Едва ли не на всем протяжении XVIII в. история Южной Руси еще оставалась на уровне авторского летописания. Оно осуществлялось в среде гетманской старшины, и наиболее известными примерами такого летописания были «Самовидец» неизвестного автора, «Сказания» Самуила Величка, «Действия…» Грабянки, и др. Собственно, научные исследования по истории Украины (Южной Руси), как и по истории России, были начаты европейцами. Но если в случае с Россией это были немцы (Миллер, Шлецер, Фишер), приглашенные русскими императрицами, то украинской (южнорусской) начали заниматься поляки. Среди последних ранее всего — на рубеже XVIII–XIX вв. граф Ян Потоцкий и Фаддей Чацкий. Правда, их взгляды на историю Украины и происхождение украинцев лишь по видимости были научными, а в действительности крайне тенденциозными. Так, Потоцкий отрицал связь с русским корнем населения Южной Руси и называл его украинцами, а Чацкий даже считал, что украинцы произошли от особого племени «укров», якобы обитавших за Волгой как орда и оттуда пришедших.

Логика их рассуждений была проста. Пространство Южной Руси в Польше называли Украиной (пограничьем), а значит, населять ее должны украинцы. В такого рода логике была доля истины. На юге Руси действительно и неоднократно менялось население. Так, фактически 200 лет (середина XIII— середина XV в.) эта территория была опустошена, затем в конце XV в. новые опустошения принесли набеги крымских татар. Но волна нового заселения с середины XVI в. шла, по преимуществу, из западнорусских, белорусских, великорусских земель. То есть, территорию, называвшуюся поляками Украиной, снова заселяли выходцы из пространства бывшей Руси, а значит, русские. Интересно, например, что Галичина, находившаяся намного западнее Киевщины, Брацлавщины и Черниговщины («Украины» в польских терминах), в составе Речи Посполитой продолжала сохранять старое административное название — Русского воеводства. В Великом княжестве Литовском сохранилось старое название Белой Руси. Еще более интересно, что в период Гетманщины, например, по тому же Гадячскому договору 1658 г., возрожденная южнорусская государственность должна была именоваться Русским княжеством.

Причины тенденциозности польских исследователей украинской истории были вполне понятны. Как раз в конце XVIII в. был завершен раздел Речи Посполитой между Россией, Австрией и Пруссией. Причем почти вся территория нынешней Украины вошла в состав России как исконно русская, ранее захваченная поляками. Неудивительно, что польские исследователи стремились доказать извечную нерусскость южнорусского населения, чтобы обосновать необходимость воссоздания Речи Посполитой в прежних границах. Правда, была и объективная причина попыток польских исследователей выделить южнорусское население в отдельный этнос, а Южную Русь превратить в Украину. Она состояла в длительном политическом разделении Южной и Северной Руси, начатого монголо-татарским нашествием (середина XIII в.), а позднее экспансией Литвы. В результате 300-летнего раздельного развития Южная Русь приобрела черты буферного пространства между европейской и мусульманской цивилизациями. Так что новый термин названия Южной Руси — Украина (буквально: пограничье) — соответствовал ее геополитическому положению в XIV–XVII вв. В те же века Северная Русь также перешла в новое геополитическое состояние, превратившись в евразийское царство, охватившее к середине XVII в. всю северную Азию до Тихого океана.

Но парадокс состоит в том, что как раз в конце XVIII в. Российская империя полностью вытеснила из северного Причерноморья мусульманскую Османскую империю и захватила Крымское ханство. Соответственно, Южная Русь перестала быть Украиной, так как изменилось ее геополитическое положение. Южнорусские земли перестали быть пограничьем между европейской и мусульманской цивилизациями, которые Россия воссоединила в пределах своих границ. При этом исчезло и европейское государство, владевшее южнорусскими землями, — Речь Посполитая.

Так что именно в конце XVIII в. произошли такие геополитические сдвиги, которые, казалось, делали неактуальным само определение юга Руси как Украины. Ибо с исчезновением таких политических образований, как Крымское ханство и Речь Посполитая, исчезло и пограничье, их разделявшее, то есть Южная Русь теряла значение буферной территории. Неудивительно, что в это же время на рубеже XVIII–XIX вв. формируется другое направление украинской (южнорусской) историографии — малороссийское, представленное «Историей Руссов», авторство которой приписывают отцу и сыну Полетика. Как и работы польских историков, «История Русов» не являлась в полном смысле научной. Однако для нас важна ее главная идея, которая выражала претензии на политическую обособленность Южной Руси, и отражала взгляды казачьей старшины Гетманщины, переходившей в новое состояние — дворянского сословия имперской России. Неудивительно, что автор «Истории Русов» отвергал название «Украина», навязанное поляками. «История Русов» имела переходные черты: была и завершением летописания малороссийской старшины, и попыткой создания особой истории, претендовавшей на научность, но с точки зрения малороссийской. Но малороссийское направление в истории не получило развития в первой половине XIX в. Некоторые идеи «Истории Руссов» использовались Бантыш-Каменским в «Истории Украины» (1822 г.) и Маркевичем в «Истории Малороссии» (1840 г.). Однако, малороссийское направление почти на протяжении всего XIX в. так и не выделилось из общего русского развития исторической науки. Следовательно, явной была политическая, а не научная причина появления двух направлений в украинской (южнорусской) историографии: польского и малороссийского. Тем более что именно в XIX в. и большая часть Польши, и большая часть Южной Руси находились в составе Российской империи. Естественным и главенствующим было третье направление исторической науки, которым являлась собственно история России, разрабатываемая русскими историками. Фактически уже с середины XVIII в. Ломоносовым и Татищевым, но особенно со времени Карамзина. Для русского направления было характерно игнорирование различий Северной и Южной Руси, причем в самом широком смысле. В политическом, этническом, историческом, языковом, религиозном, культурном. Это была государственная историческая школа в чистом виде, выражавшая также имперский подход в понимании прошлого Руси и России.

Несомненно, для нее также была свойственна тенденциозность. Например, сведение исторических исследований к изучению государства как института. Нередко игнорировалась собственно история народа.

Однако в русской школе были собраны лучшие научные силы империи и на протяжении XIX в. именно она развивала историческую науку в лице своих крупнейших представителей: Карамзина, Погодина, Соловьева, Ключевского и др., и абсолютно доминировала. К тому же, историческая школа государственников достаточно адекватно отражала процессы именно русской (великорусской) истории, где государственная власть в виде монархии деспотического типа — самодержавия, действительно была главной консолидирующей и цивилизующей силой.

Поражения польских восстаний 1831 г. и 1863 г.г. с одной стороны, и интеграция малороссийского общества в государственные и социальные структурами Российской империи с другой, привели к полному преобладанию русской исторической школы. И как мы знаем, это было также следствием того, что южнорусские земли перестали быть буферной территорией, то есть, приобрели новое геополитическое состояние. Вместе с тем, к середине XIX в. начинается формирование нового состояния малороссийской исторической школы, которая однако, изначально восприняла немалое число идей, выдвинутых польскими историками. Реально происходил синтез польской и малорусской школ, из которых впоследствии и сформировалась украинская школа. При этом собственно польская школа переместилась в Краков, передав выработанные идеи украинской.

Однако этот процесс синтеза охватил длинный период времени: с середины XIX в. и до сегодняшнего дня. Даже сегодня украинская историческая школа не получила завершения, ибо не существует обобщающих работ уровня «Истории Украины-Руси», которая сама по себе, как концептуальный труд, безнадежно устарела. Естественно, что зарождение малороссийской школы с середины XIX в. могло протекать как процесс формирования особого направления в русской исторической школе. И действительно, мы видим это на примере крупнейших представителей этого направления: Костомарова, Кулиша, Антоновича, Грушевского, творчество которого и завершило процесс. Все они, кроме последнего, имели двойственные черты в своем научном творчестве. С одной стороны, эти историки еще находились в научном и административном поле русской школы, но с другой стороны, путем синтеза малороссийского и польского взглядов на историю Южной Руси в их творчестве формировались взгляды украинской исторической школы.

Так, Костомаров еще оставался преимущественно на почве малороссийской и даже русской исторической школы, что прекрасно видно по его последней крупной работе «Мазепа». Пантелеймон Кулиш уже гораздо дальше продвинулся в сторону украинизации. Хотя к концу жизни обнаружил сильные колебания во взглядах на историческую судьбу Малороссии. Неудивительно, что над вторым изданием своего крупнейшего труда «Истории воссоединения Руси» он трудился почти до конца жизни.

Особенно интересен для понимания процесса формирования украинской исторической школы пример Антоновича. Причем сразу в нескольких отношениях. Прежде всего, в эволюции его самосознания как неполяка, что было зафиксировано в известной «Исповеди». Хотя все же по происхождению Антонович был поляк. Затем в том, что Антонович умудрялся вести не только двойную политическую, но и двойную научную жизнь. Так, он длительное время оставался профессором русской истории Киевского университета, и в то же время вел у себя на квартире тайные курсы уже украинской истории для избранной группы слушателей, одним из которых и был М. Грушевский.

Наконец, последний окончательно вышел из русской исторической школы, создав во Львове свою, украинскую школу. Как мы увидим далее, для нее свойственно было совершенно необоснованное перенесение термина «Украина» и «украинцы» на всю, даже самую начальную стадию русской истории. Разделение истории Южной и Северной Руси также с самого начала русской истории, отказ от признания значения прихода дружин варягов для основания Руси и многие другие положения, явно отдающие фальсификацией истории ради политических целей. Нетрудно увидеть, что в этом явно прослеживаются идеи польской школы.

На территории собственно России украинская школа не могла получить сколько-нибудь значительное развитие. Как по политическим мотивам, ибо несла в себе идеологию украинского сепаратизма, так и по научным, ибо невозможно согласиться, находясь на научной точке зрения, что Киевской Русью правили украинские князья, и что это было украинское государство. Зато некоторое время украинская школа имела возможность развиваться в СССР. Как известно, и сам М. Грушевский с 1924 г. жил в СССР. Но уже в 30-е гг. украинская школа была разгромлена, а ее представители уничтожены физически.

Развитие украинская школа получила в исторических трудах историков-эмигрантов: Дорошенко, Винниченко, Мазепы, Полонской и др., многие их которых сами были непосредственными участниками революционных и военных потрясений 1914–1920 гг. Эти работы излагали видение авторов событий тех лет и были достаточно объективны. В частности, работы Винниченко, Мазепы, Дорошенко. Однако даже в работах этих авторов многие важные вопросы или замалчивались, или искажались.

Например, степень зависимости украинского движения от Австрии и Германии, марионеточный характер правительств Центральной Рады и Гетманата, безразличие широких масс Малороссии к украинской государственности, глубокие противоречия между Директорией и руководством ЗУНР и т. д. Работы других историков-эмигрантов отличались еще большим субъективизмом. В том числе и обобщающие работы по всей истории Украины. Для них характерны все те же явные элементы фальсификации: отрицание или искажение факта прихода в Киев варягов-русов и основания ими Руси; отделение истории Украины от истории России уже с периода Киевской Руси; игнорирование буферного характера пространства Южной Руси; замалчивание практически полного ополячивания социального строя, культуры, языка южнорусского населения в XVI–XVII вв. (не говоря уже о Галицкой Руси), явное преувеличение и приукрашивание феномена казачества и т. д.

Безусловно, историки-эмигранты внесли большой вклад в изучение украинской истории. Среди них выделяется такой видный исследователь, как Лысяк-Рудницкий. Он, работая в конкурентной и здоровой научной среде Северной Америки, достаточно объективно подходил к пониманию украинской истории, в том числе к варяжскому вопросу и геополитическому месту украинского пространства. Но Лысяк-Рудницкий так и не написал обобщающей работы. Его исследования представлены отдельными статьями.

Несколько восполнили этот недостаток работы Ореста Субтельного. Он не скрывает важности варяжского фактора для становления Киевской Руси, довольно объективно исследует процесс становления украинства на рубеже XIX–XX вв. Но и в его работах, хотя с меньшей навязчивостью, звучат все те же ноты тысячелетнего украинства, которого не было.

Можно отметить также интересные работы З. Когута, О. Прицака и других современных историков диаспоры.

После 1991 г. украинская историческая школа возродилась и на Украине, но многие работы современных украинских историков по-прежнему тяготеют к сохранению прежних подходов, свойственных Грушевскому. Снова корни украинцев находят едва ли не в палеолите, замалчивается роль варягов в основании Русского государства, древняя Русь подменяется Украиной, русская история отделяется от украинской и т. д. Многие подобные фальсификаты в XXI в. просто смехотворны и свидетельствуют о низком профессиональном уровне повторяющих их историков, ибо игнорируют общеизвестные источники и факты.

Вместе с тем целый ряд историков создает действительно серьезные работы, что и неудивительно, ведь сегодня далеко не 1900-й и не 1920 г. и на одном фальсификате далеко не уедешь. Тем более, что в Европе появился целый ряд историков, занимающихся украинской историей, не говоря уже об историках Польши, России и Северной Америки.

Среди современных историков на Украине следует отметить работы таких авторов, как М. Коваль, В. Солдатенко, Д. Багалий и др. Но, вероятно, наиболее значительным современным историком можно назвать известного политика В. Литвина. Он авторов серии работ по истории Украины XX в. Причем его более поздние работы отличаются большей объективностью и научностью. В то же время, наиболее выдающимся научным исследованием последнего десятилетия правильно будет считать работу Михаила Коваля «Украина во Второй мировой и Отечественной войне» (1999). Ее отличительные черты: высокая степень объективности и научности, широкий охват сложнейших вопросов, порожденных на Украине трагической реальностью Второй мировой войны.

Тем не менее основная масса работ украинских историков начала XXI в. продолжает нести на себе печать идеологического субъективизма. Все то же противопоставление истории России и Украины, то же замалчивание происхождения украинцев из малороссов и русинов, игнорирование огромного влияния внешнего фактора на украинскую историю и т. д. Неудивительно, что украинские историки (и целые их институты) не в состоянии создать общую и целостную концепцию украинской истории.

Уже не одно столетие (как минимум с XVII в.) история Украины (Малороссии) является предметом острых политических, научных, культурных споров, часто перераставших в ожесточенные идеологические полемики. Ими был охвачен весь XX в., во многом накал идейного противоборства теперь перенесен в век XXI. Причем конца этим по большей части околонаучным спорам не видно. Причина весьма неудовлетворительного (мягко сказано!) состояния истории Украины проста — отсутствие строго научного подхода в процессе исторических исследований. И неудивительно. Уже с начала зарождения этой истории как научной дисциплины, со времени Костомарова и Антоновича, она представляла собой, прежде всего, орудие идеологической борьбы. В подавляющем большинстве целью украинских историков было доказательство необходимости создания украинской государственности, поиск аргументов в историческом прошлом в защиту идеи украинской государственности. Причем, государственность эта могла мыслиться чрезвычайно широко. От умеренной автономии в составе России или Австро-Венгрии с упором на культурную самобытность до обширной националистической империи («от Сяну до Дону»).

История, публицистика, политика, идеология, литература тесно были связаны с идеей украинской (южнорусской) государственности и самобытности. Так, крупнейшие украинские историки, например, Грушевский и Дорошенко, в то же время были крупнейшими политиками. А многие видные политики (Винниченко, Мазепа и др.) занимались осмыслением украинской истории. Естественно, уже такое единение истории и политики не могло содействовать научности, наоборот, породило крайнюю тенденциозность в исторических исследованиях.

Установление большевистского режима на большей части Украины и присоединение к воссозданной Польше западноукраинских земель еще более укрепило у историков-эмигрантов взгляд на историю как на орудие борьбы за украинскую государственность. Наоборот, в СССР история оказалась полностью под контролем другой идеологии — марксизма-ленинизма.

Казалось бы, обретение Украиной независимости в 1991 г. должно было изменить отношение к истории как к идеологическому орудию. Ведь независимая украинская государственность существует почти два десятилетия. История должна, наконец, обрести полноценный статус науки. Но целый ряд особенностей возникшего украинского государства, которых мы коснемся далее, привел к консервации функции истории как вспомогательного орудия, идеологического придатка к системе государственной власти. Преобладающей стала концепция украинской истории как вековой борьбы за государство и европейский выбор. Совершенно безосновательно Украина объявлена неотъемлемой частью Европейской цивилизации, едва ли не ее центром. На этой почве расцветает мифотворчество и фальсификации истории, мало общего имеющие с подлинной наукой.

Поэтому целью данного исследования является целостное осмысление украинской (южнорусской) истории, а также ее связь с современными событиями, то есть, процессом становления украинской государственности и общества в начале XXI в. Принципиальный отказ от идеологических догм как советских времен, так и державно-националистического взгляда на историю Украины (Южной Руси). В процессе исследования этой истории автор в полной мере использует сравнительно-исторический метод, считая его единственно эффективным для столь общей работы.

В частности, проводится сравнение хода эволюции Европы и Украины (Малороссии), сравнение влияния на украинскую историю Запада и Востока. Благодаря этому определяется историческое и геополитическое место Украины как буферной территории между Европой и Евразией, мусульманской и европейской цивилизациями. Важнейшей задачей исследования автор считает осознание воздействия крупнейших событий на эволюцию Украины (Южной Руси). Недопустимым является игнорирование и преуменьшение значения целого ряда событий и фактов. Как, например, столкновения гуннов и готов на территории будущей Руси и Украины, роли скандинавов в создании Киевской Руси, буферный характер пространства Малороссии, лишь в последние 90 лет называющейся «Украина», и т. д. Игнорирование этих и других важнейших фактов истории Украины как раз и обрекает ее на существование как полумифа, идеологии, орудия государственной политики.

В то же время преувеличивается значение других фактов или искажается их содержание. Так, Киевская Русь рассматривается как исключительное явление украинской истории, а сама она принципиально отделяется от русской, хотя создание киевской государственности происходит по оси «из варяг в греки», то есть, из Новгорода. Причем теснейшая политическая связь между Киевом и Новгородом существовала до середины XII в., фактически, до начала упадка киевской государственности, таким образом, более 250 лет. Только с середины XIII в. действительно происходит разделение Южной и Северной Руси, но в результате тяжелейшего внешнего удара — нашествия монголо-татар.

Центральное место в превращении истории Украины в идеологию и в национальный миф занимает концепция Украины-Руси Михаила Грушевского. Важно заметить, что она была создана на рубеже XIX–XX вв., то есть, 100 лет назад, а задумана была учителем Грушевского Антоновичем еще ранее. Естественно, она несет на себе печать времени, в котором создавалась. Как раз именно на рубеже XIX и XX вв. крайне остро в среде формировавшейся украинской интеллигенции встал вопрос о национальной самоидентичности, бывший решающим стимулом к разработке концепции Украины-Руси. Для этого складывалась и благоприятная внешнеполитическая ситуация. Этнические земли Южной Руси входили с конца XVIII в. в состав двух империй: России и Австро-Венгрии. Причем, со второй половины XIX в. правительство Австрии с целью ослабления России и отторжения из ее состава южнорусских земель, целенаправленно поддерживало усилия украинской интеллигенции по развертыванию национально-культурного, а затем и сепаратистского движения украинцев. Несколько позже активную поддержку, в том числе и финансовую, это движение начинает получать и от другого, еще более опасного противника России — Германской империи. Нетрудно понять, что в столь политизированных условиях рубежа XIX–XX вв. историческая концепция Грушевского не только несла на себе родимое пятно национальной идеологии, но и прямо была задумана как теоретическое обоснование для поддерживаемого и даже провоцируемого извне сепаратистского движения на юге России. Показательно, что для создания своей концепции Грушевский, будучи подданным России и даже плохо зная малорусское наречие (т. к. вырос на Кавказе, где служил его отец), переместился во Львов (с 1894 г.), т. е. на территорию Австро-Венгрии, где и прожил с перерывами до Первой мировой войны. Объективности ради следует подчеркнуть, что развертывание украинского движения происходило вовсе не на пустом месте. Действительно, историческая эволюция всей Руси на протяжении более чем тысячелетия со времени ее основания протекала весьма противоречиво. И южнорусское население имело определенные отличия, на западных землях (Галичина, Буковина, Волынь, Холмщина) весьма существенные, в языке, хозяйственной деятельности, религиозной ментальности и др. К тому же существовала историческая традиция южнорусской государственности, как со времени Киевской Руси, так и со времени более близкого: середины XVII–XVIII вв. (Гетманщины).

Так что почва для роста южнорусского сепаратизма, особенно культурного, на рубеже XIX–XX вв. была весьма благоприятна. Тем более трансформация сначала европейской цивилизации, а затем и России в индустриальное общество в XIX в. привела к стремительному росту слоя интеллигенции, который на южнорусских землях стал претендовать на право быть южнорусской элитой. Последняя, с целью обособиться от общей русской государственности и культуры, начала переход от этнического имени «русские» (точнее, малороссы) и «русины» к этническому имени «украинцы».

Нетрудно понять, что как раз историческая доктрина Украины-Руси Грушевского представляла собой ничто иное, как историко-идеологическое обоснование претензий новой южнорусской элиты на культурную, а в перспективе и политическую обособленность. Уже в силу этих культурно-политических условий и задач Грушевский должен был во главу угла своих исследований ставить не столько научные принципы, сколько этнополитические цели. Поэтому сегодня, в XXI в. вызывает неподдельное удивление стремление подавляющего большинства украинских историков неуклонно придерживаться более чем столетней давности идеологической доктрины Украины-Руси. Это все равно, что ехать на упряжке волов по современному скоростному автобану.

Ко всему заметим, что концепция Грушевского уже в момент своего написания не вызвала большого интереса в исторических кругах России. И не только из-за ее явной идеологической подоплеки. Сам факт превращения вдруг Южной России в Украину, да еще именование даже Древней Руси Украиной, термином, который вообще появляется не ранее XIII в., для историков начала XX в. представлялся абсурдом. Тем более что к этому времени уже прошло несколько десятилетий как были написаны и читаемы работы Карамзина, гигантский труд Соловьева, концептуально-исторические исследования Ключевского и т. д.

Но не только совершенно ненаучная «украинизация» истории Руси сразу бросается в глаза. Сама трактовка ранней русской истории, по меньшей мере, вызывает удивление. Так, совершенно не обоснованы поиски «древних» корней украинцев. Эта идея, намеченная еще Антоновичем, сегодня, в XXI в. породила просто бредовые «находки» предков украинцев чуть ли не в палеолите(!). Она уже выработана Грушевским в его концепции Украины-Руси, является частью ее. Ясно, что попытки вопреки не то что научному методу, но даже здравому смыслу отыскать украинцев там, где их и быть не могло, иначе как грубой фальсификацией истории назвать нельзя.

Именно это весьма широко осуществлял Грушевский. Уже в первом томе, написанном весьма непонятным языковым суржиком (так как Грушевский параллельно с созданием украинской истории создавал и украинский литературный язык на основе предгорного диалекта Галичины), видим упорные попытки удревления истории украинцев.

Это осуществлялось за счет привязки истории славянских племен юга Руси к истории достаточно неопределенной группы племен: антов. Хотя последние видимо были близки славянам (их даже можно назвать протославянами), но не только лишь юга Руси. К тому же анты могли включать в свой состав и неславянские племена. То есть, если они и были предками украинцев, то с таким же успехом они могли быть предками и других славянских и даже соседних неславяских народов. Во всяком случае, и сегодня, по прошествии более чем 100 лет, не выяснено окончательно не только «украинство» антов, а даже их славянство.

Так, немногочисленные исторические источники об антах (Иордан, Прокопий Кессарийский, Менандр, Феофилакт Симокатта) свидетельствуют об их связи с племенами гуннов и готов. Например, Прокопий Кессарийский писал, что анты живут к северу от гуннского племени утигуров, кочевавших на южном Дону. Тогда как Иордан (летописец готов) относил расселение антов к побережью Черного моря между Днестром и Днепром. К тому же уже к концу VI в. анты исчезают из исторических источников. Причем Симокатта свидетельствовал, что где-то в конце VI в. хан аваров приказал своему войску уничтожить антов за союзничество с Византией. Вероятно, это и было сделано.

Возникает вопрос: если история антов так малоизвестна и очень рано обрывается, а каких-то точных данных об их близком родстве даже с южнорусским населением (не говоря уже об украинцах) нет, то зачем Грушевский объявлял антов предками украинцев? Ответ все тот же. С целью резко удревнить историю украинцев и отделить ее от истории русских! При этом главным аргументом является то, что термин «анты» — переводится как «живущие на краю». Украина тоже вроде «с краю» или «у края»! Вот и вся логика! Значит, анты — это украинцы, а украинцы — это анты.

В действительности, мы не находит какой-то точной увязки с антами племен, из которых формировалась Киевская Русь. Так, названия южнорусских племен дулебы, поляне, древляне, севера и т. д., никак не увязываются с названием — анты. Хотя не исключено, что остатки разгромленных аварами антов и могли влиться в состав южнорусского населения. Но с такой же, и даже большей вероятностью, можно предположить, что остатки антов влились в состав южных славян. Например, протоболгар, которые уже в VII–VIII вв. находились в тесных отношениях с Византией и были развитее, чем проторусские племена.

Еще более абсурдными являются попытки увязывания украинской истории то с ираноязычными сарматами и скифами, а то и вовсе с праиндоевропейцами и даже с трипольцами(!). Хотя еще несколько десятилетий назад такой крупный лингвист, как Дюмизель, показал, что потомками скифов являются современные осетины, напрямую этнически не связанные не только с украинцами, но и со славянами в целом. Их язык относится к западноиранской группе индоевропейских народов. Не говоря уже о трипольцах, других якобы «предках» украинцев. Эти самые трипольцы не были даже европейцами. А центр их расселения находится на территории современной Румынии.

То же касается индоевропейской древности украинцев. Она не более и не менее глубока, чем истории десятков других индоевропейских народов. А такие из них как иранцы, эллины, армяне, германцы и даже литовцы, не говоря уже об индоариях, и вовсе далеко превосходят украинцев в праве претендовать на древность. Особенно абсурдность доказательств древности украинцев видна на историческом фоне формирования Киевской Руси. Ведь последняя возникает тогда, когда уже 2–3 тысячелетия существовали ближневосточная, китайская, античная цивилизации. Тем более, что важнейшие элементы религии, культуры, хозяйствования, дипломатии, и т. д. Киевская Русь непосредственно восприняла от Византии — настоящей исторической наследницы и продолжения античной цивилизации. Как при такой исторической реальности можно говорить о «сверхдревности» украинцев, просто непостижимо. Наоборот, Древняя Русь (не говоря уже об украинстве, формировавшемся как этнокультурное движение лишь с середины XIX в.) была одним из позднейших государственных образований на восточной периферии Европы.

Например, даже само определение «древняя Русь» не несет такой же смысловой нагрузки, что и «древний Рим», «древний Китай», «древняя Индия», не говоря уже о «древнем Египте» или «древнем Вавилоне». Ведь «древняя Русь» в действительности существовала в Средние века. То есть, была явлением средневековой истории, а не древней по хронологии мировой истории.

Удревления «истории Украины», как мы видим, Грушевский достигает с помощью очередного ненаучного приема. Он отождествляет племена с государствами и народностями, т. е. первобытные этносы с цивилизацией и цивилизованными этносами. Очевидно, будь то поляне, древляне, дулебы, дреговичи, кривичи или другие племенные этносы, они еще не перешли полностью грани между первобытностью и цивилизацией. Они только стояли на этой грани. Еще в большей степени это касается антов. Экспансия варягов-руси важна именно в этом отношении. Консолидация Древней Руси как раз и представляла собой переход племен, ее населявших, из первобытности в цивилизацию. Следовательно, сама эта Киевская Русь была явлением переходным. А именно: конфедерацией племен под главенством двух государствообразующих центров: Киева и Новгорода. Именно поэтому в Киевской Руси мы видим конвергенцию государственного, цивилизованного начала и племенного, первобытного. Грушевский с идеологической целью полностью игнорирует столь важный аспект русской, а теперь и украинской истории.

Очевидно, что история Украины не может удревляться за счет истории племен, которые имели свою племенную историю, а не историю украинцев. Это со всей очевидностью видно и на примере антов, история которых прослеживается лишь 200 лет. На истории древлян, которых подчиняют киевские князья, и т. д. Естественно, что когда появляется история Руси, тогда, начинает исчезать история племен. то есть, украинцы принадлежат к цивилизованной истории, их предки-племена к истории первобытной. Уже в XIX в. европейские историки вполне осознавали, что первобытность, или, как они называли ее, — варварство, недопустимо отождествлять с цивилизацией. И вызывает неподдельное удивление, что сегодня, в XXI в. украинские историки до сих пор игнорируют эту истину.

Именно поэтому нужно признать, что формирование русской, белорусской, малорусской (украинской) народностей происходило лишь после разложения племен, то есть, в XIV–XVI вв. и позднее. Причем Украины это касается особенно, ибо она несколько веков подвергалась тяжелым опустошениям, превращаясь, по признанию самого Грушевского в 7-м томе «Истории Украины-Руси», в пустыню. Особенно в центральной части — Поднепровье. Так что смена народонаселения была здесь куда более интенсивной, чем в России и особенно в Белоруссии. Неудивительно, что формирование украинской народности получило более интенсивное развитие только с конца XIX в. А объединены были украинцы, точнее малороссы и русины, в одно административное целое лишь в середине XX в.!

Не менее странным, если не сказать прямо — ненаучным, являлось отношение Грушевского к источникам. Прежде всего, к «Повести временных лет». Этот фундаментальный источник, без которого мы вообще мало что знали бы о Древней Руси, украинский историк потрошил как хотел. Так, он тщательно повторял местоположение восточнославянских племен, прежде всего южных, вслед за летописью. Но без всяких оснований отвергал решающее значение для возникновения Киевской Руси прихода варягов, вытекавшее из той же летописи. И причина у него была. В «Повести временных лет» совершенно однозначно показана теснейшая связь Новгорода и Киева именно в связи с экспансией варягов-скандинавов. Назван путь «из варяг в греки» как пространственная и политическая ось, вокруг которой и формировалась Киевская Русь именно как конфедерация племен. Естественно, что «норманнская теория», которая является единственно научной, ибо опирается на важнейший исторический источник, а не высасывается из пальца, как концепция Украины-Руси, совершенно не устраивала Грушевского, а потому была им отброшена. Ведь теснейшая связь Новгорода и Киева, существовавшая в действительности несколько веков, на корню подрывала концепцию Украины-Руси, ибо оказывалось, что «украинский» Киев и «русский» Новгород были теснейшим образом связаны между собой с самого зарождения Древней Руси. Причем связующим звеном между двумя важнейшими центрами Древней Руси согласно летописи был еще один современный русский, а не украинский город — Смоленск!

Грушевский непревзойденно решил проблему. Он просто забыл о Новгороде в I томе «Истории Украины-Руси»! В результате, Киев остался один и можно было смело отделить Южную Русь от Северной и придумать Украину-Русь. А заодно и доказывать, что государство в Киеве, то есть, по Грушевскому, на Украине, появилось раньше, и намного раньше, чем в России. Хотя упрямая «Повесть временных лет» повествовала обратное: именно в Новгороде стали княжить первые варяжские князья. И прежде всего, родоначальник всех русских князей, в том числе и киевских, Рюрик. Именно из Новгорода варяги пришли в Киев. Сначала Аскольд и Дир, а затем Игорь и Олег с дружиной. Впрочем, не исключено, что варяги-русь появились в Поднепровье даже еще несколько раньше.

В действительности, в период Киевской Руси не было деления на Южную Русь и Северную. Во всяком случае, до времени усиления Владимиро-Суздальских князей с конца XII в. главным было направление север — юг, Новгород — Киев, т. е. путь «из варяг в греки». Наоборот, полоцкие князья, представлявшие будущую белорусскую ветвь Руси, выделились со своим княжеством уже в конце X в. Причем, достоверность фактов, изложенных в «Повести временных лет» подтверждается практически всеми другими историческими и археологическими источниками. Например, византийскими, арабскими, скандинавскими. В частности, «Поучением Константина Багрянородного», фактически второго по важности исторического источника по истории Киевской Руси. Об этом же свидетельствует присутствие варягов (византийский вариант «варанги») в XI в. в гвардии византийских императоров, куда они попадали, несомненно, через территорию Руси. И вероятно, прямо из Киева. Соответственно, и древнерусский термин «варяг» трансформировался в византийский «варанг».

Следовательно, путь «из варяг в греки» сохранял свою важность не только в X в., но и на протяжении XI в. Это заключение полностью подтверждает способ захвата власти самыми могущественными киевскими князьями: как князем Владимиром, так и Ярославом. Они оба княжили в Новгороде и именно благодаря этому захватили власть в Киеве, так как опирались в борьбе со своими братьями именно на новгородцев и варяжские отряды, приводимые ими из Скандинавии. Они повторили военные походы с севера — Новгорода, на юг — Киев, ранее совершенные сначала варягами Аскольда и Дира, а в 883 г. Олегом и Игорем.

О присутствии и привилегированном положении в Новгороде варягов свидетельствует и «Русская правда» Ярослава, изданная около 1015 г. О широкой экспансии варягов по пути «из варяг в греки» говорят и археологические раскопки. Например, на острове Готланд, где были найдены в значительном числе арабские и византийские монеты.

Особенно очевидно соответствие исторической действительности фактам, изложенным в «Повести временных лет», при сравнении с историей Западной Европы IX–XI вв. Последняя также подверглась широкой экспансии скандинавов (норманнов) в те же самые века, что и была основана Древняя Русь. Казалось бы, уже перечисленных фактов, большинство из которых были хорошо известны Грушевскому, предостаточно для признания истинности «норманнской теории», которая только и может быть единственно научной, ибо подтверждается этими историческими фактами. Но признание этого для Грушевского недопустимо, ибо тогда получалось, что киевские князья были не «украинцами», а скандинавами-русью. Нужно было выбирать между научностью истории и концепцией-идеологией. Но выбор для украинского историка был предопределен уже самим его украинством. Впрочем, кому-то могло показаться, что в концепции Украины-Руси есть и рациональное зерно. Грушевский стремится его найти в отождествлении южнорусских племен, прежде всего полян, живших вокруг Киева, и собственно его население с украинцами, что само по себе весьма проблематично. Хотя бы потому, что язык русских летописей, написанных в древнем Киеве, не ближе к современному украинскому, чем к современному русскому, а скорее даже дальше. Следовательно, древние киевляне не говорили и не писали на украинском языке. К тому же, по крайней мере в X–XI вв., язык, на котором говорили киевляне, скорее всего не был идентичным языку племени полян, а имел как раз черты общерусского. Эта вероятность весьма велика, если учесть как транзитный характер Киева, так и этническую пестроту населения. Например, разноплеменный состав княжеской дружины и достаточно тесную связь Киева с Новгородом и Смоленском, а также подчиненное положение собственно полян, основная масса которых относилась к социальным низам Киева и его округи.

Именно таким было положение с городами Южной Руси в следующие периоды истории: польско-литовский и русско-австрийский. Например, даже в начале XX в. Киев был заселен русскими и евреями, а не малороссами, хотя земледельческие территории вокруг Киева были заселены будущими украинцами — малороссами. То же самое можно сказать о Львове, основную массу населения которого составляли поляки и евреи. Хотя вокруг Львова жили русины — другие будущие украинцы. Причем, как в этих городах, так и в других: Харькове, Екатеринославе, Одессе и т. д. в общении преобладали русский или польский языки, но не малороссийский и не галицкий предгорный диалект русинов.

Не менее интересно положение с Черниговским княжеством. На его пространстве впоследствии сложились политические центры как украинские, так и русские: например, Рязань, Брянск и т. д. Уже поэтому изучение Черниговского княжества как «украинского» выглядит вдвойне необоснованно.

Не меньшее число вопросов в концепции Украины-Руси вызывает историческая преемственность Киевской Руси и последующих периодов истории южнорусских земель. Грушевский по вполне понятным причинам пытался доказать историческую преемственность населения во все периоды русской истории. Но общеизвестные факты середины XIII в. свидетельствуют об обратном. Это описание южнорусских земель Плано Карпини, папского посла к великому монгольскому хану. Киевская земля им описывалась как пустынная, а сам Киев по размеру не превосходил крупное село. То же подтверждает другой важный источник того же времени — Рубрек.

Вскоре Киев покинул и митрополит, переместившийся сначала на Волынь, а затем и вовсе в Москву (1300 г.). И это при том, что и Северо-восточная Русь начала XIV в. тоже была в тяжелейшем положении, испытывая почти непрерывные вторжения татарских грабительских отрядов. А Москва только начала возвышаться из многих других мелких городков, и едва переросла на рубеже XIII–XIV в. в размеры большого села, каковым была во второй половине XII в. как вотчина бояр Кучковичей. Следовательно, положение Южной Руси на рубеже XIII–XIV вв. было просто катастрофическим: она обезлюдела. Причем, упадок пережила не только Киевская, но и Черниговская земля.

Можно ли утверждать, что население Южной Руси при смене ее киевского периода литовско-польским не изменилось? Такое утверждение как минимум спорно. Так, можно говорить не только об уходе части населения Южной Руси на север, но и о последующем приходе нового населения с западных русских, особенно белорусских и даже польских земель на киевские и черниговские земли. Например, общеизвестно, что в XVI–XVII вв. Левобережье и Слободская Украина как раз были заселены преимущественно выходцами из Волыни и Подолии, то есть, потомками древлян, волынян, дулебов и т. д., западнорусским населения, но никак не потомками полян, которые в столетия татарских нашествий и набегов были просто рассеяны как этнос вместе с почти полным упадком их древнего племенного центра — Киева.

Закономерно, также, что в новый, литовско-польский период появляются и закрепляются и новые термины в названии южнорусских земель: Малая Русь и Украина. Причем первый использовался вполне официально уже в начале XIV в. галицко-волынскими князьями и введен был греками. Второй не был официальным, но точно указал изменение геополитического положения Южной Руси, превратившейся из политического центра большой федерации племен в почти безлюдную окраину. Сначала окраину Великого княжества Литовского, а затем в пограничье Польши, колонизируемое польскими магнатами.

Важнейший источник первой половины XVI в. Михалон Литвин описывает киевскую землю как неосвоенный, пустынный край с дикой природой, население которого подвергается почти непрерывным набегам крымских татар. Тысячи и тысячи южнорусских невольников сгоняются в Кафу на рабский рынок. Причем сам Михалон Литвин лично видел массы этих несчастных людей, будучи в Крыму. В соответствии со своим принципом замалчивания невыгодных фактов украинские историки игнорируют столь важный исторический источник.

Неудивительно, что на протяжении литовско-польского периода южнорусской истории полностью исчезает политическая система, существовавшая в Киевской Руси — княжеств и княжеской власть. Причем если в XIV–XV вв. ее преемником в некотором отношении можно считать литовских князей и Литовское княжество, то с переходом управления южнорусских земель под контроль Польши исчезает даже эта призрачная преемственность. Зато укрепляется польская административная система и социальная терминология вроде: повет, гетман, пан и т. п. Следовательно, можно говорить о глубоком различия в истории двух периодов Южной Руси. Настолько глубоком, что происходила смена политического, социального, геополитического ее положения, а значит и этнического состава населения. Именно в литовско-польский период южнорусские земли окончательно превращаются в буферную территорию, со всеми вытекающими из этого последствиями: неустойчивым и полукочевым типом заселения, слабостью политической организации, неопределенностью границ, полиэтническим характером населения, постоянно существовавшей опасностью внешних вторжений.

Сам Киев и киевская земля в литовско-польский период неоднократно подвергались тяжелым разрушениям. Особенно в 1482 г., что и описывает самыми яркими красками Грушевский с привлечением большого исторического материала. Причем, жесточайшим нашествиям причерноморских татар и турок подвергались не только центральные районы Украины — Поднепровье, но и восточные и западные. Например, Галичина и Подолье в 1524 г. и 1526 г. были настолько разрушены, что местами обезлюдели.

Тем не менее вопреки множеству фактов неоднократного, почти полного опустошения Южной Руси, которые сам же украинский историк и приводит, он упорно отождествляет полян и северян с украинцами. Хотя совершенно очевидно, что на территории будущей Украины, особенно в Поднепровье, неоднократно происходила смена населения. Причем, очевидны и направления, откуда приходили новые переселенцы в центр и на восток Украины. Это, прежде всего, Галиция и Волынь, Белоруссия, Польша, Молдова и Валахия. Немалой в среде южнорусского населения была тюркская примесь, особенно в среде казачества.

Наконец, важно обратить внимание на еще один негативный аспект концепции Украины-Руси — ее этнографичность, на который обращали внимание уже историки начала XX в., например, профессор И. Линниченко. Действительно, стремясь показать, что южнорусский (украинский) народ имел свою, отдельную от других народов историю, Грушевский приводит большую массу бытового материала, часто совершенно незначительного. При этом даже важный этнографический материал просто констатируется и не делается его исторический или сравнительный анализ. Следовательно, Грушевский не применял сравнительно-исторический метод, без чего этнографический материал превращался в большую, неупорядоченную массу мелких фактов. В то же время, после упадка государственной жизни в Киевской и Галицкой Руси, то есть, с середины XIV в., Грушевский уже не исследовал в органической связи развитие государств, в которые вошли южнорусские земли, и населения этих земель. В результате, концепция Украины-Руси еще более стала похожа на историческую этнографию, со всеми присущими ей недостатками.

Так, вне поля внимания украинского историка оказываются такие важнейшие вопросы, как сравнение эволюции Южной Руси (Украины) с европейскими и неевропейскими государствами, оценка уровня ее социального развития, огромное влияние государственных структур Литвы, Польши, России на эволюцию южнорусских земель и т. д. В результате, концепция Украины-Руси предстает как явление вне государственного и международного времени и пространства. Она предстает как идеология для внутреннего пользования самих украинцев, как обоснование необходимости украинизации малороссов.

Закономерно, что концепция Украины-Руси не может быть признана научной не только историками России или Польши, но и европейскими исследователями других стран. Например, такие видные французские историки как Ле Гофф или Поньон, однозначно видели в Киевской Руси одно из направлений норманнской экспансии, другими направлениями которой были западная Франция, восточная Англия, северная Германия.

Но явные противоречия концепции Грушевского возникли не на пустом месте. Они — результат самой действительной истории Южной Руси как буферной территории. Более того, в самом термине «Украина-Русь» отражается это особое геополитическое место южнорусского (украинского) пространства. Так что Грушевский в своей концепции косвенно отразил историческую действительность. Неудивительно, что в VI томе при исследовании процесса полонизации Галицкой Руси, историк даже меняет местами термины, и уже говорит о Руси-Украине. В последнем названии юго-западных русских земель точнее отражен их буферный характер. Хотя и он применим только как факт исторической эволюции, а не как причина подмены одного исторического термина другим.

Тем более, что как раз этой главной причины превращения Руси в Русь-Украину Грушевский совершенно не понимал. Он в упор не видел, что Южная Русь как раз потому и превращалась в Украину, что была буферной территорией по отношению к Европе, к той же Польше как восточному региону европейской цивилизации. Соответственно, и концепция Украины-Руси имела у украинского историка совершенно другую, ненаучную, а идеологическую цель: доказать древность и непрерывность Украины, хотя последняя формировалась почти из пустыни, возникшей после гибели юга Древней Руси. Но, несмотря ни на что, название «Русь» сохранялось даже в наиболее ополяченной Галиции, не говоря уже о Поднепровье.

Естественно, что одной из главных причин появления такой «украинской» истории-идеологии был остро ощущаемый украинскими (малороссийскими) интеллектуалами комплекс неполноценности. Южнорусская народность, столетиями не имевшая государственности, история которой едва ли не полностью прерывалась в XIV–XV вв., в XIX в. оказалась сильно интегрирована в недра Российской империи и нуждалась уже не в истории, а скорее в мифе. И Грушевский его создавал.

Так что уже из критики концепции Украины-Руси крупнейшего украинского историка ясно, насколько тема исследования актуальна. До сего дня логика украинской истории не была написана. Понять же настоящее состояние Украины без фундаментального научного исследования ее истории невозможно. Ибо прошлое сокрыто в нас, в наших делах и мыслях.

Сегодня в официальных и неофициальных представлениях украинского населения насаждается точка зрения об исконной «европейскости» Украины и украинцев. Как истина в последней инстанции навязывается мнение об Украине как неотъемлемой части Европы, даже как о ее центре! На основании такого бездоказательного убеждения делается вывод о безальтернативности для Украины европейского выбора и интеграции как естественного соединения с родственной цивилизацией.

Повторяемые много раз, эти тезисы уже давно (еще в годы президентства Кучмы, а может, и Кравчука) превратились в политические и идеологические штампы, которые новая власть Ющенко лишь обновила. Никто из теоретиков украинизма даже не подумал о необходимости обоснования единства Украины с Европой, а политические круги, ориентированные на Россию, привычно используют в своих высказываниях советские аргументы, не пытаясь или боясь, подняться до геополитической высоты проблемы. Но принадлежность Украины к Европе никем не доказана и не доказывалась. Очевидно, украинские научные круги и политики даже мысли не допускают об обратном. А зря. С географической точки зрения Европа — это полуостров, который где-то имеет границу с огромным материком Азия, часто именуемым Евразией. Где же эта граница? Автор десятки раз всматривался в карты Европы и Украины (географические, геологические, исторические и т. д.). Вывод из этих карт можно сделать один: полуостров Европа заканчивается на востоке по линии Калининград — Карпаты — Одесса — Черное море. Причем, Восточные Карпаты есть главная географическая граница Европы на востоке. Восточнее этой линии начинается равнина, которую часто называют Восточноевропейской. Но у нее есть и другое название — Русская, куда более соответствующее географическому принципу.

Ведь нельзя же эту огромную равнину, доходящую до гор Урала, также считать полуостровом. Тогда оказывается, что Москва, Самара, Астрахань и даже Оренбург, не говоря о Киеве и Донецке, расположены на полуострове!

Т.е., если исходить из чисто географического фактора, то ни Украину, ни западную часть России причислять к Европе нельзя. Ибо Европа это полуостров, а Россия и Украина — материк, с которым полуостров граничит! С этой точки зрения лишь Закарпатская Украина и часть Одесской области являются крайними восточными анклавами полуострова Европа.

Но на каком же основании границы Европы были отодвинуты до Уральских гор? И чем является Украина, если не Европой?

Отвечая на первый вопрос, можно сказать, что нет никакого основания считать Уральские горы восточной границей Европы. Это в высшей степени абсурдное утверждение закрепилось в советское время с целью сокрытия того, что Россия, а с ней и Украина, Европой не являются. Делалось это (как и в настоящее время на Украине), с идеологическими целями. Для доказательства того, что коммунистический режим не чисто русское явление, а, как минимум, общеевропейское. Именно с этой целью вся Русская равнина, на которой расположена и Украина, объявлялась Европой. Очевидно, абсурдом является повторение этого идеологического приема. Но оказалось, что такая, с позволения сказать, «география», не менее, чем советским идеологам, была выгодна украинскому политикуму и обслуживающим его научным кругам. И восточную границу Европы оставили на Урале! Но что же в таком случае есть Украина? С точки зрения географии, это юго-западная часть Русской равнины, которая даже геологически находится на отдельной от полуострова Европа геологической платформе. Эта равнина является обширным материковым пространством Азии, к которому и примыкает полуостров Европа. Сходное положение по отношению к материку «Азия» занимает полуостров Индостан, границей которого являются горы Гималаи. Было бы верхом абсурда называть этой границей, например, Кавказ или реку Янцзы.

Следовательно, географически Украина не является Европой, а занимает пространство у ее восточных границ.

Для дальнейшей конкретизации положения Украины обратимся к более общественной дисциплине, чем физическая география, — к геополитике. Последняя учитывает уже не только географический фактор, но и положение той или иной территории, региона или страны к другим пространственным образованиям, например, цивилизациям или субцивилизациям. Очевидно, что на западе Украина граничит с европейской цивилизацией и даже чуть-чуть в ней присутствует. Но также Украина граничит с другими обширными пространствами, в частности, с мусульманской цивилизацией. Более того, часть ее территории, а именно: Крым и прилегающие к нему степи, были многие столетия буферным пространством мусульманской цивилизации. До сего дня в Крыму живут представители этой цивилизации — татары. Следовательно, пространство Украины содержит и элементы мусульманской цивилизации. То же можно сказать о физическом типе южных украинцев, в которых немало тюркской крови: половецкой, черных клобуков, монголов, татар и др.

Наконец, третьим важным фактором геополитического положения Украины является близость России и протяженная граница с ней и Белоруссией. Россия еще более определеннее, чем Украина, не является Европой. Ее положение было определено в 20-е гг. XX в. русскими мыслителями Савицким, Трубецким и другими представителями евразийской геополитической концепции. Ближе к нашему времени Гумилевым.

Они определили геополитическое положение России как Евразии. Савицкий называл Россию особым континентом («континент Евразия»). Интересно, что по своему этническому происхождению Савицкий был малорос и даже преподавал в Праге украинский язык.

Развивая идеи евразийцев (прежде всего, Савицкого) автор этого исследования в двухтомнике «Философия русской истории и мировые цивилизации» (2001 г.) определил геополитический статус России как субцивилизации. Таким образом, находящаяся в Евразии Россия не входила и не входит ни в одну из мировых цивилизаций: ни в европейскую, ни в мусульманскую, ни в китайскую. Хотя и граничит с ними. По своему историческому и геополитическому значению Россия не равна мировым цивилизациям, но далеко превосходит регионы, из которых эти цивилизации состоят. Именно поэтому наиболее правильно определить ее геополитический статус понятием «субцивилизация». Отсюда ясно, что Украина граничит с двумя цивилизациями: европейской и мусульманской, одной субцивилизацией (Россией) и Белоруссией, которая, как и Украина, является буферной территорией между Европой и Россией. Для пояснения можно добавить, что США, как и Россия, субцивилизация, а, например, Египет и Германия регионы, то есть части мусульманской и европейской цивилизаций соответственно. Другими регионами, из которых состоит европейская цивилизация (всего 9), являются Франция, Италия, Пиренейский и Скандинавский полуострова и т. д.

Мы видели, что Украина имеет также некоторые европейские черты, и несколько меньше она содержит элементы мусульманской цивилизации. Но как это ни противоречит официальной доктрине украинского политикума, особенно после 2004 г., более всего геополитически Украина близка к евразийской России и Белоруссии как буферной территории. И неудивительно. Ведь народы ныне независимых России, Украины и Белоруссии не только имеют единое происхождение из пространства Киевской Руси, но и многие столетия составляли общие государственные образования: Киевскую Русь, Великое княжество Литовское, Российскую империю, наконец, совсем недавно распавшийся СССР. Да и называлась на протяжении многих веков (вплоть до XX!) Украина самим же ее населением не иначе как Русь или Малая Русь. Буферный характер территории Украины очевиден. Ведь она находится на крайнем западе Евразии, местами переходя границу с Европой, так же, как и Белоруссия, расположенная севернее, или Эстония с Латвией, находящиеся на крайнем северо-западе Евразии. Но в этих последних в силу мизерного населения и территории и длительного господства немцев, датчан и шведов европейские структуры давно прижились.

Самым верным способом определения отношения Украины к соседним цивилизациям и, конкретно, к Европе, является сопоставление их исторического развития. Ведь настоящее это итог всего прошедшего, прошлого. Через сопоставление истории Украины (Южной Руси) и Европы мы можем не только лучше понять, что такое Украина сегодня, но и увидеть, имела ли она европейские структуры: социальные, экономические, военные, религиозные и т. д. Что общего в украинской и европейской истории и что является противоположным. Если окажется, что у украинской истории очень мало общего с европейской, то очевидно, что Украина (Южная Русь) Европой не была никогда, а только должна стать ею в XXI в., как пытается 100 лет это сделать Турция.

История Украины (Малороссии) вполне определенно подразделяется на три больших периода: Киевской Руси (с конца IX в. до середины XIII в.), литовско-польского (XIV–XVIII вв.) и российско-австрийского (вторая половина XVII в. — 1991 г.). Между этими большими периодами существовали промежуточные, или переходные. Монгольский занял вторую половину XIII в. и первую половину XIV в. и отделил период Киевской Руси от литовско-польского. Второй переходный период пришелся на середину XVII в., когда на несколько десятилетий возродилась южнорусская государственность в виде Гетманата. Он разделил литовско-польский период и российско-австрийский.

Наконец, четвертый период украинской истории начался с 1991 г. и, собственно, еще не стал по-настоящему историей. Его-то мы и называем современностью, в противоположность первым трем как истории. И одна из наших задач как раз состоит в осознании современности. Например, не ясно, большой ли это период, вроде киевского или литовско-польского, или переходный. Но если переходный, то тогда что последует за ним? Закрепление буферной природы Украины, интеграция с европейской цивилизацией или возращение в структуры Евразии? Не исключен и крайний вариант: распад Украины на Запад, тяготеющий к Европе, и Восток, тяготеющий к Евразии. Хотя три больших периода украинской (южнорусской) истории весьма и весьма отличны друг от друга, но именно их несхожесть объединяет эти периоды в единое целое, как ни парадоксально это может звучать. Как мы увидим, очень важными звеньями в исторической цепи являются промежуточные периоды. Именно они соединяют крупные периоды украинской (южнорусской) истории воедино. К тому же, сами большие периоды внутренне неоднородны. Например, литовско-польский делится на литовский и польский, российский на русский (имперский) и советский (коммунистический проект). Это весьма усложняет осознание и понимание логики украинской истории.

Неудивительно, что само пространство этой истории также имеет несколько исторических наименований, возникавших как раз при смене одного ее периода другим. Так, в период Киевской Руси территория нынешней Украины, и прежде всего ее центр, именовалась Русью. Но уже в начале литовского периода появляется два новых названия этой территории: Малая Русь и Украина. Причем последнее — как чисто географический термин, означавший край расселения южнорусского этноса. К тому же имелись и другие наименования населения и территории. В частности, в Московской Руси широко использовался термин «черкасы», означавший население тогдашней Украины. В европейских кругах, особенно начиная с эпохи Возрождения, продолжали называть Причерноморье Скифией или Сарматией, то есть, античными этногеографическими терминами.

Современное же название территории, населения и страны закрепилось окончательно лишь в XX в. Еще в середине XIX в. в Западной Украине (прежде всего в Галиции) безраздельно господствовали такие ее названия, как Галицкая Русь, Галиция, Рутения, русины — самоназвание галицкого народа. В Надднепрянской Украине преобладало официальное название территории в составе Российской империи — Малороссия и малороссияне, или даже просто русские (руськи). Вместе с тем продолжал сохраняться и термин «украинцы», превратившийся в самоназвание местного населения в эпоху коммунистического глобального проекта и заменявший в XX в. термин «русский».

Эти весьма сложные процессы были тесно связаны со становлением украинской народности со второй половины XIX в. в составе двух империй и борьбой этих империй и будут рассмотрены далее.

Так что, когда мы говорим об истории или логике истории Украины, то имеем в виду именно территорию и население, пришедшее сюда и жившее здесь примерно с VI–VII вв. н. э. Оно могло называть себя и свою территорию и государственность несколько иначе, но быть предками современных украинцев и русских. Следовательно, применение термина «Украина» к событием X, XIII или XVII веков вовсе не означает, что автор считает, что современная Украина тождественна, например, Древней Руси или Русскому княжеству, которое пытались основать Богдан Хмельницкий или гетман Выговский. Это делается для того, чтобы в спорах о терминах не затерялась нить, логика настоящей живой истории. На самом деле, выделение отдельной истории Южной Руси из истории Древней Руси противоречит реальной исторической эволюции.

Здесь же следует подчеркнуть, что столь сложный и весьма поздний процесс самоопределения украинцев и Украины как раз отразил ее буферное положение как в истории европейской цивилизации, так и в мировой истории.

Первое крупное отличие европейской истории от украинской (южнорусской) состоит уже в том, что началась она на много столетий раньше. Европейская история совершенно четко делится на историю античной (средиземноморской) цивилизации, закончившуюся с падением Западной Римской империи в 476 г., и на историю собственно европейской цивилизации, началом которой можно считать утверждение варварских королевств в VI–VII вв. и возникновение на рубеже VIII–IX вв. империи Карла Великого. Очевидно, что сравнение европейской истории с украинской возможно как раз с этого времени. Ведь в эпоху античности не существовало ни украинской, ни русской государственности, как и народности, то есть не было ни Руси, ни Украины как субъектов мировой истории.

В целом, история европейской цивилизации подразделяется на большее число периодов, чем украинская. Так, нужно выделить период становления основ этой цивилизации, который занимает VI–IX вв. и представляет собой переход от античной цивилизации. Империя Карла Великого как раз и завершает этот переходный период (или цикл) в более чем 300 лет. Затем можно выделить не менее продолжительный цикл феодализма, с середины X по XIV в. Именно в этот период складывается пространственная и социально-экономическая структура европейской цивилизации, и она достигает зрелости как земледельческая цивилизация.

Далее наступает эпоха позднего феодализма (или позднего европейского Средневековья), приходящаяся на XIV–XV вв. С этого времени феодальные институты и феодальная структура европейской цивилизации интенсивно трансформировались в сословные, а отдельные регионы переживали сложные процессы консолидации. Об этом свидетельствует такое эпохальное явление, как Столетняя война между Францией и Англией. Позднее Средневековье в истории европейской цивилизации сменяется Новым временем, охватившим период в 300 лет (примерно, 1500–1814 гг.). В Новое время в Европе происходили исключительно важные процессы, сделавшие ее сверхцивилизацией. К концу этого времени происходит разложение сословного строя и возникновение элементов гражданского общества и демократии. Наконец, последний период истории Европы приходится на XIX–XX вв. На протяжении этого времени европейская цивилизация трансформировалась сначала из земледельческого в индустриальное состояние, а в конце XX в. начала переход от индустриального к постиндустриальному обществу.

Уже самое общее сравнение перечисленных этапов истории Украины (Южной Руси) и Европы приводит к двум серьезным выводам.

Во-первых, бросается в глаза несовпадение больших этапов украинской истории и циклов европейской истории. Так, этап Киевской Руси начинается позже эпохи империи Каролингов и заканчивается раньше цикла европейского феодализма. Причем, если последний органически переходит в эпоху позднего Средневековья, то монгольские завоевания вообще прерывают эволюцию украинской государственности. То же самое несоответствие логики украинской (южнорусской) и европейской истории мы видим при завершении литовско-польского периода. В то время как после окончания Тридцатилетней войны (1648 г.) Европа переходит в завершающую фазу Нового времени и здесь возникают элементы индустриальной цивилизации, Украина (Южная Русь), наоборот, на протяжении второй половины XVII–XVIII в. почти вся оказывается в составе российской неевропейской империи. В состав европейской Австрийской империи переходят западные земли нынешней Украины, слабонаселенные, и притом наполовину поляками, румынами, венграми, евреями и т. д.

В результате, история основной части Украины (Южной Руси) 200–300 лет протекала вообще вне пределов европейских государств. Сначала в составе Российской империи, а затем в составе СССР, бывшем ядром коммунистического глобального проекта и вторичной индустриальной цивилизации.

Естественно, возникает вопрос: если Украина изначально была частью Европы (как утверждают украинские историки и политики), почему ее историческая эволюция не совпадает с европейской, а имеет свою особую логику? Ответ на этот вопрос вытекает из предшествующего сравнения. Истории Украины и Европы имеют различную последовательность потому, что их большие этапы формировались на принципиально различной основе. Логика украинской истории в решающей мере формировалась под внешними воздействиями. Так, пространство будущей Южной Руси освободилось для славянской колонизации в процессе вытеснения гуннами германских племен: готов и гепидов, расселившихся в Причерноморье в III в. А возникновение Киевской Руси связано с захватом пришлыми военными кланами скандинавов власти сначала в Новгороде, а затем в Киеве. То есть, внешнее вторжение послужило толчком к началу формирования древнерусской государственности. Несомненно, внутри территории будущей Руси также росли силы, готовые создать государство. Например, институты племенных княжений. Но именно приход варяжских дружин положил начало русской истории и, вероятно, намного ускорил медленно протекавшие процессы вызревания государственности. Ускорил переход от первобытности к цивилизации.

Прекращение эволюции этих государственных институтов также во многом связано с внешним воздействием. На этот раз с вторжением монголо-татар, нанесших тяжелейший удар ранней русской государственности с юго-востока. Особенно южным и центральным княжествам. Второй удар, и на этот раз смертельный, был нанесен в середине XIV в. Литовским княжеством с северо-запада. Хотя конец литовско-польскому периоду был положен внутренним движением украинцев, внешний фактор также сыграл немаловажную роль. Сначала это была поддержка движения Богдана Хмельницкого крымским ханом, а затем Россией, определившей ход южнорусской (украинской) истории на последующие 300 лет. Наоборот, европейская история не могла быть подчинена внешним воздействиям, как это было с историей южнорусской (украинской). Европа — одна из четырех мировых земледельческих цивилизаций, наряду с китайской, индусской и мусульманской. Циклы ее эволюции почти в исключительной степени были обусловлены внутренним экономическим, интеллектуальным, военно-политическим, религиозным, социальным развитием.

Так, в основе 300-летнего цикла феодализма лежало укрепление землевладельческих хозяйств — феодов (ленов), а в них отдельных семейных хозяйств. Развитие пространственной структуры европейской цивилизации состояло в том, что она интегрировала территории, ранее имевшие племенное устройство. Из них формировались регионы европейской цивилизации.

Например, Карл Великий, включив в состав своей империи будущую Францию, Германию, Италию, положил начало формированию региональной структуры европейской цивилизации. Затем, в течение XI–XIII вв. в пространственную структуру цивилизации вошли британский, пиренейский, скандинавский (или северный), центральный (венгерский), балканский (византийский), восточный (польский) регионы. Фактически, в первой половине XIV в. процесс пространственного формирования европейской цивилизации был завершен.

И, как мы видим, места для Руси, тем более подчиненной монголами в середине XIII в., в этой структуре не было. И неудивительно, она занимала буферное пространство между Европой и Евразией. Лишь Галиция вошла во второй половине XIV в. в состав Польши, но с разрешения ханов улуса Джучи (Золой Орды) как колонизуемая поляками территория. За владение ею поляки вносили дань Орде во второй половине XIV в. Развитие европейской цивилизации в Новое время также протекло, преимущественно, в силу внутренних причин: экономических, военно-политических, религиозных, интеллектуальных. Даже экспансия соседней мусульманской цивилизации хотя и оказала определенное влияние на Европу, к концу XVII в. была не только остановлена, но и обращена вспять.

Лишь с XVIII века начинается усиливающееся неевропейское воздействие на ход европейской истории со стороны евразийской России. Уже в начале XVIII века, добившись победы над Швецией (1721 г.), Россия серьезно изменила ход истории Восточной Европы. Еще более мощное воздействие на ход европейской истории со стороны России мы видим на рубеже XVIII–XIX вв. Эта евразийская империя стала главной силой, разрушившей общеевропейскую империю Наполеона.

Но даже в случае с Россией мы не можем считать внешнее воздействие определяющим на ход европейской истории. Во-первых, Россию как великую державу во многом создала сама Европа. Говоря языком Тойнби, это был ответ со стороны России на европейский вызов. Во-вторых, Россия не настолько была чужда европейской цивилизации, как, например, мусульманской цивилизации или Китаю. Превращаясь в XVIII в. в империю, она становилась одновременно европейской субцивилизацией, а не мусульманской или китайской. В России сложился сословный строй, напоминавший европейский, но внутренне существенно отличный, что и вскрыли события 1917–1920 гг. В-третьих, Европа не только останавливала и ограничивала экспансию России («ритм Евразии»), но и обращала вспять, как это было в ходе Крымской или Первой мировой войны.

Наоборот, Южная Русь (Украина) не оказала значительного влияния в Новое время ни на Европу, ни на Россию. И была последней практически полностью поглощена на протяжении XVIII в. Даже внутренний строй Малороссии, возникший в ходе казацких войн второй половины XVII в., претерпевает существенные изменения под воздействием России. Если во второй половине XVIII в. на Украине только завершается формирование сословного общества, то Европа в это время переживала период антисословных революций. Из этого можно заключить, что Украина (Южная Русь) отставала в своей исторической эволюции от Европы на целую эпоху (цикл): лет на 300!

