые затрагивают нервную систему в целом. Позднее были разработаны различные протоколы «нейростата» как лечение маниакально-депрессивного синдрома, психоза навязчивого поведения и ряда других заболеваний. В то же время «нейростат» приобрел неоценимое значение как средство в исследованиях физиологии мозга.
Один из способов, к которому невропатологи традиционно прибегали в изучении специализации функций мозга, — это наблюдение за поражениями, приводящими к разного рода лезиям. Очевидно, что этот метод имеет свои ограничения, потому что лезии, вызванные заболеванием или травмой, зачастую воздействуют на целый ряд функциональных областей. «Нейростат» же может быть активирован на крошечном участке мозга, по сути, стимулируя лезию настолько локализованную, что она никогда не возникла бы естественным путем. И когда вы дезактивируете «нейростат», лезия исчезает и мозг возвращается к нормальному функционированию.
Тем самым невропатологи смогли индуцировать широкий спектр агнозий. Наиболее актуальна здесь прозопагнозия, то есть неспособность узнавать людей по их лицам. Прозопагностик не может узнать друзей или членов семьи, пока они не скажут чего-нибудь, он не в состоянии даже опознать собственное лицо на фотографии. Это не когнитивная или перцептивная проблема: прозопагностик может идентифицировать людей по прическам, одежде, духам, даже по походке. Недостаток ограничивается исключительно лицами.
Прозопагнозия всегда была наиболее показательным симптомом того, что в нашем мозгу имеется особая «схема», задача которой — визуальная обработка лиц: мы смотрим на лица иначе, чем на все остальное. И узнавание чьего-то лица — одна из задач визуальной обработки, которую мы проделываем. Есть также смежная «схема», отвечающая за распознавание выражений лица и даже за обнаружение направления взгляда другого человека.
Любопытно в прозопагностиках то, что, даже не будучи в состоянии узнать лицо, они все же составляют мнение, привлекательно это лицо или нет. Когда им предлагают расположить фотографии по степени привлекательности изображенных на них лиц, прозопагностики раскладывают их приблизительно в том же порядке, что и все прочие тестируемые. Эксперименты с использованием «нейростата» позволили исследователям идентифицировать нейрологическую «схему», отвечающую за восприятие красоты в лицах, и там самым, по сути, изобрести каллиагнозию.
Мария де Соуза:
СРП добилась установки дополнительных шлемов «нейростат» — программирования в студенческом медицинском кабинете и того, чтобы каллиагнозия стала доступна любому, кто ее пожелает. Не нужно даже записываться на прием, достаточно просто прийти. Мы предлагаем всем студентам хотя бы на день ее попробовать, чтобы понять, каково это. Поначалу кажется довольно странным не знать, красив стоящий перед тобой человек или безобразен, но со временем понимаешь, как положительно это сказывается на твоем взаимодействии с другими людьми.
Многие беспокоятся, не лишит ли калли их сексуальности, но на деле физическая красота — лишь малая толика того, что делает человека привлекательным в глазах противоположного пола. Не важно, как он выглядит, гораздо важнее, как он себя ведет: его слова, его интонации, его манера держать себя, его язык жестов. И как он на тебя реагирует. Меня в парнях привлекает среди прочего то, насколько тот или иной во мне заинтересован. Это как обратная связь: ты замечаешь, что он на тебя смотрит, потом он видит, что ты на него смотришь, а отсюда все нарастает как снежный ком. Калли тут ничего не меняет. Плюс остается еще воздействие феромонов; по всей видимости, калли никак на нем не сказывается.
Еще людей тревожит, не покажутся ли им из-за калли все лица одинаковыми. Нет, не покажутся. Лицо человека отражает его личность, и если уж на то пошло, то капли только проясняет ситуацию. Знаете поговорку, что после определенного возраста сам несешь ответственность за свое лицо? С калли по-настоящему понимаешь, насколько это верно. Одни лица выглядят ну просто никакими, особенно молодые, признанно хорошенькие. Лишенные физической красоты, они просто скучны. Но лица, через которые проглядывает личность, смотрятся так же хорошо, как раньше, может, даже лучше. Как будто видишь их суть.
Кое-кто также спрашивает об обязательном введении. Мы ничего подобного не планируем. Верно, существует программа, позволяющая определить, есть у человека калли или нет, — за счет анализа перемещения взгляда. Но она требует большого массива данных, и камеры службы безопасности в кампусе не имеют нужного разрешения. Всем пришлось бы носить при себе личные цифровые камеры и делиться данными. Мы считаем, что как только люди попробуют калли, они сами поймут ее преимущества.
Теймера Лайонс:
Ну надо же! Я хорошенькая! Проснувшись сегодня утром, я сразу пошла к зеркалу — такое ощущение, будто я совсем маленькая и сегодня Рождество. И все равно ничего — лицо у меня осталось самое простое. Потом я даже (смеется) пыталась застать себя врасплох, заглядывая в зеркало искоса, — не сработало. Поэтому я была… ну… разочарована и вроде бы смирилась с судьбой.
А сегодня днем я пошла погулять с соседкой по комнате Айной и еще парой девчонок из нашего общежития. Я никому не говорила, что отключила калли, так как мне хотелось сперва самой к этому привыкнуть. Так вот, мы пошли в закусочную на другом конце кампуса, я там раньше никогда не бывала. Мы сидели за столом, болтали, я оглядывалась по сторонам, просто смотрела, как выглядят люди без калли. И увидев, что на меня смотрит одна девушка, подумала: «Она и впрямь хорошенькая». А потом (смеется) — звучит очень глупо, — потом я сообразила, что задняя стена закусочной одно сплошное зеркало, и я смотрю на себя саму!
Это невозможно описать словами, я испытала невероятное облегчение! Просто не могла перестать улыбаться! Айна спросила, чему я так радуюсь, а я просто покачала головой. Я пошла в уборную, чтобы порассматривать себя немного в зеркале.
В целом хороший был день. Мне правда-правда нравится, как я выгляжу! Хороший был день.
Из студенческой дискуссии в Пемблтонском университете:
Джефф Уинтроп, студент третьего курса;
Конечно, нехорошо судить людей по их внешности, но «слепота» не ответ. Главное — просвещение.
Вместе с дурным калли отбирает и хорошее. Она не просто срабатывает, когда есть возможность дискриминации, она вообще не дает вам распознавать красоту. Существует множество случаев, когда то, что ты смотришь на привлекательное лицо, никому не приносит вреда. Калли не позволяет вам делать подобные различия, а просвещение позволит.
И знаю, кое-кто скажет, а как же насчет будущего, как же насчет прогресса технологии? Может быть, однажды тебе в мозг сумеют всадить экспертную систему, которая бы говорила: «Это уместная ситуация для восприятия красоты? Если да, наслаждайся, если нет, проигнорируй». Это будет правильно? Будет ли это «привитой зрелостью», о которой сейчас только и говорят?
Нет, не будет. Это будет не зрелость. Тогда вы предоставите системе принимать решения за вас. Зрелость означает видеть различия, но сознавать, что они не имеют значения. Никаких технологических «путей напрямик» не существует.
Адеш Сингх, студент третьего курса:
Никто не говорит о том, чтобы дать экспертной системе принимать за нас решения. Калли идеальна именно потому, что привносимые ею изменения минимальны. Калли не решает за тебя, не препятствует тебе делать что-либо. А что до зрелости, вы проявляете ее сами выбором капли.
Все знают, что физическая красота никакого отношения к заслугам не имеет: вот чего добилось просвещение. Но даже при самых лучших намерениях на свете люди не отказались от внешнизма. Мы стараемся быть беспристрастными, пытаемся не поддаться на внешнюю красоту, но не в состоянии подавить наши автоматические реакции, и любой, кто утверждает, будто может, принимает желаемое за действительное. Спросите себя: ведете ли вы себя иначе, когда встречаете привлекательного человека и когда встречаете непривлекательного?
Любое исследование этого вопроса дает одни и те же результаты: внешность помогает пробиться наверх. Нельзя не считать красивых людей более компетентными, более честными, более заслуживающими успеха, чем другие. Все это неправда, но тем не менее их внешность производит на нас именно такое впечатление.
Калли вас не ослепляет — ослепляет красота. Калли же позволяет вам видеть.
Теймера Лайонс:
Поэтому я смотрела на красивых парней в кампусе. Забавно было, странно, но забавно. Скажем, вчера была в кафетерии и увидела парня, который сидел за пару столиков от моего. Я не знала, как его зовут, но все оборачивалась на него посмотреть. Нельзя назвать ничего конкретного, просто его лицо казалось более заметным, чем все прочие. Оно словно напоминало магнит, а мои глаза — стрелки компаса, которые к нему тянутся.
И посмотрев на него какое-то время, я обнаружила, что так просто вообразить, будто он хороший человек! Я ничего о нем не знала, не могла даже слышать, о чем он говорит, но мне хотелось с ним познакомиться. Странно было, но определенно ничего плохого.
Из передачи «ОбразоНовости» по сети Американских колледжей:
Из последних известий об инициативной группе каллиагнозии Пемблтонского университета: редакция «ОбразоНовостей» получила доказательство, что агентство паблик-рилейшнз «Уайатт\Хейэс» заплатило четырем студентам Пемблтонского университета, чтобы они отговаривали своих однокурсников голосовать за проект, не регистрируя свое сотрудничество с агентством. Доказательства включают внутреннюю докладную записку «Уайатт\Хей-эс» с предложением рекрутировать «студентов красивой внешности и с высоким рейтингом популярности», а также расписки о выплатах агентства студентам Пемблтона.
Файлы были посланы «Воинами СемиоТех», группой культурной войны в эфире, уже взявшей на себя ответственность за многочисленные акты медиа-вандализма.
Когда по следам репортажа наши сотрудники связались с агентством, «УайатДХейзо осудило это вторжение в свои компьютерные системы.
Джефф Уинтроп:
Да, это правда, «УайатДХейэс» мне заплатило, но не купило меня, их сотрудники никогда не предписывали, что именно я должен говорить. Они только дали мне возможность больше времени уделять антикаллийной кампании, в которой я все равно принял бы участие, если бы мне не пришлось зарабатывать деньги репетиторством. Я всего лишь высказывал мои искренние убеждения: калли — плохая идея.
Пара человек в антикаллийной кампании попросили меня больше не говорить об этой проблеме публично, потому что, на их взгляд, сейчас я только наврежу. Мне жаль, что они так настроены, потому что это просто ad hominem. Если вы считали мои аргументы логичными раньше, то и сейчас ничего не должно было измениться. Но я сознаю, что кое-кто не способен уловить таких различий, и я поступаю так, как лучше для дела.
Мария де Соуза:
Этим студентам действительно следовало бы открыто заявить о своих контактах с агентством: у каждого из нас есть знакомые, которые душу готовы продать ради рекламы. Но сейчас, кто бы ни критиковал нашу инициативу, люди задаются вопросом: а не платят ли им? Обратная реакция определенно наносит вред антикаллийной кампании.
Я считаю комплиментом, что кто-то настолько заинтересовался нашей инициативой, чтобы нанять агентство паблик-рилейшнз. Мы всегда надеялись, что принятие проекта может повлиять на учащихся других школ, а нынешняя ситуация означает, что и крупные корпорации думают так же.
Мы пригласили президента «Национальной Ассоциации Каллиагнозии» выступить с речью у нас в кампусе. Раньше мы не были уверены, стоит ли нам приглашать представителей общенациональной организации, поскольку их интересы отличаются от наших: ее члены больший упор делают на то, как используют красоту средства массовой информации, мы же в СРП больше заняты проблемами социального равенства. Но учитывая, как среагировали студенты на грязный трюк «УайатДХейэс», ясно, что проблема манипуляции средствами массовой информации способна дать нам то, чего мы добиваемся. Наш наилучший шанс провести проект — воспользоваться гневом на рекламодателей. Социальное равенство последует.
Из речи, произнесенной в Пемблтонском университете Уолтером Лэмбертом, президентом «Национальной Ассоциации Каллиагнозии»:
Возьмем кокаин. В своей естественной форме, как листья коки, он притягателен, но не настолько, чтобы перерасти в проблему. Но стоит его перегнать, очистить, и получится вещество, которое ударяет по вашим центрам удовольствия с неестественной интенсивностью. Вот тогда он вызовет зависимость.
Благодаря рекламодателям красота подверглась сходному процессу. Эволюция наделила нас «схемой», которая реагирует на красивую внешность — называйте это центром удовольствия в том участке коры головного мозга, который отвечает за зрение, — и в нашей естественной среде она была полезна. Но возьмите мужчину или женщину, у которых кожа и структура костей одни на миллион, прибавьте профессиональный макияж и ретушь, и вы смотрите уже не на красоту в ее естественном виде. Перед вами красота фармацевтического уровня, кокаин привлекательной внешности.
Биологи называют это «сверхнормальной стимуляцией»: покажите несушке гигантское пластиковое яйцо, и вместо собственных реальных яиц она снесет такое же. Мэдисон-авеню перенасытила нашу среду сходными стимулами, сходным зрительным наркотиком. Наши рецепторы красоты получают стимулов больше, чем они способны перерабатывать; за один день они получают больше, чем рецепторы наших предков за всю их жизнь. А в результате красота постепенно уничтожает нашу жизнь.
Как? Так же, как становится проблемой любой наркотик: разрушая наши отношения с другими людьми. Мы начинаем испытывать неудовлетворенность тем, как выглядят обычные люди, потому что они не могут сравниться с супермоделями. Двухмерные изображения сами по себе вредны, но с появлением очков виртуальной реальности рекламодатели могут поставить супермодель прямо перед вами, заставить вас встретиться с ней взглядом. Компании программного обеспечения выбросили на рынок богинь, чтобы они напоминали вам о назначенных встречах. Мы все слышали о мужчинах, которые предпочитают виртуальных подруг настоящим, но они не единственные, на ком сказался этот процесс. Чем больше времени каждый из нас проводит с роскошными цифровыми дивами, тем больше страдают наши отношения с реальными людьми.
Если мы хотим жить в современном мире, то никогда не сможем избежать этих изображений. А следовательно, не сможем избавиться от зависимости, потому что красота — это наркотик, от которого нельзя воздержаться, иначе пришлось бы все время — в буквальном смысле — провести с закрытыми глазами.
До сего дня. Сегодня вы можете получить второй набор век, который блокирует этот наркотик, но позволяет вам видеть. И эти веки — каллиагнозия. Кое-кто считает ее излишней, но я говорю: она наш последний шанс. Технологию используют, чтобы манипулировать нами через наши эмоциональные реакции, поэтому только честно, если мы сами прибегнем к ней, чтобы себя защитить.
Прямо сейчас у вас есть шанс внести неоценимый вклад. Учащиеся Пемблтона всегда были в авангарде любого прогрессивного движения. Ваше решение станет примером для студентов по всей стране. Приняв этот проект, приняв каллиагнозию, вы дадите рекламодателям понять, что молодежь больше не желает быть марионетками.
Из «ОбразаНовостей»:
Произведенный по следам речи президента НАКа Уолтера Лэмберта опрос показывает, что 54 % студентов Пемблтонского университета поддерживают проект каллиагнозии. Общенациональные опросы показывают, что в среднем 28 % студентов поддержат сходную инициативу в своих учебных заведениях, что на 8 % больше, чем в прошлом месяце.
Теймера Лайонс:
Думаю, с аналогией с кокаином он переборщил. Вы знаете кого-нибудь, кто бы крал вещи, а потом продавал их, чтобы получить свою дозу рекламы?
Но, наверное, он прав, говоря о том, что такое красивые модели в рекламных роликах против людей в реальной жизни. Дело не в том, что они красивее реальных, но они по-другому красивы.
Как скажем, вчера я была в универмаге кампуса, и мне понадобилось проверить e-mail, и когда я надела очки виртуальности, то попала на кадр из рекламного ролика. Там рекламировали какой-то шампунь, кажется, «Джойсэнс». Я видела его раньше, но без калли картинка смотрелась иначе. Модель была такая… я глаз от нее не могла оторвать. Нет, я не хочу сказать, что все было так, как с тем парнем в кафетерии, познакомиться с ней мне не захотелось. Скорее это было… как любоваться закатом или фейерверком.