Продолжая общее сравнение хода истории Украины (Малороссии) и Европы, важно обратить внимание на следующий факт. Эволюция нынешней Украины шла по исторической спирали. Это хорошо видно из характера сменявшихся периодов украинской истории. Так, если период Древней Руси можно назвать тезисом, то в соответствии с развитием по спирали литовско-польский период будет антитезисом, а российско-австрийский — синтезом.

Возможно, такое восприятие логики истории Украины покажется надуманным и ненужным. Но в действительности развитие по спирали через отрицание отрицания впервые открыл крупнейший мыслитель поздней античности Прокл. И неудивительно. Ведь античная цивилизация также развивалась по спирали и Прокл это развитие увидел в живом историческом процессе. То же можно сказать о другом величайшем мыслителе — Гегеле, который в «Науке логики» детально исследовал диалектику отрицания отрицания, и в то же время был автором знаменитых «Лекций по философии истории».

Но если история Украины (Южной Руси) развивалась по спирали, то что означал период Древней Руси как тезис?

Очевидно то, что в это время на ее территории возникла и существовала независимая государственность. Соответственно, литовско-польский период был антитезисом киевскому периоду потому, что древнерусская государственность исчезла на пространстве Южной Руси. Хотя некоторые остатки южнорусских княжеских родов сохранились, полностью исчезли княжества, в структуре которых и развивалась государственность Киевской Руси. Эти остатки княжеских кланов затем просто интегрировались в высшее польское сословие, как, например, князья Вишневецкие.

Наконец, российско-австрийский период вполне закономерно можно назвать синтезом. Так, Малороссия соединилась с Россией, и это было возвращение к единству, существовавшему при Киевской Руси. Вместе с тем, это было такое единство, при котором Малороссия оказалась подчиненной, зависимой территорией. И эта сторона русско-австрийского периода сближает его с предшествующим польско-литовским. Таким синтез был во времени.

Но синтез русско-австрийского периода явно виден и в пространственном отношении. Основная часть украинских земель оказалась в составе евразийской России, меньшая, западная часть вошла в состав европейской Австро-Венгрии. Следовательно, здесь синтез европейского и евразийского влияния был зафиксирован в территориальном разделе Украины как следствии воздействия на нее внешних геополитических пространств.

Но в чем состояла причина того, что история Украины (Южной Руси) развивалась именно по спирали, через отрицание отрицания?

Ответ на этот вопрос мы находим в «ритмах Евразии», которые вполне были осознаны выдающимися русскими мыслителями: Трубецким, Савицким и Гумилевым, уделившим «ритмам Евразии» существенное внимание. Сейчас и здесь мы покажем, что для истории Украины они сыграли не меньшую роль, чем для истории России. Действительно, в философии истории, как и в геополитике, под понятием «Евразия» имеется в виду громадное пространство, охватывающее территорию от Карпат и Балтийского моря до Тихого океана, то есть, до границ современного Китая. Ранее всего, уже в III тысячелетии до н. э., это пространство занимали племена индоевропейцев. Значительная часть их, в том числе предки славян, где-то во II тысячелетии до н. э. ушли в Европу. Исход индоевропейцев из Евразии сыграл огромное значение для формирования античной, а затем европейской цивилизаций.

Последние представители индоевропейской общности (сарматы, аланы) были вытеснены из Евразии уже около IV в. н. э. хунну — передками новой тюрко-алтайской племенной общности. Эта общность и была разрушительным потенциалом «ритмов Евразии».

Нетрудно увидеть, что, находясь на западе Евразии у восточных границ Европы, территория будущей Украины не могла не испытывать мощного воздействия «ритмов Евразии». Причем настолько мощного, что эти ритмы как раз и предопределили деление украинской истории на три главных периода. Так, важнейшей предпосылкой первого — Киевского периода, то есть, вообще начала истории Руси, был «ритм Евразии», вызванный вторжением гуннов в Европу. Уместно заметить, что гунны не случайно появились в степях Евразии. Этот пограничный с Китаем этнос (хунну), разделился в I в. после поражения от империи-цивилизации Хань, и часть его ушла далеко на запад, и в IV в. появилась в Западной Евразии.

Но здесь же, на пространстве будущей Украины, еще ранее в III в. появляется совершенно иная племенная группировка — готов. Причем так же, как и гунны, готы (вестготы и остготы) ушли (а точнее, будучи частью германской группы племен, возвратились) в Евразию после военных столкновений с другой громадной империей-цивилизацией — Римской.

Следовательно, мы обнаруживаем очень важный момент. Не только Евразия воздействовала своими ритмами на мировые цивилизации, но и последние оказывали такое обратное влияние, что в значительной степени сами порождали «ритмы Евразии». В результате, на востоке современной Украины где-то в 370 г. столкнулись две группировки племен, получившие толчок от двух величайших цивилизаций древнего мира — Римской и Хань. Готы потерпели в этом столкновении поражение и вынуждены были под давлением гуннов возвращаться на запад, в Европу. Так античная цивилизация испытала разрушительное воздействие гуннского «ритма Евразии», ставшего смертельным для ее западной части. Постепенно затухая, этот ритм приведет к вторжению на европейское пространство аваров, затем венгров. Об их движении уже помнит русская летопись (обри и угры), ибо в VIII–IX вв. уже подспудно формировались основы будущей Киевской Руси. Вне всякого сомнения, эти столкновения и перемещения больших масс племен оказали большое воздействие на антов, которые были уничтожены аварами, и венедов, родственных славянам. Под их воздействием часть славянских племен выдвинулась, вероятно, в VIII в. на территорию будущей Киевской Руси. При этом огромное значение для истории Украины сыграло вытеснение готов в Европу, в результате которого освободилось жизненное пространство для последующего расселения славян. Насколько важно было вытеснение готов, видно из того, что протославяне анты были союзниками гуннов и боролись с одной из групп готов. Так что если бы не было гуннского вторжения, то будущая территория Южной Руси могла бы иметь другое этническое лицо — германское.

Наоборот, вторжение венгров прошло почти бесследно для генезиса русской государственности.

Именно между двумя «ритмами Евразии»: гуннским («переселение народов») и монгольским (монголо-татарское завоевание) происходила эволюция Киевской Руси, то есть, первый период истории Южной Руси. Гуннско-готский ритм подтолкнул славянские племена к выдвижению в Западную Евразию, следующий, монгольский ритм подавил и обратил вспять это движение.

Важно подчеркнуть, что этот второй, монгольский «ритм Евразии» начался значительно раньше собственно нашествия Бату на Русь и Европу. Его первыми проявлениями было движение половцев (кипчаков), а может, и печенегов. Эти кочевые этносы, особенно половцы, подрывали непрерывными набегами государственность Киевской Руси. В то же время, часть кочевников — берендеи, черные клобуки — даже интегрировались в нее.

Таким образом, мы видим, что начальный период древнерусской государственности прямо и непосредственно развивался в соответствие с «ритмами Евразии». Киевская Русь возникает, когда происходит угасание ритма, вызванного нашествием гуннов, и исчезает, когда достигает максимальной силы ритм, вызванный экспансией монголо-татар.

Интересно заметить, что даже последний всплеск южнорусской государственности этого периода — Галицко-Волынское княжество, был подчинен «ритму Евразии» и стал его прямым следствием. Виднейший представитель династии Даниил Галицкий укрепился в Галиче исключительно благодаря монгольскому нашествию. Ведь монголы улуса Джучи, которые во главе с Бату осуществляли нашествие на Европу через юг Руси, главным своим противником считали венгерского короля Белу IV.

И не случайно. Венгрия была в первой половине XIII в. одним из сильнейших королевств Европы и главной силой на юго-востоке и востоке европейской цивилизации. Ее союзниками были половцы, которых Бела IV даже пригласил в Венгрию. Именно венгерский король в 1228 г. после Мстислава Удалого контролировал Галич. Только нашествие монголов заставило венгров уйти из Галиции.

Таким образом, монгольский «ритм Евразии» вновь остановил экспансию европейцев на будущую территорию Украины, по существу, закрепляя буферный характер ее геополитического положения. Неудивительно, что после ослабления власти монголов в Прикарпатье, в начале XIV в., происходит ослабление и упадок Галицкого княжества и возобновляется европейская (теперь польская) экспансия. Причем, подчиняя Галицкое княжество (1348 г.), Польша предварительно получила согласии ханов Золотой орды, выплачивая за это значительную компенсацию. Следовательно, ханы улуса Джучи и в середине XIV в. считались сюзеренами Галицко-Волынского княжества.

Совершенно очевидно, что и начало литовско-польского периода украинской истории непосредственно связано с монгольским «ритмом Евразии». Разгром главных русских княжеств позволил Литве осуществить глубокую экспансию на территорию Киевской Руси. При этом сама Литва, находясь в глубине лесного пояса на границе Европы и Евразии, оказалась недоступна для монгольского завоевания. Примечательно, что монголы в своих походах на Литву использовали галицких князей и их дружины. В частности, сыновей Даниила Галицкого. Но эффект этих походов в глубь дремучих лесов и топких болот был невелик.

Так что Литовское княжество формировалось как типичное буферное образование, причем в него вошли почти все княжества, существовавшие ранее на территории Южной Руси, будущей Украины. В частности, в момент формирования наиболее опасным противником Литовского княжества, наряду с монголами, был Тевтонский орден — ударная сила европейской христианской цивилизации. Оказался этот орден в Прибалтике с одобрения духовного, а часто и политического главы Европы — римского понтифика. Целью ордена была борьба с язычниками-пруссами, этнически близкими литовцам. Таким образом, Литовское княжество действительно формировалось как буферное: между силами Евразии (монголами) и Европы (крестоносцами).

Изменение геополитического положения этого княжества происходило весьма медленно. Приняв к концу XIV в. католичество и заключив Кревскую унию с Польским королевством Литовское княжество с ним окончательно объединилось лишь почти через 200 лет: по Люблинской унии 1569 г. Естественно, что столь долгая интеграция двух государств была неслучайна. Польша, например, в середине XV в. состояла в унии с Венгрией. Но после поражения польско-литовского войска от турок в 1444 г. эта уния распалась.

Очевидно, что кроме наличия общих внешнеполитических интересов объединение Польши и Литвы стало возможно во второй половине XVI в. потому, что только тогда сложилась социальная сословная структура в Литовском княжестве, существовавшая в Польше уже давно. Например, заключение Люблинской унии активно поддерживала выросшая и усилившаяся шляхта, тогда как литовские магнаты стремились не допустить полного соединения Польши и Литвы. Таким образом, только после 1569 г. буферное Литовское государство интегрировалось в восточный (польский) регион европейской цивилизации. В то же время происходили глубокие сдвиги в Евразии, обусловленные затуханием монгольского «ритма Евразии». Вся вторая половина XIV в. сопровождалась ожесточенной внутренней борьбой в Золотой орде (улусе Джучи) и разрушительным столкновением с государством Тимура. Этот завоеватель стремился возродить улус Чагатая в Средней Азии и поставить в зависимость от него улус Джучи. В результате, уже в первой половине XV в. от былого могущества Золотой орды, раздробившейся на несколько политических образований, мало что осталось. Эти мелкие ханства во второй половине XV в. оказываются в зависимости от Османской империи. В частности, в 1475 г. вассалами этой империи стали ханы возникшего в Крыму татарского ханства. Затем, влияние османов усилилось в других осколках улуса Джучи: в Казанском и Астраханском княжествах.

Таким образом, впервые в истории одна из мировых цивилизаций — мусульманская — начинает контролировать политические процессы в кочевой Евразии. Но решающее воздействие на ее эволюцию оказала Московская Русь. Еще одним претендентом на экспансию в глубины Евразии являлась Речь Посполитая, возникшая после Люблинской унии Польши и Литвы. Следовательно, после распада монгольских улусов и окончательного угасания монгольского «ритма Евразии», развертывается борьба новых сил за контроль над громадной Евразией.

Нетрудно понять, что победитель в этой борьбе и должен был определить характер нового «ритма Евразии». В связи с этим возникает важный вопрос: почему именно Московская Русь захватила всю Евразию, оказав огромное влияние на ход истории Украины (Южной Руси)?

Ответ может показаться очевидным. В отличие от других претендентов на контроль за Евразией: Османской империи, Речи Посполитой, позднее Швеции — Московская Русь сама находилась в Евразии. Тогда как Османская империя занимала западную половину мусульманской цивилизации, Речь Посполитая и Швеция были центрами регионов европейской цивилизации (восточного и северного). Уже в домонгольский период Новгород, а затем Владимиро-Суздальское княжество начали экспансию в восточном направлении, в глубь пространства Евразии. В частности, в Поволжье, где в XIV в. усиливается Нижегородское княжество. В то же время экспансия южнорусских (украинских) княжеств была крайне затруднена, а с приходом монголов на несколько столетий стала невозможна. Московская Русь, даже в условиях подчинения улусу Джучи продолжала укрепляться на севере Евразии. Закономерно, что после освобождения от ордынской зависимости Московская Русь превращается в евразийское княжество, а затем и царство.

Решающий прорыв на восток, в глубь Евразии был осуществлен в годы правления первого и самого жестокого русского царя Ивана IV Грозного. При нем в остром противоборстве с Крымским ханством и Османской империей были подчинены Казанское и Астраханское ханства и совершено вторжение в Сибирское ханство, подчиненное уже после смерти Ивана IV. В результате, опорные центры мусульманской цивилизации в Евразии, осколки монгольского «ритма Евразии», населенные кочевниками и полукочевниками, перешли под контроль земледельческой Московской Руси. Уместно подчеркнуть, что кочевые государства степей и полупустынь Евразии вполне соответствовали структуре мусульманской цивилизации и куда меньше почти исключительно земледельческой России. Хотя главные регионы этой цивилизации были земледельческими (Египет, Ирак, Анатолия, частично, Иран) практически повсеместно на ее пространстве проживали кочевники. А само земледелие имело оазисно-ирригационный характер. Неудивительно, что Крымское ханство, будучи полукочевым государством, 300 лет оставалось форпостом мусульманской цивилизации в западной Евразии. Закономерно, что России пришлось вести упорную борьбу с Турцией и Крымом после захвата евразийских ханств.

В 1562 г. по приказу султана турки совместно с татарами пытались захватить Астрахань, а в 1571 г. татары даже сожгли Москву.

Третий претендент на проникновение в Евразию — Речь Посполитая — стремился этого достичь путем военного разгрома и подчинения Московской Руси. Этого поляки почти добились в начале XVII в., в правление Сигизмунда III, когда Речь Посполитая достигла наивысшего могущества. Хотя Московской Руси удалось сохранить независимость, ее экспансия на запад была остановлена на несколько десятилетий. Но в восточном направлении она продолжалась, и к середине XVII в. русские землепроходцы и казаки достигли восточных пределов Евразии.

Таким образом, огромные пространства Евразии впервые были объединены земледельческим государством. Это был колоссальный пространственный ресурс, которым овладела Россия. Именно он должен был послужить основанием для нового, чрезвычайно мощного «ритма Евразии» в западном направлении.

После Люблинской унии политически Южная Русь входила в состав Речи Посполитой, которая представляла собой восточный регион европейской цивилизации с буферными территориями в Евразии. Именно Украина продолжала оставаться буферной территорией. Причем как на юге по отношению к мусульманской цивилизации, так и на востоке по отношению к России, превращавшейся в огромное евразийское царство. В результате, реальное положение Южной Руси как буферной территории оказывалось мало совместимо с европейскими социально-экономическими структурами, которыми обладала Польша и которые она стремилась внедрить на юге Руси. В частности, с сословным строем, сложившимся в европейской цивилизации и в Польше уже в XII–XIV вв. Постоянные набеги крымских татар делали необходимым существование в южнорусском обществе промежуточного, полувоенного-полукочевого слоя — казаков, число которых росло по мере усиления давления сословных структур. Неудивительно, что именно в польский период начинает закрепляться за Южной Русью и другое название — Украина, как раз и отражавшее буферное, пограничное ее положение в XV–XVIII вв.

Оставались напряженными отношения Речи Посполитой и России, правители которой также претендовали на южнорусские и белорусские земли, как части ранее единой Древней Руси.

Так что восстание Богдана Хмельницкого и его первые успехи стали результатом взрыва накопившихся противоречий: геополитических, религиозных, социальных, национальных и даже межцивилизационных.

Важно заметить, что Россия вступила в казацко-польскую войну, когда она шла уже более пяти лет. Вначале эта война вроде бы протекала вне прямых интересов России. Но с течением времени не Речь Посполитая, и не Османская империя с Крымским ханством, и даже не сама Украина (Южная Русь), а именно Россия превращается в господствующую силу на всем пространстве северного Причерноморья, а затем и на всех буферных территориях.

Такой итог вовсе не случаен. Южная Русь сама дала толчок новому «ритму Евразии», который и предопределил ее историческую судьбу на последующие 300 лет. Таким образом, вступление России в казацко-польскую войну в 1654 г. стало началом развертывания ее нараставшей территориальной экспансии. Но теперь уже не на восток, как в XVI— первой половине XVII вв., а на запад.

После присоединения Левобережья и Киева центр экспансии России переместился в Прибалтику, и не случайно. Она, как и Южная Русь, была буферной территорией между Европой и Евразией, то есть, Россией. Контролировала эту территорию Швеция, являвшаяся центром северного региона европейской цивилизации. Как и восточноевропейский регион (Польша), Швеция стремилась расширить свои владения в Евразии. Поэтому глубоко закономерно, что апогеем борьбы России и Швеции стали события на Украине, и прежде всего, переход гетмана Мазепы на сторону шведов и Полтавская битва (1709 г.).

Из экспансии Швеции видно, что силы европейской цивилизации не только стремилась подавить «ритм Евразии» и вытеснить Россию с буферных территорий, но и, в свою очередь, проникнуть в Евразию. Но европейский ответ лишь усилил потенциал земледельческого «ритма Евразии». Со времени Петра I (ум. 1725 г.) Россия из евразийского царства превращается в империю и европейскую субцивилизацию. Это проявилось в утверждении ряда европейских институтов или схожих с ними структур. Но в глубинных социально-экономических пластах России сохранялась евразийская основа. Ими были территориально-клановые отношения, закрепившиеся в крепостничестве и общинном землепользовании.

Однако для развертывания земледельческого «ритма Евразии» синтез евразийских и европейских структур оказался чрезвычайно плодотворным. Неудивительно, что экспансия России во второй половины XVIII — начале XIX в. оказалась предельно успешной. Ею были захвачены все буферные территории, и в XIX в. началась экспансия в собственно пространство европейской и мусульманской цивилизаций (в Польшу, Финляндию, Закавказье, Иран).

Закономерно, что к концу XVIII в. большая часть территорий современной Украины (в том числе и Крым) вошли в состав Российской империи. Ведь эти территории являлись буферными, и прежде других были охвачены «ритмом Евразии». Этот ритм был остановлен европейской цивилизацией лишь в середине XIX в. в ходе Крымской войны (1853–1856 гг.). В тот момент участвовавшие в войне Франция, и особенно Англия, уже осуществляли переход в индустриальное состояние и обладали явным превосходством в вооружении над продолжавшей оставаться земледельческой Россией.

Из выше изложенного возникает естественный вопрос: можно ли говорить, что история Украины является частью истории Европы? Автор не дает положительного ответа на этот вопрос. Правильно будет сказать обратное: Украина имела отличную от Европы историю. Попросту говоря, она не входила в европейскую цивилизацию, а была буферной территорией, пространством, отделявшим Европу от Евразии.

Даже меньшая часть Южной Руси (Галиция), вошедшая после разделов Речи Посполитой в состав европейской империи — Австрийской, имела немало признаков переходной территории. Так, она была самой отсталой частью этой империи. Ее население практически повсеместно было смешанным. Наряду с русинами, в Галиции, Буковине, Закарпатье проживало много поляков, венгров, румын, немцев, не говоря уже о евреях. В городах этих земель, как правило, преобладало нерусинское население. После начала индустриализации русинские земли оставались аграрным придатком Австрии, Чехии, Венгрии. Сельские русины едва ли не до конца XIX в. в своей массе причисляли себя к русским, а жители городов нередко к полякам.

Последний «ритм Евразии» пришелся на середину и вторую половину XX в. и имел индустриальную основу. Этот «ритм Евразии», как коммунистический глобальный проект, осуществлялся СССР, в который превратилась пережившая социально-экономическую трансформацию в ходе Первой мировой войны Россия. Одним из первых актов экспансии нового «ритма Евразии» как коммунистического глобального проекта, стало поглощение СССР в 1939 г. западной части Украины. Это привело, наконец, к объединению всех украинских и части неукраинских земель в административно-политических границах коммунистической Украины.

Отметим очень важный момент. Именно в составе Евразии (СССР), в ходе развертывания коммунистического глобального проекта произошла территориальная консолидация Украины как политически и административно целостностной территории.

Чем стала Украина после распада СССР, означавшего завершение индустриального «ритма Евразии» и крушение глобального коммунистического проекта? Как нетрудно догадаться, вновь буферным государством между той же Европой и Евразией. Причем, соотношение сил этих двух геополитических пространств принципиально изменилось. Европа предстала теперь как экономически и политически объединенная цивилизация. Наоборот, Россия как ядро Евразии, потеряла из своего территориального состава все буферные территории. Причем, не только на границе с Европой (например, Украину или Прибалтику), но и на границе с мусульманской и китайской цивилизациями (Закавказье, Туркменистан, Монголию, Киргызстан и т. д.).

Отсюда ясно, что перед Украиной стоит задача не вернуться в Европу, а стать Европой. И в этом принципиальное отличие между ней и, например, Польшей, Чехией или Венгрией. Последние были частью европейской цивилизации с XI или даже с X в. Они просто возвратилась туда, откуда их временно вырвал очередной «ритм Евразии», вылившийся в коммунистический глобальный проект.

Для Украины задача стоит совсем иная. Она должна поменять свою геополитическую сущность: из буферной территории в Евразии стать восточноевропейским пространством. Но события последних лет свидетельствуют, что это вряд ли ей удастся в нынешнем пространственном состоянии, которое имеет внутренние геополитические границы на Днепре.

Теперь от достаточно общего, геополитического взгляда на рассматриваемую проблему перейдем к более детальному ее анализу.

Это необходимо потому, что после четвертой главы может создаться впечатление, что исследователь преднамеренно игнорирует широкое историческое влияние на историю Украины (Южной Руси) Европы. Действительно, невозможно отрицать такого влияния европейской цивилизации на ход истории юго-запада Руси. Сначала Византии, как малоазийско-балканского варианта этой цивилизации, ставшего затем ее гиперрегионом, а чуть позже Венгрии и Польши как юго-восточного и восточного регионов европейской цивилизации.

Но оценить степень воздействия европейских политических и социально-экономических структур на средневековую Русь и Украину (Южную Русь) в Новое время можно лишь в процессе детального анализа.

Прежде всего, сравним структуру раннего периода европейской цивилизации и Киевской Руси. Цикл становления этой цивилизации приходится на VII–X вв. Второй цикл — феодальный, приходится на конец X–XIII вв. Очевидно, время возникновения и эволюции Киевской Руси приходится на конец первого европейского цикла и на почти весь феодальный цикл. Если бы Киевская Русь была частью (регионом) европейской цивилизации, то в ней если не в X–XI вв., то, во всяком случае, в XII–XIII вв. также должны были бы господствовать феодальные отношения. Такое предположение и даже утверждение было почти всеобщим в советской историко-философской науке. Более того, уже и после крушения марксизма с его теорией социально-экономических формаций продолжают издаваться работы советского времени без всяких коррективов. Например, «Киевская Русь» (1996 г.) академика Толочко, в которой полностью сохранена советско-марксистская концепция о господстве феодализма в Киевской Руси.

В действительности, первый период истории Украины в лучшем случае следует сопоставить с предфеодальным циклом истории Европы. Для специалиста, знающего историю Европы и историю Киевской Руси, такой вывод очевиден. Но проблема состоит в том, что подавляющее большинство историков стремится не заниматься такими сравнениями, ссылаясь на сложность вопроса. Хотя вряд ли кто будет отрицать важность и продуктивность сравнительно-исторического метода. На самом деле, вопрос не такой и сложный. Главное здесь признать очевидный, но тщательно замалчиваемый факт архаичности Киевской Руси. Признать то, что это политическое образование вовсе не было ни империей, ни царством, ни даже централизованным княжеством в пору своего расцвета в XI в. В действительности, это была весьма аморфная конфедерация племен без достаточно определенных границ, общих законов, денежной системы и социальной структуры. Причем племен и этносов не только славянских, но и угро-финских, тюркских, литовских.

Как уже подчеркивалось при рассмотрении концепции Грушевского, в период Киевской Руси происходил переход от племенной структуры к государственной (от первобытности к цивилизации).

Начало Киевской Руси было положено утвердившимися в Новгороде и Киеве в конце IX в. военными группировками скандинавов — варягами-русью. Они-то и дали название всей обширной, заселенной преимущественно славянскими племенами, стране — Русь. Об этом совершенно однозначно говорит главный исторический источник — «Повесть временных лет», который по своей важности далеко превосходит все остальные источники вместе взятые: арабские, византийские, скандинавские и т. д. Последние лишь дополняют и подтверждают достоверность фактов, изложенных в «Повести временных лет».

Но основавшие Киевскую Русь варяги по своему социальному развитию находились почти на том же уровне, что и окружавшие их племена. Так, первые 100 лет после утверждения варягов в Киеве (883 г.) и до начала княжения Владимира (980 г.) киевские князья главную цель видели не в консолидации местных племен в прообраз единого государства, а в осуществлении захватнических походов: в Закавказье, Хазарию, Византию, Болгарию.

Предельного развития эта политика достигла при Святославе, который и погиб в Болгарии (975 г.)[1], стремясь там закрепиться и создать государственное образование. Аналогии деятельности Святослава мы можем найти в эпохе Меровингов и лангобардов, когда германские конунги основывали варварские королевства, лет за 300–400 до Святослава.

Деятельность преемников этого князя на киевском столе, сына Владимира и внука Ярослава, уже имела своей целью политическую консолидацию территорий к западу и востоку от оси Новгород — Киев (путь «из варяг в греки»). Именно в это время складывается конфедерация племен под главенством Киева и Новгорода, то есть, собственно Киевская Русь. Но и в XI в. Русь вряд ли превзошла по уровню развития Галлию Меровингов.

Если мы сравним законодательство франков этого времени — «Салический закон», составленной в VI в., с «Русской правдой», составленной в XI в., то обнаружим явное превосходство законодательства франков, особенно в области земледельческих отношений. К тому же «Русская правда» была предназначена лишь для Новгорода и Киева с округой, но отнюдь не для всей Киевской Руси. Племена (например, те же вятичи) продолжали жить по законам племени, о чем совершенно однозначно говорит летописец Нестор в «Повести временных лет», датируемой началом XII в. А это уже спустя 100 лет после княжения Владимира I.

Не менее существенно отставание Руси в развитии от Византии. Хотя в ней феодализм сложился под влиянием западноевропейской экспансии в XIII–XIV вв., уже в VIII–IX вв. здесь существовал фемный строй, весьма схожий со структурой общества «Салического закона» и других варварских правд. Важнейший документ Византии этого времени — «Земледельческий закон» отразил сложившуюся структуру семейных хозяйств, свойственную фемному строю. Киевская Русь, с ее племенной структурой населения, с точки зрения социально-экономической имела очень мало общего с Византией.

Неудивительно, что византийцы не выделяли Русь из общей массы полуплеменных образований, окружавших Византийскую (Ромейскую) империю даже и в XI в. (например, Михаил Пселл). Весьма тесные культурно-религиозные связи между Византией и Русью фактически имели одностороннее направление: из Византии на Русь. Лишь в конце XI в. появляются элементы структуры семейных хозяйств, да и то на территории вокруг Киева. Это нашло отражение в пространной редакции «Русской правды». В частности, к такого рода хозяйственному слою можно отнести смердов и рядовичей.

Поэтому, только с XI в. можно говорить о переходе Киевской Руси к предфеодальному периоду, да и то к его началу. Этот переход был обусловлен формированием вотчинного хозяйства князей и бояр. Хотя вотчины возникают где-то в середине XI в., распространяются они в XII в. При этом основная масса населения продолжала жить вне вотчинных территорий и платить князьям полюдье и дани. Позднее формируются волостные территории, получившие широкое распространение в Белоруссии, на севере и востоке Руси, на юге их уменьшенным эквивалентом были громады.

До формирования вотчинных хозяйств основным источником доходов князей были различные виды кормлений: дани, уроки, полюдья, а также прямые нападения на племена, захват и продажа людей (челяди), организация военно-торговых экспедиций. А так как одним из главных товаров, поступавших из Руси, например, в Византию, были рабы, то киевских князей вполне можно назвать работорговцами. Вотчинные хозяйства были намного прогрессивнее простых сборов дани, полюдья, захвата челяди и т. п. Но развитие княжеских вотчин вело к хозяйственному обособлению отдельных частей Киевской Руси, а значит, ослабляло военно-административное значение Киева. Неудивительно, что на протяжении всего XII в. происходит стремительное политическое дробление Киевской Руси и падение экономического, торгового и политического значения Киева. Этому же способствовал политический упадок Византии после смерти императора Мануила I (1176 г.). Вскоре Византию вообще подчинили европейские рыцари (1204 г.).

Но и вотчинное хозяйство далеко не было началом феодализма. Прежде всего, его можно разделить на вотчинное хозяйство князей и вотчинное хозяйство бояр. Представляется, что важнейшим отличием Южной Руси — будущей Украины (особенно Галичины и Волыни), от Северной Руси — будущей России, было преобладание в первой боярских вотчин, а во второй — княжеских. Промежуточное положение занимали черниговские князья, которые настолько раздробились, что превратились в вотчинников боярского типа.

Нетрудно понять, что различие в типе вотчин сыграло огромную роль в исторической судьбе Украины и России. В первой не возникло мощного политического центра. Особенно остро борьба бояр против княжеской власти протекала в Галиции. В конце концов, она завершилась в середине XIV в. потерей Галицко-Волынским княжеством государственности. Очевидно, именно экономической мощи не хватало князьям Южной Руси для создания устойчивого государства.

Наоборот, на севере Руси княжеская вотчина очень рано превращается в основу для деспотического государства. Это вполне проявилось уже в деятельности Андрея Боголюбского и Всеволода Большое Гнездо, княживших во второй половине XII в. Важно заметить, что владимиро-суздальские князья утверждали свою власть в жесткой борьбе как с боярами, так и с городами. В этой борьбе Андрей Боголюбский даже был убит. Северные князья сосредотачивали в своих руках не только политическую, но и экономическую власть. Тогда как южным это не удалось. Причина такого различия, вероятно, в том, что боярские хозяйства и громады Южной Руси вырастали непосредственно из племенных структур при их разложении и представляли собой хозяйственные, территориальные кланы. Как, например, упоминаемый в летописи клан бояр Жирославичей в начале XIII в. в Галиции. Тогда как ядро северо-восточной Руси формировалось за непосредственными пределами территории славянских племен, к востоку от них. Население его, соответственно, было разноплеменное: кривичи, вятичи, новгородцы, выходцы с юга, угрофины, незначительное число скандинавов (варягов). Оно входило в единый княжеский удел-клан или вотчину.

Это же проявилось в военной организации. У северных князей роль дружины была меньше, чем у южных. Зато большую роль играло ополчение, чего мы не видим на юге. Однако, несмотря на различия вотчинных структур на севере и на юге Руси, ни те ни другие не были явлениями феодализма. Нетрудно понять почему. Они были архаичны.

В современной европейской исторической науке весьма основательно исследованы процессы феодализации. Представители школы «феодальной (сеньориальной) революции» Фоссье, Тубер, Дюби показали, что уже во второй половине X в. в Италии, Испании, Франции сельское население попадало под контроль шателенов. Их замки покрывали обширные пространства Европы. Шателены остановили беспорядочное движение населения. Очевидно, подавляющая его часть занималась земледелием и была привязана к земле.

Несомненно, наличие структуры семейных земледельческих хозяйств один из важнейших признаков феодлализма. Эту-то структуру как раз и упорядочили шателены. Зададимся вопросом: была ли «феодальная (сеньориальная) революция» на Украине? И если была, то когда?

Ответ на этот вопрос может быть только отрицательным. Такого рода «сеньориальная революция» не могла быть на Украине не только в X–XI вв., то есть, одновременно с Францией и Италией, но и в XIII–XIV вв. Дело в том, что боярские вотчины не остановили движения населения, не сделали его однородным земледельческим. Просто потому, что в Галиции, на Волыни, и даже на Киевщине продолжали играть значительную роль охота, собирательство, бортничество и др., фактически первобытные промыслы. Начавшая формироваться во второй половине XI в. в киевской земле структура семейных хозяйств была сначала подорвана все более частыми набегами половцев и борьбой князей за Киев и окончательно уничтожена нашествием монголо-татар.

Неудивительно, что оставшаяся часть населения жила в составе громад или волостей, напрямую подчинявшихся татарам, а позже великим князьям Литовским. В них земледелие носило весьма архаический характер. Например, преобладали дворища — разновидность земледельческих кланов.

Другими словами, структура семейных хозяйств на юге Руси так и не достигла зрелости. Тогда как в соседней Польше уже в XIII–XIV вв. такая структура существовала, как и феодальные отношения.

Правда, и польский феодализм был весьма далек от французского. Тем не менее уже в XIV–XV вв. мы находим в Польше, как и в других европейских регионах, весьма развитое сословное общество. Оно состояло из землевладельцев-шляхты, земледельцев-кметов, католического духовенства, городских торговцев и ремесленников. Последние, правда, по большей части были не-поляки (немцы, евреи). Наоборот, состояние Южной Руси в XIII–XIV вв. было не только весьма далеким от феодализма, но и почти катастрофичным. Очередной «ритм Евразии» почти уничтожил и те весьма неразвитые элементы государственности и цивилизованности, которые были созданы за первый период русской истории.

Тяжелые погромы и господство татарских орд на юге дополнялось экспансией Литвы с севера. Но и литовские князья: Гедемин, Ольгерд и даже Витовт не могли привнести в Южную Русь феодализм, т. к. сами литовцы едва вышли из племенного состояния. Их вожди, например, Миндовг, то принимали христианство, то возвращались в язычество. Даже после Кревской унии 1385 г., когда литовцы перешли в католичество, одна их этногруппа — жимайты, оставалась в язычестве и была покорена в 1413 г. Тевтонским орденом.

Так что литовцы сами нуждались в феодализации, что и осуществляли поляки, включая литовскую элиту в сословные структуры. Так, в том же 1413 г. на Городельском съезде Ягайло, Витовта и польско-литовской знати, несколько десятков семейств литовцев получили гербы польских панов, приобщаясь к сословно-феодальным структурам Польского королевства.

В этой связи важно обратить внимание на борьбу в 30-е гг. XV в. после смерти Витовта между Свидригайлом и Сигизмундом. Она продолжалась несколько лет и закончилась поражением старшего по возрасту Свидригайло. Последний опирался на прорусскую аристократию, тогда как Сигизмунд на формировавшуюся литовскую шляхту и мещанство, а также на поляков.

Отсюда можно заключить, что поражение Свидригайло не случайно. Он опирался на более архаичные, дофеодальные силы, возникшие еще в Киевской Руси. Тогда как Сигизмунд Кейстусович опирался на формировавшиеся в Литве сословные слои, более близкие не столько к феодализму как государственно-сословному строю.

Поэтому можно утверждать, что не только в XIV в., но и в XV в. в южной и западной Руси преобладали дофеодальные структуры и отношения. Лишь в Галичине сословно-феодальные слои получили более интенсивное развитие, но за счет простого перемещения польской шляхты в местное землевладение, а также ополячивания возникавшей украинской шляхты.

В не меньшей степени это замечание относится к сословию мещан, которое почти полностью формировалось из неукраинцев: немцев, евреев, поляков, армян, литовцев.

Даже для XVI — первой половины XVII в. можно лишь условно говорить, что на юге Руси сложилось сословное общество. И действительно, это был не только этносословный строй, но и результат польской колонизации, то есть, насильственное внедрение социальных отношений и структур, ранее выработанных в Польше, а еще ранее в западных регионах европейской цивилизации.

Очевидно, что формирование этносословного строя не было большим социальным и политическим достижением для южнорусского населения. Последнее составляло в этносословном обществе не все сословия, а лишь низшее. Не только шляхта и горожане были в своей массе нерусские, но и церковное сословие после Берестейской унии 1596 г. было сильно полонизировано. В чем же состояла причина столь сильного процесса польской колонизации, охватившего Украину в XVI — первой половине XVII в., а Галичину еще ранее? Очевидно, в европеизации Украины в эти века. Точнее, в европейской экспансии и даже оккупации. Как, например, захват Галичины Польшей и Венгрией.

Но почему именно так развивалась история Южной Руси? Ответ снова очевиден: потому, что она была буферной территорией. Как и Литва, подчинившая ее. Во всяком случае, в XIII–XVII вв.

Другими словами, в исторический период, когда в Европе завершилось формирование феодализма и начался переход в Новое время, то есть, в XIV–XVI вв., Южная Русь была буферной территорией, которую стремились интегрировать в Европу Польша и Венгрия. Но не как почти равноправную территорию, как это было с Литвой, а путем жесткого подчинения и колонизации.

В предшествующей главе уже было показано огромное влияние на ход истории Южной Руси (Украины) «ритмов Евразии». Несколько повторяясь, можно в деталях проследить, как определилось геополитическое место Южной Руси под воздействием мощнейшего ритма кочевой Евразии в ходе монгольского завоевания. Геополитический статус Киевской Руси был достаточно неясным. Причем, как потому, что еще формировалась пространственно-европейская цивилизация, особенно в XI–XII вв., так и потому, что сама Киевская Русь длительное время пребывала в полуцивилизованном состоянии — конфедерации племен. К тому же она находилась под сильным влиянием Византии, геополитическое положение которой в VIII–XI вв. также было весьма неопределенным. Более тесно с европейской цивилизацией Византия начинает интегрироваться после начала крестовых походов в самом конце XI в. (1097 г.), когда она превращается в гиперрегион этой цивилизации.

Поэтому Киевскую Русь можно считать и буферным европейским анклавом, выдвинутым в Евразию, но можно считать и уже просто евразийским княжеством. Эта двойственность ее геополитического положения затем привела к тому, что после монгольского нашествия Южная Русь, будущая Украина, приобрела буферный статус, а Северная Русь превращается в евразийское Московское царство. Последний факт лишь подчеркивает тенденциозность концепции Украины-Руси, в соответствии с которой современная Украина является наследницей Киевской Руси. Ведь тот же Новгород очень рано, едва ли не с IX в., развертывал экспансию на северо-востоке. В частности, на Волге, по которой шел торговый путь из Каспия, восточный аналог пути «из варяг в греки». Очевидно, Московская Русь в XIV–XVI вв. продолжила это наступление Новгорода, будучи его политическим, а во многом и историческим преемником.

Тенденциозность украинской исторической школы в вопросе об исторической преемственности наследия Киевской Руси как раз основана на разделении истории Киева и Новгорода. А это, как уже говорилось, совершенно противоречит общеизвестным историческим фактам. В действительности сам термин «Киевская Русь» искусственный и введен историками спустя много веков после упадка Киева. Нечто подобное термину «Византия» по отношению к империи со столицей в Константинополе, которую сами ее жители называли Ромейской, то есть, Римской. Себя, соответственно, они называли не византийцами, а ромеями.

То же самое в нашем случае. Здесь господствовал просто термин «Русь», причем смещавшийся по территории. До сих пор недалеко от Новгорода стоит городок Старая Русса. Понятно, что термин «Русь» пришел в Киев с Новгорода вместе с князьями-варягами. И хотя в X в. термин «Русь» (а вовсе не «Украина»!) закрепляется за Киевской землей, затем он распространяется и на земли, подконтрольные киевским князьям. Причем не только на северные, но и на западные (отсюда, например, термины «Галицкая Русь» и «русин»).

После ослабления политической власти Киева на Руси, а затем почти полного опустошения Южной Руси манголо-татарами этноним «Русь» естественно закрепляется на севере и западе пространства Древней Руси. А с потерей государственности Галицкой Русью, превращением ее в польскую провинцию и многовековым ее ополячиванием этноним «Русь» в полной мере своего значения сохраняется на северо-восточных русских землях. Так что этноним «Русь» смещался по территории, и попытка его монополизировать отцом украинства Грушевским и его современными последователями просто еще одна грубая фальсификация истории. Это тем более выглядит абсурдом, что именно Грушевский и «украинцы» уже в XX в. отказались от этноимени «Русь», «русский», «русин», тем самым лишний раз подтвердив факт исторического смещения этнонима «Русь» с юго-запада на северо-восток. Чуть ниже мы более детально рассмотрим этот вопрос.

В целом, монгольский «ритм Евразии» резко усилил евразийские черты всей Руси и южнорусских земель в том числе. Не случайно как раз на период нашествия и господства монголо-татар пришелся подъем двух государственных образований: Галицко-Волынского княжества и Великого княжества Литовского. Они как раз и явились типичными буферными образованиями, по времени последовательно сменяя друг друга. Действительно, до начала нашествия монголо-татар ни Галицкое, ни Волынское княжество, ни тем более Литва не представляли собой нечто значительное. Как уже говорилось, Галицкое княжество находилось под управлением короля Венгрии Белы IV, сильнейшего правителя не только восточной, но и, возможно, всей Европы того времени. Очевидно, что если бы не нашествие монголов, главной целью которого как раз был разгром короля Венгрии, князю Волыни Даниилу никогда не удалось бы занять галицкий стол. Уместно вспомнить, что Беле IV подчинялись половцы, принявшие христианство и ушедшие в Венгрию.

После вторжения в Европу армии Бату дали два крупных сражения, разгромив при Легнице 60-тысячное польско-немецкое войско, а затем такую же по численности армию венгров. Это были очень крупные армии для того времени. Именно за Белой IV шли основные силы монголов, преследуя его до Адриатического побережья. Поэтому усиление Даниила Галицкого как правителя Западной Руси было бы невозможно без нашествия монголо-татар. Они остановили, как евразийская сила, экспансию венгров и поляков (то есть, европейцев) на 100 лет. Неудивительно, что значение Галицко-Волынского княжества как буферного образования вполне проявилось именно при Данииле.

С одной стороны, этот князь получил весомые преимущества от нашествия монголов, то есть, при развертывании «ритма Евразии». С другой — Даниил, как и прочие подвергшиеся вторжению правители, попал под жесткий контроль татарских ханов. Так, уже в 1243 г. он вынужден был отправиться в монгольскую ставку для изъявления покорности и получения ярлыка на княжение. Это означало установление вассальной зависимости от монгольских ханов, которая в последующие годы вполне проявилась. Следовательно, рост авторитета Даниила Галицкого в Европе зависел в исключительной степени от монгольского фактора. Лишь как правитель, который хоть как-то может сдержать монголов и, в то же время, как их вассал получить поддержку у завоевателей, Даниил мог интересовать Европу и римского понтифика. Но попытка проводить самостоятельную политику, периодически оказывать отпор монголам, закончилась новым их наступлением. В 1259 г. по их требованию были разрушены крепостные стены городов княжества. В дальнейшем галицко-волынские князья по приказу татар вынуждены были неоднократно воевать в Литве и Польше.

Тесная связь истории Галицко-Волынского княжества с господством татар подтверждается и тем, что под самый конец его существования выдвиженец боярства Дмитрий Детько обратился за помощью к татарам (1340 г.). Это на некоторое время продлило существование княжества. Но в 1349 г. польский король Казимир I захватил Галицию, однако с согласия татар и за ежегодные выплаты. Таки образом, по мере ослабления власти татар буферная территория Западной Руси переходила из-под их контроля как сил Евразии под контроль европейских сил: Польши и Венгрии.

Очень сходным было положение Литвы. Как уже подчеркивалось, ее подъем также тесно связан с монгольским «ритмом Евразии». Так же, как и Галичина, Литва испытывала давление со стороны сил европейской цивилизации: Тевтонского ордена, завоевавшего родственных ей пруссов. Вместе с тем положение Литвы было выгоднее, чем положение Галичины. Монголы не могли нанести ей такого жестокого разорения, какому подверглись южнорусские земли. Выгодное положение в глубине лесной зоны сыграло решающую роль в укреплении Литовского княжества.

Его роль как буфера Европы и Евразии совершенно очевидна. Но в отличие от Галичины Литва не была поглощена Польшей, а вступила с ней в унию и значительное время сохраняла свою геополитическую специфику. Еще в большей степени это относится к Надднепрянской Руси, которую Литва включила в состав своей государственности. Следовательно, нашествие монголо-татар, то есть, «ритм Евразии» более ясно определили геополитическое место Южной Руси как буферной территории. И не случайно. Монгольский ритм совпал по времени со зрелостью европейской земледельческой цивилизации, пришедшейся на рубеж XIII–XIV вв. В Восточной Европе это проявилось в укреплении достаточно централизованных королевств: Венгрии и Польши.

Особенно ярко видно геополитическое значение монгольского ритма на примере исторической судьбы России.

До него деление территории Киевской Руси на южную и северо-восточную (если оставить в стороне Белоруссию) лишь намечалось. Оно проявилось, как мы видели, в формировании разного типа вотчин. На юге они носили больше хозяйственное значение, на севере хозяйственно-политическое.

Однако уже в домонгольский период достаточно быстро протекал процесс политической дезинтеграции. Особенно после разгрома Киева в 1169 г. коалицией князей во главе с Андреем Боголюбским. Этот разгром и следует считать началом открытой политической дезинтеграции, тогда как ранее, со второй половины XI в., она шла скрытно. Таким образом, Русь трансформировалась из конфедерации племен в конфедерацию княжеств. Но политическая дезинтеграция, продолжавшая углубляться в начале XIII в., далеко не была завершена.

С одной стороны, Киев потерял свое значение как политический и экономический центр. Но и региональные центры: Чернигов, Владимир, Галич, Смоленск, Новгород не стали «новым Киевом». Хотя старшие князья переместились во Владимиро-Суздальское княжество, они не имели достаточных сил для поддержания своей гегемонии. Им успешно противостояли черниговские и смоленские князья. Наиболее влиятельным князем после смерти Всеволода Большое Гнездо стал князь торопецкий Мстислав Удалой, представлявший смоленскую ветвь Рюриковичей. Неудивительно, что он был приглашен княжить в Новгороде, а затем занял стол в Галиче, то есть, был влиятелен во всей Руси. После его смерти (1228 г.) более не было авторитетного князя для всей территории русских княжеств.

Хотя традиция княжения на всех столах русских княжеств клана Рюриковичей сохранялась, она уже нарушалась. Так, после смерти Мстислава Удалого Галичем стали управлять венгры. И все же, даже после монгольского нашествия в 1245 г. владимиро-суздальский князь Ярослав Всеволодович пытался укрепиться в Киеве, но вскоре покинул его, очевидно, по причине крайнего упадка. Неудивительно, что вскоре Киев покинули и митрополиты, переместившиеся сначала на Волынь, а затем в Москву. По свидетельству Плано Карпини, в то время в Киеве оставалось 200 дворов, а в его непосредственной близости кочевали орды татар.

Поэтому, можно говорить об огромном воздействии монгольского нашествия на политическое единство русских княжеств. Причем, это сразу же привело к размежеванию стратегических интересов выживших княжеств. Как мы видели, галицко-волынские князья Даниил, Василько, Лев немедленно переориентировались на отношения Европа — Орда (улус Бату). Используя буферное положение своего княжества, они пытались играть роль посредников в европейско-ордынских отношениях. В то же время другие южные княжества: Киевское, Переяславское, Черниговское, практически исчезли. Северо-восточные княжества: Владимирское, Рязанское, возникшие позднее Московское, Тверское, Нижегородское, также почти полностью переориентировали свои отношения на сотрудничество с Ордой. Причина этого была проста: жесточайший террор со стороны завоевателей. Жестокие карательные экспедиции против непокорных, чему способствовала близость северо-восточных княжеств к центру Золотой орды, не прекращались несколько десятилетий.

В итоге территория бывшей Киевской Руси разделилась на два геополитических пространства: буферную территорию Южной Руси, вошедшую в XIV в. в обширное буферное образование — Великое княжество Литовское, и все более смещавшиеся в глубь Евразии северо-восточные княжества. В процессе пространственного смещения и упадка улуса Джучи (Золотой орды) эти княжества консолидировались в Московскую Русь или собственно Россию. Тогда как именно Великое княжество Литовское после распада Орды становилось политическим образованием, отделившим Московское княжество, а затем и царство, от европейской цивилизации.

В результате, в момент появлении объединенного Московского княжества оно уже было евразийским. Но до правления первого русского царя Ивана IV, то есть, до середины XVI в., Русское царство было одним из государств Евразии, наряду с ханствами — осколками улуса Джучи: Крымским, Астраханским, Казанским и др. В Средней Азии существовали узбекские ханства. Иван IV развернул активную экспансию в восточном и южном направлениях, положив начало превращению Московского царства в евразийскую империю.

Нетрудно увидеть, что в ходе экспансии на юго-восток Московская Русь становилась преемником монгольских улусов Джучи, а позднее и Чагатая. Поэтому, очевидно, что монгольский «ритм Евразии» сыграл огромную роль в превращении относительно небольших и весьма аморфных русских княжеств северо-востока в громадную евразийскую субцивилизацию. Тогда как Южная Русь окончательно превратилась в буферную территорию.

Но монгольское нашествие еще и усугубило буферное положение последней. Оно привело к тому, что в XIV в. резко усилилась экспансия в отношении остатков Византии на Балканском регионе мусульманской цивилизации. В результате в XVI в. Южная Русь оказалась уже буферной территорией не только, и даже не столько по отношению к занявшей место улуса Джучи евразийской России, сколько по отношению к форпосту мусульманской цивилизации в Евразии — Крымскому ханству. Теперь складывалась совершенно новая геополитическая ситуация, и положение Украины (Южной Руси) в ней было крайне уязвимым и неустойчивым.

Причем, экспансия европейских регионов в Евразию не привела к улучшению ее геополитического положения. Польское королевство постепенно поглощало южнорусские земли, но они не становились Европой, а продолжали выполнять буферные функции, то есть, находились у края — границы, а потому и закрепляли за собой геополитическую роль и название «Украины». Это поглощение Южной Руси (Украины) Польским королевством происходило в процессе втягивания в унию всего Литовского княжества, и продолжалось почти на два столетия.

Столь длительное поглощение Польшей Литвы объяснялось весьма просто. В Литовском княжестве слишком долго формировался присущий европейской цивилизации сословный строй, достигший определенной зрелости лишь в XVII в. Это хорошо видно по развитию литовского законодательства. Так, еще судебник Великого князя Казимира (1468 г.) в основном фиксировал вотчинное и уголовное право. Лишь в XVI в. последовательно составляются три Литовских статута (1529, 1568 и 1589 г.), в которых все более укреплялись сословные права шляхты и ограничивались права земледельцев. Следовательно, окончательное вступление в унию с Польским королевством как регионом европейской цивилизации Литовского княжества и формирование в нем сословного строя по времени абсолютно совпали. Очевидно, что в течение 200 лет от Кревской унии до третьего Литовского статута в княжестве шло формирование близких к европейским социальных структур.

Но и это далеко не означало завершение становления сословного строя, то есть, европеизацию буферного княжества Литовского. Здесь длительное время сохранялось не только обширное княжеское землевладение, но и волостной строй. Особенно в восточных воеводствах. Даже введение в 1557 г. «Уставы на волоки» не вело к ускоренному переходу к сословному строю. Южная Русь по-прежнему оставалась буферной как по отношению к евразийской России, так и по отношению к чрезвычайно агрессивной мусульманской цивилизации. Неудивительно, что здесь формировались особые неевропейские социальные слои, присущие буферной территории. Ими были магнаты-землевладельцы и казаки.

Впрочем, землевладение магнатов никогда и не исчезало на территории Южной Руси, а было прямым продолжением расширявшихся княжеских и боярских вотчин, возникших еще в Киевской Руси. Причина их устойчивости заключалась в слабости центральной власти в Литовском княжестве после смерти Витовта. Им реально управляли магнаты, входившие в состав Рады (паны-рада).

Особенно показательно то, что Люблинская уния не только не привела к уменьшению землевладения магнатов, но и даже к его росту. В этой связи можно говорить, что европейские структуры, например, тот же сословный строй, в Южной Руси приобретали евразийские черты вотчинного хозяйства. Ведь фактически магнатские владения таковыми и были.

Владения польских и ополячившихся магнатов Вишневецких, Потоцких, Жолкевских, Концепольских, Калиновских, Ружицких и т. д., занимали огромные территории. Их называли «корольками», т. к. их власть над приобретенными территориями фактически заменяла государственную, что и было характерно для вотчинного землевладения. Магнаты сами организовывали оборону от набегов татар, имели значительные вооруженные силы, владели целыми городами, контролировали торговлю и т. п. Для обозначения землевладельцев южнорусского происхождения использовался термин «дедичи», практически идентичный термину «вотчинник». Он известен уже в киевский период, например, в Галичине.

Другой вполне евразийский слой — это казачество. Его возникновение ярко отражало буферное положение Украины. С одной стороны, казачество являлось необходимым слоем для отражения частых нападений татар. С другой, казачество возникало как продукт сословных противоречий из разных сословий: мелкой шляхты, горожан, селян и даже духовенства. Так, существовала целая прослойка городового казачества. Более того, в середине XVI в. представителем магнатского рода Михаилом Вишневецким-Байдой была основана Запорожская Сечь, своего рода столица южнорусского казачества.

Уместно заметить, что Россия была единственным государством, где казачество имело такое же широкое распространение, как и на Украине. А так как Россия была крупнейшим государством Евразии, то очевидна евразийская природа казачества как социального явления и на Украине.

Эта природа хорошо видна из этнического состава украинского казачества, которое было насыщено не только тюркскими элементами, но в нем значительным был слой людей балканского происхождения. Есть свидетельства, что в конце XVI в. казачество было преимущественно тюркоязычным. В результате в эволюции самого казачества было две тенденции. Одна состояла в превращении его в сословие воинов степного пограничья. К ним можно отнести реестровое и городовое казачество. Эта тенденция проистекала из первой причины возникновения казачества — необходимости обороны южной границы. Но эта первая тенденция то и дело сталкивалась со второй, в основе которой была антисословная борьба. В результате наряду с казачеством-сословием практически всегда существовало казачество антисословное. Причем, хотя между ними была весьма зыбкая грань, реестровое казачество весьма тесно переплеталось с украинской шляхтой. Достаточно сказать, что два самых выдающихся казацких гетмана: Петро Канашевич-Сагайдачный и Богдан Хмельницкий были южнорусскими шляхтичами. В последнем факте видна незрелость сословного строя на Украине и в первой половине XVII в. Даже шляхта здесь являлась весьма неустойчивым слоем общества. Особенно это относилось именно к малороссийской шляхте, которую во многих районах почти полностью вытесняла польская или ополяченная. Например, в Галиции, Холмщине, Подляшье и т. д. Сохранявшаяся южноруская шляхта была часто настолько обедневшей, что неспособна была снаряжаться в военные походы. Следовательно, не могла выполнять свои сословные функции. Неудивительно, что южнорусская шляхта оказывалась достаточно тесно связана с казачеством как явлением межсословным. Сложным было положение южнорусского селянства. На Брацлавщине, Киевщине, Черниговщине, Левобережье их хозяйства были не только неустойчивыми, но и находились под угрозой татарских набегов. Положение южнорусского селянства было намного тяжелее, чем польского. Французский инженер Боплан, находившийся на польской службе в 30–40 гг. XVII в., отмечал крайнюю бедность южнорусских земледельцев. К тому же тысячи, если не десятки тысяч их, ежегодно захватывались татарами и превращались в невольников. Работорговля русскими невольниками составляла важную, если не главную, часть экономики Крымского ханства.

Из предшествующих глав понятно, что одним из важнейших направлений пересмотра русской истории украинские историки избрали объявление Украины наследницей Киевской Руси. Хотя этот взгляд на русскую историю уже был высказан задолго до Грушевского в «Истории русов и Малой Руси» отца и сына Полетика на рубеже XVII в., но именно Грушевский и украинская историческая школа пытались это обосновать научно. Если, конечно, «украинскую историю» можно назвать наукой.

Основной и главной посылкой, служащей якобы доказательством того факта, что история Древней Руси едва ли не всецело принадлежит к украинской истории, служит географическое положение Киева южнее территории современной России, ее главных политических и культурных центров. А также то, что эти центры возникли якобы позже, чем Киев, Чернигов и др. центры Южной Руси (Украины, на языке украинских историков).

Такого рода аргументы могут показаться убедительными лишь дилетантам, не знающим тонкостей отечественной истории. И научными назвать их никак нельзя. Впрочем, Грушевский и украинские историки в своей массе никогда глубокой научностью и не отличались. Как мы уже видели, украинская история изначально создавалась как идеология.

К этому главному аргументу добавляется еще несколько, якобы полностью опровергающих претензии на наследие Древней Руси, и Российской империи, и современной России. Эти аргументы также восходят к более раннему периоду и были высказаны польскими деятелями. Например, Духинским. Их суть заключается в том, что Московская Русь не только производная от Киевской Руси, но и результат колонизации севера украинкими киевскими князьями. Утверждается, что нынешние русские просто переняли имя Руси, чуть ли не украли его у Киева. А в действительности, это не русские, и не славяне, а финны: черемисы, мещера, мурома и т. д.

Более того, утверждается, что в Европе Россию долго называли Московией, не признавая за ней имени Русь. Что в период монголо-татарского ига эти финны, незаконно присвоившие себе имя русских, еще и смешались с татарами. Так что претендовать на наследие Киевской Руси такая помесь финнов и тюрок-татар никак не может. Московия изначально была глубокой Азией.

И дореволюционные русские историки, и современные считают подобные измышления не нуждающимися в опровержении, ибо они плод грубой фальсификации действительной русской истории. Однако сегодня положение таково, что просто игнорировать измышления украинской школы скорее признак интеллектуальной слабости, чем силы. Тому есть ряд причин. Например, появление гипперкритического воззрения на ход и хронологию мировой истории, в том числе и в России (Фоменко и его группа), представители которого подвергают сомнению всю периодизацию мировой истории.

Еще один негативный фактор: формирование и господство постмодернизма и его методологии, в соответствии с которой допускается несколько точек зрения на один и тот же вопрос. Таким образом, оказывается невозможным достижение истины, ибо точка зрения дилетанта или фальсификатора как равноправная может противостоять точке зрения серьезного ученого-исследователя.

Так, сегодня можно среди западных историков встретить такое мнение, что Киевкая Русь действительно была ближе к современной Украине, чем к России, хотя и принадлежит к истории и России, и Украины (Например, Эндрю Вилсон). Следовательно, налицо примирительный тезис равноудаленности, хотя с некоторым преимуществом Украины. Ведь сегодня Киев ее столица, а не России! Для Вилсона оказывается важным не обидеть украинизаторов истории. И такой подход вполне уживается и в России. Например, в ведущих научных журналах, в тех же «Вопросах истории» или «Вопросах философии» невозможно встретить статьи с критикой фальсификации украинской исторической школы. Как можно обидеть украинских коллег, пусть и грешащих против исторической истины!

Но как же быть с наследием Древней (Киевской) Руси?

Вопреки измышлениям школы Грушевского и его современных последователей, все исторические факты свидетельствуют, что именно северо-восточная, Московская Русь и стала истинным наследником Руси Древней. Вот главные и очевидные доказательства этого утверждения.

Так, Украина не может быть наследницей Киевской Руси потому, что появилась в XX в., еще в XIX в. на ее месте существовали Малороссия, русинская Галиция, Закарпатская Русь и т. д. Пусть мне объяснят в Киевско-Могилянской академии или на расплодившихся кафедрах украинской истории, где была Украина 900 лет, прошедших со времени упадка Киевской Руси? Почему она не возникла в XII или XIII вв. вместе с Владимиро-Суздальским княжеством?

Пусть мне объяснят, почему русские Великие князья уже в середине XII в., начиная с Юрия Долгорукого, сына Владимира Мономаха Киевского, переносят свою столицу во Владимиро-Суздальскую землю, а не в мифическую «Украину»? А ведь Русью правил разросшийся клан русских князей Рюриковичей (на что обратил внимание еще Сергей Соловьев), главой которого были именно Великие князья. Быть русским означало зависеть, служить или принадлежать русским князьям. Соответственно, Русь была там, где сидели Великие русские князья. Лишь со временем этот принцип ранней Руси теряет силу. Отсюда и возможность пространственного перемещения самого этоназвания «Русь». То же мы видим во Франции, получившей свое название от подчинивших ее франков. Причем название «Франция» распространялось с севера на юг, по мере укрепления власти французских королей.

Пусть мне докажут, что киевские князья в X–XI вв. разговаривали на украинской мове, а не на русском языке «Повести временных лет». Ведь если киевские князья были украинскими, то разговаривать они должны были на мове, а не на русском языке. Общеизвестно, что украинскую мову начал создавать собственно сам Грушевский в самом конце XIX в. (при написании «Истории Украины-Руси»), а ее письменной знаковой основой послужила кулишовка — творение Пантелеймона Кулиша. Неужто эти два пророка украинства конца XIX в. были современниками княгини Ольги и князя Владимира?

Особенно необъективным выглядит утверждение о финно-татарском происхождении населения России. Безусловно, финский, а затем и тюркский этнический элемент сыграли значительную роль в этногенезе современных русских. Но разве они не сыграли ту же роль в этногенезе современных украинцев?? Ведь изначально этнический состав Древней Руси отнюдь не был чисто славянским. Уже в X–XI вв. здесь присутствовали и угро-финские этносы, и тюркские, и литовские. И если первых было больше на севере и востоке Руси, то тюркские этносы: хазары, печенеги, половцы, торки, берендеи едва ли не с IX в. принимали прямое участие в этногенезе южнорусского населения. До сих пор остались названия населенных пунктов с именами этих этносов. Например, Бердичев (т. е., Бередичев от берендеев), Печениги и др.

Однако и угро-финский компонент, несомненно, присутствовал на юге Руси. В частности, в Черниговском княжестве, в которое входили первоначально и Муром, и Рязань. Более того, вероятно, расселение угро-финских племен в раннее Средневековье доходило до Днепра. Так что двигавшиеся с запада поляне также пришли не на пустое место. Историк готов Иордан называл племена эстов как занимавшие в V в. верхнее Поднепровье. Примечательно, что самым известным древнерусским богатырем, служившим в Киеве князю Владимиру, был Илья Муромец, явно имевший угро-финские корни. Причем пространства, заселенные финскими этносами, особо не отделялись в Киевской Руси от территорий, заселенных славянами.

В то же время украинская историческая школа всегда стремилась отделить историю Владимиро-Суздальской Руси, затем московской государственности от других даже северо-восточных земель Руси. Особенно это относится к Новгороду, частично к Смоленску, даже к Твери и Рязани! Такого рода потуги выглядят крайне абсурдно, особенно в свете данных археологии. А она свидетельствует, что владимирско-суздальскую землю, и Московское княжество в частности, заселяли именно смоленские кривичи и новгородские словене. Очень рано сложилась тесная экономическая связь между производившей зерновые владимиро-суздальской землей и нуждавшимся в продовольствии Новгородом. Причем важную роль в этих торговых отношениях играл находившийся на полпути к Новгороду Торжок. Используя это, владимирские, а затем московские князья нередко захватывали Торжок и останавливали поставки хлеба, оказывая политическое давление на Новгород.

Понятно, что именно кривичи, а также переселенцы, приходившие с юга Руси под давлением половцев, а затем татар, вероятно составляли основную массу земледельцев Владимиро-Суздальского княжества. Тогда как угро-финское население могло и далее вести преимущественно охотничий образ жизни, лишь со временем переходя к земледелию. Следовательно, славянская колонизация северо-востока Руси была осуществлена благодаря более высокому уровню хозяйствования в сравнении с заселявшим территорию угро-финским населением.

Особое удивление вызывает приписывание Московской Руси исключительного влияния татаро-монгольского ига, которое якобы оказало решающее воздействие как на эволюцию государственности в России, так и на этническое формирование русских. Как будто предки нынешних украинцев — малороссы, испытали это влияние в меньшей степени! Как мы уже видели, тюркское влияние было очень значительным на юге Киевской Руси. А после нашествия монголо-татар это влияние стало всеобъемлющим. Само исчезновение южнорусских княжеств, в том числе и Киевского, непосредственно связано с господством монголо-татар, особенно хана Ногая во второй половине XIII в.