Я просто стояла и смотрела ролик раз пять, наверное, лишь бы поглядеть на модель подольше. Я и не думала, что человек способен выглядеть, ну знаете, так эффектно.
Но я же не собираюсь перестать разговаривать с людьми, лишь бы все время смотреть через очки рекламу. Смотря ее, испытываешь очень сильные ощущения, но они разительно отличаются от тех, какие испытываешь, глядя на реальное лицо. И я даже не собираюсь тут же идти и покупать то, что они рекламируют. На продукты я и внимания-то не обращаю. Просто думаю, что передо мной поразительные люди.
Мария де Соуэа:
Если бы я познакомилась с Теймерой раньше, то могла бы попытаться уговорить ее не отключать калли. Впрочем, сомневаюсь, что мне бы это удалось. Кажется, она тверда в своем решении. И все же она великолепный пример того, какие калли дает преимущества. Этого невозможно не заметить, когда с ней разговариваешь. Например, однажды я говорила о том, как ей повезло, а она спросила: «Потому что я красивая?» И она произнесла это совершенно искренне! Словно говорила о своем росте. Можете представить себе, чтобы женщина без калли такое сказала?
Теймера воспринимает свою внешность как нечто само собой разумеющееся: в ней нет ни тщеславия, ни незащищенности, и она может называть себя красивой без тени смущения. Я ее считаю очень хорошенькой, но часто в женщинах с ее внешностью можно заметить рисовку, а в Теймере ее нет ни капли. Или, бывает, они проявляют ложную скромность, которую тоже всегда видно, но в Теймере нет и ее, потому что она по-настоящему скромна. Она ни за что не стала бы такой, если бы не выросла с калли. Надеюсь только, что она такой и останется.
Анника Линдстром, студентка четвертого курса:
На мой взгляд, эта история с калли просто ужасна. Мне нравится, когда парни обращают на меня внимание, и я была бы разочарована, если бы они перестали.
Думаю, это все затеяно ради людей, которые — если честно — не слишком хороши собой, чтобы они могли чувствовать себя лучше. И единственный для них способ этого добиться, наказать тех, у кого есть то, чего у них нет. А это просто нечестно.
Кто не захотел бы быть красивой, если бы мог? Кого угодно спросите, спросите тех, кто стоит за нами, и готова поспорить, они ответят: «Да, хотели бы». Ладно, конечно, быть красивой означает, что временами тебя донимают нахалы. Нахальство всегда есть, но такова жизнь. Если бы ученые могли найти способ выключить «схему» нахальства в мозгах у парней, я была бы «за» руками и ногами.
Ивлин Картер, студентка третьего курса:
Я голосую за проект, потому что, на мой взгляд, было бы большим облегчением, если бы у всех была калли.
Люди хорошо ко мне относятся из-за моей внешности, и, с одной стороны, мне это приятно, но, с другой стороны, я чувствую себя виноватой, потому что ничем такого обращения не заслужила. Ну, разумеется, приятно, когда мужчины обращают на тебя внимание, но так трудно установить с кем-нибудь настоящий контакт. Всякий раз, когда парень мне нравится, я спрашиваю себя, насколько он заинтересован во мне как человеке, а насколько в моей внешности. Иногда просто так не определишь, ведь все отношения поначалу кажутся чудесными. Только потом узнаешь, по-настоящему ли вам хорошо друг с другом. Как было, скажем, с моим прошлым парнем. Он был мне рад только, когда я выглядела сногсшибательно, поэтому я никогда не могла совсем расслабиться. Но к тому времени, как я это поняла, я уже подпустила его к себе совсем близко, поэтому было правда больно, когда я обнаружила, что настоящей меня он не видит.
А потом еще остается проблема, как себя чувствуешь в обществе других женщин. Сомневаюсь, что многим женщинам по душе, что им постоянно приходится оценивать, как выглядишь по сравнению со всеми остальными. Иногда мне кажется, что я на конкурсе, а я этого совсем не хочу.
Я как-то думала обзавестись калли, но мне казалось, что пока все ее себе не поставят, толку не будет. Если я одна к ней подключусь, это никак не изменит того, как со мной обращаются остальные. Но если бы у всех в капмусе была калли, я была бы рада ее получить.
Теймера Лайонс:
Я показывала моей соседке по комнате Айне альбом с фотографиями за выпускной класс, и мы дошли до десятка снимков меня и Гарретта, моего бывшего. Увидев его, Айна начала меня расспрашивать, и я ей все рассказала. Рассказала, как мы встречались весь выпускной класс, и как я его любила, как хотела, чтобы мы остались вместе, но он хотел освободиться, чтобы в колледже встречаться с другими. А потом она: «Ты говоришь, что это он расстался с тобой?»
Мне потребовалось немало труда, чтобы заставить ее объяснить, в чем дело. А она дважды брала с меня обещание не выходить из себя. Наконец она сказала, что Гарретта красивым не назовешь. Я думала, что он, наверное, самый обычный, потому что, когда я выключила калли, ничего в его лице не изменилось. Но Айна сказала, что он определенно ниже среднего.
В доказательство она нашла фотки пары ребят, которых считала на него похожими, и я увидела, что они некрасивые. Лица у них были просто глуповатые. Потом я снова посмотрела на снимок Гарретта. Хотя черты лица те же, но у него они кажутся милыми, симпатичными. Мне, во всяком случае.
Наверное, правду говорят: любовь чуть-чуть сродни калли. Когда кого-нибудь любишь, не видишь, как он или она по-настоящему выглядят. Я вижу Гарретта не так, как другие, потому что он мне все еще небезразличен.
Айна сказала, что поверить не может, чтобы кто-то, кто выглядит, как он, порвал с кем-то, кто выглядит, как я. Она сказала, что в школе без калли он, вероятно, и мечтать не мог бы со мной встречаться. Вроде как мы из разных лиг.
Как странно. Когда мы с Гарреттом встречались, я считала, что мы созданы друг для друга. Нет, в судьбу я не верю, просто думала: то, что есть у нас двоих, это нечто истинное. Поэтому сама мысль, что мы могли бы быть в одной школе и не встречаться, потому что у нас нет калли, кажется странной. И я знаю, что Айна не может быть в этом уверена. Но и у меня тоже нет уверенности в том, что она не права.
Может, это означает, что мне следовало бы благодарить калли, ведь это она дала нам с Гарреттом возможность быть вместе. Не знаю, что и думать.
Из «ОбразоНовостей»:
Интернет-сайты десятка студенческих организаций за каллиагнозию по всей стране рухнули сегодня в результате скоординированной атаки «отказ обслуживания». Хотя никто не взял на себя ответственность, кое-что указывает, что виновные нанесли ответный удар за имевший в прошлом месяце инцидент, когда сайт «Американской Ассоциации Хирургов-косметологов» был заменен прокаллиагнозийным сайтом.
Тем временем «Воины СемиоТех» объявили о выпуске нового компьютерного вируса «Дерматология». Этот вирус начал заражать видеосерверы по всей стране, изменяя трансляцию так, что на изображениях лиц и тел проступают такие отклонения, как угри и варикозные вены.
Уоррен Дэвидсон, студент пятого курса:
В старших классах я уже думал, не попробовать ли калли, но никак не мог набраться смелости поговорить с родителями. Поэтому когда ее начали предлагать здесь, я решил попробовать. (Пожимает плечами.) На мой взгляд, неплохо.
На самом деле даже лучше, чем неплохо. (Пауза.) Мне всегда не нравилось, как я выгляжу. Какое-то время в выпускном классе я просто не мог смотреть на себя в зеркало. Но с калли все не так скверно. Я знаю, что другим людям кажусь совершенно прежним, но для меня это уже не имеет такого значения, как раньше. Я чувствую себя лучше уже от того, что мне не напоминают на каждом шагу: одни люди выглядят намного лучше других. Например, я помогал одной девочке в библиотеке решать домашнее задание по математике, а потом сообразил, а ведь она по-настоящему хорошенькая. Раньше я бы сквозь землю провалился от смущения, но с калли говорить с ней оказалось не так трудно.
Может, она сочла меня уродом, не знаю, но главное: разговаривая с ней, я сам не считал себя уродом. Пока у меня не было калли, я, наверное, был слишком застенчив, и от этого все становилось только хуже. Теперь я более раскован.
Нет, я не стал вдруг считать себя героем, не стал упиваться собой и уверен, что другим людям калли может вообще не помочь, но я сам с ней чувствую себя далеко не так скверно, как раньше. А это чего-то, да стоит.
Алекс Бибеску, профессор религиоведения в Пемблтонском университете:
Кое-кто поспешил отмахнуться от споров по поводу каллиагнозии как от поверхностных, как от дискуссии о макияже или о том, кто может или не может добиться свидания. Но если присмотреться внимательнее, то увидите, что дела обстоят намного серьезнее. Эти дебаты отражают двойственное отношение к телу, которое было частью западной цивилизации, начиная с античности.
Основы нашей культуры закладывались в эллинистической Греции, где превозносили физическую красоту и тело. Но наша культура также пронизана монотеистической традицией, принижающей тело ради духа. Эти древние конфликтующие импульсы снова поднимают свои головы сегодня, на сей раз в дебатах о каллиагнозии.
Подозреваю, многие сторонники калли считают себя современными, либеральными атеистами и ни за что не признаются, что на них хоть в какой-то мере повлиял монотеизм. Но посмотрите на тех, кто также ратует за каллиагнозию: консервативные религиозные группировки. Среди них общины всех трех крупных монотеистических вероисповеданий: иудеи, христиане и мусульмане, которые начали использовать калли, чтобы оградить своих юных последователей от соблазнов извне. Такая общность не случайна. Либеральные сторонники калли, возможно, и не используют таких выражений, как «сопротивляться соблазнам плоти», но по-своему действуют в русле той же традиции умаления ценности физического.
Право, единственные сторонники калли, которые могут достоверно утверждать, что на них никак не повлиял монотеизм, это буддисты неоразума. Последние — секта, которая в каллиагнозии видит шаг на пути к просветлению разума, поскольку она устраняет восприятие иллюзорных различий. Но секта неоразума допускает широкое использование «нейростата» как вспомогательного средства медитации, иными словами, занимает радикальную позицию совершенно иного рода. Сомневаюсь, что вы найдете много современных либералов или консервативных монотеистов, которые стали бы этому симпатизировать.
Итак, мы видим, что дискуссии ведутся не о рекламе или косметических операциях, а об определении того, каково уместное соотношение между телом и разумом. Главное тут: реализуем ли мы себя полнее, минимизировав физический аспект нашей природы? И это, согласитесь, трудный и глубокий вопрос.
Йозеф Вайнгартнер:
После открытия каллиагнозии некоторые исследователи задались вопросом: возможно ли создать аналогичную нозологическую единицу, кото рая сделала бы подопытного невосприимчивым к расовым или этническим различиям. Был сделан ряд попыток — в основном за счет ослабления уровней восприятия различных категорий лиц, — но полученные доброкачественные повреждения всегда были неудовлетворительными. Обычно подопытные просто оказывались не способны различать схожих индивидуумов. Один тест даже выдал доброкачественный вариант синдрома Фреголи: в результате подопытный принимал каждого встречного человека за члена своей семьи. К сожалению, нежелательно обращаться с каждым как с братом в столь буквальном смысле.
Когда лечение «нейростатом» таких заболеваний, как психоз навязчивых состояний, получило широкое применение, многие стали думать, что настала эра «программирование разума». Люди начали спрашивать своих врачей, могут ли они приобрести те же сексуальные предпочтения, что и их супруг или супруга. Доки от медиа забеспокоились, не сможет ли кто-нибудь программировать лояльность правительству или корпорации или приверженность идеологии или религии.
Но факт в том, что у нас нет доступа к содержимому чужих мыслей. Мы можем формировать общие аспекты личности, мы можем вносить изменения, совместимые с естественной специализацией мозга, но это исключительно грубая «подгонка». Нет нейронного проводящего пути, который специфически отвечал бы за негодование на иммигрантов, как нет «схемы» для марксистской идеологии или фетишистского культа ног. Если когда-нибудь у нас будет подлинное программирование сознания, мы сможем создать «расовую слепоту», но до тех пор просвещение — наша лучшая надежда.
Теймера Лайонс:
Сегодня у меня была интересная лекция. На «Истории мысли» наш препод Антон рассказывал, как многие слова, которые мы используем для описания привлекательного человека, раньше употреблялись в магии. Например, слово «очарование» образовано от слова «чары» или магическое заклятие, а «волшебный» произошло от «волшба», сотворение магического действия. Ну а со словами «колдовской» и «завораживать» все так просто лежит на ладони. И тут я подумала, ну да, конечно, вот каково это: видишь по-настоящему красивого человека, и на тебя словно чары наложили.
И Антон говорил, что к магии прибегали прежде всего для того, чтобы пробудить в ком-нибудь любовь и желание. И это совершенно логично, когда подумаешь о словах «очаровательный» или «волшебный». Потому что видеть красоту — сродни любви. Ты чувствуешь, будто теряешь голову из-за по-настоящему красивого лица, только потому, что на него смотришь.
И я подумала, может быть, так я смогу вернуть Гарретта. Ведь если у Гарретта нет калли, то вдруг он снова в меня влюбится. Помните, раньше я говорила, что, вероятно, без калли мы бы не были вместе? Ну, может, калли как раз нас теперь и разделяет. Что, если Гарретту захотелось бы снова быть со мной, если бы он увидел, как я взаправду выгляжу.
Летом Гарретту исполнилось восемнадцать, но он так и не отключил свою калли, потому что не придавал ей особого значения. Сейчас он учится в Нортропе. Поэтому я ему позвонила — просто по-дружески, — и пока мы болтали о том о сем, спросила, что он думает о проекте внедрения обязательной калли у нас в Пемблтоне. Он ответил, что не понимает, из-за чего такой шум, а потом я сказала, как мне хорошо теперь без калли, и предложила ему тоже попробовать, чтобы самому увидеть ситуацию со всех сторон. Он согласился, что это разумно. Я не слишком нажимала, но прибавила еще пару фраз.
Дэниэл Таглиа, профессор компаративистики в Пемблтонском университете:
Студенческая инициатива не будет иметь силы для преподавательского состава, но, со всей очевидностью, будет оказано давление на преподавателей также принять каллиагнозию. Поэтому я не считаю преждевременным свое решение высказаться против.
Это только самый последний пример сорвавшейся с цепи политкорректности. Люди, ратующие за калли, действуют из наилучших побуждений, но на самом деле они только подкрепляют в нас инфантильность. Сама мысль о том, что нас следует оберегать от красоты, оскорбительна. А в следующий раз студенческая организация станет настаивать, чтобы мы приняли музыкальную агнозию, лишь бы не чувствовали себя ущербными, когда слушаем одаренных певцов или музыкантов,
Когда смотрите соревнование по легкой атлетике на Олимпийских играх, вы чувствуете себя дохляком? Ну конечно, нет. Напротив, вы испытываете восхищение; вас вдохновляет то, что существуют столь исключительные индивидуумы. Так почему же нам не чувствовать того же по отношению к красоте? Феминизм заставил бы нас извиняться за такую реакцию. Он хочет заменить эстетику политикой, и в той мере, в какой он преуспел, он нас обеднил.
Присутствие рядом человека красоты мирового класса может быть столь же волнующим, как концерт мирового значения сопрано. Одаренные личности не единственные, кто извлекает выгоду из своих талантов, мы все становимся богаче. Или должны были бы стать. Лишать себя такой возможности было бы преступлением.
Реклама, оплаченная «Народ за этичную наноме-дицину» (голос за кадром):
Я тут слышала, твои друзья говорят, что калли — это круто, что все умные ребята уже ее получили? Тогда тебе, может, стоит послушать тех, кто вырос с калли.
«После того как мне отключили калли, я, в первый раз встретив непривлекательного человека, попросту отшатнулась. Я знала, что это глупо, но просто не сумела с собой справиться. Калли не помогла мне повзрослеть, а, напротив, помешала стать зрелой. Мне пришлось заново учиться общаться с людьми.
Я пошла учиться графике. Я работала день и ночь, но у меня ничего не получалось. Мой преподаватель сказал, что у меня просто нет чутья, что капли эстетически меня оглушила, лишила восприимчивости. Мне ни за что не вернуть то, что я потеряла.