Причем вхождение южнорусских земель в состав Литовского княжества в XIV в. вовсе не избавило их от постоянных татарских набегов. В то время как земли Московской Руси во второй половине XV в. постепенно освободились от татарской зависимости, Южная Русь уже будучи частью Литовского княжества, а позднее и Речи Посполитой, по-прежнему разорялась почти непрерывными нашествиями. Причем не только Поднепровье, которое до середины XVI в. оставалось почти пустынным, но и Галиция. В 1526 г. был жестоко разграблен Львов.

В XV–XVI вв. Южная Русь оставалась важнейшим источником поступления рабов на рынки всего Средиземноморья. Об этом свидетельствуют документы города Русильона в южной Франции, где в XV в. было много русских рабынь. В то время как Московской Русью были разгромлены и завоеваны Казанское и Астраханское ханства, Крымское ханство и в XVII в. продолжало терзать Южную Русь.

Особенно ярким документом, всячески замалчиваемым украинскими историками, является работа Михалона Литвина «О нравах татар, литовцев и москвитян» середины XVI в. В ней Литвин как непосредственный свидетель рассказывает об огромном числе рабов, захватываемых татарами именно в литовских, то есть южнорусских землях. Причем пленники из Московской Руси, по свидетельству Литвина, ценятся низко из-за их способности сопротивляться порабощению.

Причем польско-казацкая война даже усилила угон южнорусского населения в рабство. Особенно с Правобережья, которое в очередной раз во второй половине XVII в. превратилось в пустыню. Турецкий географ Чилиби, посетивший в середине XVII в. Крым, был поражен обилием южнорусского населения в нем. Следовательно, смешение его с татарами продолжалось и несколько столетий спустя после падения монголо-татарского ига на Руси.

Естественно, что особенно большое значение тюркский элемент имел для формирования южнорусского казачества. Многие исследователи считают, что само это казачество начиналось как тюркоязычное. Неудивительно, что ряд видных полковников Гетманщины имел тюркские корни: Джелалий, Кочубей и др. Неудивительно, что немало слов вошло из тюркских языков сначала в южнорусское наречие, а затем и в украинский язык: казак, кош, майдан, атаман и т. д.

Так что если татарское иго на северо-восточной Руси продолжалось более 200 лет и завершилось во второй половине XV в., то на польско-литовской Украине крымские татары продолжали грабить, убивать и захватывать рабов до 1768 г., то есть, до первой русско-турецкой войны 1768–1774 гг. Именно Россия, разгромив Османскую Турцию в ходе длительных войн, освободила территорию нынешней Украины от позорного ига татар, продолжавшегося на 300 лет больше, чем на северо-западе Руси.

Вышеназванная работа Михалона Литвина ценна и во многих других отношениях. Например, в ней нет упоминания термина «Украина», зато везде и многократно используется термин «Русь» и «Руссия». Так, о Киеве и Киевской земле Литвин говорит: «Она была владением князей Руссии и Московии, в ней они приняли также христианство» (с. 102). В то же время, говоря о природном богатстве киевского Поднепровья, о торговых путях, проходящих через Киев, Литвин пишет об этой земле как о пограничной, даже дикой. А вот и причина такого положения. «При всех удобствах города есть у него и свои неудобства… Ведь жители его не защищены от татар, нападающих на границы его из засад» (с. 102.).

Не менее интересно замечание Литвина о письменности и языке «Мы изучаем московские письмена, не имеющие ничего, что бы побуждало к доблести, поскольку рутенский язык чужд нам, литвинам…» (с. 86). Так что еще в середине XVI в. язык в Литовской и Московской Руси отличался несущественно. Что же тогда говорить о Руси древней? Более того, как и другие честные исследователи, мы можем заключить, что в самой Литовской Руси еще не произошло очевидного отделение белорусского этноса от малорусского (будущего украинского). Они просто назывались русинами. И это в середине XVI в.!

О какой же древности украинцев может идти после этого речь?? Естественно, работа Михалона Литвина крайне неудобна для фальсификаций украинских историков, а потому просто замалчивается. Вот вам пример их работы с историческими источниками!

Но уже у Боплана, написавшего свое «Описание Украины, нескольких провинций Королевства польского…» ровно через 100 лет после Михалона Литвина, мы находим термин «Украина» как основное название пространства Южной Руси. Что же произошло за эти 100 лет? Ответ очевиден. Сменился хозяин этого пространства. После Люблинской унии 1569 г. им становится Польша.

В результате, белорусские земли, оставшиеся в составе Литовского княжества, были отделены от южнорусских, которые поляки и стали называть Украиной. Следовательно, хотя этот термин появился намного раньше, заменителем термина «Русь» «Украина» стала только при польском господстве. Причина такого поворота весьма проста. Если в Литовском княжестве русские составляли большинство населения и его вполне можно назвать литовско-русским, то в Польском королевстве южнорусские земли действительно являлись далеким пограничьем, то есть, Украиной.

К тому же Литовское княжество с точки зрения геополитической целиком являлось буферной территорией между Европой и Евразией. Окраинной территорией по отношению к Европе. Тогда как Польское королевство было восточным регионом собственно европейской цивилизации.

В этой связи уместно рассмотреть и оспорить еще один широко пропагандируемый как украинскими, так и западными исследователями тезис: о Литовском княжестве как наследнике и правопреемнике Древней Руси.

Исследователи, которые поддерживают этот вывод, основываются почти исключительно на географической, и частично на правовой преемственности. Более того, нередко сам термин «Русь» привязывается исключительно к землям, находившимся в составе Литовского княжества. Дело представляется таким образом, что литовские князья просто сменили русскую династию Рюриковичей.

В действительности, вопрос здесь не только в династии. Хотя, как мы уже подчеркивали, первоначально русская земля была там, где были именно русские князья из клана Рюриковичей. Уместно подчеркнуть, что претензии московских князей и царей в XV–XVI вв. на владение Литовской Русью обосновывались именно принадлежностью к русской династии.

Но вопрос не может быть ограничен лишь сменой русской династии князей литовской. В том-то и дело, что произошло крушение всей организации древнего русского общества на юге Руси. Нашествие монголо-татар привело к почти полному опустошению земель бывших Киевского, Переяславского, Черниговского, а частично и Галицко-Волынского княжеств. Исчезли не только князья, но и население, а с ним и церковная организация, переместившаяся во Владимирскую Русь. Вполне точно крупнейший русский историк Сергей Соловьев называл Южную Русь XIII–XIV вв. «прежде погибшей».

Так что упадок, вызванный монгольским «ритмом Евразии», здесь был всеохватывающий. Пространство Южной Руси контролировалось Ордой, и Литовская власть могла распространиться здесь только путем отвоевания этого пространства у татарских ханов. Но и в этом случае Орда весь XIV в. продолжала считаться верховным собственником южнорусских земель. Так что и Литва, и Польша, укрепившись в Поднепровье и Галиции, продолжали выплачивать татарам дань.

В результате, не Южная Русь, где находились основные центры Древней Руси: Киев, Чернигов, Переяслав, Любечь, стала территориальной основой Литовского княжества, а менее развитые белорусские земли, которые в X–XII вв. имели второстепенное значение. Например, Полоцкое или Турово-Пинское княжества. Более того, неоднократные новые заселения Южной Руси преимущественно осуществлялись с севера и запада, то есть из Белоруссии, Галиции и Польши.

Следовательно, с упадком Киевской Руси сменяется не только династия князей, но и население. Центром Литовской Руси была, прежде всего, собственно Литва (Вильна, Трокай) и земли нынешней Белоруссии. И совершенно непонятно, почему эти территории, а не Владимирско-Суздальское и Москоское княжества, куда переместились Великие князья и митрополиты Киевские, должны считаться наследниками Древней Руси. Ведь Литва вообще не являлась ее частью, а белорусские княжества были весьма отсталой окраиной Древней Руси.

И самое главное. Именно Владимирская и Московская Русь сохранили и развили как русскую государственность, так и православие и русский язык. А в лице князей Рюриковичей, православного духовенства и боярства — правящую элиту. Просто поразительно поэтому, как могут претендовать на историческую преемственность земли все это частично или полностью потерявшие: русскую государственность, правящую элиту, православие, после принятия Берестейской унии, язык, подвергшийся со второй половины XVI в. сильной полонизации. Особенно в Галиции и на правобережье Днепра. Здесь язык превратился в русско-польский суржик. Ныне в украинской мове можно насчитать сотни польских слов! Но их не было в языке Древней Руси! Нет их и в современном русском языке. Поистине, в чужом глазу соринку видят, а в своем не видят бревна!

Так кто же должен называться Русью? Мощнейшее государство, в котором до самого конца XVI в. правила династия Рюриковичей, то есть русских князей и царей, и которое на протяжении всего XVIII и XIX вв. непосредственно воздействовало на ход всей мировой истории? Или ничтожные буферные территории, потерявшие правящую и церковную элиту, на которых несколько раз менялось население и хозяевами которых были татары и литовцы, поляки и австрийцы, венгры и румыны?

Соответственно, чистой воды фальсификатом является утверждение, что Московская Русь не была Русью, и в Европе она именовалась Московией. А также то, что только Киевскую и затем Литовскую Русь называли Русью. Что лишь позднее Московия стала именоваться Россией, чуть ли не с XVIII в. Следовательно, и термин «Малая Русь» придуман для Украины Москвой, чтобы украсть и присвоить название «Русь» и «Россия».

Но вот что было в действительности. Термины «Россия», «Малая Русь», «Великая Русь» впервые были введены византийцами, и «московиты» с «Московией» тут совершенно ни при чем! Это давно известно, а украинские историки и их западные коллеги просто выдают желаемое за действительное с помощью фальсификаций.

Так что обвинения «воровитых московитов» и русских историков просто смехотворны. Вот факты. Впервые термин «Русия» был использован еще Костантином Багрянородным в середине X в. в известном поучении, а затем в XI в. киевскими митрополитами греческого происхождения. Например, Феопомптом в 1039 г. Но самое интересное, что уже в XII в. термин «Россия» (Rossia) мы встречаем в переписке византийского императора Иоанна Комнина и германского императора Конрада (1142 г.).

А вот еще более интересный факт. Известна карта барселонского мореплавателя Анжелино Дульсерта от 1339 г. На ней изображена большая страна с названием Rossia и городами Ростовом, Москвой, Рязанью. На другой, каталонской карте от 1400 г. изображена Москва и ее государь с надписью rex Rossia. то есть, король России! То же касается и термина «Малая Русь». Так, в 1305 г. его использует для обозначения своего княжества Галицкий князь Юрий, вероятно, под греческим влиянием. И действительно, на протяжении XIV в. византийские императоры в переписке активно использовали термины «Великая Русь» и «Малая Русь». При этом Великих князей византийцы называли королями! Нетрудно понять, что в противоположность Малой Руси Великой Русью должна была называться Владимиро-Суздальская и Московская Русь.

Интересен и такой факт. В самой Московской Руси вплоть до XVI в. термин «Россия» практически не использовался. Везде встречается термин «Русь». И только с середины XVI в. название страны «Россия» становится более употребляемым.

Вот еще более известные факты. В 10–20 гг. XVI в. при Великом князе Василии III в России побывал посол германского императора Герберштейн и оставил интереснейший материал «Записки о Московии». В них мы находим следующее. «Руссией владеют ныне три государя; большая ее часть принадлежит князю московскому, вторым является великий князь литовский, третьим король польский».

К приведенным фактам трудно что-то добавить. Они говорят сами за себя. Здесь лишь уместно подчернуть, что называние Южной Руси Украиной в XVI–XVII вв. имело не этнический, а пространственный характер. На Украине жило не только южнорусское население, которое к тому же поляки стремились ассимилировать, но этнические поляки, евреи, молдаване, армяне, татары. Для сравнения можно привести другие пространственные термины. Например, Прибалтика, в которой живут литовцы, эстонцы, финны и т. д. Балканы, на которых проживают болгары, греки, боснийцы и т. д. Или Средиземноморье, населенное еще большим числом народов. Понятно, что не может быть нации «средиземноморцев», «балканцев» или нации «прибалтийцев». Эти термины имеют региональный, пространственный смысл.

Неудивительно, что пространственное название «Украина» в XVII в. и позже сочеталось с сохранением прежнего этнического названия южнорусского населения. Оно продолжало называть себя и называться соседними народами русским, малороссами, русинами. Вышеупомянутый Эндрю Вилсон в своей работе «Украинцы: неожиданная нация» приводит обращение Б. Хмельницкого к полковнику Пушкарю, в котором гетман говорит о погибающей Украине, но в то же время о малороссийском народе (но не украинском!). Лишь в XIX в. по политическим соображениям и с подачи антирусской пропаганды поляков, мечтавших воссоздать Речь Посполитую, поглощенную Российской империей, отдельные группы малороссийской интеллигенции и еще менее дворянства, начинают называть себя «украинцами».

Итак, сравнительное исследование истории Европы и Украины (Южной Руси) позволяет сделать ряд важных выводов.

Во-первых, их крупные исторические периоды не совпадают.

Во-вторых, на историю Украины огромное воздействие оказывала Евразия, тогда как Европа как целостная цивилизация развивалась на собственной основе.

В-третьих, в истории Украины отсутствует целое важное звено — эпоха феодализма. Из вотчинно-волостного строя форсированно, под воздействием европейских структур осуществляется переход к сословному строю.

В-четвертых, форсированное развитие не сделало Украину частью европейской цивилизации. Она оставалась буферной территорией не только в XIV–XVII вв., но и в XVIII в.

Но все эти выводы имеют одну общую причину. Она коренится в структуре украинского общества, прежде всего в его экономическом фундаменте. А именно: в позднем формировании системы семейных земледельческих хозяйств, которая к тому же еще и неоднократно разрушалась.

Семейные земледельческие хозяйства были в основе всех мировых цивилизаций. Но в империях-цивилизациях древнего мира: Ахеменидов, Римской, Хань, Маурьев эти хозяйства были неустойчивы, что и было главной причиной распада этих цивилизаций. В пришедших им на смену в раннем Средневековье зрелых земледельческих цивилизациях: европейской, дальневосточной, мусульманской, индусской семейные хозяйства достигли устойчивого состояния. Именно это обусловило почти непрерывное развитие зрелых цивилизаций. Неудивительно, что эти цивилизации в политически объединенном виде, как Европа или Индия, или неинтегрированном виде, как дальневосточная или мусульманская цивилизации, существуют до сего дня.

Действительно, любое общество, если оно не первобытное или кочевое, должно прежде всего обеспечивать себя земледельческими продуктами питания, то есть иметь обширную и достаточно развитую структуру семейных земледельческих хозяйств. И мы действительно ее находим уже в Египте и Вавилонии начала II тысячелетия до н. э. (см. «Законы Хаммурапи» или «Историю» Геродота).

Но с особой чистотой структура семейных хозяйств складывается в раннем Средневековье. Причем, во всех мировых цивилизациях действовал принцип обеспечения продуктами семьи самой себя. Это был ключевой момент в эволюции земледельческих цивилизаций. Классическим примером являлся, несомненно, Китай эпохи империи Суй и Тан. В это время (VI–VIII вв.) сформировалась так называемая «система равных полей», целью которой было уравнительное (подушное) распределение земли. Схожие системы мы находим в Японии (кубунден) и Корее («солдатские поля»).

Как уже говорилось, очень схожие хозяйственные структуры имели место в Византии этого же времени (фемный строй) и Европе (по варварским правдам). Абсолютное преобладание семейных хозяйств было свойственно и мусульманской цивилизации, а несколько позднее и индусской. В развернутом виде теория семейных хозяйств дана автором в недавно изданном двухтомном исследовании «Логика всемирной истории и перспективы человечества» (2006 г.).

В Европе процесс становления семейных хозяйств протекал неравномерно в различных регионах, раньше в Италии, Франции, Испании, позднее в Скандинавии и на Балканах. Структура самодостаточных семейных хозяйств и была основанием для европейского феодализма. Причем, земледельцы имели вполне определенные социальные наименования, например, вилланы во Франции и Англии, кметы в Польше, крестьяне в Московской Руси и т. п.

Как уже говорилось, в Киевской Руси, несмотря на ее очевидную социально-экономическую архаичность, к концу XI в. также появляются схожие структуры семейных хозяйств, которые можно связать со смердами и рядовичами «Русской правды». Но проблема состоит в том, что эти слои были тесно связаны с Киевом и вотчинными хозяйствами князей и бояр. Его упадок, как и всего киевского княжества, а затем монгольское нашествие привели к деградации едва наметившейся структуры семейных хозяйств. Так, еще Грушевский обратил внимание на такое интересное явление как борьбу Болховских громад западнее Киева против княжеской власти в первой половине XIII в. Она началась еще до монгольского нашествия. Но особенно интенсивно эта борьба протекала после разгрома южных княжеств. Так, Даниил Галицкий совершил несколько карательных экспедиций против непокорных громад.

Гибель Киевского княжества вела к разложению социальной структуры, в нем возникшей. Правда, термин «смерд» достаточно долго сохранялся на пространстве бывшей Киевской Руси, но он не обозначал какого-то массового социального слоя. Зато весьма широким был слой холопов, большая часть которых как раз и занималась земледелием. Особенно это относится к Московской Руси, хотя термин «хлоп», обозначавший земледельцев, встречается и в документах Галицкого княжества второй половины XIII в. Понятно, что позднее встречавшийся термин «хлоп» — это то же самое. В то же время вплоть до XVI в. широко были распространены территориально-клановые объединения земледельцев, в частности, громады, волости и особенно «дворища». Им на смену постепенно приходили сябрины, в которых, вероятно, и происходило выделение отдельных семейных хозяйств из объединений типа «дворищ».

Неудивительно, что даже в XVI в. мы встречаем в Южной Руси целый ряд терминов, обозначавших земледельца, ведшего семейное хозяйство. Употребляемым был термин «тяглый селянин», но наряду с ним использовался польский термин «кмет», в литовском законодательстве «тяглый» и «данник», и продолжалось также употребление старого — «хлоп». К тому же в хозяйствах Великого князя продолжал широко применяться земледельческий труд рабов — челяди невольной. Причем, этот слой сохранялся даже в середине XVI в., когда вступил в силу при непосредственном участии Сигизмунда-Августа II важнейший документ — «Устава на волоки» (1557 г.).

Значение последнего чрезвычайно велико для оценки уровня развития Литовского княжества в середине XVI в. и сравнения этого уровня с европейским. Так, достаточно широкое применение труда рабов (челяди невольной), получавших за свой труд месячные пайки (месячину), явно говорит об архаичности социально-экономического строя Литовского княжества. О том же свидетельствует основной смысл «Уставы на волоки», по которой укреплялись путем нарезания наделов, семейные хозяйства. Ведь сам термин «волока» был эквивалентен польскому лану, то есть, семейному участку. Причем, на белорусских землях введение и нарезка «волок» растянулась на всю первую половину XVII в.

Столь позднее создание устойчивой структуры семейных хозяйств в сравнение не только с наиболее развитыми регионами европейской цивилизации, но и с Китаем или мусульманской цивилизацией (Египет, Иран, Ирак, Сирия), лишь подтверждает вывод об архаичности Литовского княжества, а вместе с ним и Южной Руси, не говоря уже о Киевской. Более того, «Устава на волоки» ранее всего вводилась в Литве и Белоруссии, а из украинских земель в сильно полонизированных Галичине и Волыни. И меньше затрагивала основные земли, в частности, Поднепровье.

То же касается сословного строя, который вводится упоминавшимися «Литовскими статутами». Дело в том, что сословный строй не может быть тождественен феодализму. Так, во Франции XVII–XVIII вв. существовал сословный строй, но никто не может утверждать, что это был феодализм. Последний, как уже говорилось, утверждался здесь в X–XI вв. и в XVI–XVII вв. уже становится историей. Следовательно, хотя при феодализме люди делились на сословия, но сословный строй продолжал развиваться и после упадка феодализма, в условиях централизованной сословной монархии.

Нетрудно увидеть, что и в Литовском княжестве в XVI в. форсированно, под влиянием Польши, формируется сословный строй. Несомненно, в нем были элементы феодализма, но в нем были, в не меньшей степени, куда более архаические отношения: рабовладельческие, клановые, волостные, некоторые из которых были прямым наследием Киевской Руси (например, полюдье, холопство и т. п.). Особенно бросается в глаза преобладание даже в начале XVI в. княжеского землевладения и неразвитость частного. В этом отношении Великое княжество Литовское было скорее ближе к поземельным отношениям средневековой Византии и мира ислама, чем к Европе.

Следовательно, можно говорить, что Литовское княжество, и Южная Русь в особенности, переходили от вотчинно-волостного строя к сословному не пройдя стадии феодализма. Уместно подчеркнуть, что еще в XIX в. один из крупнейших украинско-русских историков Антонович отстаивал именно такую точку зрения, хотя и называл сословный строй «немецким феодализмом». Позднее, в 30-е гг. XX в. к близким выводам пришли польские историки. Так, И. Яворский заключил, что Литовское княжество, минуя феодализм перешло к сословному строю от патриархального социального устройства.

Во многом схожие, нередко идентичные процессы протекали в Московской Руси. Правда, здесь исключительное развитие получили территориально-клановые структуры в пределах княжеств и вотчин. Но эти же отношения большое значение имели и на землях Южной Руси. К тому же в Московской Руси более определенно формировалась структура семейных земледельческих хозяйств, то есть сословие земледельцев. Оно было представлено крестьянами, впервые упоминающимися в документах конца XIV в. (1391 г.). Если учитывать тот факт, что сословие крестьян просуществовало едва ли не до середины XX в., то можно без преувеличения сказать, что оно было не только фундаментом государственности России, но и ее цивилизованности.

Именно этой исторической стабильности не хватало южнорусскому земледельческому сословию, а значит, и всему малороссийскому (украинскому) обществу на протяжении многих веков. Едва начинала формироваться структура семейных земледельческих хозяйств, как внутренние и внешние потрясения взрывали эту структуру и отбрасывали южнорусское общество назад. Так было с Киевской Русью, где появляется и исчезает слой смердов и рядовичей, так произошло во второй половине XVII в., когда освободительное восстание под главенством Хмельницкого привело к Руине. Последним трагическим ударом было разрушение структуры семейных хозяйств в годы коллективизации, что повлекло за собой страшный голод 1932–1933 гг. Очевидно, что главной причиной исторической и хозяйственной неустойчивости Южной Руси и Украины было ее буферное геополитическое положение. События середины и второй половины XVII в. особенно ясно выявили эту черту украинской истории.

Из предшествующих глав вполне ясно, что украинское общество середины XVII в. было пронизано острейшими противоречиями.

С одной стороны, после Люблинской унии ускорилась полонизация как европеизация, носившая колониальные черты. В частности, усилился процесс сословной стратификации украинского общества. Но протекал он как формирование этносословий, где собственно южнорусское население оказывалось в низших структурах сословной иерархии.

С другой, сохранялось не европейское, а буферное положение Украины, препятствовавшее жесткой консолидации сословий, характерной, например, для внутренней Польши. Поэтому неизбежно на Украине сословия приобретали аморфные черты. Причем, это касалось как низших сословий, так и высших. Крупнейшие землевладельцы — магнаты, часто игнорировали любые общегосударственные нормы, обладая не только экономической, но и частично политической властью. В свою очередь, земледельческое сословие не только было бесправно, но и плохо защищено от постоянных набегов татар. Неудивительно, что южнорусские селяне были важным источником для пополнения группировок самочинных казаков. Последние определенно стояли вне сословий, неся на себе черты маргинального слоя. Причем, не только в социальном, но и в этническом смысле.

Неудивительно, что столь хрупкое социально-этническое равновесие было легко взорвано выступлением в начале 1648 г. казаков в Запорожье, под руководством казацкого сотника Богдана Хмельницкого.

Многие исследователи этих событий чрезвычайное внимание уделяют личности Хмельницкого, оценивая его воздействие на ход украинской и даже европейской истории. Зная драматизм личной судьбы гетмана, это трудно отрицать. Но в то же время, совершенно очевидно, что казацко-польская война, в которой участвовало едва ли не все население Южной Руси, была историческим событием, захватившим в свой круговорот сотни тысяч личных судеб, то есть, была глубоко общественным явлением.

Учитывая острейшие социально-этнические противоречия на Украине (Южной Руси) середины XVII в. в событиях, подтолкнувших Хмельницкого к восстанию, нетрудно увидеть, как тесно связано личное и общественное. Столкновение Хмельницкого со шляхтичем-поляком Чаплинским, невозможность законным путем через суды восстановить справедливость отразили приниженное положение украинской шляхты и реестрового казачества. Вслед за магнатами украинские земли захватывала польская шляхта. И неудивительно, ведь польская шляхта и без русской шляхты была чрезвычайно многочисленна, достигая едва ли не 10 процентов населения. Соответственно, в ее рядах не было места для нового пополнения — казачества, численность которого также могла составлять несколько десятков тысяч.

В результате, сословный строй на юге Руси еще в большей степени приобретал характер этносословного, где южнорусское население вытеснялось из всех привилегированных структур. Поражение в 1637–1638 гг. казачьих выступлений Павлюка, Острянина и Гуни привело не только к подавлению стихийного казачества и усилению контроля за реестровым, но и к общему наступлению польской шляхты и магнатов на все южнорусские слои. В частности, сильнейшему давлению подвергалась православная церковь, особенно после Берестейской унии 1596 г. Неудивительно, что казацко-польское противостояние воспринималось современниками как борьба православных и католиков.

Поэтому, столкновение Чаплинского и Хмельницкого можно рассматривать как частный случай нарастания общего южнорусско-польского противоборства.

Вместе с тем, оно свидетельствовало, что в середине XVII в. на Украине этнорелигиозные противоречия оказались важнее, чем чисто сословные и социальные. Южнорусская шляхта нередко оказывалась ближе к казачеству, чем к своему польскому аналогу. Выявилось, что польское господство, носившее колониальные, а в последние десятилетия перед хмельниччиной даже оккупационные черты, становилось препятствием на пути социального развития южнорусского общества. Его интеграция в состав Польши все более приобретала черты колониальной экспансии в глубь Евразии. Об этом же свидетельствовала попытка группировок польской шляхты и короля Сигизмунда III в 1605–1612 гг. оккупировать Московскую Русь. Показательно, что польские политики сравнивали эту экспансию с колониальными завоеваниями испанских конкистадоров в Америке.

Нетрудно понять, что себя поляки приравнивали к испанцам, а русских к индейцам. Неудивительно, что такая колониально-оккупационная политика польских правящих кругов вызвала всеобщее противодействие всех южнорусских слоев. Поэтому, в объединении части южнорусской шляхты, реестрового и самочинного казачества, горожан, селян и в поддержке движения православным духовенством и состоит успех восстания Богдана Хмельницкого. Так, по одним данным, в его армиях были сотни, а по другим — тысячи шляхтичей. Например, такие видные полковники как Богун, Мразовецкий, Кричевский, Нечай. Есть также данные о предварительной подготовке выступления Богдана Хмельницкого в 1647 г.

Следовательно, начало и ход антипольской войны под главенством Хмельницкого принципиально отличались от выступлений казаков первой половины XVII в. Об этом же говорит и международный аспект подготовки восстания и его первого периода, о котором обычно умалчивают украинские историки прошлого и настоящего. А он сыграл важную роль в начатой Хмельницким войне.

Украинские историки обычно говорят о «союзе» Хмельницкого с крымским ханом Ислам-Гиреем III. В действительности гетман скорее был вассалом хана, а Запорожская Сечь, ставшая базой восстания, переходила в подданство татар. Закономерно, что в дальнейшем татарский фактор играл слишком важную роль в украинско-польской войне и вылился, в конечном итоге, в широкомасштабное вторжение на территорию Южной Руси армии Османской империи и полное опустошение Правобережья.

Правда, в начале восстания отношения крымского хана и Хмельницкого не выходили за пределы личных договоренностей. Тем не менее важен сам факт того, что татары содействовали началу восстания и их конница непосредственно участвовала в сражениях. Таким образом, изначально Хмельницкий для освобождения от Польши вынужден был опираться на внешние силы, искать сюзеренов. Следовательно, речь шла не о полной независимости Южной Руси, а об изменении степени зависимости или смене сюзерена. Но как мы знаем, такая опора на внешние силы в конечном итоге привела Малороссию не только к разделу и «Руине», но и к свертыванию возникших структур южнорусской государственности. Однако принципиально неверно видеть причину этого в грубых ошибках Хмельницкого или его приемников: Выговского, Тетери, Дорошенко или Мазепы. Их действия, хотя нередко и были аморальны, были предопределены геополитическим положением Южной Руси как буферной территории между европейской и мусульманской цивилизациями и Евразией.

Следовательно, блестящие победы Хмельницкого в первый период казацко-польской войны вовсе не были чудом или счастливым стечением обстоятельств. Это был закономерный итог развития Речи Посполитой, и прежде всего Польского королевства и Южной Руси, которую это королевство фактически колонизировало. Не имея стройной и жесткой государственной структуры, Речь Посполитая, потерпев ряд военных поражений от Хмельницкого в 1648 г. (при Желтых Водах, под Корсунем, под Пилявцами) сразу оказалась в сложном положении. На большей части Украины начались массовые восстания, погибли десятки тысяч шляхтичей, военных и церковных слуг, евреев. Так уничтожался этносословный строй, насаждавшийся Польским королевством на юге Руси.

В следующем 1649 г. уже сам новый король Ян Казимир, вступивший на престол после смерти Владислава III, едва не оказался разбит Хмельницким вместе с 25-тысячной армией под Зборовом. Но здесь-то и проявилась изначальная зависимость гетмана от татар. Хан потребовал заключить с королем перемирие и в августе 1649 г. был подписан Зборовский мир, по которому Киевщина, Брацлавщина и Черниговщина получали самоуправление, а реестровое казачество увеличивалось до 40 000 чел., что превращало его во второе военное сословие наряду с шляхтой. Это было начальное состояние казацкой государственности.

Хотя администрация на этой территории должна была быть из малороссов (православных), польская шляхта возвращалась в свои владения, а южнорусские селяне должны были вновь становится ее хлопами. Следовательно, предполагалось восстановление этносословного строя. Но мы видели, что этот строй насаждался поляками, по существу, оккупационным режимом, то есть, вооруженной силой. Но теперь ею становились на территории самоуправления 40 000 реестрового казачества, возникшего в ходе антисословного восстания. Очевидно, что восстановление господства польской шляхты при наличии многочисленной казацкой армии было уже невозможно.

К тому же, в ходе военных действий 1648–1649 гг. с обеих сторон допускались страшные зверства, которые и у поляков, и у русского населения (православных) вызывали неискоренимое чувство мести, делавшее невозможным примирение. Особенно ужасными были еврейские погромы, нередко завершавшиеся массовыми убийствами тысяч людей всех возрастов и обоих полов.

В то же время возникшая казацкая государственность (Гетманщина) не могла в полной мере защитить даже южнорусское население. Хищные орды татар продолжали угонять в рабство тысячи украинцев почти на глазах у «союзника» хана Хмельницкого. Такова была страшная плата за военную поддержку рождавшейся гетманско-казачьей государственности со стороны кочевых варваров. Женщины и дети как плата за попытку создания южнорусской державы. Позднее такая политика уничтожения собственного народа ради эфемерной казацкой державности с особым цинизмом проводилась Петром Дорошенко.

Следовательно, казацко-польская война вела к разрушению хозяйственной системы южнорусских земель, и прежде всего к уничтожению структуры семейных хозяйств, сложившейся под контролем магнатского землевладения в Поднепровье.

Как уже говорилось, во многом это было следствием геополитического положения Украины (Южной Руси) как буферной территории. Но была и другая причина, весьма тесно связанная с первой. Казачество, во главе с Хмельницким захватившее власть на части Украины, воспринимало себя как привилегированное этносословие. Основная масса южнорусского народа, и прежде всего селяне, считалась окружением гетмана извечно зависимым, тяглым населением, частичная гибель которого неизбежна и восполнима.

После заключения казацко-польского перемирия уже с согласия Яна-Казимира татары по дороге в Крым захватывали в рабство тысячи малороссов. До этого такая же участь постигла тысячи, если не десятки тысяч, поляков и евреев. К тому же, из-за огромных разрушений начался голод, от которого умирали десятки тысяч людей.

Таким образом, уже первый период украино-польской войны, несомненно справедливой и освободительной для южнорусского населения, позволил не только возродить государственность, но и принес огромные жертвы.

И такой итог начавшейся войны был неотвратим. Внутреннее противоречие Речи Посполитой быстро приобретало не только международный, но и межцивилизационный характер. И это было глубоко закономерно и только подтверждало тот неоспоримый факт, что Украина (Южная Русь) являлась буферной территорией. В этом заключалась ее роль в мировой истории, периодически превращавшаяся в трагедию.

Итак, начало и сам ход казацко-польской войны, изначальное присутствие в ней мусульманского фактора в лице Крымской орды как союзника и даже сюзерена Хмельницкого уже предопределяло чрезвычайную жестокость борьбы, широту принимавших участие в ней сил.

В целом, события 1649 г. обозначили три силы: татар как силу мусульманской цивилизации, Речь Посполитую как европейский регион, проникший в Евразию, и собственно Малороссию во главе с гетманом Богданом Хмельницким. Причем особенно важно подчеркнуть, что возникшая Гетманщина боролась как раз с европейским государством, причем в союзе с силами мусульманской цивилизации и даже под их покровительством. Этот факт совершенно однозначно свидетельствует о буферном характере воссозданной и пытавшейся самоопределиться южнорусской государственности и ее политической элиты, которая тоже еще формировалась.

Но вместе с тем, как сам Хмельницкий, так и окружавшая его южнорусская военная и церковная элита сразу же заявила о себе как о преемнике южнорусской княжеской государственности и власти. Об этом однозначно свидетельствовал акт въезда в Киев Богдана Хмельницкого.

Закономерно, что, возникнув вдруг, южнорусская государственность сразу оказалась перед необходимостью искать союзников, и вообще определить свое место в окружающем ее международном политическом континиуме. Неудивительно, что объектом политических контактов Хмельницкого стали практически все соседние государства и более отдаленные возможные союзники. При этом, весьма сложное и тяжелое внутреннее и внешнее положение воссозданной южнорусской государственности порождало хаотичность в ее внешнеполитической деятельности.

Сложное геополитическое положение Украины, находившейся между мусульманской и европейской цивилизациями и Россией как Евразией, а также на границе с Балканским регионом, с одной стороны позволяло выбирать союзников и менять их (до смерти Хмельницкого). Но с другой стороны, существовала серьезная опасность превращения южнорусской территории в арену борьбы крупных государств: Польши, Османской империи, России и даже Швеции. В дальнейшем эта угроза стала реальностью, усилив внутреннюю дезинтеграцию и породив «Руину».

Зборовский договор не означал, что Южная Русь перешла к миру. Внутреннее положение было тяжелым. Голод, гибель населения, прогрессирующее разрушение структуры семейных земледельческих хозяйств, слабость государственного аппарата, неразвитость системы налогообложения, необходимость содержать весьма большую армию толкали гетмана к активной внешней политике. В частности, к подчинению и ограблению более слабых соседей. Так, в 1650 г. Хмельницкий активно вмешивается в дела Молдавии, которая, как и Украина, была буферной территорией между оккупированным Османской империей балканским регионом и Польшей.

Другими словами, в условиях начавшегося разрушения структуры семейных хозяйств армия должна была частично кормить сама себя, что она и пыталась делать. Эта милитаристская черта гетманской государственности вскоре превратится в ее основной признак, но существовала изначально, проявившись уже в начале восстания в разгроме польских и еврейских поместий и городов и захвате ценностей. Затем, во вторжении в Молдавию и Белоруссию, где также захватывались продовольствие и различные вещественные богатства. Наконец, в стремлении проникнуть в глубь Польши с целью захвата добычи.

Правда, такая жестокая политика была типична для первой половины XVII в. и в Европе. Здесь ее проводил в годы Тридцатилетней войны полководец австрийского императора Валенштейн, а также и шведский король. В частности, при вторжении в Польшу («Потоп», в терминологии польских историков). И в Европе грабительская война несла за собой катастрофические последствия. В ходе Тридцатилетней войны в Германии погибла треть населения, часть северных земель превратилась в пустоши. И это в центре Европы. Естественно, что для Украины как буферной территории с прямым на нее воздействием сил сверхагрессивной мусульманской цивилизации, грабительская война влекла за собой еще более обширное опустошение и катастрофу.

Правда, в 1651 г. в результате дипломатических переговоров Украина становилась вассалом Османской империи, что могло несколько стабилизировать ее военно-политическое положение. Но в отличие от Валахии и Молдавии, для которых вассальная зависимость от мусульманской империи была весьма действенной, для Украины такого рода вассалитет при Хмельницком оказался совершенно формальным.

Неудовлетворенность Зборовским мирным договором обеих сторон и невозможность его выполнения повлекли за собой новый, не менее масштабный виток военного противоборства. Летом 1651 г. под Берестечком произошло самое большое сражение казацко-польской войны, в котором с обеих сторон участвовало до 300 000 человек. Тяжелое поражение гетманской армии сопровождалось бегством союзной конницы татар, захвативших Хмельницкого. Погибли десятки тысяч казаков.

В результате, был заключен тяжелый Белоцерковский мир, резко сокращавший территорию южнорусского самоуправления и численность реестровых казаков, лишавший гетмана права сноситься с другими государствами. Но, как и Зборовский договор, это было лишь временное перемирие. Уже весной 1652 г. после победы казаков над поляками под Батогом вновь укрепилось положение гетманской государственности в противоборстве с Речью Посполитой.

Все же внешнеполитическое положение Гетманщины оставалось крайне сложным. Война с европейской Речью Посполитой то вспыхивала, то затухала. В то же время Малороссия не могла перейти окончательно под протекторат сил мусульманской цивилизации, и тем более интегрироваться в нее. Это еще больше грозило потерей этнической и религиозной самобытности южнорусского населения. Так, если в Речи Посполитой существовала сословная монархия весьма либерального типа, то Османская империя была ярко выраженной азиатской деспотией. К тому же, последняя в западной Евразии имел свой форпост — Крымское ханство, почти непрерывно совершавшее хищнические набеги на Украину и захватывавшее в рабство тысячи и десятки тысяч людей. Даже совместные военные действия против поляков не остановили варваров. Торговля рабами являлась важной отраслью их экономики.

Таким образом, реинтеграция Южной Руси в европейскую или интеграция в мусульманскую цивилизации в середине 50-х гг. XVII в. оказывалась невозможна. Изнурительная борьба в течение 5 лет, ее тяжелые последствия для Гетманщины и Польши, варварские набеги татар, пользовавшихся упадком политических структур Речи Посполитой, толкали Хмельницкого к поиску третьей силы, способной поддержать Малороссию. Было очевидно, что украинская государственность не сможет укрепиться без внешней поддержки, внутренние ресурсы для этого были исчерпаны. Тем более что попытки далее проводить агрессивную политику и подчинить Молдавию закончились тем, что в 1653 г. погиб старший сын Хмельницкого Тимош.

Поэтому заключение в начале 1654 г. Переяславского соглашения с русским царем, которое нужно оценивать как вассальное, было не столько естественным, сколько вынужденным. Хотя самого договора не сохранилось, и стороны его трактовали по-разному, вряд ли подлежит сомнению именно вассальный характер этого соглашения. При этом, учитывая сложнейшие перспективы последующей борьбы, кажется бессмысленным исходить исключительно из буквы этого договора. Ведь впоследствии и Гетманщина, и Москва при Выговском, Юрии Хмельницком, Тетере, Дорошенко и т. д. то отказывались от соглашения, то возобновляли его.

Можно даже сказать, что Россия стала очередным сюзереном для Украины после Польши и Османской империи, и Переясловское соглашение само по себе отнюдь не означало окончательное определение хода украинской истории. Решающее значение играл военный и экономический потенциал, которым обладал новый сюзерен Хмельницкого. Поэтому, чтобы понять дальнейший ход событий важно оценить как этот потенциал, так и геополитическое положение России в середине XVII в.

Так, Речь Посполитая, несомненно, являлась восточным регионом европейской цивилизации. Во всяком случае, ее ядро Польша и европеизировавшаяся Литва. Османская империя была западной субцивилизацией мусульманской цивилизации. Вопрос же о геополитическом положении Московской Руси в середине XVII в. весьма сложен и в то же время важен. Для философии украинской истории в особенности. Выше подчеркивалось, что монголо-татарская экспансия как очередной «ритм Евразии» превратила северо-восточную Русь в пространство Западной Евразии. В дальнейшем, по мере ослабления и распада монгольских государств и с объединением северо-восточной Руси Московским княжеством, в середине XVI в. возникло уже Московское государство, с точки зрения геополитической являвшееся евразийским царством. Стремительная экспансия этого царства на восток уже в середине XVII в. превратила его в гигантское пространственное образование, границы которого достигли Дальнего Востока и Тихого океана.

Таким образом, де-факто, евразийское царство превращалось из регионального государства в евразийскую субцивилизацию. Оно не входило ни в одну из существовавших мировых цивилизаций, но охватывало пространство, превосходившее территории каждой в отдельности мировой цивилизации (мусульманской, европейской, дальневосточной). Но для того чтобы стать полноценной субцивилизацией, Российское царство должно было добиться успехов в борьбе с мировыми цивилизациями.

В частности, отвоевать и возвратить буферные территории, важнейшей из которых и была Южная Русь. Другими важными буферными территориями, на которые могла распространяться экспансия формировавшейся субцивилизации, являлись Прибалтика, Кавказ, близкое к Украине Причерноморье, и собственно Крым. Как мы знаем, все эти территории и были присоединены Россией на протяжении XVII–XIX вв.

Первая попытка развернуть экспансию в западном направлении была предпринята царем Иваном IV во второй половине XVI в., вторгшимся в Прибалтику и Белоруссию. Она закончилась серьезным поражением от польского короля Стефана Батория и заключением мира (1583 г.). Затем, в начале XVII в. глубокие внутренние противоречия, в частности, распад структуры семейных земледельческих хозяйств, привели к крушению московской государственности и оккупации центральной России польско-казацкими отрядами (около 1610 г.). В результате Россия была отброшена еще дальше на восток в глубь Евразии. Как в военном отношении, так и по социальному устройству и экономическому потенциалу Россия образца XVI в. была не готова бороться с мировыми цивилизациями за буферные пространства.

Нетрудно понять, что казацко-польская война открыла исключительно благоприятные возможности для возобновления борьбы за эти территории московским царем. Неудивительно, что уже в 1654 г. русские войска и казаки Хмельницкого вторглись в пределы Литовского княжества. Царь стремился присоединить и Белоруссию.

Очевидно, московские правители воспринимали процесс, начатый Переяславской радой 1654 г., как собирание всех бывших земель Киевской Руси под властью русского царя.

В этой связи, мы должны оценить Переяславскую раду уже не только с точки зрения правовой, то есть, из содержания текста договора, но и с точки зрения этноисторической. В частности, нужно ответить на вопрос: можно ли считать Переяславсквую раду воссоединением Руси или же это было начало подчинения одного народа другим? При этом важно избегать политизации данного вопроса, ибо это подрывает научные принципы исследования.

С точки зрения формально-исторической, Переяславскую раду можно было бы считать воссоединением Руси. Действительно, существовало когда-то единое государственное образование Киевская Русь, часть которого затем захватили Литва и Польша. Но на другой его части выросло мощное государство Россия, которое теперь стремилось воссоединить другие части Руси.

Но как мы видели, историческая Киевская Русь вовсе не была развитым централизованным государством с единым народом. В действительности, Киевская Русь сначала была конфедерацией племен под главенством Киева и Новгорода (X–XI вв.), а затем еще более аморфной конфедерацией княжеств (середина XII в. — середина XIII в.). Так что ни этнически, ни политически Киевская Русь не представляла собой консолидированной общности. Вместе с тем, нельзя отрицать факта как близкой родственности славянских племен, живших на территории Руси, так и того, что управлял все этой территорией единый княжеский клан — Рюриковичей.

Более чем 300-летнее правление этого клана содействовало распространению по территории Киевской Руси сходных социально-экономических институтов, православного христианства, зачатков права, административного устройства и т. д.

Как было показано, нашествие монголо-татар открыло новый период русской истории, в результате чего Северная и Южная Русь оказались разделены политически на такое же время, сравнимое по продолжительности со временем существования Киевской Руси — на 300 лет. С середины XVI в. по середину XVII в. эти две основные части бывшей Киевской Руси развивались раздельно. В результате, за 300 лет сформировались два родственных этноса. Они сохранили схожесть языка, вероисповедания и тип ведения хозяйства, но у них сложились разные представления о государственно-правовом устройстве, отношении индивида и общества, церковных институтах, образовании и т. д.

Московское государство имело немало архаических черт, оказавшихся законсервированными в условиях его изоляции от европейских влияний. Так, большое значение продолжали играть клановые отношения, сохранились со времен Киевской Руси такие слои, как бояре и холопы. Лишь в 1649 г. было принято Соборное уложение, окончательно закреплявшее сословный строй. И в то же время клановые отношения продолжали сохраняться.

Но самой важной чертой российской государственности была деспотическая власть царей, имевшая явно неевропейскую природу. Ее основы коренились в хозяйственной структуре, сохранявшей значительные элементы вотчинных отношений. Это сближало Россию с деспотиями восточных цивилизаций: османской, сефевидской (Иран), китайской, могольской (Индия).

Поэтому Переяславское соглашение должно было восприниматься по-разному в возникшей Гетманщине и в России как с государственно-правовой точки зрения, так и с этноисторической. Казацкая верхушка, да и южнорусское население, видели себя отдельным этносом, имевшим право на широкую автономию и даже государственную обособленность в пределах Переяславского соглашения. Тогда как уже сама организация Русского государства как евразийской деспотии предполагала постепенную унификацию. Особенно столь близкого по происхождению этноса, как малороссы, в соответствии с политической концепцией собирания Руси считавшегося частью единого народа — русского. Да и сам Богдан Хмельницким считал себя главой Русского княжества.

Неудивительно, что между участниками Переяславского соглашения были серьезные различия интересов во внешнеполитических приоритетах, которые со временем еще и углублялись.

Так, после вторжения шведов в пределы Польши в 1655 г. положение последней выглядело настолько катастрофическим, что Хмельницкий в союзе с трансильванским князем Ракоци пытался участвовать в разделе уже собственно Польши, но потерпел поражение. Не менее острые противоречия между казаками Хмельницкого и Москвой открылись в Белоруссии, где казаки, игнорируя приказы русских воевод, грабили не только католическую шляхту, но и православных. Жестокий принцип: армию кормит война, действовал и здесь. Причем чем дальше продолжалась война, чем сильнее разрушалась на Гетманщине структура земледельческих семейных хозяйств, тем в большей степени южнорусское общество должно было жить войной. Так что вторжения в Польшу и Белоруссию были переходом к наступательной войне с Речью Посполитой.

В итоге можно сказать, что русско-гетманский Переяславский договор был лишь одним из целой серии межгосударственных договоров, заключавшихся Хмельницким и другими гетманами после него. Другое дело, что Переяславское соглашение было самым важным, оказавшим наибольшее влияние на ход истории Южной Руси (Украины) в последующие десятилетия и столетия. Но в конкретно-исторической ситуации 50–60 гг. XVII в. это было еще далеко не определено.

Уже события ближайших лет привели фактически не только к ревизии Переясловского договора, но и отказу от него. В 1656 г. сначала Россия заключила перемирие с Польшей без ведома Хмельницкого, стремясь не допустить утверждения в ней шведского короля Карла X и объединения Польши и Швеции. Затем, после смерти Хмельницкого, ставший гетманом шляхтич Выговский, воевавший в начале войны на стороне поляков и взятый казаками в плен, заключает в 1658 г. Гадячский договор с Польшей о вступлении в унию. По этому договору Гетманщина становилась Великим Русским княжеством и должна была получить те же права в составе Речи Посполитой, что и Литовское княжество.

Но и этот договор оказался одним из серии договоров, наряду с Переяславским. Даже несмотря на тяжелое поражение сначала промосковских сил казаков Барабаша и Пушкаря, а затем и собственно крупной русской армии князя Трубецкого при Конотопе (1658 г.). Гетман в этих сражениях опирался на военные силы татар и отряды поляков. Но после их ухода, одержав столь значительные победы, Выговский вскоре (октябрь 1559 г.) лишился гетманства и бежал в Польшу. Именно татары, выйдя в тыл русской армии, обеспечили победу Выговского при Конотопе. Естественно, ни поляки, ни татары не горели желанием укреплять гетманскую власть.

Немало украинских историков придавали и придают Гадячскому договору исключительное значение, противопоставляя его Переяславским соглашением. Они видят даже возможность иного исторического пути развития Гетманщины в составе польско-литовско-южнорусской федерации, который не привел бы к поглощению южнорусских земель деспотической Российской империей.

Но более детальное исследование событий показывает, что одной из важнейших причин падения Выговского как гетмана и его политики была опора на узкую прослойку высшей старшины в казачестве и на внешние военные силы. Как мы видели, в разгроме казачьих сил Барабаша и Пушкаря принимали участие крупные силы татар, в битве при Конотопе — татар и поляков. Даже постоянная гвардия Выговского — корпус сердюков, также преимущественно состояла из выходцев с Балкан. Неудивительно, что после возвращения татар в Крым, а отрядов поляков в Польшу, Выговский быстро теряет власть.

Эти события чрезвычайно важны для понимания логики истории Южной Руси (Украины). Прежде всего потому, что они вскрывают важнейшую ее особенность: неустойчивость и слабость власти главы возникшего государства — гетмана, то есть, центральной власти. Оказалось, что центральная власть была тесно связана с ее основателем — Богданом Хмельницким. Его смерть означала конец устойчивости центральной власти. Причем это проявилось как в социальном, так и в территориальном аспекте.

Уже пример Выговского, а затем Юрия Хмельницкого свидетельствовал об этом. Уничтожение этносословного строя в ходе украино-польской войны означало социальную и экономическую дезорганизацию и всеобщую милитаризацию населения Украины, что проявилось в превращении в казаков большей части ее населения. Была очевидна ненормальность такого положения. Отсюда стремление старшины уже при Выговском к восстановлению сословного строя, что противоречило интересам широких слоев казачества и селянства. Следовательно, Гадячский договор устраивал гетмана и старшину, часть которой получала шляхетство, сохранял структуры государственности, но не устраивал широкие массы собственно южнорусского населения, которые опять должны были превращаться в низшее этносословие.

Ведь очевидно, что верхушка казачества постепенно слилась бы с польской шляхтой и ополячилась. Причем, это могло произойти очень быстро, т. к. прошло лишь 10 лет с начала хмельниччины. Тем более что изначально военное положение Выговского как гетмана было шатким, так как он опирался на военные силы извечных врагов Южной Руси: поляков и татар. Проявившаяся военная слабость Гетманщины должна была привести к несоблюдению Гадячского договора Польшей и Литвой. Букву договора должна была подкреплять военная сила. Это было нормой для середины XVII в.

Итак, Гадячский договор соответствовал лишь интересам верхушки казачества. И то не всей, а только Правобережья, где сословный строй имел гораздо более глубокие исторические корни, чем на недавно заселенной Левобережной и Слободской Украине, и тем более в Запорожье.

Неудивительно, что именно на Левобережье новая государственная система получила завершенное развитие в виде Гетманщины. В ее основе было деление территории на полки, что означало синтез военного и гражданского уклада жизни. Закономерно, что первым гетманом Левобережья был Брюховецкий, избранный в Запорожье и не связанный с сословием шляхты. Также незнатного происхождения был следующий гетман Левобережья — Многогрешный.

В дальнейшем имевшие различную социально-экономическую структуру Правобережье и Левобережье оказались окончательно разделены Андрусовским (1667 г.) договором между Польшей и Россией. Раздел еще более усилил значение внешнего фактора. Стремясь его преодолеть, ставший гетманом в 1667 г. Дорошенко вновь заключил вассальное соглашение с Османской империей, что лишь углубило внутренний раскол и привело к еще большему разорению Правобережной Украины. Туркам удалось ненадолго захватить практически обезлюдевшее Подолье, но гетманская власть на Правобережье была окончательно дискредитирована действиями Дорошенко и особенно Юрия Хмельницкого, казненного самими турками в 1681 г.

В то же время казаки и русские войска удержали Левобережье, отразив два мощных наступления турецко-татарской армии (1675–1676 гг. и 1677–1678 гг.).

В предшествовавшей главе достаточно детально были рассмотрены события казацко-польской войны и условия ее вызвавшие. В данной главе мы подведем ей итог, уделив особенное внимание логике и значению этой войны и последующим событиям для всей истории Украины (Малороссии).

Прежде всего, эта война имела даже большее значение, чем просто освободительное и государствообразующее.

Во-первых, восстание Хмельницкого открыло переход истории Малороссии из литовско-польского периода к российско-австрийскому.

Во-вторых, освободительная война и последовавшие за ней события второй половины XVII в. представляли собой тяжелейший процесс отрицания старого этносословного и возникновение нового, сословного строя, растянувшийся на столетия.

В-третьих, война вскрыла факт буферного положения Южной Руси и невозможность создания устойчивого государства на буферной территории.

В-четвертых, выявилась невозможность создания казацкого государства из-за присущих ему милитаристских и архаических черт и крайне слабого хозяйственного фундамента в виде разрушенной структуры семейных хозяйств.

В-пятых, эта война стала импульсом для начала нового, российского «ритма Евразии», который в конечном итоге поглотил все южнорусские земли, в результате чего и сформировалось современное территориальное пространство Украины.

Следовательно, казацко-польская война стала одновременно отрицанием этносословного строя с возвратом к еще более архаичному общественному устройству, которое через определенное время трансформировалось в сословный строй.

Что же представляло собой государство, формировавшееся в ходе хмельниччины? Его можно определить как военизированное, а строй Гетманщины как военно-территориальный, с элементами клановых отношений. Поэтому сближать его с устройством королевства Польша, как это нередко делается украинскими историками, значит выдавать желаемое за действительное. Наоборот, хмельниччина была разрушением социально-государственных институтов, насаждаемых из Польши.

Архаичность казацкого устройства легко устанавливается при выявлении его сравнительно-исторических аналогов. А аналоги эти мы находим не в Новом времени, и даже не в феодализме, а в раннем Средневековье. Например, схожий строй существовал в Византии в VII–IX вв., который обычно называют фемным. Он сформировался также в условия ожесточенного военного противостояния Византии наступлению Арабского халифата, продолжавшемуся на протяжении двух столетий. Военизированные черты носил социальный строй империи Тан в Китае, особенно в VIII–IX вв. То же можно сказать о строе Кореи того времени, в основе которого лежала система «солдатских полей». И неудивительно, Корея находилась почти в перманентном состоянии войны. Военизированный строй существовал у франков времен Карла Великого (рубеж VIII–IX вв.), у саксов в годы правления Генриха Птицелова и Оттона I в X в. и т. д. Главным содержанием такого рода военно-социальных организаций, присущих раннему Средневековью, было соединение в одном лице воина и земледельца. И казаки с военно-уравнительным социальным строем вполне соответствовали этой модели. Поэтому закономерно, что его прообразом и колыбелью стала Запорожская Сечь. Тогда как сословный строй Речи Посполитой, разрушенный казаками, вполне соответствовал социальной структуре Европы начала Нового времени.

В более ранний период внешне схожую аналогию хмельниччине мы находим в Европе: в движении гуситов в Чехии в первой половине XV в. Здесь был и свой аналог Богдана Хмельницкого — Ян Жижка. Причем мотивы антисословного восстания казаков и войны чехов (таборитов) также были схожими — борьба против засилья немцев. Очевидна аналогия с засильем поляков в Южной Руси.

Но итоги борьбы гуситов и таборитов были иными. В Чехии очень быстро, уже в середине XV в. был восстановлен сословный строй при возросшем влиянии чешских дворян. Это и неудивительно, ведь Чехия была в центре Европы, а не буферной территорией, как Украина, подверженная почти непрерывным вторжениям не только европейских, но и мусульманских сил. Соответственно, в Чехии не было столь глубокой милитаризации всей территории и всей общественной жизни, как на Украине, а сословный строй был более развит и более устойчив. В целом гуситские войны обозначили переход Чехии от феодального (т. е., раннесословного) к более зрелому сословному строю Нового времени.

Естественно, что в условиях столь глубокой милитаризации правитель должен был быть военным диктатором, каковым и являлся основатель казацкой государственности Богдан Хмельницкий. Военным же был и его титул «гетман», который можно приравнять к маршалу (главнокомандующему). Также военным было и правительство Гетманщины, состоявшее из высших военных чинов, именовавшихся Генеральной старшиной (генеральный писарь, генеральный хорунжий, генеральный бунчужный и т. д.). Опиралась диктатура гетмана на вооруженные массы казаков, то есть на армию.

Отсюда неограниченная власть гетмана как военного диктатора в военное время, лично создавшего такую систему власти. Ибо военное время означало действие военных законов. Неудивительно, что в порыве гнева Хмельницкий мог лично зарубить даже высокопоставленных чинов старшины. Его правительство представляло собой одновременно и военный штаб.

Закономерно, что приход к власти после смерти Богдана его сына Юрия или Выговского уже означал резкое ослабление диктатуры гетмана. Ибо власть Хмельницкого фактически была личной. Оба претендента не могли быть военными диктаторами. Выговский был писарем, который в начале войны (под Желтыми Водами) был взят в плен, а Юрий Хмельницкий был юношей, вообще не обладавшим ни военным искусством, ни военным авторитетом.

Естественно, что смерть диктатора положила начало процессу разложения Гетманщины, ибо последняя держалась и могла держаться только на жесткой военной иерархии. Неудивительно, что против не совсем военного Выговского выступают старые военные соратники Богдана: Пушкарь, Джелалий и др. В результате Выговский вынужден был искать новую военную опору своей власти. Так, он пытался создать гвардию гетмана — корпус сердюков, а также использовал внешние военные силы: татар и поляков.

Как уже говорилось, административное устройство Гетманщины также носило военизированный характер. Ее территория делилась на полки. Местное управление, возглавлявшееся полковниками, представляло собой правительство Гетмана в миниатюре и состояло из полкового писаря, полкового есаула и т. д. Полки, в свою очередь, делились на сотни, причем в них входило все население.

Очевидно, что это было исключительно военизированное государственное устройство, и возникло оно вовсе не случайно, а потому, что Южная Русь была буферной территорией. Из вышеизложенного очевидна несуразность поисков демократии и даже гражданской свободы в государственном устройстве Гетманщины и на Украине вообще. За признак демократичности украинские историки пытаются выдавать выборы гетманов казаками на казацких Черных радах и т. п. явления.

При этом игнорируется тот факт, что казаки были воинами, а гетманы полководцами, военными предводителями. К тому же в выборах гетманов обычно участвовали элитные части казачества, и прежде всего казацкая старшина. Поэтому избрание гетмана преданной частью армии скорее напоминало провозглашение императорами римских полководцев преторианской гвардией в эпоху античности, чем современную европейскую демократию. Демократия чужда военизированному обществу. Ибо в основе власти в подобных обществах лежит грубая военная сила, то есть военная диктатура, чем и была власть гетманов.

Этот вывод подтверждается последующим развитием как Левобережной, так и Правобережной Украины. Так, даже после хмельниччины, закончившейся на Правобережье «Руиной», в 1684 г. при Яне Собеском польский сейм разрешил восстановление казачества. Причем, именно с целью борьбы с турецко-татарской агрессией. Но после подписания мира с Османской империей в начале XVIII в. поляки уничтожили казачество Правобережья и деление на полки как выполнившее свою функцию.

То же происходило после Северной войны на Левобережье и Запорожье. Российская империя, создав в начале XVIII в. мощные вооруженные силы, способна была остановить агрессию турок и татар, не слишком считаясь с военным потенциалом украинских казаков. События Северной войны показали падение военного значения казачества в сравнение с регулярными армиями крупных государств. Но сохранение казачества как вооруженной силы Российской империи теперь было нужно для наступления на Крым, а в перспективе и на Балканах против Османской империи. Но была не только внешняя причина постепенного разложения и упадка Гетманщины. Как мы видели, в годы хмельниччины происходило разрушение структуры семейных хозяйств, не говоря уже о фольварках — крупных хозяйствах магнатов и шляхты. В Южной Руси начало формирования семейных земледельческих хозяйств можно отнести к концу XI в. В частности, хозяйств смердов. Но буферное положение украинских земель, постоянные вторжения кочевников делали невозможным формирование целой пространственно-обширной структуры устойчивых семейных хозяйств.

Неудивительно, что вплоть до XVI в. существовало общее ведение хозяйства группой родственников, фактически земледельческие кланы — дворища. Затем они трансформировалась в сябрины, в которых отдельные хозяйства играли более самостоятельную роль.

Но на большей части Южной Руси, где, собственно, и разворачивалось восстание Хмельницкого, структура семейных земледельческих хозяйств складывалась под непосредственным покровительством польских и украинских магнатов: Острожских, Вишневецких, Потоцких и т. д. Причем, последние не только организовали заселение обширных территорий в XVI— первой половине XVII в., но и создавали оборонительную, хозяйственную, транспортную инфраструктуру на осваиваемых территориях. Соответственно, был создан фундамент для укрепления сословного строя на Поднепровье: на Брацлавщине, Киевщине, Черниговщине.

Но в ходе казацко-польской войны, сопровождавшейся террором поляков, набегами и угоном населения татарами, походами россиян, вторжениями турок, массовым оказачиванием селян была уничтожена формировавшаяся структура семейных хозяйств и другие элементы земледельческой цивилизации. Это и стало главной причиной невозможности создания достаточно независимого южнорусского государства. В результате освободительной войны был разрушен его фундамент — структура земледельческих хозяйств.

Причем процесс разрушения этой структуры был положен самим южнорусским населением. Даже не только и не столько казачеством, сколько непосредственно земледельцами, начавшими изгонять и убивать шляхту и евреев-арендаторов.

Таким образом, уже в самом начале освободительной войны проявилась специфика социального строя юга Руси: этносословный его характер, наличие особого слоя населения — казаков. Последние, очевидно, занимали промежуточное положение между землевладельцами (шляхтой) и земледельцами (селянами, хлопами). Другими словами, сословный строй на Украине еще не сложился до конца и находился в состоянии становления. И восстание казаков, земледельцев, части горожан было как раз свидетельством незрелости сословного строя. При этом огромное значение имело не только наличие казаков как особого, промежуточного слоя населения, но и слабость едва сформировавшихся земледельческих семейных хозяйств.

Важнейший источник по истории Южной Руси середины XVII в. француз Боплан подчеркивал крайнюю бедность украинских земледельцев и невероятные богатства шляхты. Но причина бедности украинских земледельцев была вызвана не только поборами и отработками на фольварках. В Поднепровье едва завершалась колонизация и хозяйства селян еще не приобрели достаточную экономическую устойчивость. Обычно для освоения новых земель переселенцы освобождались на 15–20 лет от несения повинности. Но этого, очевидно, было недостаточно. Как уже подчеркивалось выше, структура устойчивых земледельческих хозяйств на жизненных пространствах мировых цивилизаций складывалась веками.

Закономерно, что после начала восстания казаков сотни тысяч селян включились в борьбу против шляхты и арендаторов-евреев. Последние, а также администрация и многочисленные слуги магнатов также усиливали гнет земледельцев, ибо эти тысячи и тысячи слуг содержались за счет обнищания селян.

Вместе с тем чрезмерная эксплуатация земледельцев была отчасти вынуждена. Осваивая обширные территории, магнаты должны были нести немалые затраты. Так, крупный землевладелец Адам Кисель жаловался после начала восстания о наличии у него больших долгов, которые теперь будет трудно отдать.

Следовательно, не только формирование казачества было причиной начала казацко-польской войны, но и глубокие противоречия между преимущественно поляками-землевладельцами и малороссами-земледельцами. Расходы на освоение новых земель оказывались слишком велики, и землевладельцы перекладывали их на едва сформировавшиеся в процессе колонизации семейные хозяйства земледельцев.