С калли родители все равно что были у меня в голове, цензурировали мои мысли. Теперь, когда я ее отключила, то осознала, с каким надругательством жила».
Голос за кадром:
Если люди, которые выросли с каллиагнозией, ее не рекомендуют, это вам о чем-нибудь говорит?
У них не было выбора, но у вас он есть. Что бы ни говорили ваши друзья, травма мозга — дурная вещь.
Мария де Соуза:
Мы никогда не слышали о «Народе за этичную наномедицину», поэтому собрали на них информацию. Пришлось покопать, но, оказывается, это совсем не стихийная общественная организация, а ширма для промышленного пиара. Ее создали несколько недавно сплотившихся компаний по производству косметики. Нам не удалось связаться с людьми, которые снялись в рекламном ролике, поэтому мы не знаем, что из сказанного ими правда. Даже если они честны, они далеко не типичны: большинство отключающих калли никакой ненависти к ней не испытывают. И, несомненно, есть преуспевающие график-дизайнеры, которые выросли с калли.
Это напомнило мне рекламу, которую я недавно видела. Ее выпустило модельное агентство, когда движение калли еще только набирало ход. Это был плакат с лицом супермодели и подписью: «Если вы перестанете считать ее красивой, кто от этого потеряет?» У новой кампании та же основа, по сути, она говорит «вы пожалеете», но вместо петушисто-нахальной позы у нее теперь тон озабоченно-предупреждающий. Это классический пиар: прикрыться приличным именем и создать впечатление, будто вы третья сторона, которая блюдет интересы потребителя.
Теймера Лайонс:
Мне этот ролик показался полным идиотизмом. Я ведь не целиком за проект — я не хочу, чтобы люди за него голосовали, — но нельзя же голосовать против по ложным причинам. Если ты растешь с калли, тебя это не калечит. Я не вижу, почему кто-то должен меня жалеть. Я со всем прекрасно справляюсь. И именно поэтому мне кажется, люди должны проголосовать против: потому что видеть красоту — это прекрасно.
И вообще я снова говорила с Гарреттом. Он сказал, что ему только что отключили калли, говорил, что пока все клево, хотя и немного странно, а я ответила, что и сама поначалу чувствовала то же. Наверное, забавно было: я вела себя как заправский профи, хотя и избавилась от своей всего пару недель назад.
Йозеф Вайнгартнер:
Едва ли не первый вопрос, какой возник у ученых относительно каллиагнозии, есть ли у нее «избыток», иными словами, воздействует она на восприятие красоты, содержащейся не в лицах. По большей части ответ, казалось бы, отрицательный. Каллиагностики как будто с удовольствием смотрят на то же, что и остальные. Иными словами, мы не можем исключать возможность побочных эффектов.
В качестве примера рассмотрим «избыток», наблюдаемый у прозопагностиков. Один прозопагностик, фермер по профессии, обнаружил, что не может различать отдельных коров. Другому стало сложнее узнавать модели машин — если вообще можно такое себе вообразить. Эти случаи наводят на мысль, что иногда модули распознавания лиц мы используем и для других задач. Мы можем не отдавать себе отчета в том, что тот или иной предмет для нас походит на лицо (машина, например), но на нейрологическом уровне мы воспринимаем его как лицо.
Сходный «избыток» возможен и среди каллиагностиков, но поскольку каллиагнозия тоньше прозопагнозии, любой «избыток» измерить сложнее. Роль моды в дизайне машин, например, неизмеримо больше, чем ее роль в моде на лица, и нет единого мнения, какая из машин самая привлекательная. Возможно найти каллиагностика, которому смотреть на одни марки автомобилей нравится больше, чем на другие, но никто пока не пожаловался.
Значит, модуль распознавания красоты играет значительную роль в нашей эстетической реакции на симметрию. Мы восхищаемся симметрией в широком спектре феноменов — в живописи, скульптуре, графическом дизайне, но одновременно мы ценим и асимметрию. Наша реакция на искусство складывается из множества факторов, и нет особого единства в том, какое из произведений наилучшее.
Было бы интересно проверить, не производят ли коммуны каллиагностиков художников или скульпторов меньше, чем обычные коммуны, но учитывая, как мало таких личностей возникает в населении вообще, трудно провести статистически значимое исследование. Достоверно известно только одно: портреты оказывают на каллиагностиков более сглаженное воздействие, но это не побочный эффект per se: значительная часть воздействия портретной живописи происходит от впечатления, производимого лицом на подопытного.
Разумеется, для некоторых любое воздействие оказывается слишком сильным. Это называют в качестве причины некоторые родители, не желающие каллиагнозии для своих детей: они хотят, чтобы их дети смогли оценить Мону-Лизу и, может быть, создать нечто, что станет ее достойным преемником.
Марк Эспозито, студент второго курса в Уотер-стон-колледж:
Эта пемблтонская история чистой воды сумасшествие. Я еще мог бы понять, будь это какой-то шуткой. Знаете, сводишь, к примеру, парня с девчонкой, говоришь ему, она просто красотка, а на самом деле находишь ему самую завалящую, но он не может определить сам, поэтому верит тебе. На деле было бы даже забавно.
Но помяните мое слово, я себе эту чертову калли никогда не сделаю. Я хочу встречаться с красивыми девчонками. Зачем мне что-то, что заставило бы меня опустить планку? Ладно, конечно, иногда все красотки разобраны и приходится выбирать из остатков. Но ведь для того и есть пиво, правда? Это не значит, что я все время хочу смотреть на девчонок с пьяных глаз.
Теймера Лайонс:
Ну, мы вчера вечером снова разговаривали с Гарреттом по телефону, и я спросила, не хочет ли он переключиться на видео, чтобы мы могли смотреть друг на друга. Он сказал давай, поэтому мы переключились.
Я держалась как ни в чем не бывало, но на самом деле очень долго готовилась. Айна учит меня краситься, но у меня еще плохо получается, поэтому пришлось подыскать программку для видеотелефона, которая создает впечатление, будто у тебя есть макияж. Я ее поставила на самую малую степень и думаю, мою внешность это очень изменило. Может, я перебрала, не знаю, насколько мог распознать Гарретт, но мне просто хотелось выглядеть как можно лучше.
Как мы переключились на видео, я сразу увидела его реакцию. У него словно глаза стали шире. Он начал: «Да, отлично выглядишь», а я: «Спасибо». Потом он смутился и пошутил о том, как он сам выглядит, но я сказала, что мне его внешность нравится.
Мы немного поговорили по видео, и все это время я чувствовала, как он на меня смотрит. Это было приятно. У меня было такое ощущение, что он подумывает, не начать ли нам снова встречаться, но, может, я это только себе навоображала.
Пожалуй, на следующий раз я предложу, чтобы он приехал ко мне на уик-энд, или я могу приехать к нему в Норторп. Это было бы действительно клево. Хотя хотелось бы надеяться, что до тех пор я научусь краситься.
Знаю, нет никакой гарантии, что он снова захочет со мной встречаться. От того, что я отключила калл и, я не стала любить его меньше, поэтому, может быть, это не заставит его меня снова полюбить. Хотя я надеюсь.
Кэти Минами, студентка третьего курса:
Всякий, кто говорит, что каллийное движение на пользу женщинам, распространяет пропаганду всех угнетателей, которые испокон веков твердят, дескать, подчинение — это на самом деле защита. Сторонники калли хотят демонизировать наделенных красотой женщин. Красота может приносить столько же радости тому, кто ею наделен, как и тому, кто ее воспринимает, но каллийное Движение заставляет женщин испытывать чувство вины от того, что получают удовольствие от своей внешности. Это еще один метод патриархального подавления женской сексуальности, и снова слишком многие женщины ему поддались.
Никто не спорит: красоту использовали как средство подавления, но устранение красоты — это не ответ; людей не освободишь, сузив их кругозор. Это уже определенно нечто в духе Оруэлла. Напротив, требуется такая концепция красоты, которая бы строилась вокруг женщины и которая позволила бы женщинам жить в мире с собой, а не заставляла бы большинство испытывать негативные эмоции.
Лоуренс Саттон, студент второго курса:
Я прекрасно понял, о чем говорил в своей речи Уолтер Лэмберт. Я не стал бы это облекать в такие слова, как он, но уже некоторое время сам считаю так же. Я обзавелся калли пару лет назад, задолго до того, как возникла эта инициатива, потому что мне хотелось не отвлекаться на пустяки.
Нет, я не погряз в учебе, у меня есть девушка и у нас прекрасные отношения. Тут все осталось как прежде. Изменилось только мое отношение к рек ламе. Раньше, всякий раз проходя мимо журнального киоска или видя рекламный щит, я чувствовал, что они хоть сколько-то, но привлекают мое внимание. Будто пытаются завести меня против моей воли. Тут речь необязательно о сексуальном возбуждении, но они пытались воздействовать на меня на физиологическом уровне. Я автоматически сопротивлялся и возвращался к прежним делам. Но это меня отвлекало, и сопротивление этим отвлекающим элементам требовало энергии, которую я мог бы использовать на что-то другое.
А с капли я теперь такой тяги рекламы не чувствую. Капли освободила меня от этих отвлекающих элементов, вернула толику сил. Я всецело «за».
Лори Харбер, студентка третьего курса в Максвелл-колледж:
Капли — это для плакс. Мой ответ: дать им сдачи. Стать радикально безобразной. Вот что необходимо увидеть красивым людям.
Приблизительно в это же время в прошлом году я пошла на операцию, чтобы мне отрезали нос. С точки зрения хирургии, это труднее, чем кажется: чтобы оставаться здоровой и все такое, нужно поглубже пересадить волоски, которые улавливают пыль. И кость, которую вы видите (щелкает по ней ногтем), не настоящая, а керамическая. Лишив кожи настоящую кость, рискуешь подцепить инфекцию.
Мне нравится, как от меня шарахаются. Иногда я и впрямь порчу аппетит соседям за столом. Но пугать людей — это не главное. Главное — показать, как безобразие может побить красоту на ее собственном поле. Когда я иду по улице, на меня оборачиваются чаще, чем на красивую женщину. Если я стану бок о бок с видеомоделью, на кого вы обратите внимание первую? На меня, вот на кого. Не захотите, но обратите.
Геймера Лайонс:
Мы с Гарреттом вчера вечером опять созванивались и заговорили… ну знаете… встречается ли кто-то из нас с кем-то еще. Я держалась небрежно, сказала, что тусовалась с парой ребят, но ничего серьезного.
А потом задала ему тот же вопрос. Он долго смущался, но наконец пробормотал, что ему оказалось труднее, ну, поближе познакомиться с девушками в колледже, гораздо труднее, чем он ожидал. А теперь он думает, что все дело в его внешности.
Я же только ответила: «Не может быть», но, по правде говоря, не знала, что и сказать. С одной стороны, мне было приятно, что Гарретт еще ни с кем не завел романа, а с другой, мне было его жаль, а еще с третьей, я была просто удивлена. Я хочу сказать, он умница, с ним забавно, он отличный парень, и я так говорю не потому, что с ним встречалась. В старших классах его все любили.
Но потом я вспомнила, что сказала о нас с Гарреттом Айна. Наверное, если ты умница и забавен, это еще не значит, что ты в одной лиге с кем-то, нужно еще столь же хорошо выглядеть. И если Гарретт говорил с хорошенькими девушками, то, может быть, они решили, что он не в их лиге.
Во время разговора я не придала этому особого значения, так как мне показалось, что ему не хочется об этом болтать. Но потом я подумала: если мы решим, что один поедет к другому, это мне надо будет поехать в Нортроп, а не приглашать его сюда. Ну да, я надеюсь, между нами что-то произойдет, а еще я подумала, может, если парни и девчонки из его колледжа увидят нас вместе, он почувствует себя на высоте. Ведь я знаю, иногда это срабатывает: если люди видят тебя в обществе клевого человека, то и тебя начинают считать клевым. Нет, я не сверхклевая, но, наверное, людям нравится, как я выгляжу, поэтому я решила, а вдруг из этого что-нибудь выйдет.
Эллен Хатчинсон, профессор социологии в Пембл-тонском университете:
Я восхищаюсь студентами, выдвинувшими этот проект. Их идеализм меня воодушевляет, а вот цель, напротив, вызывает смешанные чувства.
Как и все остальные в моем возрасте, я научилась жить с теми следами, какие накладывает на мою внешность время. Смириться с этим было не просто, но я достигла той стадии, когда вполне довольна тем, как выгляжу, Хотя я не могу отрицать, что мне любопытно посмотреть, во что выльется общество каллиагностиков: быть может, женщины моего возраста не будут больше становиться невидимками, стоит молодой девушке войти в комнату.
Но захотела бы я установить себе калли в молодости? Не знаю. Уверена, она избавила бы меня от некоторых горестей старения. Но когда я была молодой, мне нравилось, как я выгляжу. Мне бы не хотелось с этим расставаться. Я не уверена, нашла ли бы — по мере старения — то равновесие, тот момент во времени, когда преимущества превысили бы цену,
А этим студентам, возможно, вообще не придется терять красоту молодости. Учитывая, сколько сейчас появляется генетических технологий омоложения, они будут оставаться молодыми, возможно, еще десятилетия, если не всю жизнь. Им, вероятно, не придется приспосабливаться, как это делала я. В таком случае принятие калли не спасет их впоследствии от боли. Поэтому мысль о том, что они могут добровольно отказаться от одной из радостей молодости, почти саднит. Иногда мне хочется встряхнуть их и сказать: «Нет! Неужели вы не сознаете, что имеете?»
Мне всегда нравилась готовность молодых бороться за свои убеждения. Это одна из причин, почему я так никогда и не поверила в клише, дескать, молодые тратят юность впустую. Но нынешний проект приблизит это клише к реальности, и мне было бы горько, если бы так случилось.
Йозеф Вашгартнер:
Я на один день попробовал каллиагнозию, как на короткий срок испытал на себе почти все виды агнозий. Так поступает большинство невропатологов, чтобы лучше понимать как сами заболевания, так и своих пациентов. И именно ради пациентов я не мог бы принять каллиагнозию на долгосрочной основе.
Есть тонкая, но немаловажная взаимосвязь между каллиагнозией и способностью зрительно оценить здоровье человека. Она определенно не заставляет тебя закрыть глаза на такие моменты, как тонус кожи, и каллиагностик не хуже прочих способен распознавать симптомы болезни — с этим прекрасно справляются общие познавательные способности. Но врачу при осмотре пациента необходимо воспринимать мельчайшие указания; иногда при постановке диагноза приходится опираться на интуицию, и в таких ситуациях каллиагнозия является помехой.
Разумеется, я был бы неискренним, если бы утверждал, что от каллиагнозии меня удерживают только профессиональные требования. Более существенным является вопрос: выбрал бы я каллиагнозию, если бы занимался только лабораторными исследованиями и никогда не принимал бы пациентов? И на него я отвечу «нет». Как и многим другим, мне приятно видеть красивое лицо, но я считаю себя достаточно зрелым, чтобы не позволить внешнему воздействовать на мои суждения.
Теймера Лайонс:
Поверить не могу: Гарретт снова включил себе калли.
Мы вчера вечером говорили по телефону, просто болтали о пустяках, и я его спросила, не хочет ли он переключиться на видео. Ладно, сказал он, и мы переключились. И тут я сообразила, что он смотрит на меня совсем не так, как раньше. Поэтому я его спросила, все ли у него в порядке, вот тут-то он и сказал мне, что снова включил себе калли.
По его словам, он поступил так потому, что его не радовало, как он выглядит. Я спросила, не сказал ли кто-нибудь что-то о нем, потому что если да, ему не стоит обращать внимания, но он ответил, мол, дело не в этом. Ему просто не нравилось, что он чувствовал, глядя на себя в зеркало. А я на это: «О чем ты говоришь, ты очень милый». Я попыталась уговорить его еще потерпеть, говорила разное, мол, он должен пожить без калли еще немного и лишь потом принимать решения. Гарретт пообещал подумать, но не знаю, что он сделает.