Насколько последние стремились освободиться от поборов, слишком тяжелых для них, свидетельствует массовый переход южнорусского населения на территорию Российского государства, в результате чего возникла Слободская Украина. Прибывшее население, в массе своей свободное (до 70–80 %), вообще не платило налогов. Закономерно поэтому, что Левобережная Гетманщина предпочитала зависимость от России, чем возвращение в состав Речи Посполитой с восстановлением этносословного строя.

Именно в этом состоит причина крушения Гадячского договора и Выговского как гетмана. Еще более это относится к гетманству Павла Тетери.

В результате возникшая казацкая государственность оказывалась в замкнутом кругу. С одной стороны, был невозможен полный переход к казацкому государству. Ведь тогда бы пришлось приобретать жизненные ресурсы военным путем, что и пытался делать Хмельницкий, захватив богатства шляхты и евреев, получив огромную контрибуцию со Львова, затем вторгаясь в Молдову, позднее в Белоруссию и Польшу. Но военная добыча не могла быть сколько-нибудь надежным источником пополнения жизненных ресурсов. Другими словами, все население не могло быть казаками.

Отсюда стремление гетманов и старшин снова, хотя бы частично восстановить сословный строй. Безусловно, для развития казацкого государства это было необходимо. Но данная задача оказалась невыполнима во второй половины XVII в. На Правобережье структура земледельческих хозяйств была сильно разрушена уже при гетманстве Хмельницкого, на Левобережье и Слобожанщине, гораздо менее пострадавших от военных действий, земледельческая структура только формировалась.

К тому же даже многие земледельцы считали себя казаками и стремились избежать уплаты податей и выполнения трудовых повинностей.

Следовательно, хмельниччина не только подорвала сословный строй, но и земледельческую экономику Южной Руси. А значит, сословный строй не мог быть восстановлен не только в ближайшие годы, но и в ближайшие десятилетия. Тем более что оказаченные массы не только стремились избежать податей и трудовой повинности, но претендовали на выплаты жалованья за службу. И хотя численность казаков, внесенных в реестр (реестровых), все время возрастала и при Выговском достигла 60 тыс., все равно много больше казаков оказывалось за пределами реестра и представляло собой взрывоопасную массу, способную на свержение как неугодного гетмана, так и на борьбу со старшиной.

Факт невозможности восстановления сословного строя как раз и выявился в борьбе левобережных казаков и Запорожья против Выговского и заключенных им Гадячских соглашений с Польшей. Хотя выступление Пушкаря и Барабаша было с трудом подавлено, Выговский теперь вынужден был опираться, в основном, на внешние вооруженные силы, крайне ненадежные.

В этом факте ясно проявилось обособление власти гетмана от казачьих масс. В дальнейшем претенденты на гетманскую булаву начинают опираться на отдельные группировки казаков и все более на внешние силы.

Таким образом, причина гибели общеукраинского казацкого государства прежде всего заключалась в разрушении хозяйственного фундамента в ходе многолетних военных действий и вторжений польских, татарских, русских, турецких армий. Массы земледельческого населения гибли от военных действий, голода и болезней, десятки тысяч людей были уведены в рабство. Итогом длительной войны стала Руина. Причем ее главный признак украинские историки прошлого и современные видят в упадке Гетманщины как государственном образовании. На самом деле главным признаком Руины была массовая гибель населения и превращение Правобережья в безлюдную пустыню.

Следовательно, с точки зрения социально-экономической можно даже говорить о регрессивном характере казацкого государства.

Но с Руиной казацкая государственность не исчезла полностью. На Левобережье Гетманщина просуществовала еще не одно десятилетие после гибели в 1681 г. последнего гетмана Правобережья Юрия Хмельницкого.

Какова была причина сохранения казацкой государственности, хотя и под жестким контролем России?

В основе этого явления лежал пространственный сдвиг в размещении южнорусского населения в десятилетия хмельниччины и Руины. Резко изменилось значение обезлюдевшего Правобережья и заселенного Левобережья. Этот сдвиг не был случайностью. Правобережье как буферная территория стало ареной жесточайших столкновений не только русских сил, но и армий мусульманской и европейской цивилизаций. Вторжения вооруженных сил этих цивилизаций и стало фатальным. Особенно страшно пострадало Подолье и южная Киевщина, снова, как и в середине XIII в. или в конце XV в., обратившиеся в пустыню.

В результате уход и даже «сгон» южнорусского населения представлял собой изменение его жизненного пространства. На Левобережье не было того жестокого противостояния Польши и Литвы, с одной стороны, и Османской империи и татар — с другой. Хотя и Левобережье оставалось буферной территорией, все же оно было более удалено как от Крыма и владений Османской империи, так и от Польши и Литвы.

Но это была лишь одна сторона пространственного сдвига на восток. Вторая состояла в том, что Левобережная Гетманщина оказалась сильно связана с Россией как в хозяйственном отношении, например, обеспечении продовольствием, так и в военно-политическом. Гетманщина превращалась для России в пограничный заслон от татарских набегов, а также становилась плацдармом для борьбы на юго-западе с Польшей и Турцией.

Отсюда можно заключить, что Гетманщина на Левобережье выжила благодаря пространственному сдвигу, в результате которого южнорусское население вышло из непосредственного давления сил европейской (Польша) и мусульманской (Османская империя) цивилизаций. Гетманщина, соответственно, из государственного образования, претендовавшего на независимость, превратилась на Левобережье в пограничную, буферную территорию евразийской России.

Но этот пространственный сдвиг определил ограниченность существования Гетманщины во времени. Она могла сохраняться как этнополитическое образование до того времени, пока нужна была как пограничная, буферная территория. Как только в этом отпала необходимость, то Гетманщина была постепенно поглощена имперскими структурами России, активно развивавшимися в XVIII в. И прежде всего, военно-административной системой и сословным строем.

Процесс выделения Левобережья и превращения его в особую политическую структуру на юге России можно вполне точно проследить со времени Выговского. Он начался восстанием Пушкаря и закончился отречением от гетманства в 1674 г. Дорошенко в пользу Самойловича — гетмана Левобережья. Этапами этого процесса смещения Гетманщины на восток было гетманство Павла Тетери и Ивана Брюховецкого, представлявших собой своего рода антиподы: шляхетско-польскую ориентацию и московскую ориентации оказаченного Левобережья.

Напряженные и во многом трагические события второй половины XVII в. выявили многогранность связей между Южной Русью и Россией. Причем, далеко не всегда позитивных.

И что важно подчеркнуть: эти взаимосвязи не были статическими. Как мы видели, именно южнорусская сторона своими действиями активизировала отношения между Гетманщиной и Россией. Через них Россия включилась в такие межгосударственные процессы, которые впоследствии сделали ее европейской субцивилизацией.

В дальнейшем, несмотря на серьезные противоречия интересов, которые ярко проявились в заключении Выговским Гадячского договора, Россией — Андрусовского мира с Польшей, Дорошенко — договора с Османской империей и т. д., южнорусская государственность (Гетманщина) сохранилась именно под протекторатом России. Но положение в гетманско-российских отношениях все более менялось. Теперь уже Россия стала активной и доминирующей стороной этих отношений. И не только потому, что она далеко превосходила Гетманщину по военному и экономическому потенциалу. На рубеже XVII–XVIII вв. Россия переживала процесс завершения формирования сословного общества и превращалась в империю и субцивилизацию. Тогда как в Гетманщине оказался законсервированным милитаризированный, военно-административный строй.

Во второй половине XVII в. этот строй Левобережья, выполнявшего функцию пограничного пространства на южной границе России, достаточно гармонично сочетался с интересами последней. Слобожанщина и Левобережье были буферной территорией, противостоявшей, главным образом, силам мусульманской цивилизации, но также и европейской (Польше). В самой России хотя и сложился сословный строй, но с сильными элементами клановых отношений.

Положение изменилось в начале XVIII в. Центр интересов России Петра I смещается на северо-запад. Это был закономерный процесс, ибо выход на Балтийское побережье, в акваторию Балтики давал России непосредственную возможность сноситься с наиболее развитыми регионами европейской цивилизации: британским, германским, западным (Франция, Нидерланды).

К тому же захват Прибалтики у Швеции означал приобретение Россией буферной территории европейской цивилизации, ускорение трансформации евразийского царства, каковым была Россия в XVI–XVII вв., в евразийскую империю и европейскую субцивилизацию.

В новых условиях значение Гетманщины как буферного, пограничного государственного образования резко снижалось. И не только потому, что Петр I заключил вслед за своими европейскими союзниками мирный договор с Османской империей. Но потому, что резко возросла военная мощь России. Создавая имперские структуры в ходе Северной войны, Петр I беспощадно использовал людские и материальные ресурсы Гетманщины, продолжавшей оставаться хотя и незначительным, но все же автономным государственным образованием. Естественно, это противоречило интересам едва ли не всех слоев южнорусского общества и не могло не выразится в антироссийском заговоре при благоприятной внешнеполитической ситуации.

Поэтому переход гетмана Мазепы и большей части старшины на сторону Карла XII был вполне закономерной реакцией на политику Петра I в отношении к Малороссии. В ней проявило себя глубокое противоречие между интересами и состоянием Гетманщины и развитием имперских структур России. Было бы странным, если бы Мазепа и его старшина не перешли на сторону казавшихся непобедимыми шведов. Беспощадно используя ресурсы Малороссии, Петр I подрывал и всю военно-политическую структуру Гетманщины.

Десятки тысяч казаков и селян Малороссии на протяжении всего царствования Петра I самым непосредственным образом использовались на тяжелых работах по строительству Петербурга, каналов, в походах на Кавказ и Прибалтику. В этих военных походах и на тяжелых работах гибла большая часть участвовавших в них малороссов.

Таким образом, еще при сохранявшейся Гетманщине имперские структуры России начали не только широко использовать ее человеческие и материальные ресурсы за пределами Малороссии, но и активно разлагать военно-административную структуру украинской государственности.

Особенно интенсивно этот процесс протекал после Полтавской битвы (лето 1709 г.), что было следствием перехода гетмана Мазепы на сторону шведов, события весьма значительного в истории Гетманщины и, в особенности, в ее отношениях с Россией. Выше мы видели, что внешнеполитическое положение и русско-украинские отношения были таковы, что переход гетмана Мазепы на сторону Карла XII был вполне закономерен. Теперь важно рассмотреть следствия этого перехода, и не весьма отдаленные, а непосредственные. Ответ на поставленный вопрос важен по многим причинам.

Во-первых, он должен помочь не эмоционально, а прагматически оценить события 300-летней давности. Не секрет, что у многих историков преобладали крайние оценки этих событий. Украинские историки видели и видят в своем большинстве в Мазепе величайшего национального героя, нередко даже более значительного, чем Богдан Хмельницкий. Пророссийские историки нередко видели в Мазепе просто предателя, изменившего Петру I в наиболее критический момент Северной войны. Это явно упрощенный подход к сложным историческим событиям.

Поэтому обе точки зрения весьма далеки от истины. Причем, именно события, происшедшие непосредственно после перехода Мазепы на сторону Карла XII говорят об этом. Прежде всего, оказалось, что переход этот почти совершенно не повлиял на ход Северной войны, на исход борьбы ее главных участников: России и Швеции. Этот факт очень важен, ибо выявляет военную слабость Гетманщины в начале XVIII в. И не только военную, но политическую, и государственную.

Очевидность военной слабости проявилась в неэффективности помощи перешедших с Мазепой казаков Карлу XII. Полтавская битва, решившая судьбу не только Северной войны, судьбу Швеции, но и судьбу всей Восточной Европы, происходила без непосредственного участия сторонников Мазепы. Но на стороне Петра I малороссийские казаки принимали участие в борьбе, например, в обороне Полтавы, сыгравшей важную роль в ослаблении армии шведов. Также военная слабость вооруженных частей Мазепы проявилась в разгроме россиянами гетманской столицы Батурина и Запорожья. Причем, в разгроме жесточайшем, когда поголовно было уничтожено все население.

Политическая и государственная слабость Гетманщины после перехода Мазепы на сторону Карла XII проявилась не менее ясно. Как правитель и политик гетман Мазепа не смог управлять ею по-прежнему. Население, за исключением части подчиненных ему войск и запорожцев, отнеслось к выходу гетмана из-под власти России весьма пассивно.

Несомненно, сказалось присутствие в Малороссии большой армии Петра I, быстрая и жестокая его реакция на измену Мазепы путем уничтожения Батурина, а затем и Запорожья.

Но в целом такой важнейший политический акт оказался верхушечным. В нем участвовало политическое руководство Гетманщины, то есть гетман и генеральная старшина (и то не вся), и меньшая часть вооруженных сил Гетманщины. Вместе с запорожцами около 20 000. Тогда как население Гетманщины и Слобожанщины к этому времени составляло не менее 1 млн. жителей. Следовательно, переход к союзу со Швецией не воспринимался населением как жизненно необходимая перспектива. Во всяком случае, мы не видим даже отдаленного сходства с восстанием Хмельницкого против поляков, когда движение охватило самые широкие слои населения.

Верхушечный характер перехода к союзу с Карлом XII был обусловлен полувековым развитием Гетманщины на Левобережье. Большие массы южнорусского народа, в том числе и рядовое казачество, были устранены из политической жизни. Сами гетманы теряли функции военных диктаторов и все более превращались в военных администраторов, получавших власть по воле Москвы.

Так было с Самойловичем, сменившим Многогрешного, так же получил гетманскую булаву и Мазепа, чью кандидатуру поддержал в 1688 г. всесильный фаворит царевны Софьи князь Голицын.

Несомненно, как военный администратор Мазепа управлял Гетманщиной весьма эффективно. Неудивительно, что до 1708 г. он пользовался полным доверием Петра I. Но он не был политическим лидером и полководцем, какими были Хмельницкий, Дорошенко или современник Мазепы полковник с Правобережья Палий. Соответственно, будучи военным администратором, Мазепа не имел значительного политического авторитета, не будучи полководцем, не мог быть военным диктатором.

И как следствие, переход на сторону Карла XII выявил военную и политическую несостоятельность гетмана.

Важно заметить, что превращение гетмана Малороссии из военного диктатора в администратора, совершившееся за полвека после Хмельницкого, было вовсе не случайно. Этот процесс начался еще после смерти первого гетмана Малороссии, когда к власти пришел Выговский. Он был продолжен при Юрии Хмельницком и Павле Тетере. Затем новый виток вооруженной борьбы, связанный с противодействием разделу Украины Польшей и Россией по Андрусовскому договору, вновь превратил гетмана (сначала Дорошенко, затем Самойловича) в полководца. А соответственно, и в военного диктатора.

Вне всякого сомнения, это и было одной из причин падения Самойловича. Самовластный военный диктатор не нужен был ни окружению гетмана, ни Москве. Неудивительно, что именно Мазепа, бывший генеральный писарь, то есть военный администратор, и получил булаву. Но его административные способности, в том числе умение быть полезным и нужным Москве, были причиной военно-политической слабости, что стало фатальным в 1708–1709 гг.

Мазепа был бы и далее военным администратором, но хотел сменить сюзерена, а для этого нужно было быть еще и политиком, и полководцем. Закономерно, что военное поражение нового сюзерена, которому не мог помочь в решающий момент Мазепа-полководец, стало концом Мазепы-администратора.

При этом важно подчеркнуть, что процесс превращения малороссийских гетманов из полководцев и диктаторов в военных администраторов и полугражданских правителей был необратим. Он был вызван необходимостью перехода от военного к мирному развитию Гетманщины. Это мы видим при Выговском, пытавшемся путем нового союза с Речью Посполитой, в соответствии с Гадячским договором, прекратить войну и перевести Малороссию к мирной жизни. Это же мы видим при смене Самойловича, произошедшей как раз после неудачного похода в Крым (1687 г.) князя Голицына. Самойлович проявил себя как недостаточно рачительный администратор и жесткий диктатор.

Военная и политическая слабость гетмана была результатом государственной ограниченности Гетманщины на Левобережье. По договору с Россией гетманское государство было лишено целого ряда важнейших государственных атрибутов. В частности, права на внешнеполитические отношения, за исключением пограничных с непосредственными соседями: Османской империей и Речью Посполитой.

Сам военизированный строй Гетманщины тормозил развитие государственных и социальных структур. В частности, замедляя восстановление структуры земледельческих хозяйств. К тому же ряд важных вопросов, например, в отношении городов и городского управления, решался в Москве. Во многом неразвитость государственных институтов уже была обусловлена буферным, пограничным расположением Гетманщины по отношению к сюзерену — России.

Неудивительно, что и внутренние отношения в Гетманщине отличались острым противоборством. Причем как внутри правящего слоя, в частности, между гетманом и старшиной («значные»), так и между старшиной и основной массой казаков и селян. Здесь протекал неизбежный процесс сословного расслоения. И если при Брюховецком он только начинался, то при гетманстве Мазепы уже достиг значительного масштаба. «У казаков жалоба великая на гетмана, полковников и сотников, что для искоренения старых казаков прежние их вольности все отняли, обратили их себе в подданство, земли все по себе разобрали: из которого села выходило на службу казаков по полтораста, теперь выходит только человек по пяти или по шести». Так свидетельствовали очевидцы.

Причем, внутренняя борьба сопровождалась множеством доносов в Москву как гетмана на свое окружение («значных»), так и со среды старшины на гетмана. В частности, выступление старшины стало едва ли не главной предпосылкой свержения Самойловича и смены его Мазепой. Гетманы стремились использовать свое положение для баснословного обогащения. Огромным состоянием обладал Самойлович, не меньшие богатства приобрел в годы гетманства и Мазепа, увозивший во время бегства с Карлом XII 12 бочонков, наполненных золотом.

Естественно, внутренние противоречия, наметившиеся глубокие имущественные и социальные различия еще более ослабляли Гетманщину перед лицом усиливавшейся императорской власти Петра I, наоборот, консолидировавшего социальные отношения в России на основе жесткой сословной иерархии и деспотической монархии.

Закономерно, что и в дальнейшем эволюция власти Гетманщины пошла по пути редукции ее военной функции и сохранения лишь административной. Например, уже при Скоропадском (1709–1722 гг.) ряд полковников назначался не из малороссийской элиты. Но даже малороссийские полковники и сотники теперь назначались с ведома царских резидентов при гетмане. Соответственно, нарушалась внутренняя субординация в военно-административном устройстве Гетманщины. Особенно этот процесс углубился после смерти Скоропадского (1722 г.), когда несколько лет гетмана не было вообще, пока с согласия Москвы в 1727 г. не избрали Даниила Апостола.

Именно с 1722 г. на Гетманщине был создан новый, по существу, имперский орган управления — Малороссийская коллегия. Причем он также имел военизированный характер и состоял из шести русских офицеров во главе с президентом-бригадиром. Это уже было начало изъятия из ведома гетманского правительства не только военных, но и административных функций.

Но до тех пор, пока сохранялось противостояние в Причерноморье между Россией и мусульманской цивилизацией, существовала и потребность в буферной территории с особым статусом и внутренним устройством, каковой продолжала в урезанном виде сохранять Гетманщина, особенно Запорожье. Это совершенно очевидно хотя бы потому, что почти абсолютно совпадают во времени победы России в войне с Османской империей и Крымским ханством и ликвидация Запорожской Сечи и Гетманщины.

И наоборот, обострение отношений с силами мусульманской цивилизации подтолкнуло правителей России к выборам гетмана в 1727 г., после ряда лет его отсутствия. Но гетман Даниил Апостол стремился поддерживать и восстанавливать автономные структуры Гетманщины, что не могло быть незамеченным в Петербурге. К тому же, после смерти Петра II (1730 г.) императрицей стала Анна Иоанновна, при которой в России установился полицейско-бюрократический режим — бироновщина, называемый по имени фаворита царевны прибалтийского немца Бирона.

Он, как и ряд других высокопоставленных немцев (Миних, Остерман), чрезмерное внимание уделял внешней политике, европейским политическим союзам. Заключив союз с Габсбургами, Россия в 1735 г. вступила в войну с Османской империей и Крымом. К этому времени Апостол умер (1734 г.), но гетман не был избран, а была создана вторая Малороссийская коллегия. И как показали события русско-турецкой войны, вовсе не случайно. Малороссия превратилась в базовую территорию для ведения боевых действий.

Были мобилизованы не только десятки тысяч ее жителей: казаков, погонщиков, но и огромное количество тяглого скота, в частности, волов. К тому же, несмотря на неоднократные вторжения в Крым, русским армиям не удалось уничтожить военный потенциал крымских татар, и в 1737 г. они совершили набег, нанеся значительный урон Полтавщине.

В конечном итоге русско-турецкая война, продолжавшаяся до 1740 г., привела к значительные людским потерям в Малороссии и нанесла тяжелый урон ее хозяйству. Вместе с тем она выявила упадок военного потенциала Гетманщины. Ее государственные структуры за первые десятилетия XVIII в. все более превращались из военных в чисто административные. Шел неуклонный процесс демилитаризации Малороссии. И с этой точки зрения сворачивание государственных функций Гетманщины и гетмана было естественным и закономерным. Ведь мы видели, что само появление титула Гетмана войска Запорожского было вызвано чисто военными потребностями. И первый гетман — Хмельницкий — был, прежде всего, полководцем и военным диктатором.

Однако к середине XVIII в. казацкое войско теряет свою боеспособность, а его старшина — полководческие свойства. Так, военное командование русских сил вторжения в Крым очень низко оценивало боевые качества казаков Гетманщины. Генерал Лесли презрительно называл их «мышами, зря евшими хлеб». Тогда как запорожские казаки, сохраняя военизированную внутреннюю организацию, действовали, в частности в Крыму, очень эффективно.

Падение военного потенциала Гетманщины имело две причины. Причем обе они свидетельствовали об изменении геополитического положения Малороссии.

Первая, и главная, состояла в том, что Гетманщина все более теряла свое значение как буферная территория между европейской и мусульманской цивилизациями и Россией как евразийской субцивилизацией.

Так, в первой половине XVIII в. все более нарастало превосходство евразийской России над европейскими регионами: над северным (Швецией), восточным (Польшей и Литвой), а затем после Семилетней войны (1756–1763 гг.) и над германским (Пруссией).

Хотя вплоть до русско-турецкой войны 1768–1674 гг. Османская империя не терпела крупных поражений от России, тем не менее, уже в первой половине XVIII в. она не представляла какой-то серьезной угрозы. Еще в большей степени это относится к Крымскому ханству. Татары хотя еще и совершали набеги, но как военная сила уже не представляли такой опасности, как в XVI–XVII вв.

Наоборот, военный потенциал России, начиная со времени Петра I, чрезвычайно возрос. Война 1735–1740 гг. хотя и не дала каких-то серьезных результатов, тем не менее показала, что положение Крыма стало чрезвычайно уязвимым. Достаточно сказать, что русская армия доходила до центра Крыма и занимала его столицу — Бахчисарай. В этих походах очень успешными были действия запорожских казаков, вернувшихся в состав России в 1731 г. после 25-летнего пребывания под протекторатом Турции в дельте Дуная. Следовательно, при таких обстоятельствах, росте военной мощи России и слабости ее главных противников: Швеции, Речи Посполитой, Османской империи, Крыма, падало значение Малороссии как буферной территории. А значит, здесь становились не нужны как отдельные вооруженные силы, так и особый военизированный строй. То есть, военно-административное деление на полки, а не на губернии как собственно в Российской империи. Не было нужды и в поддержании в Гетманщине высокой боевой готовности в условиях наличия мощной регулярной русской армии.

Вторая причина снижения военного потенциала Гетманщины тесно была связана с первой. Демилитаризация Малороссии как результат падения значения ее буферного положения вели к вовлечению казаков в хозяйственную деятельность, а старшина все более стремилась укрепить свое имущественное и сословное положение.

Упадок Гетманщины как особого автономного государственного устройства вполне ясно проявился в личности и в образе управления последнего гетмана Кириллы Разумовского (1750–1764 гг.). Он был фактически назначен из Петербурга по указанию царицы Елизаветы Петровны и избран гетманом в возрасте 22 лет. Разумовский был совершенно далек от вопросов управления Гетманщиной. Реально, последняя была отдана ему как вотчина в кормление, как брату неофициального мужа императрицы Елизаветы.

Естественно, что такое «гетманство» можно вполне определить как исторический фарс. Гетманство Разумовского уже полностью потеряло свою важнейшую черту военной диктатуры, породившей этот институт в 1648 г. Поэтому правильно назвать последнего гетмана полностью зависимым от Петербурга администратором, находившимся в Гетманщине на кормлении.

При Разумовском на Гетманщине укрепилось сословное деление. Старшина все чаще называлась «шляхетством», а селяне все сильнее ограничивались в возможности перемены места жительства, то есть усиливалось их прикрепление к земле. Войска Гетманщины, по инициативе Разумовского, приобретали все более вид регулярной армии. Но в целом последний гетман был полностью зависим от Петербурга. И когда там новая императрица решила окончательно ликвидировать Гетманщину, то Разумовский безропотно подчинился (1764 г.).

Следующим закономерным и конечным этапом эволюции государственности и социального строя Гетманщины, тесно связанным с изменением ее геополитического положения, стала третья по счету Малороссийская коллегия. Ее отличало от двух предшествующих то, что она не была временным институтом до избрания гетмана, а сменила его. В нее входили 4 имперских представителя и 4 малоросса, но возглавил коллегию уже генерал-губернатор Румянцев. В результате Гетманщина превратилась в генерал-губернаторство. За 20-летнее правление Румянцева произошли глубочайшие сдвиги, окончательно изменившие внешнее и внутреннее положение Малороссии. С одной стороны, в ходе русско-турецкой войны 1768–1774 гг. Османская империя потерпела поражение и по Кючук-Кайнаджирскому мирному договору Крым получил независимость, но вскоре был присоединен к России (1783 г.). Причем, русские армии в войне возглавлял Румянцев. В результате южнорусские земли перестали быть буферными по отношению к мусульманской цивилизации, так как было ликвидировано ее присутствие в Причерноморье.

Как следствие, сразу после окончания войны в 1775 г. русскими войсками под командованием Текели была разгромлена Запорожская Сечь, своего рода антипод Крымского ханства. И это несмотря на активное участие запорожских казаков в войне против Турции и Крыма. Несомненно, на такое жесткое решение Екатерину II подтолкнуло едва подавленное восстание других казаков — яицких во главе с Пугачевым. А также противодействие запорожцев заселению Причерноморья сербами, немцами, русскими.

Но для нас особенно важен геополитический аспект происходивших событий. Запорожье было ликвидировано сразу после победы над Османской империей, в результате чего Малороссия перестает быть буферной территорией по отношению к мусульманской цивилизации. Неудивительно, что через несколько лет (1781 г.) было ликвидировано и особое военно-административное деление Левобережья на полки. Вместо них были созданы Киевская, Черниговская и Новгород-Северская губернии.

К этому же времени относится окончательное утверждение сословного строя в Малороссии. В 1783 г. были закреплены за местом проживания малоросские селяне, а старшина уравнивалась с русским дворянством по «Жалованной грамоте дворянству» в 1785 г. Тем не менее, бывшая Гетманщина сохраняла важное отличие в своем социальном строе. Более трети населения составляло особое сословие — казаки. Правда, оно имело сходство не столько со своим аналогом — русскими казаками, а и с однодворцами, и даже с государственными крестьянами России. Но в последней эти сословия и подсословия расселялись преимущественно на отдельных пространствах: государственные крестьяне на севере, крепостные в центре, однодворцы и казаки на юге, тогда как в Малороссии преобладало смешанное расселение.

Нетрудно понять, что к концу XVIII в. здесь произошло восстановление структуры семейных земледельческих хозяйств, которую составили не только селяне, но и основная масса казаков как занимавших промежуточное положение воинов-земледельцев. Масса казаков превращалась в обычных земледельцев, ведущих семейные хозяйства. Именно на основе восстановленной структуры семейных хозяйств происходило возрождение сословного строя.

Следовательно, сословный строй и крепостное право не были навязаны Малороссии русскими царями и императорами. В том числе и Екатериной II. Этот строй сам восстанавливался по мере разложения военизированных порядков Гетманщины. Причем решающую роль в этом процессе сыграла казацкая старшина, «значковые», все эти Скоропадские, Лизогубы, Апостолы, Полетики и т. д. Они захватывали плодородные и удобные земли и превращали в зависимых людей селян и рядовых казаков.

Следующим важным событием, изменившим геополитическое положение Южной Руси, стали три раздела Речи Посполитой Россией, Пруссией и Австрией. В результате, к концу XVIII в. и Правобережье, и Волынь оказались в составе России, а ряд западноукраинских земель — Галичина, Буковина, Закарпатье — вошли в состав Австрийской империи.

Через непродолжительное время, после разгрома Наполеона, по решению Венского конгресса к России отошла и большая часть собственно Польши. В результате основная часть южнорусских земель не только на юге, но и на западе перестала быть буферной территорией. Особенно это ясно проявилось в первой половине XIX в., когда поделившие территории, входившие в состав Польши, Российская и Австрийская империи стремились поддерживать в Европе сложившееся статус-кво. Россия, поглотив почти все буферные территории (большую часть нынешней Украины, Белоруссию, Литву, Прибалтику), перенесла свои границы на пространство собственно европейской цивилизации: в Польшу и Финляндию.

XIX век в истории южнорусских земель далеко нельзя считать временем упадка и деградации, как это может показаться, если подходить к истории лишь с одним критерием — наличия национального государства.

Действительно, южнорусские земли вошли в состав двух империй: Российской и Австрийской. Под их воздействием изменялась культурная и интеллектуальная идентичность южнорусского населения, были подвергнуты унификации самобытные государственные институты.

Население оказалось в жестких военно-бюрократических структурах сословных империй. В полной мере это относится к Российской империи. Как ранее в Речи Посполитой, интеграция в имперские структуры, прежде всего, охватывала высшие южнорусские социальные слои: дворянство, духовенство, разночинцев. Этому способствовала языковая и этническая близость русских и малороссов, одинаковое этническое название («русские»), их приверженность православию, сходство социальной организации и др.

Положение западных русинов, чьи земли не вошли в состав Российской империи, было не менее, а то и более сложным. Наряду с давлением имперских структур Австрии, большинство их испытывало жесткую конкуренцию: административную, экономическую, культурную со стороны поляков в Галиции. Причем, положение усугублялось тем, что русины почти не были представлены в высших сословиях и не были жителями городов — важнейших политических, экономических и культурных центров. Фактически, здесь сохранялась структура этносословий, в которой русины были представлены лишь двумя: земледельцев, ведших по преимуществу семейное хозяйство, и сельских греко-католических священников. Причем, даже весьма радикальные реформы австрийского императора Йосифа II, предпринятые в конце XVIII в., весьма мало изменили положение.

Вместе с тем включение в состав крупнейших империй имело и большое позитивное значение, что, по большей части, игнорируется украинскими историками. Особенно когда речь идет о Российской империи.

В действительности именно в пределах этой империи произошло резкое расширение жизненного пространства южнорусского населения. В частности, во второй половине XVIII в., когда было уничтожено Крымское ханство и прекратились продолжавшиеся несколько столетий разрушительные набеги татар. И, наоборот, именно ограниченность жизненного пространства Галиции делала экономическое положение русинов особенно тяжелым, вызвав на рубеже XIX–XX вв. их массовую эмиграцию.

Не менее важно и то, что именно XIX в. оказался наиболее мирным в истории Южной Руси едва ли не со времен Киевской Руси. Почти непрерывные набеги татар в XIII–XVI вв., потрясения XVII в., военно-политическая неустойчивость XVIII в., мировые войны, кровавые тотальные режимы и страшные голодовки XX в., хозяйственный упадок, массовая эмиграция и острейшая политическая борьба начала XXI в. На этом фоне исторических и современных потрясений именно XIX в. был наиболее благополучным для масс южнорусского народа.

К тому же, несмотря на политику русификации в Российской империи и жесткое противоборство русинов с поляками в Галиции за национальную идентичность, мы не можем говорить и об интеллектуальном застое на Малороссии и в Галиции в XIX в. Деятельность Кирилло-Мефодиевского общества в 40-е гг. и громад в 60–70-е гг., Шевченко и Пантелеймона Кулиша, Костомарова и Антоновича, Драгоманова и Франко и многих других деятелей культуры и науки в буквальном смысле воссоздали южнорусскую научную мысль и культуру именно в XIX в. Особенно в его второй половине, когда зарождается и приобретает организационные черты украинство.

Таким образом, интеллектуальные достижения малороссов и русинов тесно связаны с интеграцией их земель в империи. Последние создавали пространственные, экономические, социальные условия для формирования интеллектуальной элиты. Так, уже в первой половине XIX в. были открыты Харьковский и Киевский университеты. Еще ранее в 1784 г. Йосиф II открыл университет во Львове, в котором, однако, абсолютно преобладали поляки.

Вместе с тем, в XVIII–XIX вв. российскому самодержавию удалось выполнить задачу интеграции Малороссии в имперские структуры и полностью растворить в них украинскую государственность. В России малороссы XIX в. полностью утратили возникшие в XVII в. и существовавшие в XVIII в. политические институты. Но важнейшей причиной этого была архаичность государственной организации Гетманщины. К тому же казацкая старшина в своем большинстве стремилась как можно скорее интегрироваться в господствующий слой Российской империи. Немало малороссов заняли высшие посты в империи.

Наряду с Разумовским, фактически супругом императрицы, можно назвать канцлера Безбородько, крупнейшего полководца начала XIX в. Паскевича и других.

До 30-х гг. XIX в. продолжался процесс формирования малороссийского дворянства.

Русины Галиции приобрели на протяжении XIX в. некоторые политические права. В частности, представительство в австрийском парламенте. Но из-за конкуренции поляков в Галиции могли их реализовать весьма ограниченно. Не говоря уже о совершенно призрачных перспективах государственности русинов.

Наряду с растворением в России малороссийских государственных структур имперскими, решающим условием ее полной интеграции было изменение геополитических и социальных свойств южнорусских земель. Как мы видели, эти изменения произошли в результате экспансии евразийской России на юг и запад и поглощения ею буферных территорий. А затем проникновения и в собственно европейские регионы. В результате этой экспансии Южная Русь перестала быть буферной территорией не только по отношению к мусульманской цивилизации, но и во многом по отношению к европейской. Россия сама, захватив Польшу и Финляндию, стала частично играть роль восточноевропейского региона, оставаясь в действительности евразийской империей и европейской субцивилизацией.

Перестав быть буферной территорией, Малороссия потеряла и внутреннюю структуру, которая была присуща ей ранее. Теперь уже не нужен был военизированный социальный строй, деление на полки, сотни, большой слой казаков, военизированное правительство в лице генеральной старшины, «вольные войсковые поселения» земледельцев. Вместо всего этого в 80-е гг. XVIII в. вводился сословный строй. Малороссийская войсковая старшина вливалась в сословие дворян, а основная масса селян превращалась в сословие крепостных крестьян. Хотя больше трети населения оказалось в сословии казаков, реально они были близки к государственным крестьянам в России.

Отсюда проистекает и упадок политических институтов в Малороссии, практически полное отсутствие политических движений на протяжении всего XIX в. В отличие, например, от той же Польши, где в 1831 г. и особенно в 1863 г. вспыхивали достаточно опасные для господства России восстания. Можно даже говорить, что в XIX в. роль буферного пространства между Россией и Европой стала выполнять Польша. Таким образом, к концу XVIII в. большая часть Южной Руси оказалась непосредственно связана с исторической судьбой Российской империи, а в XIX в. приобрела ее социальную и территориальную структуру. Она состояла из освоенных земель Левобережья (Черниговская, Полтавская, Харьковская губернии) и Правобережья (Киевская, Волынская и Подольская губернии). Следовательно, основная часть южнорусских земель, причем значительно расширившихся к востоку и югу, была сосредоточена в одной империи, в одной административной системе, в единых государственных границах.

К тому же, после разгрома польских восстаний и ликвидации униатской церкви (1839 г., на Холмщине позже) на Правобережье падает значение польского влияния и польской культуры. Но русификация здесь оказалась намного менее действенной, чем на Левобережье.

Сложные процессы происходили в Причерноморье (Новороссии), впоследствии ставшем Южной Украиной, и в Крыму. Здесь были созданы три губернии: Екатеринославская, Херсонская и Таврическая (включая собственно Крым). Население этих территорий в этническом отношении было весьма пестрым. Наряду с малороссами и татарами в эти губернии переселилось немало русских, греков, евреев, сербов, немцев, молдаван и др. Причем во второй половине XIX в. начавшийся процесс индустриализации в Российской империи и рост городов отнюдь не изменили этническую ситуацию. Вот данные, приводимые известным канадским историком Орестом Субтельным. В 1897 г. в Одессе, крупнейшем городе того времени на юге России, проживало около 400 000 человек, из них малороссы составляли лишь 5,6 %!

Таким образом, невозможно согласиться с переносом в историческое прошлое нынешних границ Украины и ее этнического состава населения. Даже в XIX в., не говоря уже о ранних периодах ее истории, например, Киевской Руси, как это нередко сегодня делается. Украина как современное государственное пространство, прошла длительный путь становления, и XIX в. был едва ли не решающим этапом его. Именно в этом веке как раз и шел активный процесс формирования будущей украинской территории, получивший свое завершение лишь в XX в.

Это же совершенно относится к экономическому развитию и его количественным показателям. Когда читаешь Дорошенко, Полонскую-Василенко и особенно Субтельного, то удивляет непоследовательность исторического анализа. Субтельный очень объективно показывает, что индустриализация и рост городов удивительно слабо затронули малороссов даже на коренных их территориях. Основным населением в городах рубежа XIX–XX вв., где и протекала индустриализация, были русские и евреи. Тем не менее, индустриализация рассматривается как исключительно достижение Украины, но не Российской империи, а неукраинское население именуется нацменьшинствами и «чужинцами». При том, что в таких регионах, как Донбасс или Таврическая губерния, во второй половине XIX в. малороссы вообще не были большинством населения. Вышеприведенный пример Одессы об этом ярко свидетельствует.

Очевидно, налицо подмена научного анализа политическими пристрастиями. Также очевидно, что Донбасс был важнейшим промышленным центром именно Российской империи, а не Украины, Одесса крупнейшим портом также всей империи. То же самое можно сказать о Екатеринославе, Харькове и даже Запорожье, в котором даже в 1923 г., по данным того же Субтельного, проживало лишь 23 % украинцев.

Особенно смехотворно выглядят утверждения о колониальной эксплуатации Украины в процессе индустриализации. В действительности, Донбасс был территорией, отвоеванной и промышленно освоенной Российской империей и по преимуществу русскими. Наоборот, появившаяся как административное образование в составе СССР Украина получила в свой состав те территории, которые никогда не составляли ни Малороссии, ни Украины. По составу населения они были смешанными.

Таким образом, индустриализация на территории Украины проводилась руками русских рабочих и инженеров, с привлечением французских, английских, бельгийских капиталов. И работали индустриальные предприятия на территории нынешней Украины как раз на общеимперские рынки. Следовательно, индустриализация была процессом интернациональным, хотя нельзя отрицать значительного, а местами и весьма большого в ней участия малороссов.

Данные замечания показывают, насколько тесно была интегрирована Малороссия в экономические структуры империи, а начавшаяся во второй половине XIX в. индустриализация еще и усилила эту интеграцию. Как мы увидим далее, уяснение данного вопроса не только важно для правильного представления о том, чем была Малороссия в XIX в., но и для осознания хода событий истории Украины в XX в. В частности, событий 1917–1921 гг., то есть периода возрождения южнорусской государственности.

Почти то же самое можно сказать о Карпатской Руси, и прежде всего о Галичине. Совершенно недопустимо отождествление ее современного состояния (т. е. в XXI в.) и положения на рубеже XIX–XX вв., когда даже в центре восточной Галичины — Львове абсолютное большинство населения составляли поляки и евреи.

Оно тем более показательно, что вхождение Галичины в огромную европейскую империю, каковой была Австро-Венгрия, и возможность выхода на европейские рынки сбыта вовсе не привели к экономическому подъему и процветанию. Галицийские русины оставались едва ли не самым бедным населением Европы.

Не менее важен был для последующей истории Украины и другой аспект индустриализации: стремительное разложение сословного общества и развитие классов и классовых отношений.

Как мы видели, именно сословная консолидация во второй половине XVIII в. привела к поглощению Гетманщины как южнорусской государственности, имперскими структурами России. Соответственно, следовало ожидать, что разложение сословного строя должно было возродить и активизировать политическое движение малороссов.

Хотя кризис сословного строя в России проявился уже в середине XIX в., активный процесс его разложения начался лишь с 1861 г., когда было отменено крепостное право. Причем, внешним толчком к этому было поражение России в Крымской войне (1855 г.). Этим поражением заканчивался земледельческий «ритм Евразии», начало которому 200 лет назад было положено Переяславской радой и переходом Малороссии под протекторат России.

Разложение сословного строя после отмены в 1861 г. крепостного права протекало весьма интенсивно. И неудивительно. Если в странах Западной Европы (Англии, Франции, Нидерландах) сословный строй разлагался в XVI–XVIII вв., когда индустриализация еще не началась или только начиналась (конец XVIII в.), то в Российской империи разложение сословного строя и индустриализация протекали одновременно. Взаимозависимость этих процессов была обусловлена тем, что начало формирования индустриального общества означало трансформацию земледельческой цивилизации в индустриальную.

Как мы увидим далее, смена цивилизаций сыграла противоречивую роль в истории Украины. Южнорусское население, причем как в России, так и в Австрии, оставалось, в своей массе в социальных слоях, присущих земледельческой цивилизации. В частности, во многом сохранялась структура семейных земледельческих хозяйств, особенно после реформы 1861 г., а на Правобережье огромные латифундии польских землевладельцев.

Поэтому разложение сословного строя в единстве с индустриализацией не привело к немедленному национальному возрождению Малороссии. И не только потому, что царское правительство осуществляло преследование украинского национального движения. Но как раз потому, что разложение сословного строя не привело к быстрому росту индустриальных слоев южнорусского населения. Бывшая элита Гетманщины — казацкая старшина — на рубеже XIX–XX вв. по большей части обрусела. Малоросская интеллигенция составляла 2–3 %, рабочих также было вряд ли более 5 % от всей массы населения, незначительной была и прослойка предпринимателей. Причем все эти слои в той или иной степени также подвергались русификации.

Следовательно, разложение сословного строя Малороссии коснулось даже слабее, чем России. Хотя на малороссийских землях, особенно на Правобережье, сохранялись огромные латифундии польских землевладельцев, подавляющая масса украинцев по-прежнему оставалась мелкими и мельчайшими земледельцами. То же следует сказать о Галичине. Так, около 50 % земледельцев-русинов относились к беднякам, имевшим до 3 га земли. Следовательно, несмотря на отмену крепостного права и индустриализацию, сословный строй на южнорусских землях оказался очень устойчив.

Это, естественно, обостряло поземельные и социальные противоречия и тормозило развитие украинского национального движения. Так, Волынь оказалась одним из важнейших оплотов русских националистов. На выборах в Государственную Думу здесь большинство избирателей голосовало за крайне правые партии (черносотенцев). Очевидно, причина этого состояла в противостоянии на Волыни южнорусского населения и поляков.

Особенно остро сословные противоречия проявились в ходе революции 1905–1907 гг. Но как раз эти очень важные события выявили слабость политического развития малороссов, его зависимость от общероссийских процессов. Хотя предвестником антисословной революции 1905 г. можно как раз считать выступления селян в малороссийских губерниях, прежде всего в Киевской и Харьковской в 1901–1902 гг. Они свидетельствовали о крайней остроте сословных противоречий на Украине.

Фактически именно эти противоречия, а не национальные были основными в революции 1905–1907 гг. Это же подтверждает развитие политического спектра партий. Украинские партии, по существу, повторяли структуру общероссийских партий, только спектр их был уже. Отсутствовали правые партии, что свидетельствовало об интеграции украинского дворянства и крупных предпринимателей в общероссийские хозяйственные и политические структуры.

Так, членами партии конституционных демократов (кадетов) были малороссийские деятели: Лучицкий, Василенко, Яснопольский и др. Первая украинская партия Революцийна Украинська партия (РУП, осн. в 1900 г.) в 1905 г. превратилась в Украинскую социал-демократическую рабочую партию.

Специфика партийного движения в Малороссии состояла в том, что украинские партии одним из важнейших пунктов своих программ вводили требование национальных прав Украины. Так, возникшая в 1904–1905 гг. Украинская демократическо-радикальная партия была близка российской партии кадетов, но выступала за развитие основ украинской культуры. В нее входили такие видные деятели, как Сергей Ефремов, Дмитрий Дорошенко и др.

Вероятно, наивысшим достижением в политическом развитии украинского движения в революции 1905 г. можно считать образование в двух первых Государственных Думах достаточно больших украинских (малороссийских) парламентских групп численностью более 40 чел. каждая. Но, как мы знаем, обе Думы были последовательно распущены царем.

Поэтому, хотя в целом в революции 1905 г. основной была антисословная борьба, причем в Малороссии даже более, чем, например, в Польше, нельзя отрицать большой важности событий 1905–1907 гг. для развития национального движения украинцев. Хотя достижения этого движения и были весьма скромны.

Гораздо большего в политическом развитии добились украинцы (русины) Галичины. Но в этом был и негативный момент. Дело в том, что западные украинцы достигли этого в острой национальной конкуренции с поляками. Причем, при широкой поддержке правительства Австрийской империи, в том числе и финансовой. Неудивительно, что национализм, непримиримое противостояние в Галичине приобретали значение образа жизни. Настолько, что наиболее активные их слои произвели при всесторонней поддержке как австрийского правительства, так и польских властей края переворот в своей национальной идентификации.

С подачи поляков они отказывались от столетиями употреблявшегося самоназвания «русины», называя себя «украинцами». Польские круги рассчитывали на отрыв от русских и России как украинцев Малороссии, так и галицких русинов. Именно с этой целью южнорусское население, едва ли не тысячу лет носившее имя русских (русинов), стали называть «украинцами». Термином, широко использовавшимся поляками как раз для того, чтобы сокрыть общность происхождения Северной и Южной Руси.

Но смена самоназвания русинов-украинцев не привела к примирению с поляками. Новоявленные украинцы противостояли не только русским и весьма значительным прорусским кругам в Австро-Венгрии, но в не меньшей степени и полякам. Это вело к замыканию украинцев в узких этнопрофессиональных группах: земледельцев, малочисленной национальной интеллигенции, греко-католического клира, формированию у западноукраинской элиты унизительной преданности монархии Габсбургов. Последние активно поддерживали противостояние в Галичине поляков и украинцев, а заодно и противостояние внутри галицких русинов, стремясь укрепить имперскую власть.

А переход от самоназвания «русины» к самоназванию «украинцы» протекал весьма и весьма болезненно, приобретая временами трагический характер. Еще ранее (с первой половины XIX в.) в Галичине сформировалось движение русинов, часть которого явно склонялась к ориентации на Россию и получила название «русофилов». Во Львове был построен Русский Дом (1863 г.), ставший культурным, а в некотором отношении и политическим центром русофилов в Галичине.

Именно в противовес этим тенденциям, действуя по принципу «разделяй и властвуй» австрийское правительство в 70–80 гг. XIX в. стало активно поддерживать «украинофилов», стремившихся к сближению с украинцами Малоросссии. В дальнейшем, с помощью мощной финансовой и административно-полицейской поддержки имперского правительства Австрии и Германии украинофилы развернули борьбу с русофилами, нередко насильно захватывая их учреждения и подвергая разрушению их организации.

Но первоначально элита «украинофилов» видела своей целью не столько достижение государственной независимости, сколько достижение равенства с поляками в Галичине, прежде всего восточной, как раз в пределах Австрийской империи и при поддержке имперских структур. Однако имперские власти лишь до определенной степени поддерживали украинцев, отдавая предпочтение более сильной в Галичине общине поляков. Так, было отвергнуто требование украинцев о разделе провинции Галичина на западную, где численно преобладали поляки, и восточную, с численно преобладавшими русинами. Несмотря на активизацию русинского и украинского движения поляки контролировали все важнейшие институты провинции.

Таким образом, мощь империй, поглотивших южнорусские земли и весьма слабо консолидированный этнос, казалась достаточным фактором для пресечения попыток возродить южнорусскую государственность. В свою очередь, национальные стремления украинцев были весьма слабо выражены и недостаточно подкреплены силой действия. Так что одних внутренних предпосылок для возрождения южнорусской государственности было явно недостаточно.

Зато вызревали внешние предпосылки, состоявшие во все более нараставших противоречиях между самими империями. Между Российской и Австрийской, в первую очередь. Мир империй начал трансформироваться в глобальный мир. Как мы теперь знаем, этот процесс растянулся практически на весь XX в. Поэтому закономерно, что столкновение империй оказалось для них фатальным и привело к крушению политических структур, препятствовавших национальной и государственной консолидации украинцев.

Изучение эволюции южнорусского пространства со времени разложения Гетманщины было бы неполным без анализа происходивших на Украине этнических процессов. Ликвидация в конце XVIII в. Крымского ханства открыла возможность заселения обширных и достаточно плодородных пространств северного Причерноморья. Причем, этническое происхождение переселенцев было весьма пестрым. Так, сюда переселялись или были переселены греки, молдаване, сербы, немцы, болгары, армяне, не говоря уже о крымских татарах, русских и евреях, нередко составлявших основное население той или иной части Причерноморья и Приазовья. В то же время значительным был компонент и собственно малороссов.

Другими словами, будущий юг Украины формировался как полиэтническая территория. С тем же сталкиваемся мы и на других землях, сегодня являющихся Украиной. Причем, даже на основных. Так, полиэтничными были на рубеже XIX–XX вв. практически все крупные города Правобережной и особенно Левобережной Украины, в том числе и Киев. Как уже подчеркивалось, во многих из них малороссы вообще составляли меньшинство населения, и Киев не исключение.

В не меньшей, если не в большей степени это относится к современным западноукраинским землям. Даже в восточной Галичине русины составляли только 62 % населения. К тому же в начале XX в. их процент даже сократился в сравнении с XIX в. Положение усложнялось еще и тем, что в обеих частях будущей Украины господствующими были другие этносы: русские, австрийцы, венгры, поляки. Причем, они оказывали самое непосредственное воздействие как на расселение южнорусского населения, так и на его национальную идентичность.

Полиэтничность украинских территорий складывалась на протяжении многих столетий, и направляли этот процесс как раз господствующие этносы: те же поляки и русские, венгры и австрийцы. Однако нередко он протекал и стихийно.

Нетрудно понять, что полиэтничность была прямым следствием исторического развития юга Руси как буферной территории. Поэтому процесс консолидации украинской народности приобретал крайне сложный характер. Причем имперские структуры России и Австрии оказывали на него на протяжении всего XIX в. чрезвычайное воздействие. Но действовали они, в соответствие со своими имперскими интересами, в противоположных направлениях. Таким образом, даже войдя в состав империй, южнорусские земли сохраняли черты буферных территорий, но уже в политике противоборства этих империй.

Российская империя, ее правящие круги стремились растворить южнорусскую народность в русском населении, поэтому целенаправленно и жестко проводилась политика русификации. Политика империи была основана на официальном признании наличия одного народа — русского, состоявшего их трех частей: великороссов, малороссов и белорусов. Несомненно, продолжайся такая политика еще лет 100, и русификация могла охватить все слои населения Правобережья и особенно Левобережья, которое уже в начале XX в. было сильно русифицировано.

При этом развитие малороссийской культуры и языка регулировалось. Можно указать на запрет (1863 г.) министра Валуева на публикацию на малороссийском наречии научной и образовательной литературы. Запрет на использование этого наречия был расширен указом 1876 г., по которому рекомендовалось не преподавать на малороссийском наречии даже в начальных школах, не использовать это наречие в театрах, не ввозить книги на этом наречии и т. д. Контролировалось создание украинских общественных организаций. Такое положение изменила лишь революция 1905 г.

Следует добавить, что в целом указы против малороссийского наречия выполнялись далеко не последовательно и украинская культура продолжала развиваться. Например, существовало немало украинских театров, разъезжавших по России. Но главное, само понятие русификации весьма некорректно. Ведь малороссы также были русскими. Естественно, абсурдно говорить о русификации русских.

Достаточно жесткое подавление украинского национального движения объяснялось не только деспотическим характером власти русских царей, выросшей на основании политических традиций Евразии и Византии. Важной причиной неприязни имперских властей ко всему украинскому была тень «мазепинщины», то есть боязнь украинского сепаратизма. Причем, приобретавшая вполне реальные черты из-за империалистических противоречий с Германией и Австро-Венгрией.

Последние, начиная уже со времени революции 1848 г., потрясшей «лоскутную» империю Габсбургов, стремились максимально использовать межэтнические противоречия для укрепления своей власти. А затем и для борьбы со своими империалистическими противниками, прежде всего с Россией. Причем, как карпатские русины, превращавшиеся в начале XX в. в западных украинцев, так и противостоявшие им поляки являлись одним из главных орудий Габсбургов в борьбе с империей Романовых.

Это и неудивительно. Ибо Россия также весьма эффективно использовала свое влияние на Балканах для подрыва позиций Австро-Венгрии (а косвенно, и Германии), поддерживая Сербию, Румынию, чешское движение, финансируя движение русофилов в Галиции. Фактически Россия возводила панславянизм и панрусизм в Галичине в политику наступления на Австро-Венгрию, большинство населения которой составляли славяне: чехи, хорваты, словенцы, словаки, боснийцы, поляки, русины (украинцы).

В свою очередь, имперское правительство Австрии стремилось не допустить объединения усилий славянских народов для выхода из состава империи, фактического ее разрушения. С этой целью имперская власть стремилась разжигать противоречия в отношениях между самими славянскими народами. Например, использовало хорватов как имперскую военную силу.

Особую роль в планах австрийцев сыграли как раз галицийские русины. Уже в ходе революции 1848–1849 гг. они были использованы для подрыва революционного движения поляков в Галиции, а затем для блокирования границ восставшей против Габсбургов Венгрии.

Однако в конечном счете, результатом «пробуждения» русинов от 500-летней этнической и политической спячки стала смена ими национальной идентичности. Это весьма противоречивый и сложный процесс также протекал под имперским давлением. Вытеснение из России украинофильского движения, а также разгром польских восстаний привели к перемещению в Галицию украинских и польских деятелей: Антоновича, Драгоманова, Стахурского (Свенцицкого) и др. Позднее во Львове работал крупнейший украинский историк М. Грушевский, написавший многотомную историю «Украины-Руси». Уже в 1863 г. при финансовой поддержке австрийского правительства стал выходить печатный орган украинофилов «Мета», обвинивший прорусские издания в Галичине в «московской агитации».

Переход русинов на позиции украинофильства особенно соответствовал интересам имперских кругов Австрии, опасавшихся, что отождествление русинов с русскими и Россией может создать почву для опасного сепаратизма, подерживаемого извне. Превращение же русинов в украинцев позволяло рассчитывать на экспорт сепаратизма в обратном направлении — в Россию, на пространство Малороссии.

Но, несмотря на мощное воздействие имперских сил на процесс возрождения украинского движения, важной его основой все же было наличие хотя и раздробленной, но развивавшейся южнорусской народности. Этот процесс возглавила формировавшаяся южнорусская интеллигенция, стремившейся к национальной идентификации. Результатом этого стремления, а также воздействия имперских структур и польского влияния, стало превращение пространственного термина «Украина» и «украинцы» в национальный для части южнорусской интеллигенции в Малороссии и русинской в Галичине.

Оказывалось, что быть украинцами значит не быть ни русскими (великороссами), ни поляками. Значит, быть отдельным народом, что особенно привлекало выходившую из глубин сельского населения и церковного сословия интеллигенцию, стремившуюся стать украинской национальной элитой.

Однако процесс украинизации как в Галичине, так и Малороссии, для которой термин «Украина» был уже несколько столетий одним из самоназваний, протекал в достаточно жесткой внутренней борьбе. Как мы видели, она была теснейшим образом связана с имперскими воздействиями. Так, в России довольно далеко зашел процесс русификации, и основная часть жителей Малороссии считала себя в той или иной степени русскими. Причем прежде всего это относилось к наиболее состоятельным и образованным слоям населения.

Тем более что и сам термин «Украина» потерял свой первоначальный смысл к началу XX в. Южная Русь перестала к этому времени граничить с мусульманской цивилизацией, перестала быть окраиной освоенной территории.

Неудивительно, что даже такие зачинатели украинофильства, как Кулиш, Антонович, Костомаров, Драгоманов, испытывали колебания в вопросах национальной идентичности Малороссии и ее населения. Особенно под жестким контролем Российской империи.

В Австро-Венгрии условия для развития украинофильства были несравненно лучше, но сам термин «Украина» и «украинцы» не имел исторических корней в Галиции и был привнесен в нее извне. Прежде всего польскими деятелями после поражения польского восстания 1863 г. Поэтому здесь развернулась борьба внутри самих галицийских русинов, одни из которых идентифицировали себя с большим русским этносом, другие с малороссами Южной России. Как уже подчеркивалось, и русофилов, и украинофилов активно поддерживали и финансировали имперские силы Австро-Венгрии, России и Германии.

Особой остроты противостояние укараинофилов и русофилов достигло около 1890 г. в связи с программой польско-украинского сотрудничества, получившей название «Новая эра». Однако, в дальнейшем (1899 г.) важнейшим пунктом программы украинофилов в Галиции становится создание независимого государства Руси-Украины от Карпат до Кавказа. Усиление антипольских настроений в среде украинских организаций в Галичине выразилось в переходе к террористическим методам борьбы. В 1908 г. был убит галицкий наместник граф Потоцкий. Однако даже обострение украино-польских отношений не привело к примирению украинофилов и русофилов.

Но, несмотря на все успехи, украинское движение перед Первой мировой войной не только в России, но и в Австрии не представляло сколько-нибудь серьезной политической силы для противоборства с имперскими силами. Оно далеко уступало по своему потенциалу польскому или чешскому национальному движению. К тому же, слишком тесные и откровенные связи украинствующих группировок с австрийскими и немецкими правительственно-полицейскими структурами, активно финансировавшими эти группировки, создавало впечатление искусственности украинской проблемы и идеи.

События Первой мировой войны, вызванные ею революционные потрясения и распад империй как раз и выявили истинное место и значение украинского движения и возникшей государственности.

Первая мировая война оказала огромное влияние на ход мировой истории. В том числе и на Украину. Причем, как на ход ее истории, так и на геополитическое положение.

Для поверхностного взгляда может показаться, что начало Первой мировой войны было результатом случайности. Убийство эрцгерцога Австро-Венгрии Фердинанда и последующая эскалация напряженности в июле 1914 г., переросшая 1 августа в войну, могли и не произойти.

В действительности главные участники Первой мировой войны были крупнейшими империями начала XX в. Три империи со стороны Антанты: евразийская Российская, колониальные Английская и Французская. Основу противостоявшего Антанте Тройственного союза также составляли три империи: Германия и Австро-Венгрия — континентальные европейские империи, и основная сила мусульманской цивилизации Османская империя.

Уместно подчеркнуть, что формировались эти империи исторически длительное время. Так, Османская империя к началу XX в. существовала более 400 лет, Австрийская империя Габсбургов и того больше. Впервые представители этой династии стали императорами Германии в конце XIII в. 300 лет формировалась колониальная империя Англии, более 200 лет Российская (со времени Петра I) и Германская Гогенцоллеров (со времени Фридриха I Прусского). Уже в XVIII в. Россия, Австрия, Франция, Англия, Османская империя, Пруссия являлись важнейшими субъектами европейской и мировой политики. Между ними не раз вспыхивали ожесточенные и длительные войны, приобретавшие черты общеевропейских (например, «война за испанское наследство» в начале XVIII в., или Семилетняя в его середине).

В XIX в. эта борьба империй продолжилась, периодически, например, в ходе наполеоновских войн, протекала многие годы и была общеевропейской с активным участием евразийской России. В войнах с формировавшимися европейскими империями и Россией на протяжении всего XVIII и XIX вв. самое непосредственное участие принимала Османская империя. И хотя в начале XX в. в ходе Балканских войн она была почти вытеснена из Европы и ослаблена, Османская империя продолжала оставаться главной силой мусульманской цивилизации. Неудивительно, что ее войска противостояли в ходе Первой мировой войны империям Антанты на Кавказе и в Месопотамии, то есть на пространствах мусульманского мира или непосредственно у его границ.

Следовательно, обобщая сказанное, можно заключить, что на протяжении целых столетий европейские и территориально примыкавшие к ним империи формировались в ожесточенной взаимной борьбе, и что сами они были результатом этой борьбы. Так, Российская и Австрийская империи прирастали территорией за счет уменьшения Османской империи, колониальная империя Англии расширялась за счет колоний Франции и владений Османской империи, Германская империя Гогенцоллеров практически полностью вытеснила из собственно германских территорий Габсбургов.

Так что мировая война стала итогом развития европейских империй и евразийской империи — России на протяжении более чем 200-летнего периода истории. Потому она и представляла собой не что иное, как перерастание общеевропейских войн в мировую, в ходе которой происходило крушение противоборствовавших имперских структур. Это означало, что мир империй изживал себя. Ему шел на смену, а частично из него формировался новый — глобальный мир. Как мы уже говорили, процесс перерастания мира империй в глобальный мир занял почти весь XX в.

Но не только внешние противоречия были источником Первой мировой войны.

Империи, начавшие эту войну, были пронизаны внутренними противоречиями, нередко тесно связанными с внешними. И прежде всего, это относится к двум империям, в состав которых были включены южнорусские земли.

И Российская, и Австрийская империи представляли собой большие, этнически разнородные политические объединения, в составе которых были господствующие народы и зависимые. Потенциально зависимые народы были подвержены сепаратистским настроениям. Многие из них ранее в том или ином виде имели свою государственность. Например, поляки, чьи земли были включены в состав обеих империй, чехи в составе Австро-Венгрии и т. д. Очень глубокими были сословные противоречия, особенно в Российской империи, где сильны были элементы сословного строя. Наоборот, в Австро-Венгрии социальные противоречия тесно переплетались с национальными. В частности, в той же Галичине, где русины были мелкими земледельцами, поляки были крупными землевладельцами, а значительную часть горожан составляли евреи.

Причем, с трансформацией империй из земледельческого состояния в индустриальное, внешние и внутренние противоречия нередко приобретали черты неразрешимых. Так, в начале XX в. обострился земельный вопрос как в России, так и в Австрии. Возникновение и развитие индустриальных структур резко ускорило разложение сословного строя и вызвало стремительный рост городов. Концентрация в них многотысячных масс индустриальных и полуиндустриальных рабочих вела к росту социального напряжения. Их население олицетворяло собой индустриальное общество, шедшее на смену земледельческому. К тому же, индустриальные слои населении прямо или косвенно подталкивали правителей империй к внешней экспансии. Индустриализация требовала расширения рынков сбыта и источников дешевого сырья. Особенно ярко это проявилось в Германии.

Но и земледельческое население оставалось источником имперской экспансии. Его быстрый рост, чему в немалой степени способствовала индустриализация, порождал перенаселение, перетекавшее и в города. К тому же в эпоху индустриализации большие массы сельскохозяйственной продукции превращались в товары, которым были нужны рынки сбыта и соответствующая инфраструктура: дороги, порты и т. п. Южная Русь, особенно ее основная часть, входившая в состав России, была типичным примером в этом отношении. Она являлась крупнейшим производителем и экспортером земледельческой продукции.

В результате оказывалось, что цели России в Первой мировой войне, например, установление контроля за проливами Босфор и Дарданеллы или захват Галиции и воссоединение ее с остальной Украиной, непосредственно затрагивали интересы южнорусского населения. Следовательно, противоречия, вызвавшие Первую мировую войну, включали и украинские, как часть общих межимперских и межнациональных противоречий.

Таким образом, переход в индустриальное состояние чрезвычайно обострил борьбу империй за контроль над новыми территориями как потенциальными источниками сырья и рынками сбыта. Возникли гигантские колониальные империи Англии и Франции, еще более возросла, за счет захватов в Средней Азии, и без того громадная Российская империя. Нетрудно увидеть, что в результате континентальные империи, и особенно быстро наращивавшая индустриальный потенциал Германия, оказались замкнуты в ограниченном пространстве своих границ. На западе экспансия континентальных империй ограничивалась колониальными империями, на востоке евразийской Российской империей.

В таких условиях, единственно возможным направлением экспансии Германии и тем более ее более слабого союзника — Австро-Венгрии, было южное направление: через Балканский регион в Османскую империю и Иран с выходом в Персидский залив.

Естественно, что это направление экспансии на рубеже XIX–XX вв. становилось для Германии важнейшим, а для Австрии оно было важнейшим уже несколько столетий. Как результат, аннексия Австро-Венгрией Боснии и Герцеговины, строительство стратегической Багдадской железной дороги Германией, ее особые отношения с Османской империей, преобладающее влияние в Болгарии. И, наконец, Четвертной союз в годы Первой мировой войны. Как нетрудно увидеть, он представлял собой цепь государств в направлении с северо-запада на юго-восток: Германия, Австро-Венгрия, Болгария, Османская империя, то есть, в направлении экономической и политической экспансии Германии в глубь пространства мусульманской цивилизации.

Первая и вторая Балканские войны, проходившие в канун Первой мировой войны (в 1912 г. и в 1913 г.), привели к ослаблению потенциальных союзников Германии: Турции и Болгарии. Зато усилились позиции дружественных России и Франции Греции, Румынии и особенно Сербии.

В результате перед Германией все острее становилась дилемма: или вырваться из ограниченного пространства, сокрушив военным путем на западе Францию, а на востоке Россию. Или остановить индустриализацию, затормозить экономическое развитие и наверняка вызвать взрыв внутренних противоречий, весьма обострившихся к 1914 г.

Так что сербско-австрийский конфликт вовсе не случайно достиг большой остроты. Австрия, и поддерживавшая ее Германия стремились устранить Сербию как претендента на создание большого славянского государства на Балканах, враждебного австро-германскому блоку. Это могло стать дополнительным препятствием на пути их экспансии на юг, в пространство мусульманской цивилизации.

Тот факт, что именно на Балканах произошли события, вызвавшие начало Первой мировой войны, лишний раз подчеркивает чрезвычайно большое значение этого региона для экспансии Австро-Венгрии и Германии и упорное стремление ограничить эту экспансию со стороны России и Франции.

О глубокой закономерности начала Первой мировой войны свидетельствует и циклическое развитие индустриальной цивилизации. Оно началось еще за 100 лет до мировой войны в 1815 г. в Англии и впоследствии охватило всю Европу и Россию. Причем три коротких циклы в 8–11 лет (например, 1815–1825 гг., 1826–1837 гг. и т. д.), составляли один длинный (1815–1848 гг., 1849–1873 гг., 1874–1900 гг. и т. д.).

Именно в конце каждого длинного цикла происходили глубокие политические и пространственные сдвиги. Так, в конце первого длинного цикла в 1848 г. произошли политические революции в целом ряде важных европейских государств: Франции, Пруссии и др. В конце следующего длинного цикла произошла франко-прусская война и возникла Парижская коммуна (1870–1871 гг.). Неудивительно, что длинный цикл 1900–1921 гг. завершился Первой мировой войной и Версальским мирным договором (1919 г.). Забегая вперед, уместно заметить, что и Вторая мировая война произошла в последнем цикле (1938–1947 гг.) длинного цикла 1922–1947 гг.

Данные факты важны потому, что они показывают, насколько ход украинской истории был обусловлен общим ходом европейской и, шире, мировой истории. Если мир империй в Европе и Евразии начала XX в. неизбежно шел к тотальному военному столкновению, очевидно, историческая судьба Южной Руси (Украины), ее место в истории и геополитическое положение становились следствием этой борьбы.

Другими словами, южнорусский народ был не столько субъектом, сколько объектом мирового исторического процесса.

Неудивительно, что мировая война сразу же актуализировала геополитическое положение Украины как буферной территории.

Как мы видели, после уничтожения Крымского ханства и вытеснения сил мусульманской цивилизации с северного Причерноморья, а затем присоединения к России основной части Польши (1815 г.) Южная Русь во многом утратила характер буферного пространства. Но до того момента, пока поглотившие ее пространство империи не находились в состоянии прямой конфронтации. Так как эти империи консолидировали различные геополитические пространства (Австро-Венгрия европейское, а Российская — евразийское), то южнорусские территории, как пограничные, неизбежно должны были, с углублением межимпериалистических противоречий, вновь стать буферными. Причем, снова между Европой и Евразией, как это было в ходе противоборства в XVII в. между Россией и Польшей. С той разницей, что место последней теперь занимала частично поглотившая ее Австро-Венгрия.

Как мы видели, до начала Первой мировой войны шел скрытый процесс восстановления буферного статуса Украины. Его начало можно отнести ко времени революции 1848 г., когда при поддержке имперского правительства Габсбургов было положено начало движению русинов. До этого времени противоречия между Австрией и Россией были минимальны. Да и сам факт поддержки возрождения русинов свидетельствовал об этом. Второй его этап можно отнести к 70–80 гг., когда формируется украинофильское движение при прямой поддержке сначала имперского правительства Вены, а затем и Германии. Очевидно, что по времени это совпадало с обострением противоречий между империями, в частности, с формированием противостоявших блоков: Антанты и Тройственного союза.

Закономерно, что именно в это время появляется в Германии известный план Гартмана об отторжении от России обширных буферных территорий, в том числе и Украины, и создании на них ряда буферных государств: шуц-штатен. В годы войны создание подобных политических образований открыто обсуждалось в германской прессе, причем в этой системе буферных государств Украине отводилось центральное место.

Так что актуализация с началом Первой мировой войны буферного геополитического положения украинских территорий имела достаточно длительную предысторию от середины XIX в., на протяжении которой Галицкая Русь и Малороссия под воздействием имперских сил приобретали украинские черты.

Уже в самом начале войны территории Украины оказались в непосредственной зоне боевых действий, что привело к изменению ее геополитического положения. В сентябре 1914 г. русские войска прорвали оборону Австро-Венгрии и заняли Галичину. Таким образом, почти все украинские земли оказались включены в состав Российской империи. Но уже летом 1915 г. австрийцы вновь заняли большую часть Галичины. Положение изменилось после Брусиловского прорыва русских летом 1916 г. Но это был их последний успех. Россия была истощена экономически, ее и так слабый индустриальный потенциал в ходе войны был изношен, а рыночное хозяйство претерпевало распад.

Военные действия и репрессии, как со стороны русских, так и особенно со стороны австрийских властей, нанесли огромный урон Галичине и Буковине. Отступавшие армии разрушали хозяйственный потенциал, угоняли тысячи жителей. Если русские оккупационные власти преследовали украинофилов, активно сотрудничавших с австрийскими властями, то австрийцы еще более жестоко преследовали русинов, лояльно относившихся к России. Тысячи их были повешены, было создано несколько концлагерей, наиболее известные из которых Талергоф и Терезина. В них и в других лагерях погибло до 50 тыс. русинов. Таким же жестоким репрессиям были подвергнуты венгерскими властями русины Закарпатья.

В то же время украинские организации самым активным образом поддержали Австро-Венгрию и Германию, рассчитывая с помощью их штыков создать украинскую государственность, пусть и под протекторатом Австрии. Уместно заметить, что уже в 1910 г. не кто иной, как Грушевский, участвовал в переговорах с австрийскими представителями о создании под эгидой династии Габсбургов Киевского княжества. Теперь это была та же довоенная политика. Ее трагизм заключался в том, что украинофилы и их военизированные организации типа «Сечевых стрельцов», выдавали австрийским властям русофилов, нередко на казнь. В свою очередь, русофилы выявляли украинофилов и передавали русским властям, когда те занимали Галицию и Буковину.

Уже в самом начале войны, 2 сентября во Львове была основана Главная украинская рада (ГУР), призвавшая украинцев выступить против России. В нее вошли три основные партии галицких украинцев. Но австрийские власти, несмотря на такие верноподданнические манифесты, проявляли глубокое недоверие к галицким русинам-украинцам. В частности, был создан лишь один легион «Сечевых стрельцов», численность которого не превышала 1500–2000 человек. Хотя украинские историки уделяют этому большое значение, в действительности, с точки зрения военной, легион не мог играть какую-либо важную роль. Ведь на фронтах Первой мировой войны сражались многомиллионные армии как со стороны Антанты, так и со стороны австро-германского блока. К тому же легион в конце 1916 г. в ходе боев на Восточном фронте был почти полностью уничтожен как боевая единица.

Также в самом начале войны, 4 августа во Львове был создан Союз освобождения Украины (СОУ), в который вошли Донцов, Жук, Дорошенко, Меленевский и др. Деятельность СОУ опиралась исключительно на широкое финансирование Австро-Венгрии и Германии, стремившихся развернуть антирусскую пропаганду в воюющих и нейтральных странах и сепаратистские движения внутри России. Почти не связанное с населением в России, СОУ, пользуясь мощной финансовой поддержкой австро-германского блока, вело агитацию среди военнопленных-малороссов, агитируя за создание особых украинских частей.

Деятельность СОУ была настолько явно проавстрийской, что в 1915 г. даже ее первый руководитель, крайний украинофил Донцов, вышел из нее. Независимые партийные группы украинской эмиграции обвиняли СОУ в агентурной работе в пользу Австрии и Германии. Важно заметить, что, по данным современных исследований, к СОУ примыкал и М. Грушевский. Так, его неожиданный приезд в Россию в конце 1914 г., то есть в разгар Первой мировой войны, связан с попыткой развернуть нелегальную деятельность украинофилов. В целом, деятельность СОУ оказалась малоэффективна. Достаточно сказать, что даже украинизированные части, пришедшие на Украину вместе с австро-германцами в марте 1918 г., вскоре просто разбегались.

Такая полная ориентация и зависимость основной массы украинских деятелей от одной из воюющих сторон свидетельствовала о внутренней незрелости и даже искусственности украинского движения, что в дальнейшем и подтвердилось событиями 1917–1920 гг.

Как мы увидим ниже, причина этой незрелости состояла в социально-экономической отсталости украинских (южнорусских) земель, этнической близости к другим частям русского народа, их буферного положения по отношению к европейской цивилизации. Неудивительно, что многие европейские институты становились на украинской почве искаженными и недоразвитыми. Причем, именно на примере Галичины это видно особенно ясно.

Территория, входившая почти 600 лет в различные европейские государства так и не развила ни собственной социальной структуры, ни элементов государственного устройства. Простое копирование польских, австрийских, немецких, чешских и других этноадминистративных институтов оказалось неэффективным в условиях военно-региональной трансформации в Восточной Европе после завершения Первой мировой войны. Оказалось, что украинское движение было достаточно жизнеспособно в условиях Австро-Венгерской империи. Крушение империи Габсбургов привело к катастрофе это движение, неспособное собственными силами противостоять формировавшимся европейским государствам: Польскому, Чехословацкому, Румынскому. Они-то и разделили после Первой мировой войны западные украино-русинские земли.

В ходе Первой мировой войны Россия оказалась внутренне наименее устойчивой империей из числа главных ее участников. Причем не столько даже в военном отношении, сколько в социально-экономическом. Будучи евразийским государством с гигантской территорией и длительное время (до 60-х гг. XIX в.) сохраняя жесткий сословный строй, Россия слишком поздно перешла к индустриализации, существенно отставая в этом отношении от европейских империй. Особенно от Германии, которая и была ее главным военным противником.

Причем речь идет не только о количестве и качестве тяжелых орудий, скорострельного оружия, военно-морского флота, в чем Россия серьезно уступала Германии. Еще более сложным оказалось обеспечение не только фронта, но и городов и промышленности продовольствием. Главной причиной глубочайшего продовольственного кризиса, начавшегося в России уже с конца 1916 г., было не только собственно сокращение производства продовольствия, но и прогрессировавший упадок индустрии и транспортной сети России. Эти факторы привели к распаду русского рыночного хозяйства. Резкое падение производства и импорта индустриальной продукции, усиленное транспортной разрухой, делало невыгодным, а нередко и невозможным, производство товарного продовольствия.

Зимой 1917 г. кризис его поставок на фронт и в города еще более обострился из-за чрезвычайно холодной и снежной зимы. В Сибири и на транспортном узле вокруг Москвы скапливались огромные запасы продовольствия и других товаров, которые невозможно было вывезти в нуждающиеся регионы и на фронт. Неудивительно, что Февральская революция произошла именно в Петрограде, где наиболее остро ощущался продовольственный кризис. Именно нараставшие выступления рабочих во второй половине февраля, голодавших из-за недостатка продовольствия, как раз и привели к свержению самодержавия. Это означало крушение исторически сложившейся русской государственности, просуществовавшей более 400 лет, если считать ее началом правление Ивана III (ум. 1505 г.).

Однако, решающей причиной крушения исторической русской государственности, несмотря на глубокие внутренние противоречия в России, был внешний фактор — Первая мировая война. Она настолько углубила внутренние противоречия и породила новые, что нанесла разрушительный удар по хозяйственным, социальным и национальным отношениям, существовавшим в Российской империи. На Украине (Малороссии) в том числе.

Прежде всего, в ходе войны претерпела качественные изменения главная опора самодержавия — кадровая армия во главе с офицерским корпусом. Уже в самом начале войны понесли большие потери наиболее боеспособные и надежные гвардейские части. В ходе многократных мобилизаций кадровая армия растворилась в армии военного времени, сформированной на основе всеобщей воинской повинности. В результате армия военного времени превратилась из кадровой во всесословную. Такая армия уже перестала быть опорой самодержавия, как во время революции 1905–1907 гг., и ее части участвовали в Февральской революции.

Одновременно война ускорила разложение сословного строя. Миллионы и миллионы людей были оторваны от мест проживания и влились в огромную армейскую массу. Большое число людей перемещалось в период мобилизации индустрии 1915–1916 гг. в промышленные центры: Петроград, Донбасс и др. Так как самодержавие было теснейшим образом связано с сословным строем, то в результате разложения последнего разрушалось и основание власти царя. Причем армия, превратившаяся во всесословную и многонациональную, остановить этот процесс уже не могла.

Социальные сдвиги усугублялись экономическими следствиями войны, главным из которых, как уже говорилось, было крушение рыночной системы хозяйствования. Важно заметить, что схожие процессы Первая мировая война вызвала в других континентальных империях: Австро-Венгерской, Германской, Османской. Они испытали распад несколько позднее, но по сходной схеме: с революциями и разделом на этнические регионы.

Но в России (и на Украине в том числе) Февральская революция не могла остановить хозяйственный упадок. Так, уже осенью 1917 г. индустрия Донбасса останавливается, глубокий упадок переживала финансовая система России. Неудивительно, что созданное Временным комитетом Государственной Думы Временное правительство, пытавшееся перейти к демократическому правлению, уже через несколько месяцев было свергнуто крайне левыми политическими силами (большевиками и левыми эсерами).

Именно на таком историко-политическом фоне: в ходе мировой войны, вызванных ею геополитических сдвигах, крушении военно-деспотической системы самодержавия, сословного и хозяйственного разложения и этнического распада происходило возникновение украинской государственности.

Российская империя была огромным конгломератом народов и этносов, принадлежавших к различным цивилизациям и буферным пространствам. Но это не было случайное их объединение. Россия объединила всю Евразию, а затем захватила и протяженные буферные территории европейской, мусульманской и китайской цивилизаций. Наиболее общим определением населения России по этническому признаку было деление на русских (православных) и инородцев. Будущие украинцы официально причислялись к русским (малороссам), но фактически занимали промежуточное положение между русскими и инородцами. Это выражалось, как мы знаем, в практическом ограничении этнической самобытности малороссов имперскими властями.

Соответственно, Февральская революция должна была повлечь за собой не только глубокие социально-экономические потрясения, но и этнонациональный распад Российского имперского пространства.

Именно как процесс распада имперского организма России и следует понимать революционные события на Украине. Это особенно становится очевидно при сравнении малороссийской государственности середины XVII в., когда возникла Гетманщина, и украинской государственности в 1917–1920 гг. Между ними мы не находим практически никакой преемственности. И это одна из важнейших черт истории Южной Руси. В середине XVII в. практически не осталось элементов государственных структур времен Киевской Руси. Гетманщина предстала новым государственным образованием. В свою очередь, Украинская народная республика (УНР), Директория и даже Гетманат Павла Скоропадского образца 1918 г. имели мало общего с Гетманщиной XVII–XVIII вв.

Об этом свидетельствуют не только исторические события войны и революции, на фоне которых возникла украинская государственность, но и сам процесс этого возникновения.

Он начался с создания в Киеве 17 марта 1917 г. Центральной рады, органа, объединившего левых украинских партийных и общественных деятелей. Ее главой был избран М. Грушевский. Несколькими днями ранее в Петрограде возник революционный комитет украинцев, который уже провозгласил целью украинского движения создание особого государственного организма, хотя и в составе России как федеративной республики.

Это означало, что на Украине революция была одновременно как социальной, так и национальной. Неудивительно, что сам термин «Украина» был легализован как название южнорусских территорий явочным путем именно после Февральской революции. Он заменял историческое и официальное имя этой территории: Русь, Малая Русь, Малороссия.

К этому следует добавить, что первоначально достаточно сильным было украинское движение в войсковых частях, весьма активно поддержавших возникновение Центральной рады и ее деятельность. 18 мая состоялся украинский Войсковой съезд, представители которого также вошли в Центральную раду. Через месяц ее поддержал съезд селян Украины и многие другие организации. В то же время, на Украине, в том числе и в Киеве, сформировались и общероссийские органы власти: гражданские комитеты Временного правительства и Советы рабочих и солдатских депутатов.

Все эти процессы свидетельствовали о сходстве и даже подобии украинской революции с общероссийской. Особенно ясно это проявилось в зависимости Центральной рады от Временного правительства. Издав 23 июня «Первый универсал», который фактически провозгласил автономию Украины, ЦР вскоре создала и прообраз украинского правительства — Генеральный секретариат.

Но под давлением Временного правительства вскоре был издан «Второй универсал» (16 июля), который отодвинул провозглашение автономии Украины до созыва украинских и общероссийских представительских сборов (Учредительных собраний). Немало украинских историков видят во «Втором универсале» шаг назад в процессе становления украинской государственности, отступление ЦР от политики поступательного государственного строительства.

Это совершенно ошибочное мнение. И проистекает оно из-за игнорирования внешнего фактора украинской политики. А положение было таково, что после разгрома первого большевистского восстания 5 июля Временное правительство развернуло достаточно жесткое преследование большевистских вождей как пособников Германии и как ее прямых агентов. Но эти же обвинения могли быть вполне предъявлены и руководству ЦР. И прежде всего Грушевскому, как тайному агенту Австрии. Под этим предлогом могла быть подвергнута репрессии вся ЦР. Так что ее руководству ничего не оставалось делать, как идти на уступки Временному правительству и до поры до времени скрывать свои настоящие планы.

К тому же в Киеве выступление большевиков поддержал украинизированный полк им. гетмана Полуботка, состоявший из дезертиров и весьма близкий к Центральной раде.

Но если в первые месяцы после Февральской революции на Украине особенно популярны были национально-украинские лозунги и движения, то с осени 1917 г. все более явственно на первый план вышли проблемы мира и социально-экономических преобразований. Украинская государственность возникала в условия мировой войны и глубочайшего хозяйственного упадка России, который после Февральской революции продолжал углубляться.

Между тем Центральная рада не обладала реальной властью даже в Киеве, не говоря уже о других территориях, на которые претендовала эта возникшая украинская власть. Например, в таком важнейшем вопросе, как финансовый, она полностью зависела от Временного правительства, а затем и от большевиков.

Очень важно дать ответ на вопрос какова была природа Центральной рады? Это легче сделать, если ее сравнить с общероссийскими политическими институтами, возникшими после свержения самодержавия: Временным правительством и Советами. Это логично не только потому, что Центральная рада имела ряд общих черт с обоими этими институтами, но и потому, что она конкурировала с ними: боролась за власть.

Как мы знаем, Временное правительство не возникло спонтанно, хотя и было частью продуктом Февральской революции. Как известно, в него вошли представители IV Государственной Думы. Так что Временное правительство являлось хотя и революционным, но все же непосредственным преемником русской государственности. Как таковое оно стремилось быть не только русским, но и общероссийским, то есть оставаться также правительством территорий компактного проживания нерусских этносов.

Таким образом, Временное правительство являлось межсословным и межнациональным. Оставаясь при этом, по преимуществу, русским. Как возникшее из парламентского института в ходе революции, оно поддерживало демократические принципы общественного переустройства, видя свою задачу в подготовке выборов в Учредительное собрание, к которому и должна была перейти вся полнота власти в России.

Советы имели иное, чисто революционное происхождение. Как известно, они появились в ходе революции 1905 г. в результате переноса в города традиции русской общины крестьянами — сезонными рабочими. Затем были воссозданы в 1917 г. представителями революционных партий сначала в Петрограде, а затем по всей России. В отличие от Временного правительства Советы с самого начала имели не общегражданское, а революционно-социальное содержание, изначально стремясь к подавлению сопротивления и ограничению в правах ранее господствовавших сословий и классов. Правда, по мере полевения Временного правительства на протяжении весны — лета 1917 г., Советы превращались в ненужного дублера. Но осень, как известно, привела к большивизации Советов и низложению ими Временного правительства. Советы окончательно стали на путь военно-политической диктатуры. Это означало, что русское общество жестко раскололось на противоборствовавшие политические силы и перешло в стадию гражданской войны.

Данный экскурс весьма важен потому, что Центральная рада имела как черты, присущие Временному правительству, так и Советам. Отсюда и все превратности короткой истории этого политического института.

ЦР возникла так же, как и Советы, — революционным путем. Более того, ее вполне можно назвать Сверхсоветом, в котором были представлены многие социальные, военные, хозяйственные, культурно-просветительские институты. Можно сказать, что Центральная рада была близким аналогом Союза Союзов — общероссийского революционного органа времени революции 1905 г. В результате ЦР перерастала значение Советов, т. к. объединяла в себе представителей практически всех слоев украинского общества. Но будучи таковой, она по своему характеру приближалась к Временному правительству, но в масштабе Украины.

Неудивительно, что ЦР была признана Временным правительством и приобрела определенные властные полномочия как краевая власть. Ею был даже создан прообраз правительства — Генеральный секретариат. Как и Временное правительство, ЦР стремилась придерживаться демократических принципов в политике, так как пыталась играть роль несословной, всеукраинской представительной власти. Украинские лидеры считали, что ЦР должна будет передать власть демократически избранному краевому парламенту — Сейму, аналогично Временному правительству.

Но в то же время ЦР имела целый ряд черт, сближавших ее с Советами. В частности, у нее не было исторического предшественника, который в лице Государственной Думы имело Временной правительство. Но главное заключалось в том, что никогда не существовало государства «Украина». Так, ЦР не могла считать своим историческим предшественником малороссийский Гетманат.

Во-первых, потому, что со времени его ликвидации прошло 150 лет и по территории это политическое образование было во много раз меньше, чем территории, на которые претендовала ЦР.

Во-вторых, Гетманат был разновидностью военизированной монархии, тогда как у руководства ЦР были не просто антимонархические силы, а люди, многие годы боровшиеся с русской монархией и получившие власть после ее крушения (тот же Грушевский, Винниченко и многие другие).

В-третьих, в Центральной раде, как и в общероссийских Советах, господствовали партии и силы социалистического толка: социал-демократы и эсеры.

В силу этого легитимность ЦР, как и Советов, обеспечивалась только поддержкой революционных, в том числе вооруженных сил.

Таким образом, ЦР обладала как политическими преимуществами, так и недостатками и Временного правительства, и Советов.

Соответственно, политические интересы ЦР толкали ее руководителей то к более тесному сотрудничеству с Временным правительством, то к сотрудничеству с большевиками, овладевшими Советами осенью 1917 г. Тем более, что большевизм и Центральную раду Грушевского сближало сотрудничество с Германией, которое те и другие стремились, по понятным причинам, всячески скрывать. О получении больших сумм от германского генерального штаба большевиками через посредство Парвуса-Гельфанда сегодня широко известно. Однако этот же Гельфанд и его сотрудник Ганецкий непосредственно курировали и украинское движение уже в 1915 г. Во всяком случае, по данным российской полиции Гельфанд был членом Союза освобождения Украины, а значит, наверняка выполнял ту же функцию финансового курьера Германии, что и в случае с большевиками в 1917 г.

По авторитетным свидетельствам генерала Романовского и виднейшего российского политика Милюкова, летом 1917 г. уже руководство ЦР продолжало не только получать денежные средства от Германии, но через процесс обмена пленными немцы переправляли через линию фронта здоровых украинизированных военных, которые, вероятно, вливались в формирования «Сечевых стрельцов» и гайдамаков. Эти-то части в дальнейшем, на протяжении 1918–1919 гг., играли роль гвардии украинских правительств, будучи едва ли не единственными надежными украинскими частями!

Так что Центральную раду и большевизм сближало стремление как можно быстрее подорвать и так уже расшатанное здание русской государственности. И не случайно. Украинские деятели видели в этой государственности своего векового врага. Большевизм, как будет показано далее, был не менее чужд русской государственности, так как во главе его почти исключительно стояли инородцы.

Так, и украинские деятели, и большевики сыграли едва ли не решающую роль (после Петроградского Совета, принявшего Приказ № 1) в развале русской армии. Уже летом 1917 г. Центральная рада начала украинизацию многих фронтовых частей, которая сопровождалась их хаотичным перемещением, ломавшим остатки организации Восточного фронта. Это еще более подрывало боеспособность русской армии. Тем же занимались и большевики, требуя немедленного прекращения войны в условиях, когда военные противники России продолжали вести захватническую войну.

Вот замечание в «Мемуарах дипломата», посла Великобритании в России в 1917 г. Джорджа Бьюкенена, человека исключительно компетентного: «Большевики приобрели себе больше сторонников на фронте, и украинская партия действует с ними сообща» (с. 309).

Причем здесь речь не идет о нравственности. В конце концов, политика, особенно в переломные моменты истории, вещь не только безнравственная, но и беспощадная по своей жестокости. Речь идет о том, что само становление украинской государственности и шире, украинства, получило всестороннюю многолетнюю поддержку со стороны милитаризированных империй: Германии и Австро-Венгрии. А в годы Первой мировой войны и значительную военную поддержку. Когда в 1919 г. эта поддержка полностью прекратилась из-за военного крушения самих империй, украинская государственность испытала необратимый упадок. Ее армии просто вымерли в «трикутныку смерти», а правительства превратились в химеры, кружившие по Правобережной Украине.

Последний факт очень важен. Он свидетельствовал о внутренней неразвитости украинского общества, так и не вышедшего до конца из малороссийского и русинского состояния. Украинское движение могло эффективно развиваться только при систематической поддержке центральных империй: Австро-Венгрии и Германии. Причем это в полной мере относится и к Галичине, которая после распада Австро-Венгрии была полностью поглощена Польшей.

Осенью 1917 г. политический распад России ускорился. Главной причиной было разрушение в ходе продолжавшейся войны рыночного хозяйства, промышленности, упадок сельского хозяйства, разложение сословного строя. Попытка командования русской армией во второй половине августа установить военную диктатуру была обречена на провал, ибо разложение вооруженных сил России уже приобрело необратимый характер. Наоборот, Корниловский мятеж оказал реанимирующее воздействие на крайне левые силы, которые были дезорганизованы июльским поражением. Но и без этого самые широкие массы, и особенно миллионы солдат на фронте, хотели немедленного мира любой ценой. Еще большая масса мелких земледельцев стремилась к захвату крупных, по преимуществу дворянских, землевладений.

Именно эти два стремления масс получили воплощение в декретах «О мире» и «О земле», изданных после захвата власти партиями большевиков и левых эсеров 25 октября (7 ноября). Такую смену власти трудно назвать революцией. Причем как с точки зрения способа захвата власти в виде военного переворота, так и с точки зрения характера свергнутого правительства. Ведь Временное правительство являлось одним из самых демократических даже по европейским меркам, а последний его состав вообще состоял исключительно из левых деятелей. К тому же Временное правительство не стремилось узурпировать власть, а готовилось ее передать Учредительному собранию, выборы в которое как раз проводились в конце 1917 г.

В связи с тем, что захват власти большевиками и установление коммунистического режима оказало огромное влияние на ход истории Украины в XX в., причем с самыми глубокими последствиями, мы уделим отдельное внимание рассмотрению природы большевизма. Без этого невозможно понять смысл дальнейших событий в украинской истории.

К тому же, практически все собственно украинские историки, в том числе и современные, никогда не исследовали глубинной природы большевизма, довольствуясь тенденциозными утверждениями якобы о его чисто русском происхождении, о «власти Москвы» и т. п. примитивизмах. Другое, весьма поверхностное мнение состоит в том, что большевики просто воплощали в жизнь марксистские идеи коммунизма. Причем нередко вопреки здравому смыслу и путем жесточайшего террора.

В действительности, большевизм вовсе не представлял собой силы, воплотившей коммунистические идеи Маркса. Дело в том, что марксизм невозможно воплотить в жизнь, ибо это было утопическое учение. Большевизм был движением, возглавлявшимся почти исключительно инородцами, городской полуинтеллигенцией, крайним продуктом разложения сословного строя России. Вожди большевизма практически не имели никакой связи с существовавшими социальными структурами русского дореволюционного общества. Даже в революции 1905 г. большевизм имел второстепенное значение, ибо тогда сословный строй России не пережил того полного распада, который был вызван Первой мировой войной в 1917 г.

Другими словами, захват власти большевизмом были прямым и одним из важнейших результатов мировой войны. Следовательно, большевики захватили власть именно потому, что в ходе войны произошел внутренний распад экономического и социального строя в России. Причем сам большевистский переворот сделал факт этого распад необратимым.

Следовательно, если бы Первой мировой войны не было, то большевики никогда не пришли бы к власти. Так что большевистская диктатура, а впоследствии и весь коммунистический глобальный проект, который эта диктатура олицетворяла, были порождением военного столкновения империй, а не только внутренних противоречий России.

Уже осенью 1917 г., еще до Октябрьского переворота, останавливается русская промышленность, переставала работать банковская и финансовая система, города и фронт оставались без продовольствия, разложение армии приобрело необратимый характер. Особенно это относится к Северному фронту, как раз и прикрывавшему Петроград.

Катастрофическое положение вполне осознавалось, и военный министр Временного правительства генерал Верховский за два дня до Октябрьского переворота потребовал от его главы немедленно обратиться к союзникам с требованием перемирия и прекращения войны. Так что захват власти большевиками и левыми эсерами был закономерным итогом военного, экономического, политического, социального крушения русского общества и государства. К власти пришли силы, которые на иной основе и иными методами должны были консолидировать то, во что должна была превратиться Россия. Важнейшим элементом этого нового строя должно было стать всеобщее огосударствление и централизация общественной жизни, что и выдавалось за новый строй — коммунизм.

В действительности, в истории человечества было немало примеров такого огосударствления, начиная с древности. Так, сверхцентрализованным был Египет времен первых династий, Месопотамия времени третьей династии Ура, Китай при первом императоре Цинь Шихуанди, Спарта времен Пелопоннесской войны и т. д. В более близкое к нам время также можно назвать немало примеров сверхцентрализованных государств: на рубеже XIII–XIV вв. таковым был Делийский султанат при династии Хильджи, Османская империя в середине XVI в. при Сулеймане Великолепном, сама Россия во второй половине XVI в. при тирании Ивана IV, империя Великих Моголов в конце XVII в. при Аурангзебе и т. д.

Уже в XX в., в эпоху индустриальной цивилизации, авторитарные и тоталитарные режимы десятилетиями существовали в Европе. Причем как право-, так и левототалитарные.

Так что коммунистический режим, установленный большевиками после Октябрьского переворота, как раз и был одной из исторических разновидностей сверхцентрализованного государственного режима. Но уже в условиях перехода от земледельческого общества, каковым была еще Россия (а с ней и Украина) в XIX–XX вв., к индустриальному.

Но политическая сверхцентрализация не могла быть устойчивой без тотальной централизации экономики. Отсюда патологическая неприязнь большевизма не только к частной собственности, но и к любым негосударственным экономическим структурам.

Нетрудно понять, что жестоко централизованное общество никак не могло быть прогрессивной государственной моделью для XX в. Наоборот, это скорее был большой шаг назад с точки зрения истории человечества. Хотя большевики, использую псевдонаучную марксистскую казуистику, пытались выдавать свой захват власти за начало новейшей, самой справедливой эры в истории человечества.

Вместе с тем Октябрьский переворот действительно положил начало коммунистическому глобальному проекту, как одному из возможных вариантов развития человечества, шедших на смену империям и империализму. Как мы увидим далее, были и другие варианты глобализма: американский и нацистский.

Однако коммунистический глобальный проект, развернутый большевизмом, имел мало общего с теорией марксизма, которая в своей сути была утопична.

Как мы видели, Центральная рада имела двойственную природу, что и обусловило поведение ее лидеров в момент Октябрьского переворота и сразу после него.

С одной стороны, ЦР осудила произошедший в Петрограде переворот, а с другой — выступила единым блоком с большевиками против бывшего на стороне Временного правительства штаба Киевского военного округа. В ходе вооруженной борьбы последний потерпел поражение, и с 15 ноября началась вооруженная борьба уже между силами большевиков, создавших Военно-революционный комитет, и ЦР. Выйдя победителем из этой борьбы, ЦР 20 ноября провозгласила III Универсал, согласно которому Украина становилась Украинской Народной Республикой (УНР), но сохраняла федеративную связь с Россией. Хотя реально это уже была не федеративная, а конфедеративная связь.

Переход на сторону большевиков ЦР был вовсе не случаен и заслуживает особого внимания. Ведь фактически, этим актом украинские силы шли вместе с большевиками по пути дальнейшего углубления революционного кризиса в России с целью полностью порвать зависимость от любой русской государственности. Тем более, что Временное правительство стремилось низвести ЦР до уровня своего областного органа.

Неудивительно, что совместно с большевиками 7 ноября был создан в Киеве Комитет обороны революции. Но очень быстро обнаружилось, что большевики, захватив власть в столице бывшей российской империи — Петрограде, тут же стали претендовать на роль центрального правительства по отношению к территориям, ранее входившим в состав империи. И прежде всего, на территории, которые пыталась контролировать ЦР. Последняя, в свою очередь, при подсказке Франции, стремившейся сохранить хотя бы часть Восточного фронта — Румынского и Юго-восточного, попыталась возглавить объединение южнорусских областных правительств, противостоявших большевикам.

В свою очередь, видя в Центральной раде местную разновидность Советов, представители большевиков попыталось захватить в ней руководство так же, как и в Советах Петрограда и других частях России. Тем более, что большевики ранее входили даже в Малую раду. С этой целью 15 декабря были инициированы перевыборы в ЦР, но большинство вновь избранных делегатов поддержало на Первом всеукраинском съезде Советов украинское руководство.

В ответ большевики отозвали своих представителей из Киева и провели в Харькове вместе с делегатами съезда Донецкого и Криворожского бассейнов отдельный съезд. Он провозгласил Украину Республикой Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, признав ее федеративной частью Российской Республики. 30 декабря было сформировано первое советское правительство — Народный секретариат.

Однако эта внутренняя борьба на пространстве бывшей Российской империи, как мы знаем, протекала не только на фоне Первой мировой войны, но и непосредственно была ее следствием. Причем и большевики, и Центральная рада были не только прямым результатом войны, но и во многом ее подрывными прогерманскими силами внутри России, «пятой колонной» австро-германского блока. Поэтому, противоборство между ЦР и большевиками невозможно понять без воздействия внешних сил: Антанты и Германии, которые, как опытные кукловоды, стремились подчинить своим интересам действия противостоявших сил. Особенно ЦР, которая, как и большевики, разрушив русскую государственность, оказалась наследницей углублявшейся «Руины».

У большевиков не было особого выбора. Получая денежные средства из Германии, разрушая русскую государственность и армию, они не могли уже надеяться на поддержку или хотя бы нейтралитет в отношениях с Антантой. Большевики были обречены заключать мир с Германией на самых тяжелых условиях. Хотя даже им представители Антанты предлагали помощь для возобновления боевых действий с Германией.

Общеизвестна была ориентация на Германию и Австрию украинского движения, и его главы Грушевского в частности. Представители Антанты, естественно, должны были относиться к этому движению весьма враждебно. Оно было одним из факторов, подорвавших Восточный фронт. Но в сравнении с большевиками в конце 1917 г. даже Центральная рада казалась представителям Антанты возможным, достаточно лояльным союзником. Поэтому можно предположить весьма жесткие дискуссии и столкновения, которые происходили в кулуарах ЦР. Но документы о них так и не изданы. При власти большевиков-коммунистов они, естественно, скрывались, ибо большевики, как и Центральная рада, тайно и явно сотрудничали с Германией и Австрией. Сегодня они тоже замалчиваются, так как нынешняя украинская власть считает себя наследницей ЦР и провозглашенной ею УНР. Однако кулуарная борьба по вопросу ориентации украинской власти скоро потеряла смысл. Разложение остатков фронтов, в частности Румынского, в начале 1918 г. подходило к своему завершению. Соответственно, ориентация на Антанту становилась бессмысленна и невозможна, ибо у Центральной рады практически совершенно отсутствовали вооруженные силы. Со всей очевидностью вставал вопрос об оккупации Украины австро-германским блоком. Украинизированные военные части разбежались, и это при том, что все более назревало военное столкновение с большевистскими силами.

Следовательно, оказалось, что украинизация армии, армейские съезды и т. п. события были лишь этапами, способами распада и всеобщего дезертирства! Именно в начале 1918 г. наступил момент истины. И он показал, что, несмотря на все внешне эффектные действия, Центральная рада представляла собой государственный орган и правительство без страны. Ее власть не выходила за пределы Киева. Фактически на территории Украины возымели действие большевистские декреты «О мире» и «О земле», происходил процесс захвата крупной земельной собственности и имущества. Естественно, при таких условиях деятели ЦР почти всецело оказались зависимы от Германии и Австрии.

Иначе и быть не могло, ибо как в России в целом, так и на Украине в частности на рубеже 1917–1918 гг. продолжала углубляться социальная и сословная борьба, тогда как Центральная рада все пыталась играть роль общеукраинского представительного органа. Это не могло удовлетворить ни малороссийских селян, стремившихся захватить крупные земельные владения, ни землевладельцев, ни жителей городов, по большей части неукраинцев и т. д. Не создав государственного аппарата, не имея армии, финансовых учреждений, государственного сектора экономики, Центральная рада переставала быть властью. Так же, как несколько месяцев назад Временное правительство.

Закономерно, что, захватив власть путем переворота и установив жестокую военно-полицейскую диктатуру, большевики создали во много крат более действенную государственную модель на пространстве бывшей Российской империи, чем квазидемократическая власть ЦР. Украина и Россия являлись отсталыми, аграрными, полусредневековыми территориями, преимущественно евразийского происхождения. В них не могли длительное время существовать демократические режимы, еще полностью не утвердившиеся в начале XX в. даже в самых главных регионах настоящей Европы (в той же Германии), а не мнимой, как Украина.

Неудивительно, что когда большевики повели вооруженное наступление, они уже к концу 1917 г. овладели большей частью Левобережья. Реально Центральная рада в январе 1918 г. все более превращалась в правительство-призрак. Поэтому провозглашение Центральной радой IV Универсала 25 января, в котором Украина объявлялась независимым государством, носило скорее декларативный и прогерманский характер. Ведь именно в это время шли переговоры в Бресте между австро-германским блоком, большевистским правительством России и Центральной радой. Причем делегация большевиков долго настаивала на недопущении ЦР на переговоры. С этой целью в Брест прибыли представители Советского правительства из Харькова.

С этой точки зрения очевидно, что провозглашение IV Универсала было проведено по немецкой указке с целью давления на делегацию Советской России, которая стремилась по возможности дольше затягивать переговоры. Но одновременно со стороны Германии и Австрии это было продолжение старой стратегии по отделению Юга России от ее центра, создание шуц-штатен, стимулируемое крайне тяжелым продовольственным положением. К тому же в начале февраля положение ЦР стало просто катастрофическим. 8 февраля незначительные по численности советские войска (6–8 тысяч) заняли Киев и правительство ЦР вынуждено было бежать в Житомир, откуда по требованию его жителей, опасавшихся большевиков, двинулось далее на запад.

Но, несмотря на превращение ЦР в правительство без территории, 9 февраля Германия и ее союзники подписали с ней мирный договор как с «независимым» государством. В действительности это была оккупация Украины победившими Россию в Первой мировой войне Германией и Австрией и создание буферного государства. А правительство ЦР было типичным марионеточным правительством, опиравшимся на оккупационные войска. Так, главное лицо ЦР — Грушевский много лет сотрудничал с австрийским правительством, а украинские военные части — «синежупанные» и «сичевые стрельцы» были прямо созданы Германией и Австрией.

Само правительство ЦР, после выхода из него 25 января социал-демократов, превратилось в эсеровское, главой которого стал Голубович, по отзывам современников, совершенно бесцветная личность. И в целом это правительство состояло едва ли не из бывших студентов. Между тем противоречия между большевиками и австро-германским блоком в ходе переговоров в Бресте настолько обострились, что в 20-х числах февраля германские войска начали теснить советские части по всей линии соприкосновения. Под их давлением большевики вынуждены были подписать мирный договор и признать Украину независимой. В начале марта германская армия и украинские соединения под командованием Петлюры (около 2000, по германским источникам) заняли Киев, который в спешном порядке покидали советские части.

Делая обобщающий вывод об этих событиях, мы должны подчеркнуть, что провозглашение независимой УНР было прямым результатом не просто распада Российской империи, а ее военного поражения и оккупации победителями — австро-германским блоком, бывших западных губерний империи. Следовательно, провозглашение УНР было следствием не только внутренних противоречий, но еще в большей степени реализацией захватнических планов Германии и Австрии. Собственно, отторжение Украины (Южной России) было одной из целей начатой центральными империями Первой мировой войны, которой они в 1918 г. временно и добились.

Естественно, что существование такой марионеточной украинской государственности могло продолжаться до тех пор, пока Германская и Австро-Венгерская империи вели Первую мировую войну. Это состояние украинской государственности могло получить развитие только в случае победы этих империй в мировой войне. Тогда УНР могла бы сохраниться как зависимое от Германии и Австро-Венгрии государственное образование, возможно в виде «Киевского княжества» или «гетманства», наряду с цепочкой таких же зависимых государственных образований в Восточной Европе: Польского, Румынского, Белорусского и т. п.

Из всего изложенного следует, что УНР возникла как марионеточное государство, неспособное существовать самостоятельно, тем более в границах оккупационной зоны, которую австро-германцы расширили до Дона. Сам термин «Украина», сменивший в 1917 г. термин «Малороссия», имел более широкую государственно-политическую нагрузку, означая территорию Южной Руси.

Вот чрезвычайно важная и точная оценка возникшей украинской государственности, сделанная в докладе немецкого публициста Колина Росса в марте 1918 г. военному командованию: «Украинская самостийность, на которую опирается Рада, имеет в стране чрезвычайно слабые корни. Главным ее защитником является небольшая группа политических идеалистов. В народе часто можно встретить полное отсутствие интереса в национальной самобытности. С другой стороны, и украинцы не являются сплоченной политической группой, но делятся на различные политические течения. Рада, власть которой усиливается со времени прихода немцев, … опирается теперь, и еще долго в будущем, на немецкие штыки» (Архив русской революции. М. 1991, тт. 1–2, с. 288). К этому заметим, что через полтора месяца немцы сменили Раду на Гетманат при полном отсутствии сопротивления. ЦР их перестала устраивать.

Уместно подчеркнуть, что территориально «Украина» на протяжении 1917–1920 гг. включала различные пространства Южной Руси. В период существования Временного правительства это были примерно земли бывшей Гетманщины. Даже Екатеринославщина не входила в пределы украинской автономии.

С захватом власти большевиками положение изменилось. Они стремились противопоставить Центральной раде, пользовавшейся влиянием преимущественно на Правобережье, территории Левобережья. В результате, как мы видели, в Харькове, то есть на Слобожанщине, входившей в состав России еще до Переяславской Рады, было создано другое украинское правительство — Советское. Причем теперь в состав Украины временно был включен даже Донбасс, ранее приобретший статус отдельной Донецко-Криворожской республики и в котором абсолютно преобладало русское население, особенно в городах. С началом оккупации Украины германо-австрийскими войсками эта территория вновь была выведена из ее состава, причем по договоренности с большевиками. Но, тем не менее, в августе немцы все же заняли и Донбасс. Так что территория УНР, а затем и Гетманата Скоропадского, была не только весьма неопределенной, но и произвольно менялась в интересах Германии и Австро-Венгрии. Впрочем, то же можно сказать и о Советской власти, которая уже в 1923 г. все же включила в состав Украины Донбасс. И позднее территория, входившая в «Украину», менялась неоднократно.

В целом, выявилось, что из двух самых больших образований, возникших на территории Российской империи после ее распада в ходе войны, и бывших прямым результатом революции, именно большевистский режим оказался наиболее жизнеспособным. Тогда как второе по величине территории образование — Украина, казалось почти искусственно создано, то возникая, то исчезая.

Причина различия в исторической судьбе двух наибольших порождений революции очевидна. Советско-большевистский режим изначально, несмотря на большую зависимость от Германии в первый год своего существования, развернул строительство государственного аппарата власти и управления экономикой, причем используя в этом процессе самые жестокие методы.

Наоборот, Центральная рада не создала устойчивый государственный аппарат власти не только до большевистского военного переворота и австро-германской оккупации, но и после нее. Составлявшие подавляющее большинство украинского (малороссийского) народа селяне почти полностью игнорировали власть Центральной рады. Впрочем, как и любую власть, пытавшуюся ограничить их интересы. Как свидетельствуют документы, они попросту изгоняли или даже убивали представителей центральной власти. Например, милицейское начальство. Причем, после Февральской революции на протяжении 1917 г. и в начале 1918 г. процесс анархии все более усиливался.

Селяне осознавали себя единым сословием со своими сугубо местными интересами. Фактически власть переходила в руки сельских территориальных громад, которые отвергали даже общие основы земельной реформы, требуя признания их решений по разделу земельной собственности. Почти повсеместно в среде селян господствовало мнение, что крупная земельная собственность есть результат насильственного ее захвата. Соответственно, селяне считали справедливым обратный захват и раздел земли местными громадами.

Процесс практически полного правового нигилизма и анархии охватил обширные территории: Подолию, Волынь, Киевщину, Черниговщину и т. д. Попытки Центральной рады сохранить крупные земельные хозяйства как центры передового хозяйствования и одновременно как экономическую опору украинской государственности, а также попытки введения налога за пользование землей вызывали враждебные отношения селянства к ней.

Следовательно, в массе украинского (малороссийского) населения абсолютно преобладало не национальное, а сословное самосознание и сословные интересы. Их мало интересовало, будет ли существовать государство Украина или нет. Зато селяне прекрасно осознавали свой сословный интерес, состоявший в захвате земель, инвентаря, продовольствия крупных собственников и выборе собственной власти, выражавшей только их узко территориальные интересы.

Справедливости ради нужно подчеркнуть, что и русские крестьяне вели себя в годы революции точно так же. Но русское общество имело намного более развитую социальную структуру, включавшую обширный слой чиновников-управленцев, офицерский корпус, хозяйственников и т. д. Причем значительная часть этих слоев русского общества состояла из этнических малороссов, совершенно не воспринимавших украинскую государственность и не пошедших ей служить. Но русское крестьянство поддержало большевистскую партию, руководящий слой которой почти исключительно состоял из инородцев. И только потому, что большевики отдали им землю.

Оказывалось, что украинская государственность нужна была лишь узкому слою украинизированной интеллигенции, объединявшейся в несколько мелких социалистических или полусоциалистических партий. За этим слоем не имелось ни военной силы, ни экономической базы, ни надежной внутренней поддержки населения. Другими словами, украинский (малороссийский) народ в своей массе был не готов к созданию своей государственности.

Оккупационные власти очень скоро это увидели и фактически заменили почти не существовавшую власть УНР оккупационной администрацией. Тем более, что это было жизненно необходимо австро-германцам. Одной из важнейших целей оккупации Украины, во всяком случае, в ближайшей перспективе, был захват и вывоз как можно большего объема продовольствия. В результате продолжительной мировой войны Германия и Австро-Венгрия находились на грани продовольственного краха. Для продолжения войны на Западном, Итальянском, Балканском фронтах они стремились, во что бы то ни стало, получить продовольствие на Украине.

С целью подавления всякого сопротивления оккупационному режиму все военные арсеналы и оружие у населения подлежали передаче и вывозу как военные трофеи. Австро-германские власти стремились не допустить создания каких-либо значительных вооруженных формирований Центральной радой, как впоследствии и гетманом Скоропадским, что обрекало украинские власти на полную военную зависимость от оккупационного режима. Был распущен даже корпус «Сечевых стрельцов», созданный с начала войны по разрешению австрийцев и воевавший против русской армии.

К тому же скоро выяснилось, что Центральная рада совершенно не в состоянии выполнять обязательства по поставке продовольствия, взятые в Бресте. Неудивительно, что оккупационные войска не только подвергли захвату склады с военным и другим имуществом, сырье, медикаменты и т. д., но и начали осуществлять захват продовольствия. В значительной мере оно приобреталось у населения за деньги, нередко по заниженной цене, а то и просто реквизировалось.

Однако, не довольствуясь этим, германские оккупационные власти начали широкое вмешательство в земледельческие отношения на Украине и в процесс земледельческих работ. В начале апреля за подписью генерала Эйнгорна был распространен указ о недопустимости раздела крупных земельных владений и захвата их имущества. Этим указом фактически восстанавливался поземельный сословный строй. Если захваченные селянами земельные владения уже были засеяны, то их старые собственники могли претендовать на часть урожая.

Характерно, что этот приказ был распространен без всякого согласия с ЦР и полностью противоречил ее аграрной политике. Украинское правительство узнало о появлении указа только из газет через несколько дней! Следовательно, оккупационные власти просто игнорировали его как государственный орган. Для организации поставок продовольствия австро-германцы ввели жесткий контроль за железными дорогами. В районы реквизиции продовольствия выдвигались военные команды. Те, кто не подчинялся военным властям, подвергались жестоким репрессиям, в том числе и казням.

Деятели ЦР пытались противостоять бесцеремонному поведению «союзников», то и дело вступая с ними в конфликты, один из которых закончился арестом и разгоном Центральной рады.

Представители ее силовых ведомств, с ведома премьер-министра, выкрали банкира Доброго, активно сотрудничавшего с немцами в сфере финансовой политики. В ответ оккупационные власти провели расследование и 29 апреля арестовали правительство ЦР во главе с Грушевским. Немцами был устроен показательный процесс, в котором главным обвиняемым был бывший премьер-министр Голубович и другие члены правительства ЦР. Сам Грушевский при неясных обстоятельствах скрылся и позднее объявился в Вене. Скорее всего, он был заранее предупрежден немцами о разгоне ЦР.

В этот исторический момент на политической арене появляется еще один марионеточный режим, санкционированный немцами, — Гетманат Павла Скоропадского.

Украинские историки, совершенно игнорируя марионеточный характер гетманата, называют его «державою гетмана Скоропадского». В действительности под резиденцией Скоропадского, размешавшейся на втором этаже, на первом этаже находился взвод немецких солдат. Так что «гетман» буквально держался на немецких штыках, это было типичное шуц-штатен. Игнорировать этот факт — значит грубо фальсифицировать историю.

Неудивительно, что Скоропадский шел на все новые уступки оккупантам. Достаточно сравнить первый экономический договор с австро-германцами в мае и второй, подписанный в сентябре. Последний был еще более грабительским, чем первый, разработанный ранее ЦР. Например, во втором еще сильнее понижался курс рубля по отношению к марке, что вело к вывозу в Германию и Австрию украинских товаров за бесценок.

К тому же, со временем Гетманат все более терял украинское лицо. Достаточно сказать, что главной опорой Скоропадского был Союз земельных собственников, изначально настроенный отрицательно к украинской государственности. Последняя рассматривалась Союзом как этап на пути восстановления единой русской государственности. На местах власть вновь перешла к земским деятелям и местным помещикам, также весьма враждебно относившимся к украинской государственности.

Правда, в период Гетманата произошел временный хозяйственный подъем, но только в городах и за счет невероятного развития спекуляции. Важным фактором этого спекулятивного подъема стал приток российских капиталов вместе с бежавшими от большевизма представителями деловых кругов. Во второй половине 1918 г. Киев превратился в центр всей русской общественной и деловой жизни. Его олицетворял Профис, объединение промышленников и финансистов.

Но этот подъем был не только временным, но и был обеспечен окупационным режимом. Фактически австро-германцы, как и гетманский режим, не только стремились восстановить поземельный сословный строй, но и выполняли функцию его военной поддержки. Как и гетманские сотни, созданные с целью насильственно вернуть земельные владения и инвентарь, захваченный селянами.

Виднейшую роль в гетманском правительстве играл Игорь Кистяковский, человек с наклонностями авантюриста. Все сферы управления Гетманата были буквально пронизаны коррупцией.

В результате, в то время как в городах наблюдался спекулятивный хозяйственный подъем, в украинских селах фактически шла война. Селяне, у который имелись значительные запасы оружия, оказывали все более ожесточенное сопротивление не только гетманским стражникам, по преимуществу состоявшим из бывших офицеров, но и регулярным частям оккупантов. Соответственно, военная борьба вела к многочисленным жертвам и подрывала и так непрочные устои гетманского режима.

Закономерно, что осенью, когда стало очевидным поражение австро-германского блока, крушение марионеточного режима Скоропадского, как разновидности шуц-штатен, стало неизбежным.

Итак, мы видим, что на месте Малороссии и Южной Руси под воздействием Первой мировой войны и вызванной ею революции в Российской империи, возникла сначала украинская автономия, а затем и Украинская Народная Республика. Но сами условия, при которых она возникла, были таковы, что эта госудаственность оказалась крайне неустойчивой, даже искусственной. Прежде всего, Первая мировая война, внешняя и решающая причина. Внутренними причинами неустойчивости являлись слишком глубокая интеграция Украины в структуры русской государственности, полиэтничность ее территории, однотипность социально-политических процессов, близкое сходство борющихся сил с общероссийскими.

Ранее обращалось внимание на отсутствие прямой преемственности между государственными образованными на территории современной Украины, начиная со времени Киевской Руси. Этот вывод вполне оправдан и в отношении возможной преемственности между малороссийской гетманщиной XVII–XVIII вв. и гетманатом П. Скоропадского образца 1918 г. Не говоря уже о Центральной раде.

И дело, конечно, не в том, что новая южнорусская элита сменила этногосударственное название Руси или Малороссии на Украину и, соответственно, превратилась из русских (или малороссов) в украинцев. Как известно, на печати гетманов второй половины XVII в. было написано: «Печать Малой России войска Запорожского». Главное отличие малороссийской Гетманщины XVII–XVIII вв. от Украины образца 1918–1919 гг. заключалось в характере социально-экономического строя и его перспективах.

Ранее мы видели, что в годы Хмельниччины был разрушен едва возникший этносословный строй и затем воссоздан сословный строй, в котором роль высшего сословия стала играть казацкая старшина.

В ходе событий 1917–1919 гг. также шел процесс необратимого разрушения поземельного сословного стоя, что означало невозможность воссоздания Гетманата. Уже не было не только казачества как военного сословия, но и его наследников — южнорусских землевладельцев-дворян (Скоропадских, Лизогубов, Дорошенко). Так что Гетманат П. Скоропадского только и мог удержаться на немецких штыках как буферное государство, созданное Германией. Естественно, что многие украинские помещики связывали восстановление своего социального и имущественного положения с возрождением единой русской государственности.

Поэтому даже удивительно читать в украинской современной исторической литературе о какой-то «консервативной перспективе», связанной с «державой» гетмана Скоропадского. Это не более чем очередной миф, причем низкопрофессиональный, муссируемый для прикрытия типично марионеточного характера Гетманата образца 1918 г.

Еще в меньшей степени можно обнаружить связь Центральной рады с Гетманатом времен Хмельницкого и его политических наследников. Достаточно сказать, что возглавлялось это политическое образование партиями и движениями, весьма близкими даже к европейским образцам начала XX в. Во всяком случае, формально. А попытки основать демократическую УНР и соответствующие политические институты, в том числе и украинский парламент (Сейм), показывают глубокую степень отличия политических идеалов веков XVII и XX.

И как ни покажется парадоксальным, ближе всего к военно-политическому строю Гетманата XVII в. оказалась Директория образца 1919 г. и порожденная ею атаманщина. Как мы увидим далее, это не было случайностью. Просто Директория-атаманщина была наиболее чистым образцом именно украинской государственности, в отличие от Центральной рады и от Гетманата Скоропадского, этих шуц-штатен, являвшихся прямым порождением результатов Первой мировой войны на восточном фронте.

Такое заключение объясняется весьма простым фактом: именно с конца 1918 г. и на протяжении 1919 го украинская государственность стала менее зависимой от внешних сил. Первая мировая война закончилась разрушением империй, ведших ее. В том числе Российской и Австрийской, частями которых и были украинские земли. Но на их месте возникли не одни украинские псевдореспублики. Проблема состояла в том, что собственно украинская государственность никогда на протяжении всего периода 1917–1920 гг. не контролировала всей территории Украины.

Поражение в Первой мировой войне Германской и Австрийской империй было не просто концом военного времени. Это было завершение целой большой эпохи в европейской, а шире — и в мировой истории. Было положено начало трансформации мира империализма в мир глобализма.

Естественно, что в эту новую эпоху должна была входить и Украина, элементы государственности которой едва возникли как раз в ходе длительной и разрушительной войны, и на территории которой и дальше продолжалась жестокая вооруженная борьба.

Украинские историки, прошлые и современные, пытаются представлять дело так, как будто после окончания мировой войны и падения Гетманата Скоропадского на территории Украины возникли лишь два законных, народных и правильных государственных образования: Директория и Западно-украинская Народная Республика. Якобы потому, что именно Директория и ЗУНР как раз и представляли собственно украинский народ.

Что касается ЗУНР, то здесь нужно спорить по терминологии. Ведь далеко не все русины Галиции признавали себя украинцами. Все же, если говорить о Восточной Галиции, на которую полуукраинцы-полурусины прежде всего и претендовали в 1918–1920 гг., то это действительно была территория, едва ли не 1000 лет назад уже контролировавшаяся русскими князьями. Во всяком случае, начиная с Владимира Святославовича. Ведь и до разделов Речи Посполитой Галиция именовалась не иначе как Русское воеводство. В начале XX в. основное населения здесь составляли именно русины, значительная часть которых начала называть себя украинцами. Правда, на эту же территорию претендовали и поляки, воссоздавшие после крушения сражавшихся в Первой мировой войне империй свое государство. Но и это была борьба между народами за контроль над жизненным пространством, и насчитывала она не одно столетие, начиная с середины XIV в.

Иное дело Украина, составлявшая южнорусское пространство. Ее территория никогда не контролировалась полностью и даже в большей части украинскими киевскими правительствами, будь то Центральная рада или Директория. Если, конечно, не брать в расчет времени австро-немецкой оккупации. Естественно, по той же причине нельзя считать украинским контролем время Гетманата, как и Центральной рады, полностью зависевшей от оккупационного режима.

Неудивительно, что именно после поражения Германии и Австро-Венгрии и вывода ими своих войск с территории Украины как раз и наступил момент истины.

Директория сформировалась в ходе борьбы против Гетманата и в процессе его свержения. Но еще ранее эту борьбу вели на Украине и другие силы, причем не только против гетманата, но и против оккупационных войск, с которыми весной 1918 г. возвратился в Киев военный лидер Директории — Петлюра.

Этими силами являлись большевистские формирования, возглавлявшиеся КП(б)У, и вооруженные отряды селян, которые возглавлял Нестор Махно. Более того, левое крыло партии украинских эсеров (боротьбисты) также возглавляло партизанские отряды и вело борьбу как против гетманата, так и против немцев. К тому же существовали и влиятельные военно-политические образования, вроде группировки атамана Григорьева. Причем все эти различные силы, в том числе и Директория, были вполне локализованы в определенных регионах на пространстве Украины.

В частности, сама Директория — на Правобережной Украине, советские украинские силы базировались в восточном регионе Харьков — Донбасс, Махно контролировал юго-восточный регион (Екатеринославщина и азовское побережье), Григорьев — южный регион (Таврида, Херсонщина, Одесса).

Причем, Директория вовсе не являлась ни самым сильным военным, ни самым развитым государственным образованием на Украине в 1919 г. В этом отношении ее превосходили возникшие в конце 1918 г. Советское правительство в Харькове и Западноукраинская республика. Территория Директории вскоре была локализована на Правобережье, и все время сокращалась. Даже Киев, который эта украинская государственность стремилась сделать своей столицей, она контролировала лишь в начале 1919 г.

Такой ход событий был закономерен. Возникла Директория в ходе носившего селянский характер восстания населения против режима Гетманата. Важнейшей чертой этой украинской государственности была «атаманщина» и «петлюровщина». «Атаманщина» была широко характерна и для России в 1918–1921 гг., основную массу населения которой также составляли земледельцы — крестьяне. Однако в России существенно развитее была социальная иерархия и государственная система власти. К ней тяготели и высшие сословия превращавшейся в «Украину» Малороссии.

В силу этого в России «атаманщина» не могла стать основой формирования новой государственности. Здесь, с одной стороны, боролись за власть силы прежних высших сословий, а с другой — большевизм как тип глобального проекта и движение за создание нового типа сословного общества.

Наоборот, украинская государственность послевоенного образца 1919 г. могла формироваться только на основе «атаманщины», так что и Директория, как особый тип государственности, должна была нести на себе родимые пятна атаманщины. Именно поэтому она эволюционировала в «петлюровщину», которая представляла собой попытку создания государства на основе подчиненных отдельным атаманам территорий во главе с «головным атаманом» — Петлюрой. Это был синтез Директории и атаманщины, который и можно определить как «петлюровщина».

Такая эволюция украинской государственности не случайность, а закономерность. Так как высший слой Малороссии — казацкая старшина, слился в XVIII–XIX вв. с русским дворянством, то в процессе украинской революции из малороссийского населения должно было выделиться новое государственное военизированное сословие. Именно это и происходило в 1919 г. в виде атаманщины и петлюровщины. Следовательно, возникновение военных группировок атаманов было началом формирования нового военного сословия. И если бы украинская государственность просуществовала более значительное время, то атаманщина трансформировалась в новый сословный строй. Причем Петлюра, как головной атаман, должен был превратиться в военного диктатора, опирающегося на новое военное сословие, созданное из атаманов.

Важно заметить, что Директория не сразу приобрела вид «петлюровщины». Первоначально в ее состав, наряду с Петлюрой, входили Винниченко, Шаповал, Швец и Макаренко. Причем полное название этой государственности было: Директория Украинской Народной Республики. В действительности Директория изначально была не республикой, а военной диктатурой нескольких человек, а затем военной диктатурой одного человека — Петлюры.

Сама логика событий 1918–1919 гг. вела к такому типу государственности. Попытки Центральной рады строить украинское государство на принципах общей демократии без решающей опоры на развертывание вооруженных сил привела ее к полному военно-политическому краху. К тому же у Петлюры не оставалось выбора. Левая часть Директории во главе с Винниченко прямо хотела объявить власть Советов и вступить в союз с большевиками, руководство «Сечевых стрельцов» требовало военной диктатуры и готово было поставить во главе ее своего командира — Коновальца.

Однако и военная украинская власть была слаба. Атаманщина представляла собой крайне неустойчивый тип военной организации. После свержения Гетманата военные силы, достигавшие 80 000 человек, быстро рассеивались и повторялась история Центральной рады. Только теперь положение осложнялось тем, что вместо Германии и Австрии, весьма положительно относившихся и поддерживавших украинскую государственность, самыми влиятельными внешними силами стали победившие в мировой войне Англия и Франция. Они, будучи главными участниками Антанты, в целом относились отрицательно фактически к любой украинской государственности, видя в ней продукт германо-австрийской деятельности для развала России и восточного фронта в 1917–1918 гг.