Ну а после я задумалась о своих словах. Говорила я это потому, что мне не нравится калли, или потому, что мне хотелось, чтобы он увидел, как я выгляжу? То есть, ну конечно, мне нравилось, как он на меня смотрел, и я надеялась, что это приведет к большему, но это ведь еще не значит, что я непоследовательна, правда? Если бы я всегда была за калли, но, когда речь зашла о Гарретте, сделала бы исключение, все было бы иначе. Но ведь я против калли, а это все меняет.
Эх, да кого я пытаюсь обмануть? Я хотела, чтобы Гарретт отключил калли ради меня, а не потому что я против калли. И я даже не столько против калли как таковой, сколько против того, чтобы делать ее обязательной. Я не хочу, чтобы кто-то — будь то мои родители или студенческая организация — решал за меня, нужна мне калли или нет. Но если кто-то решит сам, что он хочет калли, ладно, это их дело. Да, я понимаю, что мне следовало бы предоставить решение Гарретту.
Но это так обидно. Я хочу сказать, я такой хороший план придумала: Гарретт сочтет меня неотразимой и поймет, какую совершил ошибку. Я, наверное, просто разочарована, вот и все.
Из речи Марии де Соузы за день до голосования:
Мы достигли того момента, когда можем начать перестраивать наш образ мыслей. Вопрос в том, когда это станет для нас уместным? Нам не следует бездумно принимать, что естественное есть лучшее, не следует нам и автоматически предполагать, что мы можем усовершенствовать нашу природу. Наша задача решить, какие качества мы ценим и какой способ их добиться наилучший.
Я говорю: физическая красота нам больше не нужна.
Калли не означает, что вы никогда не будете воспринимать человека красивым. Увидев искреннюю улыбку, вы увидите истинную красоту. Увидев мужественный или щедрый поступок, вы увидите истинную красоту. И главное, глядя на любимого или любимую, вы увидите истинную красоту. Калли лишь позволяет вам не отвлекаться на внешнее. Истинная красота — это то, что вы видите глазами любви, и этого ничто не сможет заслонить.
Из речи, произнесенной на радио Ребеккой Бойер, представителем «Народ за этичную наномедицину», за день до выборов:
Вам, возможно, удастся создать чисто каллийное общество в искусственной среде, но в реальном мире вы никогда не добьетесь стопроцентного повиновения. И в этом слабость калли. Калли прекрасно работает, если есть у всех, но если хотя бы у одного человека ее нет, этот единственный станет использовать в своих интересах всех остальных.
Вы сами знаете, что всегда найдутся такие, у кого калли нет. Только подумайте, на что способны будут такие люди. Менеджер сможет продвигать привлекательных сотрудников и понижать уродливых, а вы даже не заметите. Учитель сможет награждать привлекательных учеников и наказывать безобразных, а вы не сумеете определить, что происходит. Вся та дискриминация, которую вы так ненавидите, будет происходить у вас на глазах, а вы даже можете не понять этого.
Разумеется, этого, возможно, не произойдет. Но если бы людям можно было бы поверить, что они всегда будут поступать правильно, никто вообще не стал бы создавать калли. На деле мужчины и женщины, склонные к подобному поведению, вероятнее всего, усугубят его, если будут знать, что их никогда не поймают.
Если вас возмущает такого рода внешнизм, то как вы можете позволить себе калли? Именно вы — тот, кто должен положить конец подобному поведению, но если у вас будет калли, вы не сможете его распознать.
Если хотите бороться с дискриминацией, не закрывайте глаза.
Из «ОбразоНовостей»:
Проект каллиагнозии Пемблтонского университета потерпел поражение при голосовании 64 процента против 36.
Опросы показывали, что до последних дней перед голосованием большинство было за проект. Многие студенты, до того поддерживавшие инициативу, признают, что после речи Ребекки Бойер из «Народ за этичную наномедицину» изменили свое мнение. И это невзирая на прозвучавшее за несколько дней до того разоблачение, что НЭН была учреждена компаниями — производителями косметики, чтобы противостоять движению за каллиагнозию.
Мария де Соуза:
Разумеется, мы разочарованы, но ведь мы изначально считали инициативу долговременным проектом. Тот период, когда «за» выступало большинство, был своего рода счастливой случайностью, поэтому нельзя слишком расстраиваться, что студенты изменили свое мнение. Главное, что люди повсюду заговорили о ценности внешнего и все большее их число начинают серьезно задумываться о калли.
Мы не собираемся останавливаться. Более того, в ближайшие несколько дней нас ожидает немало потрясений. Один производитель очков виртуальности только что продемонстрировал новую технологию, которая может все изменить. Они нашли способ встроить маяки соматического позиционирования в очки, заводским способом настроенные на каждого конкретного человека. Это означает конец шлемам, конец визитам во врачебные кабинеты, чтобы перепрограммировать ваш «нейростат», — можно просто надеть свои очки виртуальности и сделать это самим. Это означает, что вы сможете включать и выключать свою калли, когда пожелаете!
А это снимает проблемы для тех, кому кажется, будто им придется раз и навсегда расставаться с красотой. И мы теперь можем пропагандировать идею о том, что в одних ситуациях красота уместна, а в иных нет. Например, люди могут держать калли включенной на работе, но отключать ее среди друзей. Думаю, люди признают, что у калли много возможностей и преимуществ, и решат использовать ее хотя бы частично.
Я бы сказала, наша конечная цель добиться того, чтобы использование калли считали тактичным поведением в вежливом обществе. Люди всегда могут отключить калли у себя дома, но отсутствие реакции на красоту или уродство на социальном уровне обернется избавлением от внешнизма. Восхищаться красотой мы станем по взаимному согласию, когда к этому будут готовы обе стороны: и тот, кто смотрит, и тот, на кого смотрят.
Из «ОбразоНовостей»:
Последнее о каллийной инициативе Пемблтонского университета: в редакцию «ОбразоНовостей» поступила информация о том, что при трансляции речи представителя НЭН Ребекки Бойер была использована новая форма цифровой манипуляции. «ОбразоНовости» получили от «Воинов СемиоТех» файлы, содержащие две версии записи речи: оригинал, извлеченный из компьютеров «Уайатт\Хейэс», и версия, пущенная в эфир. В файлах также содержится представленный «Воинами СемиоТех» анализ различий между ними.
Расхождения между версиями сводятся к усилению интонаций и подчеркиванию мимики и языка жестов миссис Бойер. Зрители, просмотревшие исходную версию, позиционируют выступление миссис Бойер как хорошее, те же, кто посмотрел отредактированную версию, оценивают ее выступление как превосходное, называют ее речь чрезвычайно динамичной и убедительной. «Воины СемиоТех» пришли к выводу, что «УайатДХейэс» разработало новое программное обеспечение, способное настраивать паралингвистические сигналы для максимизации эмоциональной реакции зрителей. Это разительно увеличивает эффективность записанных презентаций, особенно если их смотрят через очки виртуальности, и использование этого программного обеспечения в передаче НЭН, вероятно, привело к тому, что многие сторонники проекта калли-агнозии проголосовали против него.
Уолтер Лэмберт, президент «Национальной Ассоциации Каллиагнозии»:
За всю мою карьеру я встретил всего несколько человек, которые обладали такой харизмой, какую проявила в своем выступлении миссис Бойер. Подобные люди испускают особое искажающее реальность поле, которое позволяет им убедить вас почти в чем угодно. Вас возбуждает одно их присутствие, вы готовы вытащить бумажник или согласиться на все, что бы они ни попросили. Только потом вы вспоминаете свои невысказанные возражения, но к тому времени чаще всего уже слишком поздно. Меня поистине пугает перспектива того, что у корпораций появится возможность создавать подобный эффект с помощью нового программного обеспечения.
По сути, это еще одна форма сверхнормальной стимуляции наподобие безупречной красоты, только еще более опасная. У нас есть защита против красоты, но «УайатДХейэс» вывела ситуацию на следующий уровень. И защитить себя от этого типа «обработки» будет гораздо труднее.
Существует разновидность тональной агнозии, иначе еще называемая апросодия, которая не позволяет вам слышать интонации голоса: вы слышите только слова, и ничего больше. Есть также агнозия, которая мешает распознавать выражения лица. Если вы примете эти две, они защитят вас от подобных манипуляций, потому что вам придется расценивать речь только по ее содержанию, а подача останется для вас невидимой. Но я не могу их рекомендовать. Результат окажется совсем непохожим на капли. Если вы не можете слышать тон голоса или прочесть выражения лица, ваше общение с другими людьми будет ущербным. Получится разновидность высокофункционального аутизма. Ряд членов СРП из протеста принимают обе агнозии, но никто не ожидает, что их примеру последуют многие.