К тому же Директорию и правительство возглавляли социал-демократы, да еще такие, как Винниченко или Чеховский, весьма близкие к большевизму. Неудивительно, что одним из условий переговоров французы поставили вывод их из украинского руководства, что и было сделано. 2 февраля 1919 г. было сформировано более правое правительство из числа социалистов-федералистов, социалистов-незалежников, народных республиканцев во главе с профессором Остапенко. В нем не было ни социал-демократов, ни эсеров. Но представители Антанты отказывались давать гарантии поддержки независимого государства «Украина».

Еще ранее 1 декабря 1918 г. Петлюра, осознавая слабость международного положения УНР, отправил делегацию на переговоры в Варшаву, где только что была восстановлена полностью независимая государственность Польши. Причем переговоры шли несколько месяцев и весьма малорезультативно для украинской делегации.

Таким образом, украинская государственность в лице Директории оказывалась не способна существовать и обороняться без внешней поддержки. Вскоре это вполне выявилось при наступлении большевиков на Украину. Представители Антанты хотели использовать военные силы Директории против большевиков, но она была не в состоянии оказать сопротивление новому их натиску. В конце января 1919 г. перед вступлением большевиков в Киев, украинские войска едва насчитывали 20 000 человек. Не только Махно и Григорьев, но даже ряд атаманов Правобережья переходили на сторону большевиков. Это объяснялось непоследовательной позицией Директории в вопросе о земле. В частности, затягиванием земельной реформы, попыткой под воздействием Антанты и Польши сохранить крупное землевладение. И в целом непопулярностью создания независимого украинского государства.

Но существовала, как мы видели, и другая причина, по которой Директория быстро теряла способность к самостоятельному государственному строительству. Это анархизм, свойственный атаманщине, на которую пыталась опереться Директория. Земледельческие массы населения и выраставшие из них военизированные группировки под главенством того или иного атамана нуждались в государственных структурах для свержения другой государственной власти. Но после свержения Гетманата атаманщина перестала нуждаться в Директории, почему ее отдельные группировки и переходили на сторону большевиков.

Когда стало ясно, что большевики еще более опасны, и что их тип государственной диктатуры беспощадно захватывает продовольствие и другие ресурсы у селян, не давая полной гарантии контроля над земельными угодьями, атаманщина стала искать поддержки даже у наступавших сил Добровольческой армии.

В конечном итоге, такое балансирование неизбежно вело к поражению атаманщины и установлению одного из режимов государственной власти. Естественно, что на земледельческом и почти чисто украинском Правобережье происходило сближение Директории и атаманщины, там и сформировалась петлюровщина. Винниченко, подвергший атаманщину жестокой критике, писал, что стать атаманом мог практически любой. Причем сам Петлюра непосредственно способствовал появлению все новых атаманов и их отрядов. Миллионы карбованцев без всякого контроля выдавались сомнительным личностям, обещавшим создать военный отряд и вступить в армию УНР. Многие из них просто исчезали с деньгами. Будучи головным атаманом, Петлюра нередко сам оказывался заложником беззакония своих же атаманов.

С атаманщиной непосредственно связано такое страшное явление, как еврейские погромы, особенно характерные как раз для Правобережья, территории, занятой в 1919 г. Директорией. В них были убиты десятки тысяч евреев! Причем, хотя сам головной атаман не ставил целью разжигание погромов и в правительстве Директории даже был министр по еврейским делам, тем не менее Петлюра не препятствовал грабежам и убийствам евреев. И причины тому были весьма прозаичны.

С одной стороны, Петлюра сам был заложником атаманщины и часто не имел сил с ней бороться, а с другой, в условиях нараставшей разрухи и слабости украинской государственности, грабежи зажиточного населения еврейских местечек были одним из способов содержания вооруженных сил Директории. Правительство последней не имело возможности ввести элементарное налогообложение, и единственным источников его бюджета было простое печатание денег.

В результате Директория, как тесно связанная с атаманщиной, вместе с ней должна была уступить место более сильному типу государственности. И этот процесс потери контролируемой территории Директорией продолжался почти непрерывно на протяжении всего 1919 г., закончившись полным исходом петлюровщины с пространства Украины.

В самом конце 1918 г. было воссоздано Временное рабоче-крестьянское советское правительство в Харькове, которое провозгласило создание федерации с Советской Россией и начало наступления на Киев. В течение января 1919 г. Красной армией были заняты последовательно Чернигов, Полтава, Екатеринослав, а 5 февраля и Киев. С этого времени правительство Директории вынуждено было уходить все далее на запад: в Винницу, в Жмеринку, в Проскуров, в Ровно, в Радзивиллов.

Причем внутри украинского лагеря шла почти непрерывная политическая и партийная борьба. Едва только сформировавшись, правительство профессора Остапенко тут же пыталось отстранить от руководства войсками Петлюру, введя в армии должность наказного атамана. Через некоторое время (29 апреля) против того же Петлюры был организован заговор 22-летнего атамана Осколко.

В начале лета 1919 г. Директория осталась практически без территории, занимая узкую полосу в 10–20 км между Польской и Красной армиями. Но даже в такой катастрофической ситуации продолжались заговоры против Петлюры. Командующим себя провозгласил Балбачан, опиравшийся на запорожский полк и на скрытую поддержку диктатора ЗУНР Петрушевича. Но выступление было подавлено, и Балбачан был расстрелян.

В наиболее чистом виде атаманщина проявила себя на юго-западе Украины, где возникло известное движение под главенством Нестора Махно. Интересно заметить, что его идеологией был анархизм, то есть отрицание необходимости института государства, а неформальной столицей было крупное село — Гуляйполе, число жителей которого достигало 15 000 человек. Причем, хотя махновщина и базировалась на территории с преимущественно малороссийским населением, украинизм не был составной частью идеологии этого типа атаманщины. Ей был свойственен скорее интернационализм. Неудивительно, что союзниками махновщины чаще всего становились большевики, с которыми Махно трижды за годы Гражданской войны вступал в военное сотрудничество.

Таким образом, очевидна несостоятельность исторической концепции современных украинских историков событий 1917–1921 гг. как «змагань за незалежнисть», «выборювання незалежности» и т. п. В действительности, не было какой-то отдельной или особой «украинской революции», а происходил процесс распада и реорганизации социально-экономических и этнических структур бывших Российской и Австро-Венгерской империй. И, нравится это украинским историкам, политикам, философам, просто обществоведам или нет, но то, что они называют «украинской революцией», было периферией более глобальных процессов. Прежде всего в России, где начал развертываться глобальный коммунистический проект.

Необъективность украинских историков очевидна уже из характера источников, которые они используют при оценке событий 1917–1921 гг. Этими источниками, в основном, являются документы украинских правительств и мемуары украинских же политиков: Винниченко, Мазепы, Лозинского, Дорошенко и т. д. Но столь узкая источниковедческая база специально подбирается для создания искаженной исторической картины чрезвычайно сложных событий. Преднамеренно замалчиваются или отбрасываются свидетельства русских, немецких, большевистских, еврейских, польских и других участников событий того времени.

И это типичный пример «работы» с источниками украинских историков. Если исследовать объективно события тех лет и место в них украинского движения, то неизменно бросается в глаза бессилие и даже убогость этого движения. Причем как в 1918 г., так и в 1919 г., не говоря уже о 1920 г., украинские правительства то вступали в Киев в обозе оккупантов, то прямо опирались на оккупационные штыки, то непрерывно колесили в вагонах по узкой полоске украинской земли. Только-только возникавшие элементы украинской государственности, встретив малейшее противодействие даже внутреннего характера, тут же начинали распадаться.

Вывод из хода этих событий может быть один. Украинское (малороссийское) население, в своей подавляющей массе, не сформировалось к этому времени как особенный государствообразующий этнос. Это была аморфная масса земледельческого населения, раздробленная на десятки тысяч громад (общин) с достаточно неопределенным этническим сознанием. Причем, не только на Левобережье, но и на Правобережье. Поэтому вожди этого движения (Грушевский, Петлюра, Винниченко и др.) на всем протяжении «выборювання незалежности» вынуждены были искать внешнеполитическую опору для квелой украинской государственности.

И 1919 г. яркий пример тому. Весной и летом почти всю территорию Украины контролировали большевистские силы, а осенью — Добровольческая армия Деникина. Даже объединенные силы УНР и ЗУНР (УГА) были отброшены от Киева относительно небольшим по численности корпусом генерала Слащева, а затем почти разбиты. В результате остатки УГА перешли на сторону Деникина! Директория же Петлюры, в свою очередь, перешла под покровительство Польши! Это уже была агония, за которой должна была последовать гибель едва родившейся украинской государственности.

Возникновение второй украинской государственности — западной, на части пространства бывшей Австрийской империи, произошло позднее. Как известно, эта империя претерпела распад через год после Российской, и протекал он гораздо более последовательно и определенно.

Это вовсе не было случайностью. Австро-Венгерская империя была расположена почти исключительно на пространстве европейской цивилизации, тогда как Российская империя, наоборот, занимала почти исключительно пространство Евразии, не входившее непосредственно в пределы этой цивилизации.

Территория Австрийской империи быстро распалась на государственные образования, уже ранее имевшие сформированные этнические и государственные границы: Австрию, Венгрию, Чехословакию и др. Наоборот, на огромном пространстве бывшей Российской империи не были выделены в отдельные территориальные образования населявшие ее этносы. В результате процесс их обособления протекал непосредственно в ходе революции и Гражданской войны. В этом заключалось принципиальное отличие геополитического пространства Европы от геополитического пространства Евразии.

Как мы видели ранее, русинское, а позднее и украинское движение формировалось под прямым покровительством австрийского, а позднее и германского имперских правительств. Естественно, было бы глупо видеть в этом некие симпатии или гуманизм имперских властей по отношению к русинам. Они были просто удобным орудием для Габсбургов, проводивших единственно верную имперскую политику: «разделяй и властвуй». В частности, в Галиции это относилось как к полякам, так и к русинам, часть которых позднее превратилась в украинцев.

Та же политика велась и в годы войны, когда в конце 1916 г. австро-германский блок, чтобы привлечь на свою сторону поляков, объявил о воссоздании под своим покровительством Польского государства. При этом интересы украинских кругов как в Галиции, так и в Холмщине были проигнорированы.

Тем не менее, даже когда стало очевидно, что империя Габсбургов разваливается, лидеры галицких украинцев продолжали цепляться за ее обломки. Их вожди понимали: вне пределов империи и без поддержки ее структур объявившие себя украинцами русины вряд ли могли противостоять другим народам и государствам, претендовавшим на территории Галиции, Буковины, Закарпатья, Холмщины.

И эти опасения были не напрасны. Военные поражения и распад сразу трех империй создали исключительно благоприятные условия для восстановления полностью независимого Польского государства. А оно-то как раз и было главным претендентом на Галицию, причем как на западную, так и на восточную, в которой большинство населения составляли русины-украинцы.

Стремясь опередить поляков в процессе создания государства, западные украинцы уже 18 октября провели сборы представителей Галичины и Буковины. Как прообраз центрального государственного органа была создана Украинская национальная рада во главе с Е. Петрушевичем. Причем, в состав украинского государства намечалось включить еще и часть Закарпатья, которое контролировала Венгрия.

Здесь важно обратить внимание, что в отличие от Надднепрянской Украины, где в середине XVII в. в виде Гетманщины была воссоздана государственность, в русинских (западноукраинских) землях государственность не существовала с середины XIV в., то есть почти 600 лет! Практически все территории, на которые претендовало новоявленное украинское образование, носили характер полиэтнических. Так, в Буковине проживало много румын, в Галиции — поляков и евреев, а в Закарпатье — венгры, немцы. Так что русинскую государственность, появившуюся вдруг из глубин веков, да еще сменившую название на украинскую, никто особо не ждал и всерьез не воспринимал. Поэтому оставался единственный путь утверждения нового государства — вооруженная борьба с соседями, стремившимися не допустить его укрепления.

Правда, и в этой борьбе шансы были невелики. Главные противники украинцев-русинов — Польша и Румыния, имели не только многовековые традиции государственной жизни, но и после распада России превращались на востоке Европы в важнейших союзников Франции, победившей в мировой войне. И, следовательно, не украинцы, а румыны и поляки могли рассчитывать на поддержку Антанты, то есть, на международную поддержку. Тем более что поляки вели яростную антиукраинскую пропаганду, обращая внимание на длительную австро-германскую поддержку возникшего в довоенную эпоху украинского движения.

Следовательно, формирование западноукраинской государственности происходило в еще более неблагоприятных условиях, чем в Надднепрянщине, где почти год Центральная рада и Гетманат Скоропадского находились под военно-политической опекой австро-германских оккупационных войск.

В такой международной ситуации, возникшей сразу по окончании Первой мировой войны, западноукраинцам ничего не оставалось делать, как первыми начать вооруженную борьбу за создание государства. 31 октября украинские части во главе с капитаном Витовским, находившиеся во Львове, захватили стратегические объекты города: ратушу, вокзал, почту, банк, крепость и т. д. Тогда же начались столкновения между польскими и украинскими отрядами и в других районах Галичины. Значительную часть Восточной Галичины украинцам удалось удержать за собой.

13 ноября была официально провозглашена Западноукраинская Народная Республика (ЗУНР). Но уже 22 ноября поляки нанесли военный удар по Львову и захватили город. Украинское правительство вынуждено было переехать сначала в Тернополь, а затем в Станислав. К этому времени были проведены выборы в Украинскую национальную раду, и президентом республики стал Е. Петрушевич.

Естественно, что руководство ЗУНР понимало всю сложность своего положения и стремилось развернуть как можно быстрее большую по численности армию. Уже в ноябре была начата мобилизация, но созданию большой боеспособной армии препятствовала крайне ограниченная экономическая и промышленная база пространства, которое контролировала республика. К тому же территория Галичины сильно пострадала от военных действий за время мировой войны. Ощущалась крайняя нехватка командующего состава, и руководители ЗУНР вынуждены были привлекать австрийских и немецких офицеров. Последние фактически представляли собой наемников, для которых судьбы украинской государственности были безразличны.

Естественно, по примеру поляков Галичины, получавших все более широкую поддержку из центральной Польши, руководители ЗУНР рассчитывали на поддержку возникшей Директории. Было очевидно, что противостоять объединенному Польскому государству западноукраинцам будет сложно. Уже 1 декабря в Фастове был подписан договор «О злуке», который в торжественной обстановке 22 января был провозглашен на Софийской площади в Киеве. По «Акту злуки» ЗУНР становилась Западной областью УНР (ЗО-УНР), получая права автономии.

Причем западноукраинские делегаты в составе 36 человек принимали участие в Трудовом конгрессе Украины, утвердившем 23 января «Акт злуки», а руководитель ЗУНР Е. Петрушевич вошел в состав Директории. Но в то же время, терпя поражение за поражением от большевиков, руководители Директории продолжали вести переговоры с Польшей, что делало практически невозможным воплощение в жизнь «Акта злуки». Ведь именно Польша была смертельным врагом для Западноукраинской республики.

Закономерно, что между галичанами и надднепрянцами нарастали глубокие противоречия, приведшие в конце концов к полному политическому разрыву. Большая Украина не могла оказать эффективную помощь галичанам. К лету 1919 г. крупные польские силы под командованием генерала Галлера нанесли Украинской Галицкой армии (УГА) тяжелое поражение и галичане вынуждены были отступить в восточную Украину.

Одной из причин поражения галичан был глубокий консерватизм их вождей. Руководство ЗУНР стремилось не допустить никаких социальных выступлений. В результате чрезвычайно страдавшие от малоземелья селяне-русины не получили земли, а городские рабочие возможности защищать свои права. По свидетельству очевидцев, даже когда последняя столица украинцев-галичан Станислав оказался под угрозой захвата поляков, вожди ЗУНР запретили железнодорожным рабочим участвовать в оборонительных боях. Петрушевич и его окружение видели и в социалистах Надднепрянщины крайних большевиков. Так, ими весной 1919 г. были высланы из Галичины некоторые из них, в частности, видный представитель украинских эсеров М. Шаповал. Более всего руководители ЗУНР, даже потеряв всю территорию, боялись осуждения Антантой за большевизм, так как они надеялись получить от нее поддержку в борьбе против поляков.

Так что противоречия между руководством ЗУНР и Директорией Петлюры были столь глубоки, что ни о какой реальной реализации идеи соборности не могло быть и речи.

Наконец, поражения и отступления обеих армий привели к их временному и вынужденному объединению. Но даже в таких крайних условиях объединение носило формальный характер. Галичане считали Петлюру и его окружение большевиками и видели в них препятствие на переговорах с Антантой. В свою очередь, правительство Директории во главе с социал-демократом Мартосом совершенно не соблюдало обещаний о финансировании УГА, хотя в то же время часто раздавало деньги обычным проходимцам. Галичане буквально голодали, не получая никакой финансовой поддержки от правительства Мартоса.

В результате еще до соединения с армией Директории Петрушевич и его окружение вело переговоры не только с представителями Добровольческой армии, но даже с большевиками! И только жесткие условия последних, граничившие с капитуляцией, вынудили Петрушевича пойти на весьма условное соединение с Петлюрой и даже войти в состав Директории.

Общее наступление в августе 1919 г. на Киев и Одессу привело к столкновению с Добровольческой армией, которая и отбросила украинцев на запад. Несомненно, одной из причин такого хода событий во второй половине 1919 г. было нежелание УГА вести активные боевые действия на Надднепрянской Украине. Даже тогда, когда Польша уже полностью контролировала всю Галичину и часть Волыни, за спиной галичан Петлюра продолжал вести переговоры с поляками. Неудивительно, что при поддержке объявленного диктатором галичанами Петрушевича Балбачан пытался устранить Петлюру. Впрочем, немало и других украинских деятелей, особенно военных, считали, что непрофессиональное руководство украинскими военными силами со стороны Петлюры было одной из важных причин поражения украинского движения.

Уже в конце ноября, когда армии УНР практически не существовало, а галичане подписали с Добровольческой армией фактически капитулянтское соглашение, атаманы Демченко, Божко, Волох вновь потребовали ухода Петлюры. Это был самый трагический период в истории борьбы украинцев за создание отдельного государства и в истории украинской армии. Они оказались в «четырекутнику смерти», окруженные со всех сторон вражескими силами: польскими, большевистскими, деникинскими, румынскими. Украинские войска были практически лишены возможности получения боеприпасов, медикаментов, продовольствия. Тысячи людей умирали от тифа и от голода. Реально, к концу 1919 г. обе украинские армии и оба украинских правительства оказались без территории, а значит, без экономической базы. А промышленной базы у них не было никогда! Естественно, что у почти исключительно земледельческого этноса не было шансов победить в войнах индустриальной эпохи.

И трагический финал был итогом этой неравной борьбы только формировавшего себя и свое государство этноса с государственными народами: поляками, русскими, румынами.

Поэтому обвинения Петлюры явное преувеличение. Главной причиной военных и политических поражений украинских республик в 1917–1921 гг. была незрелость южнорусского этноса, элита которого приняла в ходе революционных событий название «украинской» для создания отдельного независимого государства.

В чем же проявлялась эта незрелость?

Прежде всего, в социальной и экономической отсталости украинского общества, пытавшегося выделиться из русского и отделиться от польского.

Когда изучаешь документы того времени, то в глаза бросается полусредневековое состояние украинской деревни. Сразу напрашивается аналогия событий 1917–1921 гг. с крестьянской войной в Германии 1525 г., или в лучшем случае с Великой французской революцией конца XVIII в. А ведь земледельческое население составляло абсолютное большинство украинцев, малороссов, русинов, как бы мы это население не называли.

Особенно важным и тщательно скрываемым украинскими историками фактом является весьма жестокая внутренняя социальная борьба внутри селянства. Для практически всех этих историков свойственно замалчивание серьезных противоречий, характерных для малорусской деревни. Например, того факта, что едва ли не треть селян или не имела своей запашки, или она у них была мизерной. Причем, причина такого положения состояла не только в развитии рыночных отношений, но главным образом в нараставшем скрытом перенаселении в украинской деревне, особенно остром на Правобережье.

В результате, разоряя и захватывая земли помещиков на протяжении 1917–1920 гг., селяне втягиваются и во внутреннюю борьбу. И не случайно. Если в Таврической, Николаевской, Екатеринославской губерниях за счет передачи помещичьей земли хозяйства селян в среднем увеличились с 8 до 13 десятин, то в Полтавской и Харьковской с 7 до 8, а в Киевской, Волынской и Подольской лишь с 5 до 6. То есть, только на одну десятину.

Уже в конце 1918 г., в ходе восстания против Гетманата начались захваты более-менее крупных селянских хозяйств. Большевики, контролировавшие в 1920 г. большую часть территории Украины, тем более стремились теперь разжечь внутрисословные противоречия среди селян. При их поддержке с мая 1920 г. начали создаваться «комитеты незаможных селян» (комнезамы). По данным большевиков, вероятно завышенных, к ноябрю 1920 г. в Киевской губернии действовал уже 1271 комнезам, в Полтавской 1237, Харьковской 1190 и т. д.

При поддержке большевистских властей комнезамами захватывались и перераспределялись у зажиточной части селян инвентарь, скот, хлеб. Было захвачено и перераспределено около 350 000 десятин земли. Таким образом, большевизму удалось развернуть социальную борьбу непосредственно внутри сословия селян. Однако для этого существовали важные внутренние предпосылки: значительное скрытое перенаселение в малороссийской деревне еще до начала мировой войны. Это перенаселение еще более усилилось в годы Гражданской войны, когда в сельскую местность вернулась из голодавших городов значительная часть горожан, а хозяйствование селян все более приобретало экстенсивный характер из-за падения урожайности.

Новым толчком для углубления социальной борьбы в украинской деревне стал голод, особенно сильный в южных губерниях. Закономерно, что наибольшее число комнезамов сформировалось к середине 1921 г. В них числилось до 830 000 человек. Сельская беднота из комнезамов участвовала в захвате продовольствия органами Советской власти у более состоятельной части селян и получала часть захваченного, тем самым спасаясь от голодной смерти.

Следовательно, социальное противостояние и элементы Гражданской войны большевикам удалось перенести внутрь украинской деревни. Этот факт опровергает утверждения украинских историков об отсутствии в украинском (малороссийском) обществе основ для укрепления большевизма и коммунизма. Эта жестокая борьба внутри сословия селян ослабела не сразу даже после введения нэпа, а только к 1925 г., для того, чтобы вновь разгореться в годы коллективизации.

Таким образом, разночинная интеллигенция, стоявшая во главе украинского движения в обеих частях Украины, усвоив европейские лозунги и понятия, пыталась их реализовать в неевропейском обществе. Если мы посмотрим на ход развития событий, то обнаружим почти полную их аналогию на Украине и в России. Более того, общероссийская Гражданская война, противоборство большевизма и Белого движения как раз и были главным содержанием развернувшейся борьбы в 1917–1921 гг. В том числе и на территории Украины! Тогда как все в целом украинское движение являлось по отношению к этой главной борьбе лишь периферийным.

Особенно интересен и важен тот факт, что на Украине в виде атаманщины и петлюровщины начался процесс формирования нового военно-государственного сословия, что означало невозможность развития в ней демократического, гражданского общества. В этом наиболее ярко выразилась ее историческая отсталость и неевропейскость. В условиях достижения зрелости индустриального общества в странах западной и центральной Европы на Украине по-прежнему существовало земледельческое общество, выделявшее из себя в очередной раз военное сословие!

Более того, в ходе революции и Гражданской войны были разрушены крупные и весьма передовые сельскохозяйственные поместья и сохранились или вновь возникли миллионы маломощных семейных хозяйств. Так что историческое развитие Южной Руси, принявшей в ходе революции наименование Украины, как бы обратилось по кругу. Во всяком случае, существовала лишь иллюзия прогресса и европейскости в головах украинствующих вождей. Но и эта иллюзия растворилась в ходе событий 1919 г. В результате одни украинские вожди, как Грушевский и Винниченко, стали склоняться к большевизму, то есть к ничем не ограниченной кровавой диктатуре, другие к не менее примитивной атаманщине, как Петлюра и его окружение.

Выявилось, что Украина сохраняла черты буферной территории и оказалась в гораздо большей степени пространством Евразии, а не Европы. Именно это важнейшее геополитическое свойство Украины и было решающим, определившим ее историческую судьбу. Восточная часть ее территории вновь оказалась в единстве с евразийской Россией, где под брендом «СССР» начал развертываться коммунистический глобальный проект. Западная вновь была включена в состав Польши! Время как бы обратилось вспять, ко второй половине XVII в. Только Андрусовское соглашение 1667 г. о разделе Южной Руси между Речью Посполитой и Россией теперь сменилось Рижским договором 1921 г. о разделе Украины между Польшей и большевиками.

Как мы видели, в течение всего периода 1917–1921 гг. украинское движение почти постоянно вынуждено было искать внешнюю опору в борьбе за утверждение своей государственности. В конечном итоге, такой опорой оказался большевизм, который правда, только весьма условно может считаться внешней силой по отношению к украинскому движению.

Действительно, еще в довоенный период и украинофильское движение, и большевизм проявили себя как крайне антирусские силы, единственно возможным путем развития и целью которых были подрыв и уничтожение русской государственности. Неудивительно, что уже на протяжении 1917 г. выявились черты схожести политических целей и даже синхронность действий украинских сил и большевизма. Причем неоднократно и разносторонне.

И те, и другие использовали почти открыто германо-австрийские источники для подрыва и разложения русской армии и государственности. Более того, в развертывании и финансировании украинского движения и большевизма даже фигурировали одни и те же лица прогерманской ориентации и просто шпионы. Например, Парвус (Гельфанд). Особенно активной была эта поддержка в 1917–1918 гг., когда и украинство, и большевизм сначала опираясь на германо-австрийцев, а затем непосредственно прикрываясь ими, создавали свои государственные структуры и аппарат власти на территории, ранее составлявшей Русское государство.

Синхронность действий уже обнаружилась в июльском восстании большевиков в Петрограде и в выступлении украинизированного полка имени гетмана Полуботка в Киеве против власти Временного правительства. Затем, в конце октября — начале ноября, когда украинская Центральная рада и большевики объединили свои силы в Киеве для борьбы против войск штаба Киевского военного округа, подчинявшегося Временному правительству.

Однако уже в конце 1917 г., после уничтожения русской государственности, между украинством и большевизмом начинается жестокая борьба за пространство разрушенного Русского государства. И очень скоро выяснилось, что большевизм претендует на все территории, которые украинство считало своими, и вооруженным путем готов их подчинить. Выяснилось также, что население Украины весьма прохладно относится к созданным украинской интеллигенцией правительствам и не собирается их защищать любой ценой.

Первоначально найдя защиту от большевиков в австро-германской оккупации, украинские силы уже с конца 1918 г. все в большей мере начинают склоняться к сотрудничеству с большевизмом. Особенно когда стало ясно, что победившая в мировой войне Антанта видела в возникшей украинской государственности результат австро-германских усилий в предвоенные и военные годы по внедрению сепаратизма в России.

Причем, к сотрудничеству с большевизмом в той или иной степени склонялись не только такие левые деятели, как Винниченко или Чеховский. Уже в начале 1919 г. левые позиции занимал Грушевский, украинские левые эсеры, независимые группировки украинских социал-демократов, которые превратились в отдельные коммунистические партии «боротьбистов» и «борбистов», вошедших в 1920 г. в состав Коммунистической партии (большевиков) Украины. Третья коммунистическая украинская партия — УКП, вошла в состав КП(б)У только в 1925 г.

Поэтому вполне закономерно тесное сотрудничество проукраинских деятелей и большевизма практически на всем протяжении 20-х гг. В то или иное время на советскую Украину возвращаются Винниченко и Ефремов, Грушевский и Тютюнник, Левицкий и даже такой непримиримый самостийник, как Михновский! А еще были Голубович, Чечель, Мазуренко, Никовский и многие другие, в том числе многие тысячи украинских деятелей из Галиции. Естественно, что это нельзя представить как некую случайность или стечение обстоятельств. Как и жесткую украинизацию 20-х гг., охватившую прежде всего города, где население было в основном неукраинским и практически все русскоязычным.

Причина сотрудничества, даже конвергенции большевизма и украинства вполне очевидна. Эти политические движения и государственно-политические образования возникли на месте русской исторической государственности, взорвав ее изнутри и победив, изгнав и просто уничтожив физически в длительной Гражданской войне традиционные русские военные сословия. Причем, при непосредственной военной и финансовой поддержке Германии и Австро-Венгрии.

И дело не может быть представлено так, как будто большевизм победил и утвердился только в России, а украинство — в Малороссии. В действительности эти два политических движения, при гегемонии более сильного — большевизма, разделили территорию России. В состав Украины, сначала с помощью германских и австрийских оккупантов, а затем с помощью большевиков, были включены территории, никогда не бывшие Малороссией: Слобожанщина, Новороссия, Таврия, Донбасс, Одесса и прилегающие к ней территории, даже части земель Войска Донского!

Территория Гетманщины, вошедшей в состав России после 1654 г. по Андрусовскому договору с Польшей, была в несколько раз меньше территории сформированной Советской Украины!

Таким образом, большевизм преднамеренно резко увеличил ее пространство и способствовал разворачиванию украинизации для того, чтобы не допустить возрождения сил русского национализма и государственности, весьма сильных на юге России. Именно эти силы были главной опасностью для большевизма в годы Гражданской войны и сразу после нее. Как свидетельствуют данные по русскому зарубежью, в первой половине 20-х гг. военные силы Белого движения за рубежом насчитывали не менее 80–100 тысяч человек, вполне способных к вторжению в пределы территории бывшей России. Например, на Дон и Кубань. Неудивительно, что как раз часть территории Войска Донского (до Кальмиуса) и была преднамеренно включена большевиками в состав Украины.

В сравнении с Белым движением проукраинские военные силы были просто мизерны и не представляли для большевистского режима какую-либо опасность. Например, в 1920 г. они были разбиты даже в союзе с войсками Польши, а после 1922 г. практически прекратили существование.

Важнейшей внешней причиной едва ли не парникового выращивания Украины и украинизма было жесткое противостояние большевистской России и победивших в мировой войне сил Антанты. В частности, главным потенциальным внешним врагом вожди коммунистического режима видели Польшу, которая контролировала значительные территории, населенные украинцами, и осуществляла в их отношении жесткую ассимиляторскую политику. Вплоть до 1925 г. военные службы СССР проводили подрывные операции на территории, вошедшей в состав Польши. Естественно, что в этих операциях широко использовалось украинское население, в том числе и крайние националисты из Украинской военной организации.

Большевистское руководство СССР пыталось с помощью подрывных операций и организации коммунистического движения в европейских странах развернуть коммунистический глобальный проект в Европе. Причем Польша могла стать только первым плацдармом для расширения коммунистической экспансии, например, в Германии. Естественно, что и здесь мы видим временное совпадение интересов украинизма и коммунизма. Его как раз и представляли лидеры украинских коммунистов. Причем выходцы как собственно из недр большевизма (Скрыпник), так и бывшие боротьбисты, (Шумский, Любченко, Лебедь и другие). В Галиции действовала Коммунистическая партия Западной Украины, то раскалывавшаяся, то объединявшаяся по команде из Харькова.

Как мы видели, была и внутренняя причина передачи значительной части территорий со смешанным русско-украинским населением в состав Советской Украины. Украинское движение в основном формировалось на пространстве Правобережья в бывшем Юго-восточном крае Российской империи, тогда как на Левобережье базировались силы большевизма и махновского движения. Естественно, за счет включения таких регионов, как Слобожанщина, Донбасс, части земель Войска Донского в состав Украины увеличивалось промышленное и преимущественно неукраинское население. Особенно характерен в этой связи перенос столицы Советской Украины из Киева в Харьков.

Но еще более показательно то, что в новом, большевистском названии территории бывшей российской империи — СССР исчезло само название «Россия»! Оно теперь было уравнено по статусу с новым государственным образованием на юге России — «Украиной», так как превращалось в одну из нескольких республик, вошедших в союз — СССР, провозглашенный в декабре 1922 г. Это очень важный момент, лишний раз свидетельствующий, что власть в России была захвачена инородцами, которые стремились пространственно расчленить русские территории под разными вывесками.

Другим важнейшим фактом близости большевизма и украинства являлась поддержка большевиками образования и отделения от Русской Православной церкви неканонической Украинской Православной церкви. Уже в мае-июне 1919 г. большевистский диктатор Украины Раковский передал украинским иерархам ряд киевских храмов, затем вводился для богослужения украинский язык, церковь объявлялась рабоче-крестьянской, а в число святых был введен Тарас Шевченко! В начале 20-х гг. Украинской автокефальной церковью уже захватывались сотни храмов опять же при поддержке коммунистического режима.

Наконец, наиболее ярким явлением украино-большевистской конвергенции была украинизация, целенаправленно проводившаяся на протяжении всех 20-х гг. Неудивительно, что если в 1923 г. украинцы составляли лишь 30 % коммунистов, то в 1927 г. уже 55 %, а комсомольцы даже 65 % всех членов республиканской партийной и комсомольской организаций Украины.

Но самостоятельность украинского движения и, тем более, территориальная обособленность Украины в рамках коммунистического глобального проекта были предельно ограничены. Они не шли далее культурно-административной автономии. Даже первые руководители Советской Украины, последовательно сменявшие друг друга, были неукраинцы: румыно-болгарин Раковский, поволжский немец Квиринг, еврей Каганович. Сам этот факт свидетельствовал не только о недоверии большевистских вождей к украинцам, но косвенно о том, что послереволюционная Украина была новообразованием искусственно созданным и этнически разнородным. Так, например, Каганович был выходцем с Украины, хотя и неукраинцем.

Террористическая военная диктатура, на которой основывался изначально большевистский режим, после завершения Гражданской войны в конце 1920 года дальше существовать в своем первоначальном виде не могла. В ходе длительной вооруженной борьбы прежние господствующие сословия были уничтожены и их остатки оказались в эмиграции. Теперь численно абсолютно преобладавшие массы земледельческого населения не хотели терпеть и тем более поддерживать жестокую диктатуру, заставлявшую их отдавать значительную часть произведенного продовольствия в виде военной дани по продразверстке.

Тяжелое экономическое положение, вызванное военной разрухой, в конце 1920 г. еще более обострилось начавшимся в целом ряде регионов голодом, в том числе охватившим и Южную Украину.

В результате уже в начале 1921 г. коммунистический режим столкнулся с широким и нараставшим сопротивлением земледельческого населения, причем наиболее сильным не на Украине, а в России. Сначала с антикоммунистическим восстанием в Кронштадте, а затем с восстанием крестьянских масс на Тамбовщине. Однако и на Украине не прекращалась вооруженная борьба: на юге воорженных отрядов Махно, на западе — частей правительства УНР Петлюры, действовавших с территории Польши.

Но осенью 1921 г. Махно с небольшим отрядом перешел границу Румынии, а остатки петлюровских частей под командованием Ю. Тютюнника были разбиты. В плен в районе Базара на Волыни были захвачены более 350 человек, которые затем были зверски убиты сотрудниками ВЧК.

Таким образом, голод 1921–1922 гг. и замена продразверстки продналогом, проведенная большевистской властью в 1921 г., привели к завершению Гражданской войны и переходу к новой экономической политике, сменившей военный коммунизм. Начало этому процессу было положено X съездом РКП(б) в марте 1921 г., принявшим резолюцию «О замене разверстки натуральным налогом».

Нэп представлял собой вынужденное возвращение коммунистического режима к рыночным отношениям, хотя и весьма ограниченным. В ходе Гражданской войны пространство бывшей Российской империи фактически превратилось в доиндустриальное, в структуре экономики которого абсолютно преобладало сельскохозяйственное, и даже просто земледельческое производство. Но и производство продуктов питания упало в небывалых размерах. Посевные площади под зерновые сократились на 40 %, что означало перманентное состояние голода в том, что осталось от городов.

Несомненно, введение нэпа было единственно возможным направлением эволюции СССР, образованного в декабре 1922 г. Почти умершая русская индустрия для восстановления нуждалась в совершенно тепличных условиях. Неудивительно, что была введена и строго соблюдалась монополия внешней торговли, которая изолировала советскую экономику от мировой. Существовали и многие другие ограничения рыночных отношений, не говоря о том, что вся крупная индустрия оставалась в собственности государства.

Вместе с тем советский режим, жестко регулируя рыночные отношения, оказывался в заколдованном круге. Большевизму крайне необходимо было наращивание индустриального потенциала, что оказывалось невозможно. Режим пытался стремительно развернуть индустриализацию уже в 1923 г., сразу же после полноценного перехода к хозяйственному механизму нэпа с введением частично обеспеченных золотом денег — червонцев. Советские промышленные тресты пытались использовать острейший отложенный спрос для взвинчивания цен на свою продукцию. Но массовый крестьянский потребитель отказывался от приобретения промышленных товаров по сверхвысоким ценам.

Поэтому единственной возможностью для быстрого наращивания индустриального потенциала оставался вывоз продовольственных товаров в промышленную Европу и США. Именно за счет широчайшего экспорта продовольствия осуществляла индустриализацию царская Россия. Но глубочайшие изменения структуры сельскохозяйственного производства, произошедшие после 1917 г., делали и этот внешний источник индустриализации невозможным. В ходе «черного передела» и последующих событий Гражданской войны были уничтожены тысячи наиболее продуктивных хозяйств, производивших товарный хлеб, в том числе и на экспорт.

В результате в деревне не только стали преобладать середняцкие, мелкотоварные хозяйства, но и получили новую жизнь такие архаические институты, как общины и громады. Это свидетельствовало, что земледельческое хозяйство частично возвращалось к натуральному производству. В частности, сохранялись и углублялись все присущие общинному и громадскому земледелию пороки: частые земельные переделы, чересполосица, непрерывные конфликты между общинниками и теми земледельцами, которые выходили на отруба, дробление семейных хозяйств и т. д.

Причем все эти замечания в полной мере относятся к Советской Украине времени нэпа. На ее территории насчитывалось около 40 000 громад. Причем 90 % земледельцев входили в громады (около 64 %) и общины (более 26 %). Громады преобладали в северно-западных районах, а общины на юго-востоке. Отдельные из них могли включать сотни хозяйств и насчитывать тысячи человек.

Хотя в громадах не проводилось передела земли, как в общинах, но все же они играли очень важную роль в жизни аграрного украинского этноса. Их высшим органом были общие сборы полноправных членов, на которых избиралось правление. Громады устанавливали принципы землеустройства, решали вопросы о севообороте, распоряжались общими угодьями и даже проводили переделы земли. Например, выморочные земли могли быть переданы тем членам громады, которые особенно нуждались в земле, вопреки интересам родственников умерших. Практически, принцип семейного наследования собственности на землю уступал праву уравнительного распределения громад.

Значительный размах приобрело перераспределение земли комнезамами. Возникнув в 1920 г., они продолжали активно действовать до 1924 г. В результате было отторгнуто у более состоятельных селян в пользу беднейших свыше 4 млн. десятин земли. Только в 1925 г. такой масштабный передел был прекращен. Но и в последующие годы борьба за землю продолжалась, правда уже посредством судов и в не таких масштабах. Тем не менее до 1927 г. было перераспределено еще 460–000 десятин земли. В результате наделы членов комнезамов возросли в среднем с 2 десятин до 5.

Естественно, эти процессы протекали в ожесточенной борьбе внутри громад. Нередко они завершались кровавыми столкновениями с человеческими жертвами. И тем не менее, несмотря на такие внутренние противоречия громады и общины фактически, являлись конкурентами местных Советов и нередко противостояли им как органы местной власти.

Однако, начавшийся с конца 1927 г. поворот в развитии коммунистического глобального проекта вскоре привел к полному разгрому громад и общин. Орудием этого разгрома стали местные Советы, опиравшиеся на комнезамы. Жесточайшая социальная и политическая борьба в ходе начинавшейся коллективизации была непосредственно перенесена большевистским режимом в украинские села. При этом громады и общины были заражены существовавшими в них почти 10 лет комнезамами — «пятой колонной» большевизма в украинском аграрном этносе.

Выше было показано, что пространство современной Украины формировалось в XVII — начале XX вв. под огромным воздействием Российской и Австрийской империй. Причем совершенно неверно представлять дело так, что эти империи просто захватили южнорусские земли, где в результате освободительной борьбы населения затем возникла Украина. Именно империи, эпоха империализма формировали как территорию (Россия), так и само украинское движение (Австрия и Германия).

Неудивительно, что и сама украинская государственность была прямым результатом военного столкновения этих империй в ходе империалистической Первой мировой войны.

В то же время эта война стала началом перехода человечества от империализма к глобализму. Как известно, к 1914 г. мир был практически поделен между империями: Английской, Российской, Французской, Германской, Австрийской и другими менее важными. Нетрудно понять, что именно из этих империй должны были формироваться силы глобализма. Однако мировая война между империями не привела сразу к переходу человечества от империализма к глобализму. Более того, мировая война привела к крушению целого ряда империй, политическому дроблению их территорий, особенно в Европе, что было шагом назад в экономической и политической интеграции мира.

В войне победили не континентальные империи (Германская, Австрийская или Российская), а колониальные: Французская и Английская. Расширение их владений за счет побежденных вело лишь к сохранению и даже росту империализма, что препятствовало развитию глобализации. Колониальные империи стремились замкнуть все отношения колоний на метрополиях, изолировать подчиненные пространства от связей с другими территориями.

В конечном итоге это противоречило интересам как колониальных и зависимых регионов, так и государств, не имевших больших колониальных владений. Естественно, без разрушения или трансформации колониальных империй был невозможен переход к глобализации.

Правда, одним из путей трансформации империализма в глобализм могла быть военная победа одной империи над остальными. Это был один из трех вариантов глобализации, который наиболее последовательно стремились реализовать правящие круги германских империй: сначала Гогенцоллеры, а затем нацисты.

Но в XX в. были развернуты и два других глобальных проекта, причем гораздо более успешных, чем германский: коммунистический и американский (рыночный). При этом важно заметить, что под модным понятием «проект» не стоит понимать некую кем-то придуманную модель эволюции человеческого общества, которая неуклонно реализуется по заранее придуманной схеме. Все три модели глобализации XX в. развертывались куда более спонтанно, чем это может казаться. И в итоге их реализации могло формироваться общество, весьма и весьма далекое от первоначально разработанных схем. Далее это будет показано со всей очевидностью.

В целом, процесс перехода от империализма к глобализму охватил практически весь XX в.

Так, началом американского проекта глобализации нужно считать доктрину «открытых дверей», выдвинутую президентом США Теодором Рузвельтом в 1901 г. Эта доктрина своим стержнем была направлена именно против империализма колониальных метрополий. Реализация коммунистического глобального проекта началась с захвата власти в России большевиками в октябре 1917 г. Хотя теоретические корни коммунистической доктрины уходят в середину XIX в.

Только учитывая такой важнейший процесс как переход человечества от империализма к глобализму, можно осознать всю степень сложности отношений большевизма и украинизма. Последний, оказавшись в 20-е гг. в союзе с большевистской диктатурой, неизбежно становился лишь одним из кирпичиков в здании коммунистического глобального проекта. Но как мы увидим далее, и два других направления глобализма оказали значительное влияние на становление Украины в XX в. и продолжают воздействовать на нее сегодня.

Поэтому логично заключить, что наряду с перечисленными выше причинами, украинизация была результатом развертывания коммунистического глобального проекта. Более того, пространство нынешней Украины стало одним из основных и наиболее рано созданных плацдармов мировой коммунистической экспансии. Уже в первой половине 1919 г. территорию Украины большевистские вожди пытались использовать для экспорта революции в глубины европейской цивилизации. В частности, для военной поддержки Венгерской Советской республики.

И в дальнейшем, уже после завершения гражданской войны в России, Украина продолжала оставаться важным пространством для выработки практической и теоретической стратегии коммунистического глобализма. Неудивительно, что политическое и культурное развитие этой территории в годы нэпа было тесно связано с борьбой группировок в большевистской верхушке.

А эта борьба представляла собой как раз выработку направления коммунистического глобализма. Так как отец-основатель коммунистической доктрины Маркс и вождь большевизма Ленин не могли разработать какой-то определенной теории реализации коммунистического глобализма, то это нужно было делать непосредственно действующим вождям большевизма в 20-е гг. К тому же реальности большевистской России были очень далеки от утопий Маркса.

Неудивительно, что в среде большевистской правящей верхушки то и дело вспыхивали острые дискуссии, перераставшие в политическую борьбу за власть. Уже в первые годы нэпа группировка ортодоксов, во главе с Троцким, стремилась непосредственно продолжить революционную экспансию в Европу и Азию. Они хотели сохранить военное управление в СССР, использовать все оставшиеся его скудные ресурсы для раздувания пожара мировой революции. Уместно заметить, что эту группировку поддерживали два последовательно сменившихся руководителя Украины: Христиан Раковский и Евгений Квиринг.

Но против Троцкого и троцкистов объединились другие большевистские вожди, занимавшие важнейшие посты в структуре коммунистического режима: генеральный секретарь Сталин, руководители Петроградской партийной организации Зиновьев и Каменев. Острая борьба в руководстве ВКП(б) сказывалась на политике партии в отношении Украины.

Так, Раковского в 1923 г. отправили послом в Лондон, а в 1925 г. вместо Квиринга партийным руководителей на Украине становится верный сторонник Сталина 32-летний Лазарь Каганович. Надо заметить, что хотя курс на украинизацию был провозглашен в 1923 г. (в русле общей большевистской политики «коренизации»), а Раковский был сторонником широкой автономии Украины, реальная украинизация проводилась формально. С приездом Кагановича политика украинизации приобрела действительно большой размах. Главными ее проводниками были наркомы просвещения: сначала бывший боротьбист Шумский, а после снятия последнего с поста наркома (1926 г.) старый большевик и друг Ленина Скрыпник.

Важно заметить, что украинизация охватила все стороны жизни Украины. Ранее мы приводили впечатляющие проценты роста украинцев коммунистов и комсомольцев. Вот некоторые данные, взятые из работы современного российского автора Елены Борисенок «Феномен советской украинизации» (Москва, 2005 г.). Число украинских школ в 1922 г. составляло около 6 тыс., в 1930 г. более 14 тыс. Еще в 1927 г. украинские театры составляли лишь четверть всех театров. В 1931 г. их было 66, а русских осталось лишь 2! Украинизация прессы достигла в 1932 г. 87 % и на всей территории Украины осталось только 3 крупные газеты на русском языке! И таких фактов можно приводить массу. Естественно, что особый напор украинизации испытывали крупные города, где абсолютное большинство населения было русскоговорящим.

Вполне понятно также, что украинизация носила принудительный, и даже насильственный характер. К тому же украинская мова находилась в стадии становления, что еще более затрудняло ее восприятие и использование во всех сферах общественной жизни. Неудивительно, что террористическую большевистскую диктатуру украинские круги стремились использовать как орудие насаждения украинизации с целью борьбы против русского языка и русской культуры. В условиях равной конкуренции шансов стать массовой у мовы не было. Особенно на юге и востоке Украины.

Однако уже к концу 20-х гг. положение начинает меняться. Большевизм весьма жестко контролировал процесс украинизации, стремясь пресечь все попытки украинства выйти за ограниченные рамки культурно-административной автономии. Уже в 1926 г. был подвергнут жесткой критике нарком образования Шумский, снятый с этого поста. Термин «шумскизм» стал на большевистском жаргоне означать подмену культурно-административной украинизации политической — «петлюровщиной».

Сходные явления («хвылёвизм» и «волобуевщина») были осуждены режимом в 1927–1928 гг. в литературе и в экономической теории. Важно заметить, что в обоих случаях мы также сталкиваемся с попытками выхода за пределы культурно-административной автономии. Так, писатель Михаил Хвылёвый (Фителев) даже выдвинул лозунг: «Геть от Москвы!». Правда, имелось в виду скорее литературное творчество, чем политическая программа. Но элемент сепаратизма («хвилёвизм»), пусть и культурного, был очевиден. То же происходило и в экономической теории, где работавший на Волыни экономист Михаил Волобуев выдвигал идеи экономической самостоятельности Украины.

Очевидно, что украинская государственность (УССР) в рамках коммунистического глобального проекта могла оставаться только формальной. Реально УССР, как и другие советские республики, была квазигосударственным образованием. Большевизм чрезмерно расширял территорию Украины потому, что полностью сохранял политический контроль над этим государственным новообразованием.

Стабилизация мирового рыночного хозяйства в середине 20-х гг. привела к некоторому устойчивому равновесию империализма и различных проектов глобализма. Определяющей силой, контролировавшей состояние дел в Европе, были Англия и, прежде всего Франция. Под их покровительством вдоль границ СССР создавался «санитарный кордон» из восточноевропейских и буферных государств. В частности, неоднократно проводились «балтийские конференции», в которых участвовали государства, чья территория ранее входила в состав Российской империи: Польша, Литва, Финляндия и пр.

Под главенством Англии и Франции, как крупнейших колониальных империй и основной силы победившей в мировой войне Антанты, была создана «Малая Антанта». В нее входили Румыния, Чехословакия, Польша, Югославия.

В результате в 20-е гг. Антанте, как орудию империализма, удавалось сдерживать глобалистскую экспансию как со стороны коммунистического СССР, так и со стороны побежденной Германии с ее бывшими союзниками (Венгрия, Болгария, Австрия). В то же время некоторое развитие получил рыночный глобальный проект, ведущей силой которого становились США. Его сильное воздействие ощутила, в частности, Веймарская Германия (благодаря американской финансовой поддержке по «плану Дауэса») и даже СССР.

Однако экономическое восстановление 20-х гг. оказалось чрезвычайно кратковременным. Уже в 1926 г. начались потрясения в экономике Англии, в Германии экономический подъем продолжался только несколько лет (1924–1929 гг.), сложное экономическое положение сохранялось в странах Восточной Европы, например, в Польше.

Начавшаяся в конце 1929 г. «Великая депрессия» в мировом рыночном хозяйстве привела к глубочайшим экономическим, а затем и политическим сдвигам. Причем не только в самом этом хозяйстве и его главных регионах (в США, Германии, Франции и т. д.), но и в таких слабо связанных с мировым рыночным хозяйством государствах, как СССР.

Нетрудно понять, что «Великая депрессия», представлявшая собой упадок экономически наиболее развитых регионов мира, была вторым после мировой войны 1914–1918 гг. событием, сделавшим неизбежным переход к глобализации.

Естественно, что экономическая дестабилизация разрушала шаткое равновесие в Европе и мире, которое было установлено главными странами Антанты после мировой войны.

Впрочем, еще ранее, начиная с 1926 г., ухудшаются отношения между ними (прежде всего, Англией, Францией, Польшей) и СССР.

Сложное, если не сказать опасное внешнеполитическое положение СССР (его большевистские вожди изо дня на день ожидали иностранного вторжения) требовало интенсивного внутреннего развития. Но именно его практически не было. После некоторого восстановления в первой половине 20-х гг. советская экономика топталась на месте. Причем как сельское хозяйство, так и особенно индустрия. Показательный момент: даже в самом конце 20-х гг. армия СССР вооружалась оружием, в значительной мере ввозимом из-за рубежа.

Как уже говорилось, сельское хозяйство после многолетних военных и революционных потрясений и разрушения крупных товаропроизводящих хозяйств, было не в состоянии обеспечить стремительную индустриализацию. А без нее было трудно противостоять доминировавшим в Европе силам и совершенно невозможно развернуть проект коммунистической глобализации. При этом Украина, как и до революции, оставалась важнейшим регионом производства товарного хлеба. Во всяком случае, в глазах большевистских вождей.

Но и здесь половина селян сеяла до трех десятин, обеспечивая хлебом только себя. Даже в 1929 г. на Украине сбор зерновых был ниже, чем в 1909–1913 гг. Снизилось и душевое производство. В 1913 г. оно составляло 684 кг, а в 1929 г. только 615 кг. Так что украинское земледелие и до начала разрушительной коллективизации было не в состоянии обеспечить продовольствием и сырьем индустриальный скачок. Товарные ресурсы были невелики.

Претерпев качественное изменение, советская экономика уже не могла консолидироваться в рыночное хозяйство индустриальной цивилизации. В международных отношениях СССР находился в состоянии изоляции, или, в лучшем случае, полуизоляции. Попытка развернуть хлебный экспорт была обречена на провал. Долгосрочные инвестиционные кредиты ни Европа, ни США не давали. Поэтому вожди большевизма стремились использовать любую возможность для развертывания индустриализации.

Внутри страны такая возможность заключалась в переводе хозяйства, прежде всего крестьянского, в режим чрезвычайного состояния с целью захвата хлебных ресурсов и превращения их в предмет экспорта. Но такой захват был чреват глубоким хозяйственным кризисом и голодом для больших масс населения. Об этом свидетельствовал опыт Гражданской войны и «военного коммунизма».

Правда, были и другие источники наращивания экспорта: вывоз сырья, прежде всего нефти, и золотого запаса. Вывоз нефти, например, к концу 20-х гг. составлял уже 15 % в общем объеме экспорта. А ценностей только в 1927–1929 гг. было вывезено на сумму 390 млн. руб.

Однако именно наращивание зернового экспорта могло обеспечить рывок в процессе индустриализации СССР. К тому же товарный хлеб был необходим для снабжения растущего городского населения с началом форсированной индустриализации. Поэтому неудивительно, что этот процесс совпал по времени с коллективизацией как переходом к управлению экономикой чрезвычайными мерами.

Также абсолютно совпадает по времени с развертыванием стремительной индустриализации и коллективизации начало «Великой депрессии». Как известно, она началась с огромным падением курса акций на Нью-Йоркской фондовой бирже в 20-х числах октября 1929 г. Вслед за этим произошло небывалое в истории падение уровня производства и торговли. Многократно снизился внешнеторговый оборот главных индустриальных стран: США, Германии, Франции и т. д. Это означало крушение мирового рыночного хозяйства, усиление хозяйственной автаркии и сворачивание рыночного глобального проекта, основным проводником которого выступали США.

Естественно, что в таких условиях получали возможность развертывания другие глобальные проекты, в частности, коммунистический. При катастрофическом хозяйственном упадке мирового рыночного хозяйства политика изоляции СССР, проводимая главными странами Антанты, уже не могла быть действенной. К тому же из-за падения спроса снизились цены на машины и оборудование, необходимые для индустриализации. Естественно, большевистская верхушка стремилась этим воспользоваться, но нужны были большие массы экспортных товаров для получения валюты.

И важнейшим товаром снова становился хлеб. Это хорошо видно по динамике ввоза оборудования и машин и вывоза хлеба. Так, ввоз этих товаров из США в 1928 г. (т. е., перед «Великой депрессией») оценивался в 7,5 млн. руб., в 1929 г. — уже 80 млн. руб., в 1930 г. — 220 млн. руб., в 1931 г. — 222 млн. руб. Та же нарастающая динамика наблюдается в экспорте хлеба из СССР: в 1928 г. он составил 1 млн. центнеров, в 1929 г. — 13 млн., в 1930 г. — 48 млн., в 1931 г. — 52 млн., и даже в тяжелейшем 1932 г., когда уже миллионы людей умирали от голода и болезней, 17 млн. центнеров.

Так что налицо прямая и жесткая связь между внешним мировым экономическим кризисом и изменением направления в развертывании коммунистического глобального проекта. Например, на Украине еще в 1929 г. колхозы и совхозы вместе занимали менее 4 % всего сельхозпроизводства, а в 1933 г. уже абсолютно преобладали в нем. Хотя еще на XV съезде ВКП(б), состоявшемся в декабре 1927 г., в 1933 г. планировалось коллективизировать лишь 20 % единоличников.

Это означает, что глобальный коммунистический проект развертывался в теснейшей зависимости с эволюцией мировой истории, собственно, был одним из направлений этой эволюции.

Однако переход к индустриализации и коллективизации методами большевизма нес в себе неизбежную катастрофу, ибо жесточайшим образом ломал структуру семейных хозяйств. И в целом на земледельческом пространстве СССР, и на Украине в частности. А как выше было показано, структура семейных земледельческих хозяйств была основой всех зрелых цивилизаций, то есть всего цивилизованного человечества. Несколько тысяч лет земледельцы составляли подавляющую часть населения цивилизованного мира. Даже в конце XVIII в. 80 % европейцев продолжали заниматься преимущественно семейным земледелием. Лишь переход к индустриальной цивилизации в Европе в XIX в. привел к резкому сокращению земледельческого населения, сначала в Англии, а затем и в других европейских государствах.

Но в Европе, как и в России до 1917 г., индустриализация протекала путем хозяйственной эволюции, тогда как большевистская индустриализация представляла собой тотальное уничтожение военно-административными мерами всех семейных хозяйство одновременно, в течение нескольких лет! Тогда как в той же Англии процесс уничтожения структуры семейных хозяйств начался во второй половине XV в. с «огораживаний», когда, по образному выражению, овцы «поедали» людей, а закончился только в конце XVIII в., с переходом к индустриализации. Следовательно, растянулся во времени более чем на 300 лет.

Причем вместо уничтожаемых самодостаточных (натуральных) хозяйств развивались семейные хозяйства нового, фермерского типа.

На Украине же (как и в целом в СССР) большинство семейных хозяйств вели почти натуральное хозяйство, едва обеспечивая себя минимумом продовольствия. Более того, значительная часть территории Украины находилась в зоне рискованного земледелия. Так, засушливый юг Украины, поставлявший основную массу товарного хлеба, в течение 20-х гг. трижды (в 1921 г., 1924 г. и в 1928 г.) охватывала засуха и жестокие неурожаи.

В таком положении: при отсталом техническом уровне земледелия и неустойчивых климатических условиях, особенно важным было сохранение максимальной заинтересованности производителей продовольствия в результатах своего труда. И семейные хозяйства были наиболее эффективны в этом отношении, так как мелкие производители непосредственно обеспечивали свое потребление за счет своего производства.

Неудивительно, что структура семейных земледельческих хозяйств существовала в разных вариантах несколько тысячелетий во всех мировых цивилизациях. Этим подтверждалась ее высокая эффективность.

Большевистские вожди, и прежде всего Сталин, в конце 20-х гг. расправившийся со своими главными конкурентами в борьбе за лидерство в партии, весьма туманно представляли себе значение семейных хозяйств, видя в них лишь препятствие на пути развертывания индустриализации. Они рассчитывали ею охватить и сельское хозяйство, земледелие прежде всего. Причем за счет машинизации земледелия, казалось, будет легко компенсировать потерю индивидуального интереса земледельцев при коллективном хозяйствовании.

Уже в 1919 г. коммунистический «гений» Ленин рассуждал, что для создания устойчивой продовольственной базы большевистской диктатуры необходимо 100 тыс. тракторов. Понятно, что к началу 30-х гг. этот путь коммунистической индустриализации сельского хозяйства сделался исключительно актуальным. С его помощью Сталин и его окружение надеялись создать адекватную сырьевую и продовольственную базу для стремительного индустриального роста промышленности.

Но осуществить идею Ленина удалось только в 30-е гг. — за счет массового вымирания земледельческого населения. Важно заметить, что крестьяне и селяне прекрасно понимали, что их хотят снова превратить в низшее, бесправное сословие. Для этого и была задумана коллективизация. Крестьяне давали самую верную оценку сущности колхозов, сравнивая работу в них с барщиной, то есть бесплатной работой на землевладельца, которым теперь становилось коммунистическое государство. Уместно заметить, что по закону от 7 августа 1932 г., одобренному самим Сталиным, все имущество колхозов объявлялось собственностью государства.

Не менее точную оценку формировавшимся МТС давали селяне на Украине. Они сравнивали их с дореволюционными поместьями как центрами концентрации производимой земледельческой продукции, создаваемой трудом мелких земледельцев. Естественно, что, осознавая грозящую опасность разорения и превращения в низшее сословие крестьянство готово было до конца сопротивляться коллективизации. Как показали события 1932–1933 гг. — вплоть до голодной смерти.

Активный процесс коллективизации пришелся на начало 1930 г. и протекал под жесточайшим давлением военно-государственного коммунистического аппарата. Фактически это было массовое преступление тоталитарного режима против своего народа. Миллионы земледельцев были объявлены кулаками — «классовыми врагами» и репрессированы. Их в основном высылали в отдаленные местности, где едва ли не половина погибла. Причем более-менее зажиточные селяне, которых было в 1929 г. едва ли 3–4 % от всей массы земледельцев, были раскулачены до 1930 г. Теперь уничтожались просто семейные хозяйства, способные к самовоспроизводству, главы которых не желали вступать в колхозы или просто не успели это сделать.

Однако после выхода известной статьи генсека Сталина «Головокружение от успехов» в марте того же года, по видимости осуждавшей насильственную коллективизацию и признававший право на приусадебный участок, начался стремительный выход из коллективных хозяйств. Селяне практически убеждались, что колхозы и коммуны ни что иное, как способ их жестокой эксплуатации коммунистическим государством, что это понижение социального статуса, превращение в низшее сословие колхозников.

Но дело уже было сделано. Структура семейных хозяйств как на Украине, так и по всему СССР, была подорвана репрессиями и коллективизацией. Вынужденно вступавшие в колхозы селяне уничтожали скот, в упадок приходил инвентарь и сельскохозяйственные угодья, переданные в колхозы. Вернуться назад к единоличному хозяйству было весьма сложно. Была нарушена технология его ведения. Всеми мерами военно-административный аппарат стремился не допустить массового выхода из колхозов. В частности, для желающий выйти выделялись худшие земли, не возвращался инвентарь и т. д.

К тому же коммунистический режим вводил все более обременительные налоги на единоличные хозяйства, чем еще более усложнял их существование. В 1931 г. снова началась волна раскулачивания, вынуждавшая многих повторно вступать в колхоз или бежать в города и на промышленные стройки.

Правда, в 1930 г. продовольственной катастрофы не произошло. Благоприятные погодные условия, частичное сохранение структуры семейных хозяйств, наличие продовольственных резервов со времени нэпа позволили изъять из Украины рекордные объемы зерновых: 477 млн. пудов. На 187 млн. пудов больше, чем в 1929 г.

Но в последующие годы земледельческий и продовольственный кризис перерос в катастрофу, выразившуюся в страшном голоде. Им был охвачен практически весь СССР, но Украина оказалась в числе территорий, пострадавших в наибольшей степени. Его главной причиной было жестокое разрушение структуры семейных хозяйств коммунистическим режимом. Попросту говоря, земледельцев насильственным путем лишили главных средств существования — земельного надела, лошадей, волов, инвентаря.

После коллективизации и превращения в низшее сословие колхозников бывшие самостоятельные хозяева теперь должны были производить практически бесплатно продовольствие для городов, промышленности и армии. В колхозах были введены аморфные нормы производственной выработки — трудодни. Причем даже те колхозники, которые вырабатывали сотни трудодней, нередко получали ничтожное количество зерна в счет их оплаты. Особенно это было характерно для 1932–1933 гг.

Следовательно, вместо мелких, почти натуральных семейных хозяйств формировались крупные хозяйства, в которых колхозники были лишь бесплатной и бесправной рабочей силой. Но в этой, казалось бы, полной победе коммунистического режима над мелким и мельчайшим производством селян таилась главная слабость коммунистического глобального проекта. Она состояла в исчезновении всякого интереса огромных масс сельскохозяйственных работников, низведенных до уровня низшего сословия — колхозников, в результатах своего труда.

Закономерно, что тяжелейшим следствием коллективизации было разрушение производственно-технологического процесса земледельческих работ, что особенно трагически проявилось в 1932 г. Это выразилось в массовом уничтожении и гибели тяглового скота, несоблюдении сроков засева, уборки и обмолота зерновых и других культур, в крайне плохом хранении и транспортировке урожая и т. д. Так, с января 1929 г. по 1934 г. число лошадей сократилось по СССР с 33 млн. до 15 млн., то есть, более чем вдвое. Для сравнения: с 1913 г. по 1923 г. поголовье лошадей сократилось с 34 млн. до 23 млн. Следовательно, за годы Первой мировой и Гражданской войн, когда на военные нужды реквизировались миллионы лошадей, сокращение поголовья было на много меньше, чем за 4 года коллективизации!

Естественно, что по Украине показатели были не лучше. Уже сам этот факт означал катастрофу. Весной-летом 1932 г. повсюду на Украине от местных руководителей коллективизации в высшие инстанции шел непрерывный поток жалоб на острейшую нехватку тягловой силы для проведения земледельческих работ. Большие площади сельхозугодий не были засеяны. В том числе и остававшихся единоличников, которые не видели смысла сеять, если все равно через огромные налоги государство изымет львиную долю урожая.

Причем массовое применение тракторов и другой сельскохозяйственной техники давало первоначально весьма низкий эффект. Множество машин простаивало и разворовывалось из-за отсутствия технических условий их обслуживания, технических специалистов, повсеместной бесхозяйственности и безответственности, порожденной коллективизацией. Яркий пример нарушения технологии при применении тракторов приводит докладная руководителя ГПУ Украины Балицкого по Полесью.

Балицкий обращал внимание на тот факт, что при объединении небольших обрабатываемых участков в один с целью распашки тракторами, была уничтожена мелкая ирригация. В результате, значительные площади оказались заболочены и вообще непригодны к обработке. Трактора просто вязли в чрезмерно увлажненной почве. Неудивительно, что шеф тайной полиции советовал восстановить прежнюю технологию. Но теперь это было невозможно из-за уничтожения главного — социально-экономической структуры семейных хозяйств земледельцев, которые своим упорным трудом только и могли поддерживать мелкую ирригацию в условиях естественного переувлажнения.

Коллективизация породила страшную апатию земледельцев, вскрыв фундаментальный порок коммунистического глобального проекта, который в конечном итоге привел к его крушению и породил тяжелейшие последствия уже в первые годы коллективизации. Нарастающие проблемы с продовольствием в условиях его широкого экспорта и стремительного роста промышленного городского населения уже в 1931 г. привели к спорадическому возникновению голода на Украине. Вместе с тем, в 1931–1932 гг. было заготовлено 400 млн. пудов зерна при урожае значительно более худшем, чем в 1930 г. Причем заготовки продолжались практически до середины 1932 г.

При этом экспорт зерна оставался очень высоким не только в 1931 г., но и в еще более тяжелом в продовольственном отношении 1932 г. и даже 1933 г. В буквальном смысле экспорт машин и оборудования пожирал сотни тысяч и даже миллионы жизней самих производителей зерна, которое у них жесточайшим образом изымалось.

Однако даже при огромных объемах экспорта СССР к середине 1932 г. оказался должен большие суммы западным фирмам, поставлявшим промышленное оборудование. Причем кредиты под закупки оборудования имели краткосрочный характер, а значит, подлежали немедленному погашению. Так, под гарантию германского правительства в 1931 г. были открыты новые кредитные линии из Германии для реализации инвестиционных планов в СССР. Но поставку германских инвестиционных товаров нужно было оплачивать. Положение осложнялось тем, что хотя цены на оборудование и станки из-за «Великой депрессии» резко снизились, мировые цены на продовольствие, вывозимое из голодающего СССР, снизились еще более.

В результате, возник даже вторичный рынок непогашенных советских векселей, что означало падение доверия деловых кругов Запада к СССР. Его платежеспособность была исчерпана.

В таких условиях, несмотря на уже явно проявлявшиеся вспышки голода, Сталин и его окружение упорно толкали страну к катастрофе, которая и произошла в конце 1932-го — первой половине 1933 г. Несмотря на плохой урожай, последствия которого чрезвычайно усилились хаосом в управлении сельским хозяйством и откровенным саботажем со стороны широких слоев селян, не видевших смысла в колхозном производстве, продовольствие беспощадно изымалось на протяжении второй половины 1932-го — первой половины 1933 г. В результате, вероятно, около 3 млн. человек, в основном селян, умерло от голода на Украине.

Тема голодомора 1932–1933 гг. в последние годы приобрела на Украине крайне политизированный, даже спекулятивный характер. Националистические элиты стремятся всеми правдами и неправдами убедить не только население Украины, но и все мировое сообщество в том, что голодомор был спланированным геноцидом именно украинского народа.

Но как мы видим, это не был и не мог быть геноцид именно украинского народа, как это пытаются доказать националистические историки. Коллективизация и голодомор были явлениями, охватившими весь СССР. Так что голодомор следует определить как социоцид, так как от него пострадали не определенные народы и нации, а конкретные социальные слои. Прежде всего, превращенные в колхозников селяне и единоличники, большое число которых сохранялось на Правобережье и, особенно, на украинском Полесье. К такому же выводу склоняются многие зарубежные историки, в последние годы даже Роберт Конквест, написавший в 80-е гг. «Жниву скорби»— первое глубокое исследование голодомора.

Так, на этнически смешанных территориях Харьковшины, Донбасса, Николаевщины наравне с украинцами гибли от голода русские и греки Приазовья. Та же практика изъятия всех запасов продовольствия осенью 1932-го — зимой 1933 г. проводилась на Средней Волге, например в Саратовской области, в Сибири, на Кубани. Практически те же катастрофические последствия, что и на Украине, имела коллективизация на Нижней Волге. Коллективизация разрушила хозяйства 2 миллионов казахов, едва ли не половина которых просто вымерла.

Общеизвестно, что в эти же 1931–1933 гг. именно на Украине были развернуты крупнейшие промышленные стройки, где нашли работу сотни тысяч украинцев, ушедших из сел. Коммунистический режим в городах и на промышленных предприятиях особо не выделял именно украинцев с целью их преследований на национальной почве.

Более того, можно говорить, что именно в 30-е гг. украинский этнос быстро превращался из земледельческого в индустриальный. Если по переписи 1926 г. лишь 10 % украинцев жили в городах, то к 1939 г. доля украинцев среди рабочих составила 66 %, а среди служащих 56 %. Всего же служащие и рабочие уже составляли 42 % украинцев, тогда как колхозники 55 %. В украинской промышленности половина всех шахтеров была украинцами, а среди металлургов даже 53 %. Еще выше был процент украинцев среди железнодорожных работников.

Закономерно, что сегодня большинство объективных историков приходит к вероятно единственно правильному выводу о социально-экономической направленности и следствиях как коллективизации, так и голодомора. Жесточайшим путем на протяжении 30-х гг. в СССР в целом, и на Украине в частности, была воссоздана сословная структура общества, где единоличные земледельцы были превращены в низшее земледельческое сословие колхозников. Это было завершение процесса уничтожения старых сословий, существовавших до 1917 г., и создание новых советских сословий.

Показательно, что одновременно с единоличниками-селянами сильнейшим гонениям подверглась и церковь. Ведь священнослужители оставались вторым сословием наряду с крестьянами (селянами), сохранившимся с дореволюционного времени. Причем подсознательно понимая это, единоличная масса земледельцев уже с начала коллективизации стала активно проявлять солидарность с церковной организацией, стремясь не допустить ее разрушения. Соответственно, коммунистический режим развернул жесточайший террор против церкви, с целью ее дискредитации и подрыва влияния.

В частности, на Украине была окончательно ликвидирована Автокефальная церковь.

Важнейшим орудием создания нового сословного строя была индустриализация, создавшая условия для возникновения новых слоев общества и трансформации старых. Те социальные группы населения, которые противостояли индустриализации, рано или поздно были обречены на уничтожение.

Поэтому причиной голодомора следует считать, прежде всего, экономическую политику форсированной индустриализации, являвшуюся фундаментом коммунистического глобального проекта, и насильственную коллективизацию. Причем индустриализацию не только городов и промышленного производства, но, не в меньшей степени, и сельского хозяйства.

Коллективизация разрушила структуру семейных хозяйств, вместе с ними подорвала производственно-технологический процесс земледелия.

Когда обнаружился очевидный факт того, что колхозы не только не превосходят по производительности мелкие семейные хозяйств, но и далеко им уступают, единственным козырем в экономической политике на селе коммунистического режима, кроме террора, стало скорейшее внедрение тракторов, то есть, индустриализация земледельческого производства, а значит создание нового производственно-технологического процесса вместо уничтожаемого коллективизацией.

Причем осознание этого решающего факта приходило к Сталину и его окружению прямо в ходе начавшейся коллективизации. Так, по плану первой пятилетки (1929–1932 гг.) не планировалось строительство Харьковского тракторного завода, но оно было начато в 1930 г. и в конце 1932 г. завод дал первые трактора.

Внедрение тракторов в сельхозпроизводство для развертывания коммунистического проекта было исключительно важно. Механизация посевных работ позволяла не только преодолеть скрытый саботаж колхозников, но и резко уменьшить количество лошадей, а значит, получить дополнительные зерновые ресурсы продовольственного зерна. Неудивительно, что трактора были сконцентрированы в машинно-тракторных станциях (МТС), которые представляли собой отдельные производственные и политические подразделения. Будучи включены в структуру НКВД, МТС выполняли не только важные производственные, но и полицейские функции по надзору за колхозниками.

Насколько важна была роль МТС в процессе становления колхозного строя говорить тот факт, что уже в конце 1932 г. на Украине трактора обрабатывали половину посевных площадей.

Перефразируя известное выражение из истории английского «огораживания» XVI в., можно сказать, что на Украине «машины пожирали людей». Механизация сельскохозяйственных работ поистине давала возможность коммунистическому режиму особо не беспокоиться об умирающих от голода селянах. Когда Сталину доложили о страшном голоде на Украине, то он ответил: «Пусть дохнут». «Очищение» обрабатываемой земли от семейств земледельцев («раскулачивание») позволяло ускорить внедрение механизации. Причем первые опыты широкого внедрения тракторов были проведены еще в 1929–1930 гг. в совхозах на Кубани.

Однако полностью уничтожить семейные хозяйства было невозможно. К 1934 г. стало ясно, что только за счет колхозного производства (например, за счет трудодней) невозможно обеспечить даже нищенский прожиточный минимум колхозников. В результате стихийно воссоздавался редуцированный вариант семейного хозяйства в виде подсобных, приусадебных хозяйств колхозников. Эти хозяйства становились главным источником самообеспечения колхозников продовольствием. Они дополняли колхозное производство и велись за счет дополнительных, сверхнормативных трудовых усилий семей колхозников. Труд последних, таким образом, делился на почти бесплатный труд в колхозе и необходимый труд на своем приусадебном хозяйстве.

Коммунистический режим на протяжении всей своей последующей истории вынужден был мириться с таким положением, ибо в противном случае созданный путем жестоких репрессий колхозный строй не мог бы существовать.

Так что если оставаться на точке зрения объективной, то голодомор был, прежде всего, результатом экономической политики коммунистического режима по развертыванию индустриализации любой ценой. В том числе и за счет умерщвления миллионов людей вне конкретной зависимости от их национальности.

Обобщая изложенное, можно заключить, что раз голодомор 1932–1933 гг. стал едва ли не самым трагическим событием в многовековой истории Южной Руси и Украины, то и причины, его породившие, должны быть исследованы на самом высоком научном уровне. А этого нельзя сделать, если история Украины изначально создавалась и продолжает создаваться как идеология внутреннего пользования и орудие внешнеполитических демаршей и давления.

Невозможно также свести исследование столь трагических событий, оказавших огромное влияние на последующую историю, к примитивным схемам вроде «злочину Москвы» или «злочину катив» украинского народа Кагановича и Постышева. Естественно, что двое последних, выполняя указания большевистского руководства и лично Сталина, совершили тяжкие преступления против человечности, но это никак не был геноцид. Тот же Каганович орудовал и на Северном Кавказе, пережившем не меньшую трагедию. Особенно это касается территорий, заселенных казаками.

Столь примитивные схемы нужны украинским историкам-идеологам для доказательства, пусть и косвенного, того, что голодомор был все же геноцидом. Ведь Каганович еврей, а Постышев русский. Именно эти две национальности наиболее удобно использовать в качестве обвиняемых в геноциде украинцев. Поразительно, но даже зловещая фигура Сталина, главного вдохновителя и организатора коллективизации и голодомора, уводится на задний план в украинской версии голодомора.

Причина проста: грузин Джугашвили, который и был главным организатором голодомора и палачом крестьян и казаков России, селян Украины, кочевников Казахстана и т. д., по причине своей национальности не подходит как орудие геноцида. Во-первых, Грузия маленькая и далеко, а других грузинов на Украине тогда не наблюдалось (Берия появился несколько позже). Во-вторых, со времени «оранжевой революции» Грузия стала, фактически, стратегическим партнером националистических кругов украинского политикума и парламента, а ее проамериканский президент Саакашвили — другом проамериканского президента Украины Ющенко.

Если следовать подобной логике, то оказывается, что обвинять в военном Октябрьском перевороте, уничтожившем русскую армию и государственность и приведшем к власти в России инородцев, русские должны украинцев. Действительно, Овсеенко, коварно назвавший себя псевдонимом «Антонов», непосредственно руководил большевистским переворотом, а Дыбенко и Крыленко в это время объявили себя командующими армией и флотом!

Но мы не можем опуститься до столь примитивной логики, которая только скрывает многогранную историческую истину.

Те же подозрения в идеологизации и политизации исторической науки вызывает попытка представить голодомор на Украине едва ли не главной трагедией XX в. Словно в этом кровавом столетии не было двух наиболее разрушительных войн в истории человечества, унесших, по самым скромным подсчетам, 70 млн. жизней. В том числе миллионы жизней малороссов, украинцев, русинов, то есть жизни людей южнорусских этносов, как бы они себя ни называли.

Словно в близких к голодомору 1933 г. условиях не вымерло в 1922 г. на Поволжье 5 млн. русских и людей других национальностей. А ведь в России у власти находилась партия во главе с псевдорусским Лениным, инородцами Троцким, Сталиным, Дзержинским и т. д. Так что голод 1922 г. также можно объявить геноцидом, организованным нерусскими против русских.

Иначе получается, что голодомор в России в 1922 г. это просто голод, а в 1933 г. на Украине геноцид! И это несмотря на то, что почти такой же страшный голод повторился в Поволжье, особенно в южном, и в 1933 г.

Более того, украинскими историками при активной поддержке националиста-президента, делаются попытки доказать, что даже холокост — классический и неоспоримый пример геноцида, наряду с резней армян в Турции в 1915 г., блекнет в сравнение с голодомором на Украине. Во всяком случае, называется цифра в 7 млн. умерших при голодоморе, тогда как жертвами холокоста считается 6 млн. евреев. Конечно, кощунственно спорить о количестве жертв, когда счет идет на миллионы жизней. Тем не менее, число жертв-украинцев голодомора вряд ли превышает 3 млн. Ведь на Украине на протяжении 1932–1933 гг. умерли и сотни тысяч русских, греков, евреев и людей других национальностей.

В частности, голод 1932–1933 гг. охватил и города, особенно мелкие местечки, в которых, как известно, проживало немало евреев-ремесленников. Они-то, по большевистскому классовому реестру, относились к мелкой буржуазии, и их жизнями можно было вполне пренебречь.

Голодомор не имел национальности. Но это не мешает украинским историкам-идеологам косвенно и прямо обвинять именно русских и евреев в геноциде.

Полная абсурдность подобных обвинений очевидна. Вот только один пример того, насколько сложной была обстановка на Украине в 1932 г. На III партконференции КП(б)У, состоявшейся в июле 1932 г., то есть в самый канун голодомора, занимавшие руководящие посты украинцы-коммунисты Любченко, Скрыпник, Затонский, секретарь обкома Демченко заявили о необходимости безусловного выполнения плана хлебозаготовок в размере 356 млн. пудов, спущенного из Москвы. Этим обрекались на смерть сотни тысяч селян и горожан. В то же время секретари райкомов Шерстов и Филин выступили против убийственных цифр хлебозаготовок, зная, что этим подписывают себе приговор.

Также не выдерживают критики утверждения о якобы страшной боязни Сталина Украины и украинцев, и в целом нерусских регионов, которые особенно ненавидели большевизм, коммунизм, коллективизацию, индустриализацию и т. д.

Этот тезис в отношении Украины звучит особенно неубедительно. Практически все исследователи делают вид, то ли по наивности и незнанию, то ли в стремлении угодить украинским историкам-идеологам, что Украина и украинцы существовали если не всегда, то, во всяком случае, многие столетия. Как будто не эти же самые большевики (Скрипник), и непосредственно сам Сталин с Кагановичем лет за 8–10 до голодомора, не сделали де-факто и де-юре Украину и украинцев! Под Украину была отдана территория едва ли не всей Южной Руси, включая Новороссию, а также пространство, где малороссов было меньшинство, как на Донбассе и части бывшей территории Войска Донского.

Как мы знаем, в последующие десятилетия эта фабрикация Великой Украины продолжалась. От поляков и евреев были очищены Галиция и Волынь, от венгров и чехов Закарпатье, от румын Буковина, от татар Крым, подаренный Киеву Хрущевым.

И пусть мне докажут после этого общего обзора создания большевизмом Великой Украины, что Сталин и Хрущев ее боялись. Не могли же они бояться продукта собственного политического творчества!

В действительности в 20-е и в начале 30-х гг. все прекрасно помнили и знали, что Украина — это не что иное, как та же Малороссия, только переименованная и раздутая до больших размеров за счет русских территорий и за счет русского населения. Все знали, что главным врагом большевизма были отнюдь не германские марионетки, вроде Грушевского и гетмана Скоропадского, не мелкие полубанды Петлюры во главе с неуправляемыми атаманами, а выступавшее под флагом русского национализма Белое движение, признанное и поддерживаемое крупнейшими европейскими державами. Тогда как Петлюра и его Директория УНР после распада Австро-Венгрии и революции в Германии, оказались почти в полной внешнеполитической изоляции.

Также в начале 30-х гг. все прекрасно помнили, что наибольшее сопротивление большевизму уже после поражения Белого движения оказали именно русские крестьяне на Тамбовщине, в Сибири и в ходе мятежа в Кронштаде. Поэтому если коммунистические вожди и вывозили хлеб в центр России из Украины больше, чем ввозили назад в качестве продовольственной помощи и севоматериалов, то скорее потому, что гораздо более опасались восстаний в центре России, чем на Украине.

Вся сложность вопроса о голодоморе состоит в том, что эта трагедия была органической частью глобального коммунистического проекта, как и холокост был органической частью нацистского глобального проекта. То, что это именно так, свидетельствует развитие глобального коммунистического проекта в последующие десятилетия. Например, близкое подобие событий коллективизации и голодомора мы обнаруживаем во введении сельских коммун и «большом скачке» в Китае в конце 50-х гг., также сопровождавшемся голодом, позднее в Эфиопии, Кампучии и т. п.

Другими словами, везде уничтожение структуры семейных хозяйств и создание государственного сельского хозяйства (что было краеугольным камнем глобального коммунистического проекта), неизбежно вело к деградации земледелия и голоду разных масштабов. Но везде это был, прежде всего, социоцид: принуждение земледельцев голодом к неоплачиваемому, неэквивалентному труду в пользу коммунистического государственного режима.

То, что именно социоцид был сущностью коммунистического глобального проекта, совершенно очевидно из теории классовой борьбы — краеугольного камня марксизма-ленинизма. Уже в самой концепции уничтожения классового общества содержится вывод об необходимости уничтожения старых сословий и классов. И большевики, захватив власть в октябре 1917 г., тут же приступили к практической реализации теории классовой борьбы: к террору. Это и было начало социоцида. Только сначала он обрушился на дворянство, буржуазию, казачестство и офицерство, заметим, на русские сословия и классы. Чуть позднее на мелкую буржуазию городов, старую интеллигенцию и церковное сословие. Наконец, в начале 30-х гг. очередь дошла и до мелких сельских собственников, хотя и ранее они подвергались ограниченному террору. Заодно добивались все «бывшие», и особенно частично сохранившееся сословие священнослужителей.

Правда, в своей теории и практике коммунистический режим примитивно смешивал понятия классов и сословий, хотя между ними есть очень существенные отличия как во времени, так и в пространстве. Сословия более присущи земледельческому обществу, тогда как классы — городскому индустриальному.

Но в данном случае это непринципиально. Важно другое: социоцид, выражавшийся в массовом уничтожении отдельных слоев и сословий населения, прежде всего русского, начался отнюдь не в 1932 г. или 1933 г. Он был важнейшей чертой коммунистического глобального проекта с момента его возникновения в 1917 г. Просто земледельческое сословие селян (крестьян) по численности далеко превосходило все другие старые сословия вместе взятые. Естественно, что уничтожение мелких собственников деревни, превращение их в сословие коммунистического глобального проекта — колхозников, оказалось по масштабам трагедии куда более грандиозным сициоцидом, чем уничтожение, к примеру, буржуазии, дворянства или церковнослужителей.

Так что правы те исследователи, которые пришли к вполне закономерному выводу, что голод для коммунистического режима стал орудием отбора из старого земледельческого населения тех, кто был способен трудиться и жить в колхозах, то есть стать элементом низшего сословия (колхозников) в коммунистическом глобальном проекте. Очень точно Шейла Фицпатрик назвала переживших коллективизацию селян «сталинскими крестьянами». И не важно, были они русскими, украинцами или узбеками.

Ранее обращалось внимание, что после поражения в Первой мировой войне Германия оказалась в состоянии глубокого социально-экономического кризиса. К середине 20-х гг. выход из него произошел за счет вливания американских капиталов в экономику Германии по плану Дауэса. Благодаря этому германская индустрия была модернизирована и стремительно наращивала экспорт товаров. По этому показателю к концу 20-х гг. Германия занимала первое место в мире.

Таким образом, в течение короткого периода Веймарской республики (1919–1932 гг.) эта крупнейшая страна европейской цивилизации развивалась в направлении рыночного глобального проекта, лидером которого были США.

Однако уже в начале 30-х гг. этот проект потерпел катастрофу. Причем в самой его цитадели — США. Начавшаяся в октябре 1929 г. крушением фондового рынка, «Великая депрессия» вскоре охватила все мировое рыночное хозяйство, причем в наибольшей степени именно Германию и собственно США. Хозяйственный упадок был столь глубок, что в 1931–1933 гг. ряд отраслей почти прекратил производство.

Причины крушения рыночного глобального проекта в 30-е гг. XX в. очевидны: узость рынков сбыта в пределах отдельных государств, даже таких индустриально развитых и обширных, как США, Германия или колониальные империи Англии и Франции. Индустриальная цивилизация, межгосударственное и межконтинентальное разделение производства и потребления оказались недостаточно развиты в 20–30 гг. для поступательного развертывания глобального рыночного проекта.

В результате в начале 1933 г. в Германии сменился политический режим, и к власти пришли крайне агрессивные и крайне аморальные силы, установившие тоталитарный нацизм. Германия еще в большей степени, чем перед Первой мировой войной, приступила к милитаризации экономики, что позволило нацистам к 1937 г. частично восстановить индустриальный потенциал.

Как и в России (СССР) после крушения рыночного хозяйства в 1917 г., в Германии 30-х гг. восстановление экономики осуществлялось военно-административными методами. Как и в России, это привело к развертыванию своего, особого глобального проекта — нацистского.

Следовательно, если перед Первой мировой войной и в ходе ее Германия осуществляла расширение своей континентальной империи преимущественно на восток, то теперь, в 30-е гг. нацистское руководство стремилось решить глобальную задачу — достичь вооруженным путем господства в Европе и в мире. Так Германия становилась центром третьего глобального проекта вслед за США и СССР.

Последнее крайне важно. Оно проясняет историческое место Украины в середине и второй половине XX в. И во Второй мировой войне в частности, оказавшей огромное влияние на весь ход истории.

Как мы видели, Германская и Австрийская империи во второй половине XIX — начале XX в. буквально дали жизнь сначала украинскому движению, а затем и собственно украинской государственности. Без их длительной и всесторонней поддержки украинское движение вряд ли бы появилось, как и вообще Украина в ее нынешнем виде.

Неудивительно, что поражение в Первой мировой войне Германской и Австрийской империй, а затем вспыхнувшие революции и распад последней, свели шансы на создание особого украинского государства к нулю. Украинские вожди вынуждены были идти в услужение к большевикам в рамках предоставленной им в границах псевдогосударства УССР территориально-культурной автономии.

В результате, как мы видели, Советская Украина, ее культурные и руководящие слои неизбежно оказывались подчинены целям глобального коммунистического проекта, который осуществляли большевистские вожди. Причем этим процессом были охвачена и большая часть галицкой элиты. Например, даже такие деятели, как бывший диктатор ЗУНР Петрушевич.

Однако очень рано бывшие военные деятели из Галиции вновь восстанавливают связи с разведывательными службами Германии, теперь стремившимися использовать украинское движение против Польши. Созданная ими в 1920 г. структура, Украинская военная организация (УВО) во главе с Коновальцем, одним из руководителей корпуса «Сечевых стрельцов» при Центральной раде и Директории, уже в 1922 г. установила контакты с немцами.

В частности, было подписано письменное соглашение между Коновальцем и руководством контрразведки Германии. В обмен на финансовую поддержку УВО должна была поставлять разведывательные данные о состоянии польской армии. На совещании руководителей УВО в начале 1923 г. была определена ориентация на Германию. Штаб Коновальца находился в Берлине, а сам он имел оклад в 900 марок.

И это при том, что украинское движение в той или иной степени поддерживалось и другими странами. Например, Литвой и Чехословакией, имевшими территориальные споры с Польшей. Очевидно, что ориентация на Германию была традиционной с довоенного времени. К тому же эта страна по-прежнему обладал большим индустриальным потенциалом и оставалась наиболее реальным противником как Польши, так и СССР, в состав которых входили основные украинские территории.

В полной мере германскую ориентацию сохранила возникшая в 1929 г. из слияния УВО и Союза украинской националистической молодежи, руководимого Донцовым, Организация украинских националистов (ОУН). Еще до прихода Гитлера к власти боевики из ОУН входили в структуры СА, которыми руководил ближайший сподвижник Гитлера Рем. Неудивительно, что после прихода к власти нацистов на поддержку украинского движения было выделено 200 000 марок. А в 1934 г. ежемесячно на эти цели выделялось 110 000 марок.

По данным польской разведки в нацистской разведке (абвере) ОУН числилась как агентурная сеть. В ней был встроен строго законспирированный куратор — Рико-Рихард Ярый, контролировавший деятельность ОУН изнутри. Он имел псевдоним «Консул-1», а возглавивший после гибели Коновальца в 1938 г. ОУН Андрей Мельник имел псевдоним в структуре абвера «Консул-2». Закономерно, что такая существенная финансовая и организационная поддержка со стороны нацистов позволила ОУН превратиться в главную силу украинского движения. В частности, националистами были организованы сотни терактов и экспроприаций на территории Польши и Галиции.

Этому способствовали и внутренние условия. Тяжелый экономический кризис сам по себе вызывал радикализацию политической борьбы. К тому же польские правящие круги стремились проводить политику ассимиляции украино-русинского населения. Проводились жестокие карательные акции (пацификация), сочетавшиеся с переселением польского населения, особенно на Волынь.

Следовательно, именно внешний фактор: включение украинского движения в Галиции, на Волыни и Закарпатье в структуру нацистского глобального проекта, а УССР в систему коммунистического глобального проекта, и определили логику украинской истории не только в 30-е гг., но и практически на всю вторую половину XX в. Польша сама уже в начале Второй мировой войны превратилась в объект глобальных захватов двух крупнейших тоталитарных режимов: нацистского и коммунистического.

Какова же была внутренняя программа двух глобальных проектов перед непосредственным началом их осуществления?

Коммунистический глобальный проект, реализующей силой которого был СССР, возник гораздо раньше нацистского. Но свое относительно зрелое состояние он как раз приобретал в 30-е гг. Хотя претензий на мировое значение коммунистического проекта вожди большевизма не скрывали изначально, постоянно пропагандируя идею всеобщей, то есть, «мировой» революции.

В действительности, как уже говорилось, за высоким пафосом коммунистических идеологов скрывалась крайне тривиальная и весьма примитивная схема общественного развития: тотальное огосударствление всех сторон жизни человека. Именно в 30-е гг. эта схема была самым беспощадным образом реализована в СССР в ходе индустриализации и коллективизации. Неудивительно, что при таком общественном строе установилась самая типичная диктатура личной власти вождя — Сталина.

В тиражировании схемы тотального огосударствления общественной жизни в Европе, Азии, а если получится, то и в Америке, и состояла сущность коммунистического глобального проекта. Везде для его реализации формировались коммунистические партии, которые реально управляли странами, оказавшимися на пространстве, подверженном коммунистическому проекту.

При этом главари этих партий, вопреки идеологическим догмам о социальном равенстве в коммунистическом обществе, становились его высшим сословием. Другими словами, это общество по-прежнему оставалось социально дифференцированным, но уже не по имущественному принципу, а по положению в общественной производственно-социальной структуре.

В результате, социалистический строй, объявленный первой фазой коммунистического проекта, представлял собой государственно-сословное общество. И в СССР, как в центре этого проекта, впервые было создано такое общество как раз в 30-е гг. Его высшим сословием была партийная номенклатура, по-существу, высший политический слой чиновников, объединенных в одну партию. За этим правящим сословием шло военно-полицейское сословие, состоявшее из генеральского и офицерского корпуса армии и тайной полиции (ЧК, ОГПУ, НКВД). Затем шли городские слои рабочих, от имени которых управляли обществом два высших сословия, а также интеллигенция, имевшая многочисленные профессиональные прослойки.

В низшее сословие социалистического общества в ходе коллективизации были превращены обширные слои мелких сельских собственников. Наконец, вне нового сословного строя находились миллионы государственных рабов, в которых превращались за малейшую провинность представители всех сословий. Их жесточайше эксплуатировала система государственных тюрем и лагерей — ГУЛАГ. Правда, неугодные представители двух высших сословий обычно просто уничтожались физически.

Уместно подчеркнуть, что украинцы в УССР к концу 30-х гг. имели типичную советскую социалистическую социальную структуру. На 1939 г. доля рабочих среди украинцев составляла уже 29 %, служащих 13 % и колхозников 55 %. Немало украинцев было среди высшего командного состава СССР. Достаточно назвать наркома обороны маршала Тимошенко, высшее должностное лицо Красной армии, или М. Кирпоноса, в начале войны командующего Юго-западным фронтом.

Главным пороком коммунистического проекта была его полная антигуманность, тотальное подавление не только личности, но просто личного «Я» всех граждан такого общества. Полное духовное подчинение населения коммунистическому идеологическому догмату. Ради реализации целей коммунистического проекта его вожди могли обрекать на бессмысленную гибель миллионы невинных жертв, в том числе и детей.

На высшем уровне проводилась политика интернационализма, означавшая полное равенство всех народов и этносов, что в действительности было далеко не так.

В противоположность интернационализму нацистский глобальный проект, который сформировался теоретически и практически позднее коммунистического, именно национальные и этнические различия возводил в ранг основополагающих. В этом проекте, выросшем из недр германского общества после Первой мировой войны, именно немцы объявлялись высшей, арийской расой. Нацистский глобальный проект еще более, чем коммунистический, основывался на псевдонаучной — расовой — доктрине.

К арийским или индоевропейским этносам, относятся почти все народы Европы, в том числе ближайшие соседи Германии: чехи, французы, поляки, румыны и т. д. Украинцы и русские, в том числе. Наоборот, такие верные союзники нацистской Германии во Второй мировой войне, как венгры, финны, японцы к арийским народам не принадлежат.

Хотя нацистский глобальный проект сформировался в самом центре Европы и на чисто европейской почве, его антигуманизм и жестокость по многим своим проявлениям даже превзошли проект коммунистический, получивший свою полную реализацию на территории Евразии. В соответствии с целями нацистской политики («новый порядок» в Европе) подлежали полному физическому уничтожению (геноциду) целые народы (евреи, цыгане). Другие народы должны были подвергнуться частичному уничтожению и частичному выселению с их коренных территорий (например, практически полностью украинцы и частично русские).

Так что по своему теоретическому содержанию, а затем и по практической реализации, нацистский глобальный проект был примитивным, жесточайшим и попросту преступным с точки зрения цивилизованного человечества середины XX в.

При этом социально-экономическая структура немецкой нации, после прихода к власти национал-социалистов, была преобразована в сословную, а сословия получали наименование «имперских». Как и в коммунистическом проекте, высшим сословием становилась партийная номенклатура национал-социалистической партии, а также военно-полицейское сословие. Вместе с тем, значительное влияние на экономику и внутреннюю политику оказывали крупнейшие представители бизнеса, контролировавшие целые отрасли германской экономики.

Таким образом, в нацистском глобальном проекте степень огосударствления общественной жизни была несколько слабее, чем в коммунистическом. Но это относилось лишь к «высшей расе», то есть к самим немцам, да и то весьма относительно. По мере роста напряжения вооруженной борьбы в ходе Второй мировой войны нацистский тоталитарный режим становился все более жестким и по отношению к немцам, а степень государственного вмешательства в экономику возрастала.

Однако его стратегическая сущность более полно раскрывалась по отношению к завоеванным и подчиненным народам. В соответствие с расовой доктриной национал-социализма «новый порядок» должен был установить жесткую иерархию народов, в основе которой стояла их родственная близость по отношению к «высшей арийской расе», то есть, немцам.

Естественно, что развертывание двух глобальных проектов тоталитарными режимами в 30-е гг. не оставляло большого выбора украинцам как в СССР, так и в Польше. Нацисты вовсе не собирались создавать государство украинцев. Последние для них были ничем не лучше других славянских народов. Это стало ясно уже весной 1939 г. После захвата Чехии нацистами в Закарпатье группа деятелей во главе с Волошиным, активно поддержанная галичанами из ОУН, объявила о создании украинского государства. Но Гитлер передал Закарпатье Венгрии, войска которой легко подавили сопротивление плохо организованных и вооруженных отрядов ОУН.

В полной мере это стало очевидным с началом Второй мировой войны. Нападение 1 сентября 1939 г. Германии на Польшу и уничтожение в короткие сроки польской государственности не могли привести к восстановлению независимой украинской государственности. Наоборот, в соответствии с тайными статьями заключенного в августе 1939 г. пакта Риббентропа — Молотова практически все территории, заселенные украинцами, были включены в состав СССР. Так, что во второй половине 1939 г. украинцы оказались полностью включены в коммунистический глобальный проект.

Однако это был временный компромисс двух тоталитарных режимов, стремившихся расширить контролируемые пространства. Более успешно в этом направлении действовала нацистская Германия. На протяжении 1939-го — первой половины 1941 г. она подчинила своему контролю практически всю европейскую цивилизации. Ей в Европе противостояла лишь Британская колониальная империя. СССР также стремился упрочить свои позиции в Европе и Азии, присоединив прибалтийские страны и Молдову, напав на Финляндию, отбросив силы вторжения Японии из Монголии.

Так что военное столкновение двух глобальных проектов становилось неотвратимым. И украинцы в этом столкновении были непосредственно включены в структуры противоборствующих сторон.

Так, на протяжении 1939–1940 гг. лидеры ОУН: Мельник, Бандера, Шухевич, Стецько и другие еще более жестко были интегрированы в спецслужбы и полицейские подразделения нацистской Германии. В 1939 г. в деятельность абвера был включен Бандера (псевдоним «Серый»), активно сотрудничал с немецкой разведкой Мельник («Консул-2»). Будущий командующий УПА и сторонник Бандеры Шухевич в 1940 г. вместе с несколькими десятками других членов ОУН проходил подготовку в немецкой диверсионной школе в г. Криница.

Активно готовились кадры ОУН и в структуре полицейских сил Германии. В школе гестапо проходили подготовку десятки украинцев, в том числе будущий командующий разведкой УПА Лебедь. Причем отряды ОУН активно участвовали в разгроме мелких польских частей уже в ходе германо-польской войны.

Следовательно, как и в преддверии Первой мировой войны, украинское националистическое движение в огромной степени было зависимо от внешних сил. Только перед 1914 г. — преимущественно от Австрийской империи, а в 1939–1940 гг. — от нацистской империи Гитлера. В обоих случаях покровители разрешали создание небольших украинских подразделений. Габсбурги корпуса «Сечевых стрельцов», а нацисты — батальонов «Нахтигаль» и «Роланд».

Военное нападение Германии на СССР 22 июня 1941 г. означало начало жестокой борьбы двух тоталитарных глобальных проектов, сопровождавшейся огромными людскими жертвами и страшными разрушениями инфраструктуры на территориях воюющих государств. И Украина (УССР) была в буквальном смысле едва ли не главным полигоном всей Второй мировой войны. Здесь военные действия между германскими и советскими армиями продолжались с 1941 по 1944 г., а затем еще несколько лет западные регионы были охвачены партизанской войной ОУН-УПА против Советской власти.

Советско-германская война в полной мере позволила сравнить возможную судьбу Украины и украинцев в случае осуществления обоих глобальных проектов. И это сравнение оказалось явно не в пользу нацистского проекта. Так, несмотря на всю жестокость и даже бесчеловечность большевизма, жертвами которого были миллионы украинцев, хотя и формально, но сохранилась государственность Украины в виде УССР, как и большинство населения. Даже несмотря на тяжелейший голод 1932–1933 гг. и массовые уничтожения украинской интеллигенции.

К тому же реально в УССР существовала культурно-национальная автономия. Существовали Академия наук и вузы, украинские школы, причем в массовом порядке, украинские театры и литература, большими тиражами выходили газеты на украинском языке, хотя они и находились под жестокой цензурой сталинского режима. Неудивительно, что именно из УССР в нач. 90-х гг. возникла и независимая Украинская республика.

Нацистский глобальный проект не предусматривал какой-либо, даже самой формальной, украинской государственности. А именно на такую, марионеточную государственность (шуц-штатен) рассчитывали деятели украинского националистического движения, тесно сотрудничая с нацистами. Здесь мы видим близкую аналогию с событиями Первой мировой войны, когда в 1918 г. на германо-австрийских штыках сначала была установлена власть Центральной рады во главе с Грушевским, а затем немецким командованием она была заменена на такой же марионеточный режим гетмана Скоропадского.

Деятели ОУН(б) попытались явочным порядком создать хоть какую-то видимость восстановления украинской государственности и 30 июня издали об этом Универсал и даже организовали правительство. К тому же идеолог гитлеровской партии Розенберг действительно предлагал из территории СССР создать несколько марионеточных государственных образований, в том числе и Украину. Но для Гитлера пространство Украины было слишком важным с экономической и геополитической точек зрения. Оно рассматривалось как резерв жизненного пространства для немцев и Германии как мирового глобального центра.

Нетрудно понять, что прежде чем заселить Украину немцами, нужно было изгнать или уничтожить украинцев и другие народы, проживавшие на этой территории. И нацисты не только планировали, но и начали практическое осуществление этой преступной цели. На территории Украины было создано около 230 лагерей смерти. Громадные масштабы приобрело уничтожение евреев — холокост, наиболее страшным символом которого стало урочище Бабий яр вблизи Киева, где было уничтожено около 250 тыс. чел. К концу войны на территории Галиции выжило лишь 2 % евреев!

ОУН и полицейские части украинских националистов, будучи жестко включены в структуру нацистского глобального проекта на протяжении всего времени его развертывания, принимали прямое и непосредственное участие в уничтожении сотен тысяч евреев. Вторым народом, жившим на территории Украины, подвергшимся геноциду, были цыгане.

Таким образом, нацисты, ставившие перед собой цель уничтожения и изгнания украинцев с территории Украины, руками военных и полицейских формирований из украинцев уничтожали другие народы, жившие на этой территории. Так что ОУН, совместно с немцами, совершала тяжелейшие военные преступления. Об этом же свидетельствуют материалы Нюрнбергского процесса.

Позднее, в 1943 г. на Волыни, судьба евреев и цыган постигла и 100 000 поляков. В то же время 2 млн. украинцев было вывезено на принудительные работы в Германию, оказавшись фактически на положении рабов. Причем, по свидетельствам очевидцев, в частности, на той же Волыни, украинскую молодежь просто вылавливали и под угрозой расстрела вывозили в Германию. И ОУН(м) пропагандистски поддерживала, во всяком случае первое время, вывоз украинцев в Германию. А украинские полицейские силы прямо участвовали в вылавливании молодых украинцев. Причем Львов, среди других больших городов, поставил едва ли не самое большое число рабов: 170–000.

В целом в Галиции, население которой было наиболее лояльно по отношению к оккупационному режиму нацистов, последние проводили беспощадную политику даже в отношение много лет считавшейся структурой абвера ОУН. За попытку воссоздания украинской государственности Бандера был арестован, а десятки его последователей были расстреляны. Батальоны «Нахтигаль» и «Роланд» были расформированы. Но даже в этих условиях не только представители ОУН(м), но и ОУН(б) продолжали тесно сотрудничать с нацистами.

Типичный пример: Шухевич, получивший командный пост в карательном 201-м полку, в котором уже по контракту продолжали служить многие оуновские вояки из расформированных «Нахтигаля» и «Роланда». При этом Шухевич был близок Бандере и состоял в руководстве ОУН(б). Понятно, что это не было случайностью. Как и то, что Степан Бандера находился в заключении в хороших условиях, а в сентябре 1944 г. вообще был выпущен немцами на свободу.

Не менее показательна военно-административная политика оккупантов. Львов был переименован в Лемберг, а сама Галиция вместе с украинским ее населением была включена в польское генерал-губернаторство с центром в Кракове. Буковина с украинским населением была передана Румынии, а другие области запада Украины объединены в «рейхкомиссариат» с центром в Ровно. Причем рейхкомиссаром здесь был назначен ярый нацист Эрих Кох. Так что, собственно, ни о какой украинской государственности не могло идти речи.

Но сотрудничество ОУН(м) в полной мере, а ОУН(б) частично с оккупантами непрерывно продолжалось, хотя налицо были явные и глубокие противоречия, которые вылились в попытки организации украинцами самостоятельных вооруженных сил — Украинской повстанческой армии (УПА). Правда и эта военная структура все равно продолжала сотрудничать с немецкими спецслужбами, и даже была задумана этими службами, несмотря на ее военные столкновения с отдельными частями немцев и их союзников. Например, венгров.

Причина большой, если не сказать всеохватывающей зависимости, движения украинских националистов от нацистов проста. ОУН, УПА и другие структуры националистов были совершенно мизерной силой в сравнении с мощью противостоявших коммунистического и нацистского тоталитарных режимов. Оба обладали многомиллионными армиями, мощным военно-промышленным потенциалом, развитыми спецслужбами, изощренным идеологическим аппаратом.

В сравнении с ними силы ОУН, УПА и т. д. были просто ничтожны. В Галиции и на Волыни, ставших главными базами движения украинских националистов, почти полностью отсутствовала современная индустрия, в то время как Вторая мировая война была, как никакая другая, именно индустриальной. СССР победил гитлеровскую Германию потому, что произвел больше военных машин: танков, самолетов, самоходных орудий и т. д. Так что вооруженная борьба украинских националистов могла или опираться на одну из глобальных сил Второй мировой войны, или оставаться на уровне лесной партизанщины.

Поэтому утверждения современных украинских историков об ОУН-УПА как некой третьей воюющей стороне смехотворны. Такой стороной были США и Англия, являвшиеся носителями третьего глобального проекта — рыночного. Неудивительно, что, как свидетельствуют исторические данные и события, украинское националистическое движение до самого конца войны оставалось в почти полной зависимости от нацистского глобального проекта. Закономерно, что и умерло оно вместе с этим проектом.

Вот некоторые показательные факты. УПА была создана в середине октября 1942 г. Бульбой-Боровцом, прямо не связанным с ОУН. И только несколько месяцев спустя, с весны 1943 г. название УПА присвоили военные отряды бандеровцев, которые до этого назывались УНА — Украинская националистическая армия. Более того, многие исследователи считают, что дезертировали оуновцы из немецких частей по легенде, разработанной в абвере, а возглавлял эту операцию по захвату руководства в УПА не кто иной, как обер-лейтенант Шухевич. Так что командный и карательный аппарат УПА в дальнейшем состоял из кадров полицейских, подготовленных в школах, курированных абвером и гестапо.

Обученные немцами и участвовавшие в самых жестоких акциях по уничтожению сотен тысяч евреев, югославов, белорусов, оуновцы легко подавили сопротивление сторонников Боровца, попавшего в концлагерь, и овладели командными постами в УПА. Даже молодежная организации в Галиции «СС-гендер» создавалась по подобию «Гитлерюгенда». В конце войны из нескольких тысяч молодых галичан, прошедших школу «СС-гендер», формировались подразделения фаустников для борьбы с танками (снова по примеру участников «Гитлерюгенда»).

Другой еще более показательный пример, это организация дивизии СС «Галичина» в 1943–1944 гг. По свидетельствам Паниковского, заместителя главы администрации оккупированного Львова Кубийовича, Шухевич не только дал согласие на формирование дивизии СС «Галичина», но и направил в ее ряды молодых функционеров ОУН. Неудивительно, что весной 1944 г. между руководством УПА и немцами были достигнуты договоренности и о восстановлении тесного сотрудничества. Немцы обеспечивали УПА оружием, нередко оставляя целые склады, а те, в свою очередь, проводили диверсии против наступавших советских войск и собирали разведданные. А заодно до самого прихода советских войск продолжали жесточайшим образом убивать уцелевших евреев.

В конце 1944 г. формируются в составе вермахта еще две украинские дивизии (1-я и 2-я), а в феврале 1945 г. с согласия Розенберга, Украинский национальный комитет (УНК), который должен был стать политической надстройкой над УПА.

Еще один интереснейший факт — это работа школы по подготовке диверсантов из числа сторонников ОУН под Прагой почти до конца апреля 1945 г.! То есть, Советская армия завершала штурм Берлина, англо-американские войска вышли на Эльбу, а украинские националисты продолжали тесное сотрудничество с почти мертвой нацистской военной машиной! Понятно почему: ОУН-УПА была встроена в нацистский глобальный проект, и его гибель неизбежно становилась гибелью украинского интегрального национализма. Ибо теория и практика последнего была маленькой копией теории и практики германского нацизма.

И, самое главное, без финансовой, военной, организационной поддержки немецких спецслужб и нацистов и УВО, и ОУН, и даже УПА были бы лишь разрозненными кучками полувоенных интеллигентов. Только в теснейшем сотрудничестве с нацистами ОУН могла вырасти до партизанского образования УПА.

Но хотя победа в советско-германской войне коммунистического глобального проекта была вполне закономерной, достигнута она была ценой сверхусилий всей советской системы и громадных человеческих жертв. На Украине, где военные действия продолжались 3 года, в особенности.

Причины огромных военных потерь коренились в поверхностном и, в целом, низком уровне индустриализации, достигнутом СССР к 1941 г. А так как война протекала с применением огромного числа машин (многих тысяч), то кадровая армия Германии оказалась намного более боеспособной, чем Красная армия. Ибо Германия стояла на более высоком уровне индустриализации, чем СССР, а потому машинизация ее армии носила более насыщенный и органический характер.

Поэтому, серьезно проигрывая в качественном отношении, СССР мог победить только превзойдя Германию в численности армии и количестве вооружений, что удалось сделать путем сверхнапряжения советской системы. И здесь сказалось преимущество высочайшей централизации экономики, достигнутой в 30-е гг. Тотальная мобилизация наличной промышленности позволила количественно превзойти Германию по производству основных видов машин. Заметим, что нацистское руководство, по свидетельству министра вооружений Шпеера, смогло достичь высокой степени мобилизации германской промышленности лишь в 1944 г., когда война уже была безнадежно проиграна.

Т.о., коммунистический строй оказывался эффективным именно в условиях необходимости чрезвычайной концентрации ресурсов. В этом он превзошел даже нацистский режим.

Отсюда можно заключить, что главной и основной причиной длительности советско-германской войны, тяжелейших поражений Красной Армии в 1941–1942 гг., огромных потерь ее солдат и офицеров, значительно превышавших немецкие, была более высокая боеспособность армии нацистской Германии, более высокий уровень ее технического оснащения, лучшая обученность и опыт боевых действий. А не просчеты или неверие Сталина данным разведки. Это слишком наивное и поверхностное объяснение хода советско-германской войны.

Как свидетельствуют недавно обнародованные документы, за 2–3 дня до 22 июня Сталин дал приказ о приведении в состояние полной боевой готовности войск в западных военных округах. Но они просто не могли выдержать удар отлаженной нацистской военной машины. Только к концу 1943 г. кадровая армия Германии была в основном разбита и на смену ей пришла армия резервная. Но к этому времени в Красной армии уже несколько раз сменился состав, а ее кадровая армия была потеряна еще в первые недели войны. Такова историческая правда.

На языке крутится формула: «пиррова победа». Но это не так. Победа в Великой Отечественной войне обеспечила самое главное: выживание и последующее развитие народов СССР, хотя и в исторических рамках коммунистического глобального проекта. Победа нацистского глобального проекта означала бы потерю жизненного пространства для народов СССР, и украинцев прежде всего, а потому поставила бы под вопрос саму возможность существования украинского этноса.

Только в боях на стороне СССР погибло около 3 млн. украинцев. И вторая половина XX в. показала, что эти жертвы были не напрасны. Они остановили развертывание нацистского глобального проекта, позволили сохранить украинский этнос и пусть формальную, но все же государственность.

Жесточайшая борьба на уничтожение двух глобальных проектов оказывала огромное влияние на процессы территориальной и социально-экономической консолидации Украины. Однако конечным итогом этой борьбы для Украины стала ее территориальная консолидация в едином политико-административном организме.

Несомненно, такой исторический итог был вовсе не случаен. Мы ранее видели, что современные границы нового политического образования — «Украины», были вполне намечены уже в период первой немецко-австрийской оккупации в 1918 г. Брестским мирным договором. Затем эти территориальные контуры были сохранены большевистским режимом, приступившим к развертыванию коммунистического глобального проекта.

Так что вполне закономерно, что с окончанием новой мировой войны границы политико-административного образования «Украина» еще более конкретизировались. Причем, в исключительной степени потому, что победил в войне коммунистический глобальный проект.

Как уже говорилось, в нацистском глобальном проекте вообще не было места даже номинальному марионеточному государственному образованию «Украина». Лишь в Галиции могло сохранятся некое подобие автономной области — «дистрикт Галиция». Да и то за особые заслуги ОУН перед нацистским режимом в карательно-диверсионной службе. Попытка же ОУН(б) сразу после вторжения в пределы СССР германских войск создать хоть какое-то украинское государственное образование была жестко пресечена немцами. Слишком ничтожной и зависимой от самих немцев силой (военной и экономической) были и ОУН и украинская Галиция в целом. Не говоря уже об остальных регионах Украины, которые нацисты просто завоевывали и самым беспощадным образом грабили. Вплоть до вывоза людей и даже верхнего слоя почвы — чернозема.

Особенно важно, что у ОУН к тому же совершенно не было как административного аппарата, так и опыта государственного строительства. В отличие от поляков, чехов или даже литовцев, имевших государства, на западе Украины его не было. Украинские националистические активисты только должны были его создавать. И опять это приходилось делать под жестким контролем нацистов, не желавших слышать о какой-то украинской государственности. В результате даже организованные ОУН «походные группы», стремившиеся проникнуть в крупные города восточной Украины, обычно состояли из служащих в войсках и администрации оккупантов (например, переводчиков) и носили немецкую форму. Так что реально эти «борцы за независимость» прибывали в центральные и восточные регионы Украины в обозе оккупантов.

Фактически прообразом украинской власти и администриции можно считать украинские полицейские силы (до 250 тыс.), опять же созданные под жестким контролем нацистов и выполнявшие их приказы. Не случайно командный костяк УПА, другой прообраз украинской власти, составляли как раз полицаи, бежавшие с немецкой службы или уходившие в УПА с ведома немцев. Причем в своем «государственном строительстве» две фракции ОУН использовали оба направления: мельниковцы преимущественно легальные в условиях оккупационного нацистского режима полицейские структуры, а бандеровцы полулегальную УПА, костяк которой также составляли украинские полицаи, но бежавшие от немцев.

Так что если даже на минуту представить, что ОУН смогла бы создать некое подобие государственной власти хотя бы в западных областях Украины, то это был бы режим, мало чем отличный от нацистской Германии в миниатюре. Это было бы мелкое тиражирование глобального нацистского проекта. А таких мелких копий шуц-штатен в Европе уже было и без ОУН немало. Начиная с вишистов во Франции, усташей в Хорватии и кончая куда более самостоятельными режимами Хорти в Венгрии или Антонеску в Румынии.

Такой вывод вполне напрашивается по фактам деятельности как ОУН, так и УПА. Например, жестокий террор с массовыми варварскими убийствами во Львове и других городах каратели из ОУН нередко начинали еще до подхода немецких зондеркоманд. Причем не только формирования ОУН(б). Печально известный своими зверствами в Киеве и других городах Украины «Буковинский курень» находился под руководством ОУН(м). «Вояки» этого подразделения убивали евреев лопатами, они же принимали самое активное участие в уничтожении населения Хатыни в Белоруссии. Все это напоминает правление Пол Пота в Кампучии, только там население уничтожалось тяпками.

Поэтому «независимая Украина» под главенством ОУН, скорее всего, превратилась бы в поле жесточайших тотальных этнических и политических чисток. Таких, какие происходили в Галиции и на Волыни, где ОУН-УПА временами приобретала некоторые элементы власти под покровом нацистской Германии. Причем резня то и дело вспыхивала и между самими националистами: бульбовцами, бандеровцами, мельниковцами. Не говоря уже о мирном украинском населении, подвергавшемся террору со стороны бандеровской СБ. Последняя, между прочим, состояла почти исключительно из прошедших полицейскую школу гестапо и карательную службу галичан. Неудивительно, что СБ отличалась крайней жестокостью, не уступая в этом отношении гестапо.

В то же время, оставшись без покравительства военной нацистской машины, ОУН-УПА быстро превращалась в рассеянные по значительной территории партизанские группы. Им очень сложно было укрепляться в городах, и особенно контролировать их. Показательно, что летом 1944 г., когда немцы оставили Львов, контроль над ним захватили поляки, сумевшие в крайне неблагоприятных условиях оккупации создать военную группировку Армии Крайовой численностью в 14 тыс. Причем поляками в короткий срок были уничтожены сотни активистов ОУН. Этот важный факт лишний раз свидетельствует, насколько ОУН-УПА была зависима от нацистского глобального проекта и могла развиваться только пока этот кровавый проект существовал.

Уже в первый послевоенный год, особенно зимой 1945/46 г., положение УПА стало крайне тяжелым. В это время против бандеровцев, продолжавших сопротивление в отличие от ОУН(м) и бульбовцев, широкое наступление повели войска НКВД и НКГБ. Почти везде, кроме Карпат, ОУН-УПА вынуждена была прекратить активные действия. Уже с ноября 1945 г. руководство националистов издало инструкцию о переходе к сугубо террористической и диверсионной деятельности. Советские службы создали густую сеть осведомителей в населенных пунктах Западной Украины (секретных сотрудников), которые быстро докладывали о появлении партизан. Те из местных жителей, кто отказывался сотрудничать с НКГБ, рисковали попасть в число пособников бандеровцев и быть выселенными в отдаленные районы СССР.

Причем для борьбы против националистов привлекались, прежде всего, восточные украинцы. Например, сегодня стало известно, что один из виднейших проводников УПА Глеб Савур (Клячковский) был убит в 1945 г. сержантом-украинцем из Донеччины. После активизации в 1948 г. действий УПА, вызванных коллективизацией и притоком недовольных в ряды националистического подполья, КГБ УССР возглавил бывший руководитель «Смерша» генерал Ковальчук. При нем борьба с ОУН-УПА стала еще изощренней, широко использовались отряды КГБ, переодетые как бандеровцы и терроризировавшие население. Однако и националисты продолжали применять, как и в годы войны, крайне жестокие убийства. Причем убивали не только прибывших с востока Украины и других регионов СССР, но и местных жителей. Нередко убивали целые семьи, главы и члены которых были заподозрены в сотрудничестве с советской властью или были призваны в ряды Советской армии. Убиты были тысячи украинцев, приехавших с востока: учителя, хозяйственные работники и т. д.

Но включение в коммунистический глобальный проект Западной Украины протекало не только путем ее фактического военного подчинения. Уже начиная с 1945 г. было направлено более 80 тыс. партработников и хозяйственников в основном с востока Украины, которые возглавили руководство всех отраслей хозяйства. В городах, особенно во Львове, буквально насаждалась крупная промышленность, кадры для которой также в основном прибывали с востока Украины и других регионов СССР. Уже в 1945–1946 гг. во Львове были построены ламповый, сельхозмашиностроения и другие заводы. К 1950 г. на Западной Украине уже работало более 70 крупных предприятий, в городах, и прежде всего во Львове, складывалась социально-экономическая структура населения с преобладанием рабочих, технической интеллигенции, служащих.

Так же быстро формировались партийные и советские органы власти. Причем снова основная часть их была перемещена с востока Украины. Из 60 000 номенклатурных работников в 1947 г. только половина была из местных уроженцев, и те занимали низшие посты.

Если к этому добавить, что к 1950 г. была почти завершена коллективизация на Западной Украине, то становится ясно, что несмотря на отчаянное сопротивление таявших отрядов ОУН-УПА и здесь формировалась структура коммунистического глобального проекта. Под мощным военно-экономическим давлением коммунистического режима было создано сословное социалистическое общество с типичной социально-экономической структурой. Противники режима отправлялись в ГУЛАГ и превращались в государственных рабов, семейные земледельческие хозяйства трансформировались путем коллективизации в низшее сословие колхозников. На строившихся предприятиях в городах возникали сословия рабочих, социалистической интеллигенции, а над ними стояли военное сословие, тайная полиция и партноменклатура.

Одновременно с разгромом военных формирований ОУН-УПА и коллективизацией, подверглась разгрому и греко-католическая церковь, руководство которой весьма тесно сотрудничало как с нацистским оккупационным режимом (например, при организации дивизии СС «Галичина»), так и с движением националистов. По прямому указанию Сталина УГКЦ была ликвидирована. На соборе во Львове в марте 1946 г. было принято решение об отмене Брестской унии 1596 г. и воссоединении с Русской православной церковью. Это был не только церковный акт. Греко-католические священники играли важную роль авторитетного организующего сословия для масс русинов и западных украинцев. Многие священники были высланы в отдаленные районы СССР, среди них митрополит Слипый.

В то же время в послевоенный период завершается трансформация русинов в украинцев. Причем именно в рамках глобального коммунистического проекта. Последним актом этого процесса было присоединение Закарпатья, имевшего смешанное население и частично очищенного от нерусинов в процессе интеграции в советскую Украину. Отсюда выезжали чехи, венгры, немцы. Если в 1930 г. русины составляли 65 % населения края, то на протяжении 1945–1950 гг. их доля возросла до 77 %.

В Закарпатье наиболее долго сохранялось самоназвание местного русского населения — русины. По Версальскому мирному договору край вошел в состав Чехословакии официально называясь «Подкарпатская Русь». Только в 30-е гг. под воздействием агрессивной экспансии из Галиции ОУН часть населения начала называть себя украинцами. Однако продолжало сохраняться сильное русофильское течение в среде русинской интеллигенции. Под воздействием русских эмигрантов в Чехословакии русофилы занимали жесткую антикоммунистическую позицию. В частности, когда в 1938 г. возникло автономное правительство края, то его возглавил русофил Андрей Бродий. Часть русофилов перешла на службу к венграм, когда те, по согласию Гитлера, оккупировали край в 1939 г.

Но с 1943 г. под давлением СССР в официальных документах появляется название «Закарпатская Украина». Однако и в 1945 г. в правительство края — Высшую раду, вошло 7 русофилов, 7 украинофилов и 2 еврея. Процесс присоединения к Украине проходил под контролем посланных из Киева Андрея Чеканюка, майора Левко и контролировавшего прокоммунистические военизированные формирования полковника Тканко. Многие русофилы были репрессированы, но часть из них влилась в новую украинизирующуюся элиту.

Однако около 150 000 русинов осталось на территории Словакии, много выехало в Чехословакию, не желая жить в коммунистической Украине и сохраняя свое самоназвание до сего дня.

В советизированном Закарпатье шли процессы, аналогичные процессам, протекавшим в Галиции и Волыни. В частности, здесь к 1949 г. была разгромлена Греко-католическая церковь, проводилась коллективизация и насаждение промышленности.

Таким образом, воссоздавая советское сословное общество на Украине, сталинский режим только формально поддерживал украинскую государственность. Закономерно, что в своей массе, особенно в первый период Великой Отечественной войны, украинцы не проявляли большого рвения в защите СССР от нацистского нашествия. У многих в памяти были свежи и коллективизация, и голодомор, и жестокие репрессии. Сотни тысяч украинцев, оказавшихся в плену в первые месяцы войны, были затем отпущены немцами. Но в целом нацистский оккупационный режим не только был жесточайшим, но и подрывал сами основы существования населения Украины.

Так, кроме массовых убийств, примерно 2 млн. украинцев, причем изо всех регионов, были отправлены на работы в Германию. В сравнении с этим, как бы ни был жесток коммунистический режим, он обеспечил выживание украиского этноса и формальной государственности.

Более того, в годы войны и в послевоенный период сложилась и собственная высшая партноменклатура, сыгравшая важную роль в эволюции Украины в последующие десятилетия.

Завершение Второй мировой войны привело к глубоким геополитическим и цивилизационным изменениям на пространстве как Европы, так и Азии. Был уничтожен нацистский глобальный проект, прекратили существование японская и итальянская колониальные империи. Французская и английская колониальные империи вступили в состояние перманентного распада.

Зато продолжали стремительное развертывание коммунистический и рыночный глобальные проекты во главе с СССР и США.

Причем развертывание этих проектов, правда различными путями, начинается еще в конце Второй мировой войны. Уже в середине 1944 г. в Бреттон-Вудсе руководство США провело конференцию, на которой были заложены основы будущей экономической и финансовой организации мирового рыночного хозяйства. В частности, доллар приравнивался к золоту и становился мировой валютой, а также создавался Международный валютный фонд.

Бреттон-Вудские соглашения стали фундаментом для послевоенного развертывания глобального рыночного проекта под главенством США. В этом проекте получала развитие доктрина «открытых дверей», выдвинутая американским руководством еще в начале XX в. В первые послевоенные годы, стремясь укрепить позиции рыночного глобального проекта в западных регионах Европы, США провели в жизнь «План Маршалла», по которому разрушенная войной Западная Европа получила миллиарды долларов безвозмездной помощи. При этом вливаемая финансовая помощь должна была идти на закупку товаров именно в США.

Следовательно, американская поддержка западноевропейского экономического восстановления был крайне необходима и самим США. Этим создавались дополнительные рынки сбыта для американских товаров, без чего американскую экономику могла снова охватить хозяйственная депрессия, имевшая место на протяжении 30-х гг.

Но у «Плана Маршалла» были и важные политические цели. Американский глобальный проект не был единственным после окончания Второй мировой войны. СССР, несмотря на громадные потери за годы войны и на тяжелейшее состояние народного хозяйства, будучи экономическим карликом в сравнении с США, благодаря тотальной милитаризации и огромной армии продолжил развертывание коммунистического глобального проекта. Причем уже не только в Европе, но и в Азии, а позднее в Африке и даже в Латинской Америке, которую США считали пространством своего безусловного преобладания.

Однако процесс послевоенного восстановления протекал крайне болезненно и даже трагически. Развертывая Бреттон-Вудскую систему и «План Маршалла», американцы рассчитывали экономически подчинить СССР, чье хозяйство находилось в разрушенном состоянии. Но Сталин и его окружение понимали всю бесперспективность открытого экономического сотрудничества для коммунистического глобального проекта. Интеграция в структуру мировых рыночных отношений означала бы полное подчинение советской экономики, а значит и политической системы, американской и западноевропейской. Поэтому послевоенное восстановление не могло, как в Западной Европе, проходить за счет американских безвозвратных кредитов.

У советского восстановления экономики были другие источники. Внешние — взимание репараций с побежденных стран, Германии и ее союзников, демонтаж и вывоз с их территорий сотен предприятий, труд военнопленных. Внутренние — сверхэксплуатация труда населения СССР. Причем в наибольшей степени эксплуатации подвергались низшие сословия и слои советского общества: земледельческое население — колхозники, и рабы советской системы — заключенные ГУЛАГа.

Украина и украинцы по целому ряду причин особенно сильно были затронуты сверхэксплуатацией. С одной стороны, вся территория Украины была в той или иной степени охвачена боевыми действиями, и хозяйственная структура ее подверглась особенно сильному разрушению. К тому же в западных регионах и после окончания мировой войны продолжались боевые действия, тормозившие процесс восстановления экономики и мирной жизни вообще.