Итак, это означает, что как только новое программное обеспечение получит широкое распространение, мы будем подвергаться крайне убедительному воздействию рекламы всех мастей, от коммерческой до политической, от пресс-релизов до проповедников. Мы станем слушать самые волнующие речи, какие только произносили политики или генералы за десятилетия. К этому программному обеспечению станут прибегать даже радикалы и культурные террористы, просто чтобы не отставать от истеблишмента. Как только это программное обеспечение распространится достаточно широко, его станут использовать даже в киноиндустрии: способности самого актера утратят свое значение, потому что игра всех и каждого сделается поразительной.
Случится то же, что случилось с красотой: наша среда станет насыщена этими сверхнормальными стимулами, и они начнут воздействовать на наше взаимодействие с реальными людьми. Когда каждый диктор новостей будет обладать харизмой Уинстона Черчилля или Мартина Лютера Кинга, мы станем воспринимать обычных людей со средним использованием паралингвистических сигналов как пустых и неубедительных. Нас перестанут удовлетворять те люди, с которыми мы сталкиваемся в реальной жизни, поскольку они будут не столь притягательными, как. проекции, которые мы видим через очки виртуальности.
Могу только надеяться, что на рынок как можно скорее выбросят очки для перепрограммирования «нейростата». Тогда мы, может быть, сумеем побудить людей подключать себе все более жесткие агнозии, когда они смотрят видео. Это может стать единственным способом сохранить аутентичное человеческое общение. У нас нет иного выхода, если мы хотим спасти нашу эмоциональную реакцию на реальную жизнь.
Геймера Лайонс:
Знаю, как это может прозвучать, но… ну, я подумываю снова включить себе калли.
Отчасти это из-за той передачи НЭН. Нет, я не собираюсь включать себе калли только потому, что компании макияжа не хотят, чтобы она у нас была, и что я на них зла. Дело не в этом. Но объяснить это непросто.
Я действительно на них зла, потому что они прибегли к трюку, чтобы Манипулировать людьми, и вели нечестную игру. Но я вдруг сообразила, что и сама то же самое попыталась сделать с Гарреттом. Или, во всяком случае, хотела. Я попробовала использовать мою красоту, чтобы его вернуть. И отчасти это тоже нечестная игра.
Да нет, я не такая дурная, как рекламодатели! Я люблю Гарретта, а они просто хотят делать деньги. Но помните, как я говорила, что красота своего рода магическое заклинание? Она дает тебе преимущество, и, думаю, очень просто использовать такой дар во вред. А калли наделяет тебя иммунитетом от подобного колдовства. Поэтому мне, наверное, не следует сердиться, что у Гарретта будет иммунитет, ведь мне не следовало бы пытаться получить преимущество. Если он ко мне вернется, я хочу играть честно, чтобы он любил меня ради меня самой.
Знаю, мне не обязательно включать калли только потому, что он включил свою. Мне, правда, было приятно и интересно видеть, как выглядят разные лица. Но если у Гарретта будет иммунитет, мне кажется, что и у меня он должен быть тоже. Чтобы мы были на равных, понимаете? И если мы снова будем вместе, мы, может быть, заведем себе новые очки виртуальности, о которых все сейчас говорят. Тогда мы сможем отключать калли, когда останемся вдвоем.
И, наверное, калли правда нужна и по другим причинам. Компании просто пытаются создать в нас потребности, которых мы не испытывали бы, если бы они вели честную игру, а мне это не нравится. Если меня ослепит какая-то реклама, то пусть это будет, когда у меня будет для этого настроение, а не когда они выплеснут ее на меня. А вот остальные агнозии, как, например, тональную, я себе заводить на собираюсь, во всяком случае, пока. Может быть, потом, когда появятся новые очки.
Это не означает, что я согласилась с моими родителями, которые заставили меня расти с калли. Я по-прежнему считаю, что они не правы. Они полагали, что, избавившись от красоты, смогут создать утопию, а я в это совсем не верю. Проблема не в красоте, а в том, как люди используют ее во вред. И вот тут-то нам и поможет калли: она создает броню от красоты. Не знаю, может быть, когда мои родители были молоды, такой проблемы не возникало. Но нам-то приходится ее решать.
Как-то психологи провели эксперимент: оставили в аэропорту фальшивую анкету-заявление в колледж, будто бы забытую пассажиром. Ответы в анкете всегда были одни и те же, но фотографии якобы заявителей были разные. Оказалось, что люди охотнее пересылают анкеты тогда, когда заявитель обладает привлекательной внешностью. Вероятно, это неудивительно, зато хорошо иллюстрирует, насколько на нас влияет внешнее впечатление: привлекательные имеют преимущество даже в том случае, если мы с ними никогда не свидимся.
Но любая дискуссия о преимуществах красоты обычно сопровождается дискуссией о ее бремени. Я не сомневаюсь, что у красоты есть обратная сторона, но это как у всего на свете. Почему люди более сочувственно относятся к мысли об обременяющей красоте, чем к мысли об обременяющем богатстве? Да потому, что здесь снова сказывается волшебство красоты: даже при обсуждении ее теневых сторон она дает преимущество своим обладателям.
Я думаю, что физическая красота будет актуальной до тех пор, пока у нас есть тела и глаза. Но если станет когда-нибудь возможной каллиагнозия, я лично готов дать ей шанс.
Liking What You See: A Documentary
© Ted Chiang, 2002
© Перевод. А. Комаринец, 2005
Астролябия — старинный геодезический и астрономический прибор для измерения углов. (Здесь и далее прим. перевод.)
Устод — общее название высококвалифицированных мастеров-ювелиров, бытующее на Ближнем и Среднем Востоке.
Персидский залив. (Прим. перевод.)
аппарат, позволяющий разложить звук на составляющие; иначе говоря, звуковой спектрограф. —
изучение языка в естественных для информанта условиях; например, работа диалектолога. —
то есть без помощи каких-либо иных средств: изучение быта информанта, наблюдение за мимикой, жестами и т. п. —
рассудочные, основанные на предварительных
письмо, где знак соответствует слову или его основе.
префиксы (приставки) и суффиксы. —
В данном случае — один знак, передающий значение сразу нескольких слов, связанных по смыслу. В земных языках лигатура выражает сочетание букв, слог, реже слово. —
В пиктографии знаки-рисунки служат для передачи содержания речи, а не слов или словосочетаний. —
Букв.: запись нотами. В широком смысле обозначает систему записи символами, рассчитанными на описание какой-либо предметной области. —
Луиза напоминает о том, что произношение и написание в английском языке нередко различаются столь существенно, что сами британцы шутят: «Произносится Манчестер, пишется Ливерпуль». —
Идеограмма — условный знак или рисунок, который служит для передачи на письме слов или морфем. Термин «семаграмма», видимо, должен означать изображение, передающее смысл какой-то части высказывания. —
Здесь: соотнесение друг с другом части высказывания. —
Супрасегментный — признак или ряд признаков, которые относятся ко всему смысловому периоду. —
причинных. —
Эон (греч. — век, эпоха) — отрезок времени, в течение которого образовалась эонотека, т. е. наиболее крупное подразделение стратиграфической школы, включающее несколько эр.
Учение о наличии в половых клетках материальных структур, определяющих будущий организм. Автором толкуется иначе, чем принято в нашей альтернативной вселенной.
Первоначальная форма слова, его исходный вид.
Метод определения положения геодезических пунктов с помощью систем смежно расположенных треугольников. В повести автор использует термины мл естественных наук для объяснения лингвистических процессов в своем параллельном мире.
Фертильность — способность зрелого организма производить потомство.
Метод, предложенный французским врачом Ф. Месмером (в нашей реальности — вторая половина XVIII в.), согласно которому с помощью т. н. «животного магнетизма» можно врачевать полезны и изменять состояние организма.
Самоназвание. Здесь — самоименованное слово.
Звучание, сохраняющееся после выключения источники звука.