С другой, руководство СССР по-прежнему видело в Украине важного производителя и поставщика товарного продовольствия. Тогда как состояние ее сельского хозяйства было таково, что Украина едва могла обеспечить продовольствием свое население. К тому же в 1946–1947 гг. республику охватил неурожай, что привело к массовому голоду. По различным оценкам, умерло от недоедания и болезней около полумиллиона человек. Но это не мешало сталинскому режиму вывозить с Украины зерно, в том числе за пределы СССР для поддержки коммунистических режимов в Восточной Европе, также охваченной неурожаем. Украина снова превращалась в плацдарм для развертывания коммунистического глобального проекта далее на запад.

Особенность ее территориальной консолидации состояла в том, что в послевоенный период в состав УССР были включены почти все территории, заселенные украинцами или русинами, как себя называла не только часть населения Прикарпатья, но и почти все население Закарпатья. Теперь в результате мощного административно-полицейского давления советского режима все русины должны были превратиться в украинцев.

Сталинскому режиму это нужно было для оправдания окончательного присоединения к СССР и УССР Прикарпатья, части Буковины и Закарпатья. Эти территории, по большей части со смешным населением, были отторгнуты от Польши, Румынии и Чехословакии соответственно. Причем, многие тысячи поляков были депортированы в Польшу.

Так была сформирована коммунистическим режимом «соборная» Украины: весьма и весьма пестрое в этническом, конфессиональном, культурно-историческом отношении административное образование. Но часть территорий также со смешанным населением: Подляшье, Холмщина и др. наоборот, были включены в состав Польши, коммунистическое руководство которой в ходе операции «Висла» насильно расселило украинское население на западных территориях.

Процесс этнического и территориального размежевания, проведенный коммунистическими режимами СССР, Польши и Чехословакии, несмотря на его жесткий, нередко бесчеловечный характер, в целом оздоровил украино-польские отношения, отягченные столетиями взаимной ненависти.

В результате создание под главенством СССР в Восточной Европе коммунистического блока государств изменило не только внутреннюю территориальную структуру Украины, но и ее геополитическое положение. Мы видели, что в межвоенный период через украинские регионы проходила советско-польская граница, и украинская карта активно разыгрывалась как СССР, так и целым рядом европейских государств: Германией, Чехословакией и др.

Теперь, после этнического и территориального размежевания и создания социалистического блока государств, объединенные в составе УССР украинские земли оказались глубоким тылом коммунистического глобального проекта. Они должны были приобрести единообразную советскую социальную структуру и представлять собой надежный фундамент для мирового развертывания этого глобального проекта.

В действительности региональная, этническая и социальная структура УССР во второй половине XX в. была весьма далека от однообразия. Если для восточных и центральных областей возврат к советской организации общественной жизни был уже чем-то естественным, то западные области Украины должны были пережить крайне болезненный насильственный процесс социально-экономической трансформации.

Например, в земледельческих районах, где проживало абсолютное большинство западноукраинского населения, в 1948–1949 гг. была проведена коллективизация. Уже в 1950 г. колхозы объединяли 98 % ранее самостоятельных хозяйств. Коллективизация на Западной Украине несла в себе не только хозяйственное, но и военно-политическое содержание. Исчезновение мелких единоличных хозяйств затрудняло борьбу партизан ОУН-УПА с советским режимом. Неудивительно, что именно к 1950 г. в основном партизанские группировки националистов были разгромлены, погиб, возглавлявший УПА Роман Шухевич. Утверждение коллективизации резко сужало социальную и экономическую базу вооруженной борьбы ОУН-УПА.

Однако даже после утверждения на Западной Украине советской социально-экономической структуры региональные различия, особенно между Востоком и Западом, оставались глубокими. Причем сразу по нескольким важным причинам. В СССР всегда проводилось не афишируемое, но действенное деление населения на привилегированные и пораженные в правах слои населения. Так, после завершения Гражданской войны, в 20–30-е гг., всячески ущемлялись в правах и подергались репрессиям явные антибольшевистские слои: бывшие дворяне, буржуазия, русская интеллигенция, церковнослужители, не говоря уже об офицерстве.

После завершения Великой Отечественной войны репрессиям и поражению в правах уже подверглись не только социальные группировки населения (например, оказавшиеся под оккупацией на принудительных работах или в плену), но и целые народы и этносы. Например, крымские татары, чеченцы, калмыки, частично западные украинцы. В частности, несколько сот тысяч их были высланы в восточные районы СССР за действительное и мнимое содействие бандеровскому подполью.

В целом в своей массе западные украинцы получили тавро неблагонадежного субэтноса внутри украинского населения. Даже на востоке Украины, не говоря уже о России или Белоруссии, закрепилось их презрительное прозвище — «бандеровцы», равносильное предателю.

Такое негласное, но действенное неравенство населения восточной и западной части Украины дополнялось вполне осязаемым экономическим неравенством. Практически весь индустриальный потенциал Украины был сосредоточен на востоке республики: в Донбассе, Днепропетровской, Запорожской, Харьковской областях. Причем крупнейшие города этих регионов по-прежнему были русскоговорящими. Половина и даже большая часть горожан Харькова, Донецка, Луганска, Днепропетровска, Запорожья была этнически русскими. Причем приток русских в промышленные центры Восточной Украины после войны даже усилился.

Современные украинские историки трактуют это как русификацию украинской территории, поддерживаемую коммунистическим режимом. Но такое представление не более чем идеологический прием. В действительности, такой регион, как Донбасс, собственно Украиной никогда и не был. Как мы знаем, к ней Донбасс присоединили кайзеровская Германия с целью грабежа, а затем большевистский режим, с целью создания в противовес Украины Грушевского и Петлюры другой, альтернативной псевдо-Украины.

Таким образом, большевистский режим на протяжении всей своей истории умело и беспощадно манипулировал Украиной и украинством, то содействуя его развитию, то жестоко подавляя, то противопоставляя одну Украину другой. В этом и кроется историческая правда, которую всячески игнорируют все украинские историки. Для них эта правда хуже любой лжи.

Неудивительно, что периоды поощрения украинства большевизмом, как это было в 20-е гг., сменялись периодами жестких репрессий. И это не была воля случая или прихоть большевистских диктаторов. Отношение между большевизмом и украинством определял ход развертывание коммунистического глобального проекта. Сразу после Второй мировой войны продолжался период жестких репрессий протии украинства, потерявшего свою привлекательность и полезность для системы сталинизма.

Стремительное развертывание коммунистического глобального проекта в Европе и Азии делали Украину внутренним пространством формировавшейся социалистической индустриальной цивилизации. Фронт противостояния с американским глобальным проектом продвинулся далеко на запад, в Европу: в центр разделенной на ГДР и ФРГ Германии. Все более актуальной становилось усиление внутренней консолидации СССР, подавление национального сепаратизма и даже чрезмерного национального своеобразия. И украинского, в первую очередь.

В результате, русский язык и русская культура, поставленные почти вне закона в 20-е гг. на Украине, были хотя и далеко не полностью, но реабилитированы. Этому в немалой степени способствовал ход Великой Отечественной войны, когда именно русские, русский народ оказался последним рубежом, остановившим нашествие нацистов под Сталинградом и на Курской дуге. К тому же развертывание глобального коммунистического проекта требовало выбора какого-нибудь одного языка общения на все расширявшемся его пространстве в Европе и Азии. Понятно, им не мог стать, например, украинский, или иврит, или польский. Ведь коммунистический глобальный проект зародился в России. Так что частичную реабилитацию пережил и русский язык как основной и более развитый, и даже русская дореволюционная, во многом дворянская, культура.

Сталин еще в конце 20-х гг. нашел идеологическое оправдание особому статуса русского языка на пространстве коммунистического проекта. Было объявлено, что это язык, на котором творил вождь мирового коммунизма Ленин. Хотя известно, что Ленин этнически не был русским.

Поэтому продолжение украинизации в том виде, какой она была в 20-е гг., противоречило новому состоянию коммунистического проекта. Ведь это была борьба с языком Ленина! А без государственной поддержки и насильственной украинизации украинский язык и украинская культура не могли на равных конкурировать с русским языком, имевшим более чем тысячелетнюю историю, и русской культурой, оказавшей в XIX–XX вв. существенное влияние даже на всю мировую культуру. Этим объясняется, например, факт введения в 1958 г. права выбора родителями языка преподавания в школах Украины. Причем, несмотря на протесты украинской интеллигенции, стремившейся сохранить свое привилегированное положение в сфере языка, Хрущев поддержал право выбора.

Эти факторы и определили вплоть до конца 80-х гг. внутреннее языково-культурное русско-украинское противоборство на Украине. Пространственно оно определилось как противостояние юго-востока и запада. Причем, как уже подчеркивалось, коммунистический режим поддерживал промышленный и сильно русифицированный юго-восток. Даже в нач. 80-х гг. в самой столице Украины Киеве, как и 100 лет назад, повсеместно была слышна именно русская речь. В середине 80-х гг. сфера преобладания украинского языка все сужалась. Он просто не выдерживал здоровой конкуренции с русским. Да было бы и неестественно, если бы полуискусственный, узкорегиональный язык вдруг начал вытеснять язык, исторически развивавшийся из глубин русского этноса и православия на протяжении более чем тысячи лет.

Вместе с тем было бы неверно представлять дело так, что советский режим был сугубо прорусским и даже являлся новым изданием русской империи. Наоборот, как мы видели ранее, Октябрьский переворот в 1917 г. носил именно антирусский характер, был разрушением исторической русской государственности. Поэтому некоторая реабилитация русскости вовсе не означала возврата к политике русского национализма образца времен Российской империи. Жестко и последовательно провозглашалась и фактически проводилась политика интернационализма, равносильного денационализации. И в отношении русских не меньше, чем в отношении украинцев. Насаждался особый тип патриотизма — советский.

Так, если русской культуре было возвращены режимом такие дворянские поэты, как Пушкин или Лермонтов, то и Украина вся покрылась памятниками Тарасу Шевченко, которых было, наверное, не меньше, чем памятников большевистскому пророку Ленину. Много публиковались и широко были известны произведения и других видных украинских писателей, например, Леси Украинки, Ивана Франка, Марко Вовчок и т. д.

Идеология интернационализма в полной мере соответствовала глобальному коммунистическому проекту, реализацию которого как раз осуществляли последовательно вожди советского режима: Ленин, Троцкий, Сталин, Хрущев и Брежнев.

Поэтому наступление на украинский национализм было только одной, и отнюдь не единственной, стороной послевоенной внутренней политики советского режима на Украине. Другой его стороной стало придание украинской государственности некоторых атрибутов независимой страны, например, голоса в ООН, расширения территориального пространства за счет целого ряда территорий: Галиции, Буковины, Закарпатья, наконец, в 1954 г. Крыма. Отторгнут он был как раз от России, при том что население последнего процентов на 90 состояло из русских!

Невозможно отрицать факта, что на протяжении послевоенных десятилетий Украина оказалась весьма жестко интегрирована в общую структуру не только СССР, но и всей социалистической цивилизации. Более того, можно говорить, что она превратилась в типичную советскую республику, своего рода эталон национального образования в структуре глобального коммунистического проекта. Причем уровень жизни населения Украины был одним из самых высоких на пространстве СССР. Особенно в восточных, промышленно развитых регионах. В частности, был выше, чем в соседних регионах России.

И не только из-за относительно высокого уровня развития экономики Украины по сравнению с другими республиками СССР, сколько из-за перекачивания за бесценок сырьевых ресурсов из России. Особенно это относится к нефтепродуктам и природному газу. Неудивительно, что за послевоенный период, прежде всего на востоке Украины, сложился исключительно энергоемкий индустриальный комплекс, доживший в усеченном виде до сего дня. Поэтому он был достаточно эффективным до того времени, пока входил в единое комплексное хозяйство СССР.

Следовательно, нахождение в поле развертывания глобального коммунистического проекта имело для Украины не только серьезные отрицательные, но и немало положительных моментов. Именно: за несколько десятилетий развития этого проекта украинский этнос перешел в новое состояние, превратившись из аграрного в индустриально-аграрный.

Соответственно, вместе с остальными территориями Советского Союза, УССР прошла все послевоенные периоды советской истории, практически не отличаясь сколько-нибудь значительным своеобразием. Так, после смерти Сталина (март 1953 г.) Украина, как органическая часть СССР, перешла в новое состояние — «оттепели». Ее проводил один из ближайших сотрудников Сталина, многолетний руководитель Украины Никита Хрущев. Это был курс на определенную либерализацию коммунистического режима, причем достаточно радикальную. Так, был подвергнут жесткой критике культ личности Сталина на XX съезде КПСС (февраль 1956 г.). Были осуждены массовые репрессии, которым подверглись миллионы невинных людей, часть из которых была реабилитирована.

Важно заметить, что хрущевская «оттепель» вовсе не была лишь результатом стечения обстоятельств или следствием личной отваги Хрущева. Если эти факторы имели значение, то лишь как второстепенные. Главная причиной настоятельной необходимости отказа от сталинизма (т. е. от террористического режима власти) заключалась в том, что СССР прошел наиболее кровавый период своей истории, когда происходило формирование сословного строя. К середине 50-х гг. практически все население СССР было загнано в сословия (номенклатуры, рабочих, колхозников, военных и т. п.) и проведение дальнейших массовых репрессий и чисток становилось не только не нужным, но и вредным как с точки зрения политической, так и экономической.

К тому же, после завершения Второй мировой войны коммунистический глобальный проект вышел далеко за пределы одной страны — СССР, вступив в открытую конкуренцию и конфронтацию с американским глобальным проектом. Это требовало смягчения наиболее одиозных явлений коммунистического режима. Например, уничтожения института государственного рабства, существовавшего в системе ГУЛАГа, обеспечения хотя бы элементарной безопасности индивида в отношениях с государством, смягчения неравноправного положения колхозников и т. д.

Либерализация коммунистического режима, связанная с хрущевской «оттепелью», ликвидация ГУЛАГа и массовый пересмотр прокуратурой УССР следственных дел и вынесенных приговоров (на 5,5 млн. человек), а также амнистия привели в 1959 г. к освобождению почти всех политзаключенных. Так, уже к 1957 г. было освобождено почти 70 000 участников движения ОУН-УПА. Более 2,5 млн. человек, подвергшихся репрессиям, было снято с учета в КГБ. Фактически это означало реабилитацию, в том числе и посмертно.

Особенно показательно, что вместе с Хрущевым к руководству в КПСС и в СССР в годы «оттепели» пришла украинская партийная группа. Новый лидер столкнулся с жестким противодействием курсу на десталинизацию со стороны многолетних соратников Сталина: Молотова, Ворошилова, Кагановича, Маленкова. Неудивительно, что он стремился опереться в борьбе со сталинистами на партийных деятелей с Украины, которой руководил многие годы. Так в высшем эшелоне власти СССР появились Брежнев, Подгорный, Кириленко, Полянский и другие выходцы с Украины. Министром обороны был назначен маршал Малиновский, командовавший в годы войны украинскими фронтами. Причем сменил он в 1957 г. не кого-нибудь, а самого Жукова.

Но это не была, как может показаться, украинизация руководящих структур СССР. После смерти Сталина имели место более сложные процессы в национальной структуре высшего слоя коммунистической партноменклатуры.

С одной стороны, завершилась эра господства вождей-инородцев, с другой — не происходило полного восстановления господства русских, как это было в царской России. Уже в 30-е гг. и более поздний период сталинизма русские номенклатурщики, в том числе и псевдоукраинец Хрущев, составили ближайшее окружение вождя (Ворошилов, Молотов, Жданов, Маленков, Суслов и др.). Хоть в противовес им существовала и очень влиятельная группа партократии из инородцев. Достаточно назвать Берию, Кагановича, Микояна, Мехлиса. Тем не менее можно говорить о постепенной русификации коммунистического режима. Особенно в 30-е и 40-е гг.

Приход к власти Хрущева был, частично, результатом возвышения украинской партноменклатуры и оттеснения русской. Но это было явление временное и объяснялось оно тем, что русские уже при Сталине вошли в его окружение, а значит, оказались под ударом десталинизации и децентрализации. В годы перестройки произойдет разделение русской номенклатуры на собственно управлявшую Россией (РСФСР) во главе с Ельциным, и союзную, во главе с Горбачевым.

Но фокус состоял в том, что и Хрущев был русским, а значит, к руководству пришла со второй половины 50-х гг. русско-украинская номенклатура, которая и оставалась у власти до перестройки…

Тот факт, что хрущевская «оттепель» была осуществлена партийной номенклатурой, вышедшей с Украины, лишний раз свидетельствует, насколько тесно эта республика и ее компартийная элита в послевоенный период были интегрированы в коммунистический глобальный проект.

Более того, последующие события и последующий период истории СССР еще более подтверждают это. Могло бы показаться, что столь важная роль украинской партноменклатуры в либерализации кровавого сталинского режима говорит о ее более прогрессивном характере в сравнении с партлидерами других регионов. Но выходцы с Украины не только были опорой Хрущева в острой борьбе со сталинизмом, они же стали организаторами отстранения его от власти (Брежнев, Подгорный, Шелест и др.). А затем определенного возврата в годы «застоя» к элементам сталинизма.

В октябре 1964 г. тайно от Хрущева подготовленный пленум ЦК КПСС выразил ему недоверие и снял с поста первого секретаря. Такие политические маневры партноменклатуры, вышедшей с Украины, были отнюдь не случайны. Как и хрущевская «оттепель», брежневская эпоха, в годы перестройки получившая ярлык «застойной», имела глубокие основания в сословной социально-экономической структуре СССР.

В 1965–1985 гг. эта структура достигла зрелого состояния, как и социалистическая индустриальная экономика. Соответственно, консолидировалось и высшее сословие, стоявшее во главе коммунистического режима: высшая партноменклатура. Но Хрущев не понимал этого и стремился заставить партаппарат жить в состоянии непрерывной ротации. Так, на XXII съезде КПСС был принят устав этой партии, в соответствии с которым все руководящие органы должны были обновляться не менее чем на четверть на каждых выборах. Это порождало в партноменклатуре состояние неопределенности и угрозу для партийной карьеры. В то же время, явно переоценивая достижения в развитии СССР, Хрущев пытался заставить советское общество совершить новый скачок в своем развитии, предпосылки для которого совершенно отсутствовали. В октябре 1961 г. на XXII съезде КПСС была принята третья программа партии, в соответствии с которой в начале 80-х гг. СССР должен был вступить (ни много нимало) в коммунизм, то есть в состояние общества всеобщего благоденствия!

Естественно, это была утопическая программа, тем более, что сами коммунистические идеологи и вожди, начиная с Маркса (если не с Томаса Мора), весьма смутно представляли, что может означать этот самый коммунизм, отделываясь общими фразами. В соответствии с новой программой КПСС Хрущев стремился форсировать развитие СССР, что приводило к совершенно необоснованным действиям и решениям. Например, к попыткам ликвидации подсобных хозяйств колхозников, которые были редуцированным состоянием семейных хозяйств и давали около трети всей сельхозпродукции. Нелепыми и вредными выглядели и другие производственные и организационные инициативы Хрущева: насаждение посевов кукурузы, разделение сельских и городских райкомов, отмена и новое возрождение отраслевых министерств и т. д.

То же происходило в сфере культуры, когда вслед за появлением в связи с критикой культа личности Сталина элементов свободы слова, в 1963 г. Хрущев обрушился на новые течения в искусстве. Возникшее на волне десталинизации движение «шестидесятников» фактически было разгромлено самим же его творцом — Хрущевым, трансформируясь в диссидентство.

Все эти волюнтаристские зигзаги в политике первого секретаря, его непредсказуемость и часто жестокость даже по отношению к высшей партноменклатуре подрывали стабильность достигшего зрелости советского общества. Так что тот факт, что в основном хрущевские выдвиженцы с Украины и убрали своего шефа, только свидетельствует об однообразии высшей партноменклатуры, сложившейся в СССР.

Правда, есть и другой важный аспект событий хрущевской «оттепели» и отставки ее творца. Эти события показали, что украинская партномеклатура уже вполне сложилась, как и другие структуры украинского индустриально-аграрного этноса. Так, согласно переписям населения 1959 г. и 1970 г., в середине 60-х гг. городское население Украины численно превысило сельское, причем более 60 % его составляли украинцы. Вместе с тем, в крупнейших городах по-прежнему преобладали неукраинцы, прежде всего русские, а русский язык продолжал оставаться языком общения.

Наоборот, украиноязычные западные и центральные области, несмотря на ускоренную индустриализацию в послевоенный период, продолжали оставаться преимущественно аграрными. Здесь индустриализация не была завершена даже в середине 80-х гг. Они оставались потенциальным пространством для возрождения националистической элиты.

Как уже говорилось, в десятилетия после снятия Хрущева (1965–1985 гг.) социально-экономическая структура советского общества и в целом глобальный коммунистический проект, достигли зрелого состояния. Однако на рубеже 70–80-х гг. СССР вступает в состояние стагнации. Важной тому причиной были: неэффективный хозяйственный мезханизм, невиданная милитаризация экономики, а также исчерпание дешевых сырьевых ресурсов.

Так что данное в годы перестройки определение всего периода в 20 лет как времени «брежневского застоя» явное преувеличение. Наоборот, в 1966–1975 гг. в экономике и внешней политике СССР были достигнуты впечатляющие результаты. Например, производство зерна за годы 8-й пятилетки (1966–1970 гг.) возросло со 121 млн. т до 187 млн. т. В следующей пятилетке (1971–1975 гг.) в экономике были достигнуты новые успехи. Они были связаны с вводом в действие новых месторождений нефти и газа в Сибири, что совпало с резким повышением мировых цен на энергоносители в 1973 г. За 10 лет с 1970 г. по 1980 г. добыча нефти в СССР возросла почти в 2 раза.

Хотя огромные суммы нефтедолларов, получаемых от экспорта, уходили на поддержку прокоммунистических движений и партий в рамках глобального коммунистического проекта, нельзя отрицать определенных достижений социалистического строя. Например, повышение уровня жизни основной части населения, и на Украине особенно. В то же время коммунистический режим, безусловно, сохранял свой репрессивный характер. Это проявилось в нараставшем подавлении инакомыслия, проявлявшего себя в 70–80-е гг. как диссидентство.

На Украине это явление также получило развитие, но имело традиционно националистический аспект. Украинские диссиденты боролись не за абстрактную демократию и права человека, а за преобладание и господство на территории Украины украинцев, украинской мовы, украинской литературы и т. д. Причина тому была вполне очевидна. В послевоенный период коммунистический глобальный проект охватил все континенты, Украина потеряла характер буферной территории и ее культурно-территориальная автономия, которую большевики поддерживали и даже насаждали в 20–30 гг., неизбежно подвергалась существенной редукции. Из-за изменения геополитического положения СССР после 1945 г., превращения его в ядро социалистической цивилизации, коммунистическая элита стремилась проводить жесткую внутреннюю консолидацию. В том числе и этническую. Руководство СССР перед лицом такого мощного противника, как американский глобализм, не могло допустить внутренней дезинтеграции. Как мы знаем, когда Горбачев это допустил в годы перестройки, рухнул весь коммунистический глобальный проект.

Идеологическим обоснованием для сворачивания украинизации, а затем и наступления контрукраинизации в 60–80-е гг., было поначалу провозглашенное Хрущевым строительство коммунизма. Позднее советскими идеологами во главе с Сусловым было объявлено, что до коммунизма сформируется «развитой социализм» с новой общностью людей: «советским народом». Важно подчеркнуть, что хотя в целом подобного рода «теории» были далеки от научных истин, все же они отражали тот факт, что в СССР достиг зрелости социалистический сословный строй и советские республики приобрели достаточно однотипную социальную структуру.

Естественно, что начатое с конца 50-х гг. сворачивание культурной автономии было встречено резко негативно, прежде всего, в среде украинской интеллигенции. Именно с этим, а не с борьбой за демократические свободы нужно связывать развитие диссидентского движения. Например, в конце 50-х гг. вызвала протест даже коммунистических чиновников Украины поддержка Хрущевым права родителей на выбор языка преподавания в школах. Но такое право как раз было элементом демократии в народном образовании. Следовательно, в украинской среде по-прежнему украинизация мыслилась не как демократический процесс, основанный на праве выбора, но как принудительная культурно-языковая ассимиляция больших масс русского населения по указанию коммунистических украинизаторов. При этом, как и ранее тщательно скрывался факт того, что «украинцы» не кто иные, как русские и русины, сменившие самоназвание.

Другой пример, известное письмо литературного критика И. Дзюбы в ЦК компартии Украины «Интернационализм или русификация?», написанное в 1965 г. В нем прямо противопоставлялся украинский и русский языки и культуры, а аргументы для оправдания украинизации И. Дзюба находил у Маркса и Ленина! При этом совершенно игнорировался вопрос: а хотят ли говорить на украинском языке сами жители Киева и Одессы, Симферополя и Донецка, Луганска и Харькова и других крупных городов. Совершенно замалчивался факт того, что целый ряд территорий был объявлен Украиной при полном игнорировании мнения их жителей со стороны коммунистического режима. Причем нередко большая часть жителей этих территорий вообще не считала себя украинцами.

Таким образом, с момента формирования оппозиционного и диссидентского движения на Украине с конца 50-х гг., оно несло на себе явную печать национализма, лишь прикрываясь демократическими лозунгами. На самом деле их идеологией был все тот же лозунг ОУН, только несколько смягченный: «Украина для украинцев», причем для правильных (свидомых) украинцев. Неправильные, путем украинизации, подлежали принудительной культурно-языковой ассимиляции.

Неудивительно, что наиболее видными диссидентами на Украине были ярые националисты вроде бывшего коммунистического чиновника Левко Лукьяненко, братьев Горыней, более умеренного журналиста Вячеслава Черновола. К ним примыкали группировки украинских писателей — и поэтов-шестидесятников вроде Драча, Сверестюка, того же Дзюбы и др. Это были деятели, то клявшиеся в верности идеалам ленинизма и коммунизма, то пытавшиеся быть оппозиционерами.

В ноябре 1976 г. в Киеве, вслед за Москвой, была создана Хельсинкская группа, называлась она опять же Украинской. Как будто на Украине нарушались права только одних украинцев! И как будто не украинцы Шелест и Щербицкий давали указания на проведение репрессий против диссидентов. Естественно, что в Украинской Хельсинкской группе видную роль играли националистически настроенные деятели, тот же Левко Лукьяненко, генерал Григоренко и др.

Но проявление открытой оппозиционности весьма узкого слоя украинской интеллигенции в отношении коммунистического режима практически не оказало какого-либо влияния на политическое и социальное развитие Советской Украине. Юго-восток Украины, с преобладанием русского и русскоговорящего населения, в большинстве был вообще равнодушен и даже враждебен национал-демократизму. Причина поразительной аполитичности и безразличности не только к весьма абстрактной для украинцев 60-х — начала 80-х гг. защите прав человека, но и к националистической агитации состояла не только в тоталитарном характере коммунистического режима, но и в социальной структуре, характерной для СССР как центра коммунистического глобального проекта.

Практически полное отсутствие политического противоборства этому режиму объясняется сложившимся в 60–80-е гг. социалистическим сословным строем, при котором все общество было поделено на большие социальные и профессиональные группы. Каждый советский человек был винтиком в огромной централизованной социально-экономической системе. Выпадение из этой гигантской системы, и тем более противостояние ей означало для отдельного человека превращение в изгоя, потерю средств к существованию, изоляцию и смерть.

Так что само диссидентское движение, в том числе и Хельсинкских групп, больше апеллировало к США и Западу в целом, т. е. к противоположному глобальному проекту, противостоявшему коммунистическому.

Закономерно, что после завершения разгрома партизанских группировок ОУН в начале 50-х гг., на протяжении четырех десятилетий, вплоть до конца 80-х гг., мы не видим на Украине сколько-нибудь значительных антисоветских выступлений, подобных тем, что имели место в Восточной Германии в 1953 г., в Венгрии в 1956 г., в Чехословакии в 1968 г. или в Польше в 1980 г. Этот факт однозначно свидетельствует об органической интеграции Украины в коммунистический глобальный проект. Ее социально-экономическая структура оказалась куда более соответствующей социализму, чем структура вышеперечисленных восточноевропейских стран. Неудивительно, что все они раньше и решительнее вышли из коммунистической системы, чем Украина.

Причина этого очевидна. В отличие от последней Польша, Венгрия, Чехословакия, Румыния и т. д. были настоящей Европой, а не буферной территорией, каковой столетиями являлась Украина. К тому же она входила в СССР, которой был военно-политическим ядром всего коммунистического глобального проекта. Следовательно, трансформация в рыночное состояние всего советского общества, и Украины в том числе, должна была протекать особенно болезненно и неравномерно.

Начало крушения коммунистического глобального проекта, как это ни покажется сегодня парадоксальным, было положено его высшей элитой. Как известно, весной 1986 г. очередной Генеральный секретарь ЦК КПСС Михаил Гобачев, избранный за год до этого, объявил о начале новой политики — перестройки. Сегодня можно определить содержание перестройки как процесс умеренной демократизации всех сторон жизни в СССР. При этом важно заметить, что перестройка началась хотя и в тоталитарном обществе, но весьма далеко отошедшим от своего раннего состояния: открытой террористической системы власти времен большевизма и сталинизма.

Другими словами, можно говорить о либеральном тоталитаризме брежневского типа, свойственном СССР 70-х — начала 80-х гг. Хотя это время в годы перестройки получило презрительное название «брежневские годы застоя» в действительности они были стартовым полем для перестройки.

Но претворение в жизнь этой новой политики оказалось катастрофическим для всего коммунистического глобального проекта. Причем такой исход перестройки был предопределен самой сущностью коммунистического строя, который был несовместим с развитием демократических отношений в обществе. Соответственно, и распад СССР, в результате которого возникла независимая Украина, также был следствием несовместимости проводившейся демократизации в годы перестройки с коммунистическим глобальным проектом.

Последний изначально формировался как жестко централизованная и крайне милитаризированная общественная система. Естественно, что она могла существовать только в условиях политической и полицейской диктатуры коммунистических вождей.

Однако к середине 80-х гг. сверхцентрализованная система власти и управления, прежде всего в экономике, себя изжила. Хозяйство СССР, и особенно Восточной Европы, топталось на месте и даже деградировало, тогда как США, Западная Европа и Япония начали стремительно наращивать постиндустриальный потенциал. Это угрожало не только углублением экономической отсталости, но и критическим отставанием в развитии военного потенциала коммунистического проекта.

Именно стремление партийных вождей не допустить военного отставания было главной причиной, подтолкнувшей коммунистическую элиту к перестройке. Второстепенной утопической причиной начала перестройки была иллюзия о коммунистическом проекте как высшей организации человеческого общества, потенциал которой неограничен. Эту иллюзию поддерживала огромная масса бездарных советских обществоведов: историков, экономистов, философов и т. д.

Основываясь на идеологических догмах, Горбачев и его окружение рассчитывали путем ограниченных реформ вскрыть будто бы имевшиеся внутренние резервы коммунистической системы.

Но очень скоро выяснилось, что демократизация как экономических отношений, так и общественного строя ведет не к открытию якобы скрытых резервов коммунистического общества, а его разложению и распаду.

Так, хозяйственные реформы под главенством академика Абалкина, в частности, введение летом 1987 г. самоуправления и самофинансирования предприятий, стали началом хозяйственного распада экономической системы СССР. Осенью 1988 г. началось движение за экономическую самостоятельность республик, входивших в СССР. В конечном итоге это вело к распаду общесоюзных хозяйственных связей. Так, в августе 1990 г. Верховная рада Украины приняла закон «Об экономической самостоятельности». А введение элементов демократии и свободы слова (гласности) уже в том же 1987 г. привело к формированию в ряде республик (Прибалтика) антисоветских националистических общественных движений.

На Украине националистическое движение долгое время сдерживалось коммунистическим руководством. Однако в среде украинской интеллигенции, таившей в себе оппозиционный потенциал, стремление изменить языковой и культурный баланс на пространстве советской Украины, проявилось едва ли не с начала перестройки. Уже летом 1987 г. руководство Союза писателей Украины (Мушкетик, Павлычко, Олийнык) в обращении к Верховной раде предлагало ввести повсеместное изучение украинского языка. Причем Союз выступил за отмену права родителей выбирать язык обучения. Так начиналась демократизация по-украински: с отмены демократического права родителей!

Это был первый предвестник надвигавшейся на Украину новой волны украинизации, которая в недалекой перспективе должна была стать основой насильственной ассимиляции всех говорящих на русском языке. В том числе и 11,4 млн. этнических русских. Причем большая часть жителей Украины была русскоязычной. По опросам даже в 1997 г., то есть, через 6 лет после провозглашения независимости, 44 % населения оставались русскоязычными. И только 41 % украиноязычными. Понятно, что в 1987 г. русскоязычного населения было еще больше.

Естественно, никто не только у родителей, но и у всех жителей Украины не собирался спрашивать, а хотят ли они становиться украинцами? Ведь в паспорте жителей СССР существовала графа о национальности. Почему Союз писателей Украины претендовал на роль вершителя судеб? Вскоре ответ на этот вопрос был получен: националистическое движение украинской интеллигенции постепенно приобретало черты новой элиты, противостоявшей элите коммунистической.

Однако в этом процессе, в конечном счете, завершившемся после 1991 г. глубокой трансформацией противостоявших элит, руководство КПУ также постепенно приобретало черты национал-коммунистической элиты. Так, на заседании политбюро ЦК КПУ в декабре 1988 г. было признано отсутствие необходимых условий для овладения украинским языком для всех жителей Украины. Как будто кто-то кому-то мешал изучать украинский язык! В действительности, скрытно начинала развертываться политика тотальной украинизации, все более набиравшая силу по мере развала СССР. И начата она была коммунистической элитой, превратившейся к концу перестройки в национал-коммунистическую.

Важно заметить, что таким способом сначала была расширена культурно-территориальная автономия в пределах СССР, а затем с распадом последнего был осуществлен совместными усилиями коммунистической и националистической элит переход к независимости.

Но уже в октябре 1989 г. был принят закон «О языках на Украине», в котором закреплялся государственный статус украинского языка. При этом демагогически объявлялось о равноправии всех языков! Хотя любому здравомыслящему человеку понятно, что невозможно совместить особый главенствующий статус одного языка и сохранить равенство других по отношению к нему.

Однако в целом националистическая элита, несмотря на благоприятные условия перестройки, консолидировалась достаточно поздно. Только в сентябре 1989 г. состоялся учредительный съезд Народного руха Украины за перестройку. Рух как раз и призван был быть центральным органом консолидации националистической элиты. Его формальными и неформальными лидерами были все те же руководители Союза писателей Украины (Драч, Павлычко, Яворивский и др.) и диссиденты (Черновол, Горинь, Лукьяненко). Националистический характер Руха хорошо понимали в восточных регионах Украины, где преобладало смешанное население. Там Рух не пользовался широкой поддержкой. Неудивительно, что по национальному составу это движение на 95 % состояло из украинцев.

При этом, скрывая свою националистическую сущность, Рух и другие пронационалистические организации, начали именовать себя национально-демократическими.

Но и коммунистическая элита Украины в последние годы своего существования состояла почти исключительно из украинцев. Во главе КПУ были Щербицкий, Шевченко, Масол, Ивашко, Кравчук, Мороз и т. д. В результате, обе боровшиеся в годы перестройки элиты не имели демократического характера.

Вместе с тем, по мере консолидации националистических сил их давление на компартийную элиту усиливалось. Причем в руках националистов оказалось очень мощное идеологическое орудие: раскрытие фактов массовых преступлений коммунистического режима на Украине. Особенно правда о голодоморе и политических репрессиях.

Эти исторические события сначала получили наименование «белых пятен». Но их открытие происходило чрезвычайно своеобразно. Вскрывались факты о голодоморе и политических репрессиях по отношению к украинцам. Но сам процесс появления в 1917 г. Украины и превращения ее за счет территорий Южной Руси в Великую Украину, тщательно замалчивался. Причем как национал-коммунистами, так и тем более консолидировавшейся националистической элитой. К тому же националисты стремились путем открытой фальсификации сокрыть тяжкие преступления ОУН, изображая их выдумкой коммунистической пропаганды.

В действительности самым большим «белым пятном» украинской истории была она сама и факт превращения в украинцев малороссов и русинов на протяжении 70 лет развертывания коммунистического глобального проекта.

Но КПУ, трансформируясь в национал-коммунистическую организацию, весьма успешно противостояла консолидировавшейся националистической элите. Так, на выборах в Верховный Совет СССР, состоявшихся в марте 1989 г., за представителей КПУ проголосовало 88 % жителей Украины, тогда как в среднем по СССР представители КПСС получили только 80 % голосов. Через год на выборах в Верховную раду Украины КПУ снова получил абсолютное большинство голосов: 85 %.

В целом в Верховной раде коммунисты создали «группу 239», на 80 % состоявшую из партноменклатуры. Им противостоял разношерстный Демократический блок, в который вошло 125 депутатов, в основном из западных областей Украины. Так что уже в последние годы перестройки вполне обозначилось политическое противостояние востока и запада Украины. Это противостояние проявилось в конце 1990 г., когда в юго-восточных областях прошли прокоммунистические демонстрации в очередную годовщину Октябрьского переворота. В это же время профсоюзные координаторы объявили о своей внепартийности и отказалась тесно сотрудничать с Рухом.

Внешне пронационалистическое движение проявило большую активность и казалось эффективным. Формировавшейся националистической элитой проводились широкие и шумные акции. Так, 21 января 1990 г. была организована живая людская цепь в годовщину Акта воссоединения УНР и ЗУНР. В западных областях переименовывались улицы, подвергалась разрушению советская символика, происходило восстановление церковных структур греко-католической и украинской автокефальной церквей и т. п.

Хотя, несомненно, все эти процессы подрывали устои коммунистического общества и режима, тем не менее, их действенность оказалась намного ниже, чем можно было предположить, исходя из мифов националистов о «незалежной и соборной Украине».

Действительность оказалась куда более прозаичной, а то и просто удручающей. Как и в СССР в целом, на Украине, наряду с позитивной демократизацией общественной жизни, протекал крайне негативный процесс упадка экономики. Следствием этого стало быстрое снижение уровня жизни широких слоев населения, что прямо увязывалось многими жителями Украины с деятельностью формировавшейся националистической элиты. В этом была большая доля истины. И диссиденты, отсидевшие многие годы в советских тюрьмах, и украинские писатели (вроде Драча, Яворивского, Павлычко), отсидевшие десятки лет в теплых креслах Союза писателей, были предельно далеки от хозяйственных проблем. А между тем как раз эти проблемы все более поглощали жизненные силы подавляющего большинства населения Украины.

Так что еще до провозглашения независимости становилось очевидно, что новая националистическая элита вместо реалистического проекта создания и развития независимого государства вновь подняла на щит национальную мифологию, созданную более ста лет назад первыми «украинцами». В соответствии с ней великая и древнейшая украинская нация нуждается только в независимом, своем государстве, а все остальное: демократия, экономическое процветание, духовное возрождение и т. п., возникнет само собой.

Неудивительно, что весьма прагматичной и обладавшей большим опытом управления экономикой коммунистической элите удавалось легко сдерживать на задворках власти «объединенных писателей и диссидентов». Не менее слабыми идеологически и организационно оказались многочисленные, преимущественно националистические партии, возникшие после 1989 г. Украинская национальная партия, Украинская христианско-демократическая партия, Украинская республиканская партия, Демократическая партия Украины и многие другие были карликовыми организациями, не оказавшими какого-то значительного влияния на ход украинской истории.

Закономерно, что независимость Украина получила не в ходе ожесточенной борьбы против коммунистического режима, а фактически из рук нового президента России — Ельцина, сумевшего предотвратить путч коммунистических консерваторов (ГКЧП) 19–21 августа 1991 г.

Поражение путчистов привело к запрету КПСС, а соответственно и КПУ, что автоматически означало глубокую трансформацию боровшихся на Украине элит.

Но даже поражение ГКЧП, распад СССР, запрет КПСС и КПУ не привели к победе и приходу к власти на Украине антикоммунистической элиты. Олицетворявшие ее националистические блоки и партии так и не смогли стать общенациональными. Как известно, на выборах первого президента в декабре 1991 г. подавляющее число голосов (62 %) получил бывший лидер коммунистов Леонид Кравчук. Правительства также возглавляли премьеры из числа бывших номенклатурных хозяйственников: Мосол, Звягильский, Кучма, Лазаренко, Пустовойтенко и т. п. Так что, несмотря на запрет КПУ старая элита еще длительное время сохраняла реальную политическую и хозяйственную власть в Украине.

Например, один из лидеров КПУ Александр Мороз уже в 1991 г. основал Социалистическую партию Украины, чем положил начало политической перегруппировке коммунистической элиты. Позднее возникла Селянская партия во главе с Ткаченко, из СПУ Мороза выделилась Прогрессивная социалистическая партия Натальи Витренко и т. д. Поэтому уже ко времени снятия запрета с деятельности КПУ (1994 г.) прежняя коммунистическая элита пребывала в состоянии глубокой трансформации.

Если подходить формально, то она продолжалась до самой «Померанчевой революции», то есть до 2005 г.

Но уже выборы президента 1994 г., когда Кравчук проиграл Леониду Кучме, означали смену у кормила власти постнационал-коммунистической элиты отколовшейся от нее хозяйственной номенклатурой. Кучма являлся типичным представителем последней. Уже на этих выборах стало ясно, что националистическая элита не только переживает глубокий кризис, но и вступила в состояние распада.

Однако решающим моментом, обозначившим начавшуюся смену элит, все же нужно считать 1999 г., когда произошли президентские выборы и Леонид Кучма был выбран на второй пятилетний срок. На этих выборах потерпели окончательное поражение силы, представлявшие прежние элиты: Рух и КПУ. Причем если последняя потерпела почетное поражение, так как ее представитель Петр Симоненко прошел во второй тур выборов вместе с Кучмой и получил 37 % голосов, то ведущая политическая сила националистической элиты — Рух распался и фактически превратился в подсобный материал для укрепления авторитарного режима Кучмы. К тому же незадолго до выборов погиб в автокатастрофе наиболее авторитетный лидер Руха Вячеслав Черновол.

Важно подчеркнуть, что вовсе не случайно вместо распавшихся элит на Украине восторжествовал авторитарный режим явно неевропейского образца. И коммунистическая, и националистическая элиты не имели демократического потенциала, неся на себе печать истории уходящего XX в. Так что замена их господства авторитарным режимом хозяйственной номенклатуры, превращавшейся в экономическую олигархию, вполне закономерна.

Следовательно, причины быстрой деконструкции боровшихся в годы перестройки и постсоветского периода элит весьма просты. В 90-е гг. их социальная база все более сужалась. Кучма, придя к власти на волне просоветских настроений юго-восточных регионов, уже в процессе укрепления своих позиций вынужден был продолжить разрушение постсоветской экономики и социального строя. Именно в годы первого срока его президентства начала разворачиваться общеукраинская программа приватизации. Естественно, это оказало решающее воздействие на старые элиты, которые теряли поддержку населения. Причем националистическая элита по целому ряду причин — даже раньше, чем коммунисты.

Дело в том, что поддерживавшие ее западные регионы испытывали особенно сильную социально-экономическую деградацию. В ряде областей: Черновицкой, Ужгородской, Ивано-Франковской, Хмельницкой и др. не была завершена индустриализация и преобладало сельское население. К тому же пришли в упадок и те немногочисленные отрасли промышленности (например, производство телевизоров), которые были созданы как часть советской промышленности. В результате уже в первые годы независимости западные области оказались охвачены массовой трудовой эмиграцией в Польшу, Россию, Чехию, Италию, Грецию и т. д. В таких областях, как Черновицкая или Львовская, 30 % и более трудоспособного населения эмигрировали. Оставшееся получало мизерные зарплаты, редко превышавшие 100 долларов в месяц.

Одновременно происходил процесс деградации и украинских культурных структур. Исчез искусственно поддерживаемый при СССР коммунистическим режимом рынок украинских книг, кинокартин, театра и т. д. Например, совершенно умерла украинская кинематография. Так что украинская националистическая элита писателей, кинорежиссеров и диссидентов, борясь и подрывая советский режим, во многом сама себе выкопала яму. Лишь верхушка этой элиты, вроде Яворивського, Павличко и др., обеспечила себе теплые места в новых государственных структурах.

Однако и на востоке, куда более развитом в промышленном отношении, приватизация и массовое сокращение производства вели к глубокому изменению социально-экономической структуры населения. Неудивительно, что уже на следующих парламентских выборах 2002 г. КПУ едва прошла в Верховную раду, получив лишь 5 % голосов.

Но именно эти выборы следует считать началом консолидации новых украинских элит, пришедших на смену коммунистической и националистической. Хотя окончательно эти элиты сформировались только в 2005–2007 гг.

Дело в том, что для победы на президентских выборах в 1999 г. Кучма и его окружение использовали далекие от демократических норм методы. Была создана черная касса для сбора средств на предвыборную кампанию, в которую возникшие олигархические группировки должны были вносить значительные суммы денег. Полностью контролировались средства массовой информации. Наиболее опасные соперники Кучмы, как, например, бывший премьер Лазаренко, подверглись преследованиям. Постоянно подвергалась жесткой критике работа Верховной Рады, в которой концентрировались распадавшиеся под ударами экономического упадка и авторитаризма Кучмы элиты.

Такую же авторитарную политику Кучма проводил в иностранных делах. В частности, были затронуты интересы даже глобального лидера — США в результате продажи Украиной ракетных установок «Град» режиму Хусейна в Ираке.

Началом открытой конфронтации, в конечном итоге приведшей к формированию новых украинских элит, стал выброс Александром Морозом и майором Мельниченко осенью 2000 г. компромата против президента Кучмы, его ближайшего окружения и украинских спецслужб. Президент и его окружение обвинялись в убийстве оппозиционного журналиста Г. Гонгадзе. Были приведены магнитофонные записи содержания бесед Кучмы, где он косвенно давал согласие на расправу с Гонгадзе.

Этим был нанесен сильнейший удар по авторитарному режиму, зимой 2001 г. в Киеве проходили достаточно массовые и жесткие демонстрации под лозунгом «Украина без Кучмы». Хотя в этих акциях участвовали представители левых сил и координатором движения был один из лидеров СПУ Луценко, борьба против авторитарного режима реанимировала, прежде всего, националистическую элиту. Правда, это не было воссоздание организаций вроде Руха. Хотя многие деятели прежней националистической элиты (Костенко, Яворивський, Хмара и др.) в конечном итоге ее новое издание возглавили уже плутократы (Ющенко) и обиженные и недовольные Кучмой олигархи (Тимошенко, Порошенко и др.). Писатели и диссиденты, показав свою неспособность как вожди националистической элиты, теперь становились подсобным материалом у новых лидеров.

Закономерно, что на парламентских выборах 2002 г. именно политическое объединение «Наша Украина» во главе с бывшим кучмовским премьером Ющенко, получило наибольшее количество голосов — 23 %. Ющенко, будучи женат на гражданке США, одновременно выступал не только как лидер националистической элиты, но и как креатура Запада. Это делало его особенно опасным противником режима Кучмы. Именно в это время, после терактов 11 сентября 2001 г. США перешли к тотальной борьбе с авторитарными режимами. И Украина занимала в списке ЦРУ на «демократизацию» одно из первых мест.

В то же время упадок и разложение коммунистической элиты, отражавшей интересы юго-восточных регионов Украины, не привели к быстрой смене элит. Во многом это объяснялось тем, что сам президент Кучма выполнял функцию главы восточноукраинской промышленной элиты. Под его «крышей» росли мощные олигархические кланы Ахметова, Пинчука, Гайдука, Франчука и др. Они-то и рассчитывали стать прямыми наследниками авторитарного режима после ухода Кучмы. Или даже пролонгировать правление Кучмы, избрав его на третий президентский срок.

Однако консолидация новой прозападной националистической элиты, сумевшей развернуть и профинансировать антиавторитарную революцию («померанчевую») и захватить на время власть, привели к формированию на протяжении 2005–2006 гг. новой элиты на юго-востоке, объединенной в структурах «Партии регионов». В наследие от распавшейся коммунистической элиты новая восточная элита получила парламентскую коалицию 2006–2007 гг. В нее, наряду с «Партией регионов» как новой политической элитой, вошли осколки старой элиты: компартия Симоненко и соцпартия Мороза.

Хотя фактор наличия большого процента русского и русскоязычного населения на Украине не проявился в создании чисто русской элиты, однако очевидно, что на процесс смены элит этот фактор оказал большое влияние. Например, преобладание посткоммунистической элиты и рост влияния в конце 90-х гг. восстановленной КПУ были обеспечены в основном голосами русского и русскоязычного населения. После трансформации элит именно это население обеспечило «Партии регионов» возможность перехватить политическую инициативу у возрожденной националистической элиты.

Таким образом, несмотря на колоссальные усилия националистических кругов по развертыванию политики украинизации, языковое противостояние не только не было преодолено, но и непосредственно влияло на политическую борьбу за высшие посты в государстве. Оказалось, что русские и русскоязычные украинцы, сохранившие черты общерусского менталитета, имели более схожие политические приоритеты, чем украинцы украиноговорящие.

Однако трансформация элит протекала на фоне бурных процессов внутри украинского общества.

Более четырех десятилетий после окончания Второй мировой войны прошло в жестком противоборстве двух глобальных проектов, создавших две индустриальные цивилизации: первичную рыночную и вторичную социалистическую. Хотя прямого военного столкновения между центрами этих цивилизаций: США и СССР не происходило, локальные войны и военные столкновения то и дело вспыхивали в различных частях мира. Очень часто за спиной воюющих сторон стояли именно лидеры двух цивилизаций.

Но пока сосуществовали две индустриальные цивилизации, процесс глобализации не мог быть завершен. Один из двух центров борющихся цивилизаций в конечном счете должен был потерпеть поражение в «холодной войне» и быть поглощен победившим проектом, который действительно становился единственным, а значит, действительно глобальным.

Решающий перелом в «холодной войне» пришелся на 80-е гг. Его главной причиной было то, что США, а затем основные страны Западной Европы и Япония начали переход из индустриального в постиндустриальное состояние. Следовательно, глобальный рыночный проект под главенством США совершил технологический прорыв, оказавшийся невозможным для СССР и всего коммунистического проекта.

На рубеже 70–80-х гг. в США стремительно начала развиваться группа постиндустриальных отраслей: микроэлектроника (прежде всего производство персональных компьютеров), биотехнология и генная инженерия, робототехника. Директивная централизованная экономика, абсолютно преобладавшая в СССР, оказалась совершенно неспособна к переходу в новое состояние. Она так и оставалась индустриальной, причем было немало секторов, где даже в 80-е гг. преобладало ручное доиндустриальное производство. Особенно в земледелии и на второстепенных и подсобных производствах.

Другими словами, именно технологическая отсталость, неспособность завершить индустриализацию и была главной причиной крушения коммунистического глобального проекта. Фатальной для него стала попытка лидеров СССР путем реформ поднять эффективность сверхцентрализованной и крайне милитаризированной экономики. Причем это в полной мере относилось и к Украине, особенно к ее восточному региону. В Харькове, Днепропетровске, Донецке и других крупнейших индустриальных центрах были сконцентрированы огромные мощности по производству наземных и ракетных вооружений. Оказалось, что децентрализация и перевод даже на полурыночные принципы развития были смертельно опасны для такой предельно централизованной и милитаризированной экономики.

Однако и развиваться в прежнем виде она не могла. Были исчерпаны дешевые и доступные источники сырья, широкая эксплуатация которых позволяла десятилетиями поддерживать высокие экономические темпы развития.

Таким образом, СССР и вся коммунистическая цивилизация проиграли прежде всего экономическое соревнование рыночному глобальному проекту, который теперь должен был их поглотить.

Неудивительно, что распад СССР, произошедший во второй половине 1991 г., и образование независимого государства Украина отнюдь не были результатом какой-то национально-освободительной борьбы украинского народа. Еще в марте 1991 г. на референдуме этот народ в своем большинстве голосовал за сохранение СССР. Независимость Украины стала следствием процесса децентрализации политической власти и экономического управления в СССР на протяжении нескольких лет политики «перестройки». Причем наиболее остро протекала борьба как раз в Москве между руководством Российской Федерации во главе с Ельциным и союзным руководством во главе с Горбачевым. Именно в ходе этой борьбы, особенно в дни путча ГКЧП с 19 по 21 августа 1991 г., и решилась судьба украинской независимости.

По большому счету, именно Ельцин, подавив выступление ГКЧП, тем самым подорвал остаток влияния общесоюзных органов власти. В том числе и их репрессивного аппарата. Именно события в Москве, а не «свободолюбивая борьба» в Киеве открыли Украине путь к независимости.

Следовательно, если после смерти Сталина русская партэлита была временно оттеснена от власти выходцами с Украины во главе с Хрущевым, то на рубеже 80–90 гг. союзное руководство Горбачева было свергнуто именно российской номенклатурой во главе с Ельциным. И не случайно. За 40 лет, прошедших после смерти Сталина, изменилось управление экономикой, переместившееся в республиканские органы власти. Поэтому политические процессы лишь отразили падение экономического значения союзного правительства, а значит, и руководства центральных органов КПСС.

В результате, в отличие от стран Восточной Европы, которые несколько раньше и путем свержения власти коммунистических элит стремительно входили в структуру глобального рыночного проекта, Украина начала медленную трансформацию, частью не завершенную до сих пор. Сложившееся здесь сословное общество на протяжении 90-х гг. медленно разлагалось вместе с распадом украинской индустрии. Хотя начало этому процессу было положено еще в 1989 г. забастовками шахтеров в Донбассе.

Но уже в том же 1989 г. в Польше, Чехословакии, Румынии, ГДР произошло решительное свержение коммунистической диктатуры. В Украине же даже на демократических выборах в декабре 1991 г. снова у власти оказался Леонид Кравчук, экс-лидер КПУ. В то же время представители антикоммунистических сил, которые подобно Леху Валенсе в Польше или Вацлаву Гавелу в Чехословакии должны бы были сменить коммунистическую элиту, оказались не способны это сделать.

Причем не только из-за отсутствия у Вячеслава Черновила или Левка Лукьяненко, противостоявших Кравчуку на выборах, реалистичного плана трансформации Украины, прежде всего ее экономики. Их откровенный национализм в условиях резкого падения уровня жизни, негативно воспринимался не только на русскоязычном юго-востоке, но и в центральном регионе Украины. Все дело в том, что Украина оказалась не готова к стремительной экономической и социальной трансформации. А это повлекло за собой сохранение власти за старой политической элитой.

Неудивительно поэтому, что в реформировании всех общественных отношений Украина отстала не только от стран Восточной Европы (Польши, Чехии, Венгрии и др.), но даже от России. В последней более быстрыми темпами происходило разгосударствление экономики путем приватизации. Россия, благодаря наличию огромных сырьевых ресурсов, более органично включалась в мировое рыночное хозяйство, а значит, в структуры глобального американского проекта. В 1993 г. здесь была уничтожена власть Советов, что означало ослабление механизма нерыночного перераспределения вещественных богатств, уменьшение власти чиновничьего аппарата, более активную работу рыночного механизма в экономике, развитие рынка капиталов (фондового рынка).

Таким образом, уже в начале 90-х гг. отчетливо проявилось отставание Украины в темпах интеграции в глобальные структуры американского проекта не только от восточноевропейских стран, но и от ряда государств, возникших на пространстве бывшего СССР. Медленные темпы реформ, усугубленные разрывом экономических связей на постсоветском пространстве, привели к глубокому экономическому и социально-политическому кризису, в результате которого Кравчук вынужден был согласиться на досрочные президентские выборы.

О сложности положения говорит тот факт, что в 1993–1994 гг. инфляция на Украине побила все мыслимые и немыслимые показатели. Это свидетельствовало о полной дезорганизации народного хозяйства, что выразилось в стремительном падении уровня жизни населения. Были остановлены тысячи предприятий, приходили в упадок целые отрасли (станкостроение, электроника, легкая промышленность), невероятных размеров достигла коррупция. Рушилась сама модель государственного финансирования как индустрии, так и сельского хозяйства.

Однако было бы наивно видеть главные причины столь неудачной и медленной интеграции в глобальные структуры получившей независимость Украины в инертности и консерватизме ее элиты. Как старой, так и пытавшейся ее сменить новой, антикоммунистической.

Все обстояло куда серьезнее. Экономическую и социальную структура Украины оказывалось невозможно быстро и эффективно реформировать. Более того, значительные ее сегменты просто не подлежали реформированию, а погибали при попытке их реформировать. Особенно это касается обширного сектора отраслей военно-промышленного комплекса. Такие же губительные процессы происходили в сельском хозяйстве, производство которого уже в первые годы независимости сократилось в 2 раза! Стремительно распадались сословия рабочих, колхозников, интеллигенции, не говоря уже о партноменклатуре и военном сословиях. Появилась массовая безработица, сотни тысяч жителей Украины двинулись на заработки в сопредельные страны. Причем, в основном, из остававшихся аграрными западных регионов.

Крушение социалистических производственных структур наблюдалось и в странах Восточной Европы: в Польше, ГДР, Чехии, Венгрии. Но им на смену развивались новые сектора экономики или преобразовывались прежние. Например, сельское хозяйство в этих странах стремительно приобретало фермерское лицо. Быстро развивалось мелкое производство и сфера услуг. В результате Польша, например, почти не испытала падения объемов ВВП. В то время как на Украине к концу 90-х гг. оно упало более чем в 2 раза!

Если в Восточной Европе происходил переход к социальному рыночному хозяйству с большим удельным весом мелкого и среднего бизнеса, то на Украине за 10 лет президентства Кучмы сформировался иной тип рыночного хозяйства: олигархическо-плутократический. Причем сам Кучма оказался типичным примером высшего плутократа. Неудивительно, что его правление приобрело яркие черты авторитарности.

В чем же состояла (и состоит сегодня!) сущность олигархического капитализма и плутократической власти, порождающей авторитаризм вместо демократии?

Это чрезвычайно важные вопросы, ответы на которые дают смысловой ключ для разгадки современного украинского социально-политического ребуса.

Олигархический капитализм имеет целый ряд важных признаков, явно присутствующих в современном украинском обществе. Его главная черта — захват отдельными людьми или кланами путем приватизации крупных отраслей народного хозяйства, преимущественно экспортного направления. То есть, позволяющих получать и присваивать в больших размерах валютные доходы (металлургия, химическая промышленность, добывающие и сельскохозяйственные производства, производство кондитерских изделий и медицинских препаратов и некоторые другие).

Узкий спектр отраслей, способных приносить валютные доходы, крайне ограниченный внутренний рынок Украины и потеря благоприятного доступа на рынки постсоветского пространства (в частности, в России) как раз и порождают острейшую конкуренцию, ведущую к захвату и монополизации валютных отраслей олигархами и их территориальными кланами. Закономерно, что наиболее мощными оказались на сегодня донецкие кланы во главе с Ренатом Ахметовым (СКМ), Виталием Гайдуком и Сергеем Тарутой (ИСД). Именно на пространстве региона Донбасс сконцентрировано наибольшее число валютных (экспортных) производств.

Другим примером олигархических группировок являются базирующиеся в Днепропетровске группа «Приват» во главе с Игорем Коломойским и промышленные владения зятя Кучмы Пинчука.

Благодаря экспортным производствам олигархические группы интегрируются сами и, соответственно, интегрируют Украину в глобальный американский проект мирового рыночного хозяйства. Но все другие хозяйственные субъекты регионов, подконтрольные олигархам, вынуждены в той или иной степени подчинять свои интересы господствующему клану. Естественно, что при этом игнорируются и подавляются интересы среднего и мелкого бизнеса.

Другой крайне негативной чертой олигархического капитализма является огромный разрыв в получаемых доходах между олигархами, состояния которых может насчитывать миллирды долларов, и основной частью населения Украины, доходы которой чаще всего составляют 100–200 долларов в месяц! При этом подавляющая масса украинского населения, как наемные работники, так и мелкие предприниматели, совершенно беззащитна перед давлением олигархических группировок, контролирующих как центральные, так и местные органы власти.

Соответственно социально-экономической структуре, сложившейся за годы президентства Кравчука, и особенно Леонида Кучмы, сформирован и украинский политикум. Он основан на господстве плутократии — узкого слоя высших партийных вождей и политических чиновников. Как уже говорилось, типичным представителем плутократии являлся президент Кучма, а сегодня — Янукович и Юлия Тимошенко. Классическим примером плутократа совершенно определенно является и нынешний президент Ющенко.

Плутократия — это слой политиков или непосредственно входящих в олигархические кланы, или выражающих их интересы. Впрочем, есть и другой тип плутократов, основанный на их демагогической харизме. Примером таких плутократов-демагогов являются левые лидеры: Мороз, Симоненко, Витренко, а также лидеры центристских и правых партий, вроде Костенко или Литвина.

Следовательно, на Украине за годы независимости не сложилось подлинно демократического политического строя, а вместо него возникла плутократия, которая мимикрирует под демократов и делает вид, что участвует в демократической политике. Однако последняя на Украине пока лишь рождается в муках, примером которых является «оранжевая революция» 2004 г.

Эта подмена особенно ярко видна в национальном вопросе. Изначально, еще провозглашая суверенитет Украины, ее тогдашняя коммунистическая элита взяла курс на культурное подавление неукраинцев. Украинский язык, формировавшийся на протяжении всего XX в. как литературный, но как язык технических наук и технологических процессов так до конца и не созданный, был объявлен единственным государственным. Был развернута беспрецедентная политика тотальной украинизации, которая, по мысли ее организаторов, должна была завершиться ассимиляцией всех неукраинцев.

Понятно, что это противоречит интересам большинства жителей больших городов Украины, особенно на юго-востоке. Но их интересы просто игнорируются господствующими элитами. Причем не только националистической, но и элитами, происходящими с того же юго-востока.

Почему же плутократия подменила демократию? Ответ на этот вопрос состоит в том, что для развития демократического политического строя необходим достаточно высокий уровень жизни населения и то, что обычно называют «средним классом». В последний обычно входят обширные слои средних и мелких предпринимателей, люди свободных профессий, лица наемного труда, имеющие достаточно высокий и постоянный доход и т. д.

Именно эти слои населения на Украине находятся под жестким давлением олигархического капитализма и часто едва сводят концы с концами. Из-за крайней узости внутреннего рынка и монополизации экспортных отраслей олигархическими кланами «средний класс» не может сложиться. В таких условиях внутренняя и внешняя политика оторвана от основной массы населения и украинский политикум в лице его элиты — плутократии способен жить своей особой жизнью, подконтрольной не основной массе населения, а узкому слою олигархов.

Следовательно, правящая Украиной плутократия — это сами в себе и для себя существующие высшие политические элиты, которые могут даже предпринимать попытки отрываться от интересов той или иной группы олигархов и пытаться сами распоряжаться государственной властью. Например, украинские президенты в некоторые периоды своей политической жизни: Кучма до «кассетного» скандала в 1997–2000 гг., Ющенко в 2005 г. и при разгоне парламента весной 2007 г.

Между олигархами и плутократами может происходить ротация, и они могут менять деньги на власть, и наоборот. Примеров много, классический — Юлия Тимошенко. Она, будучи в составе олигархического клана Лазаренко, после разгрома клана президентом Кучмой сменила часть капиталов на должность одного из успешнейших плутократов. Другой яркий пример, теперь уже плутократа-демагога — Александр Мороз. Для вхождения в новую политическую элиту им были использованы организационные структуры и связи бывшей КПСС. Не примыкая ни к какой конкретной олигархической группировке и не выражая конкретных интересов какой-либо группы населения, Мороз демагогически сколотил политический капитал на борьбе с плутократией Кучмы и создал сам себя как плутократ. Яркий пример его политической жизни как плутократа — это переход из новой националистической («оранжевой») элиты в элиту, формирующуюся вокруг «Партии регионов».

Иными типами плутократов являются Кучма и Янукович, которые в отличие от Мороза теснейшим образом были связаны, и связаны сейчас, с олигархами. Кучма со своим зятем-олигархом Пинчуком, а Янукович с донецким территориальным кланом во главе с Ахметовым.

Нетрудно понять, что столь инертная и антисоциальная трансформация украинского общества в годы независимости не могла обеспечить Украине достойное место в глобальном мире. Тем более, что к 1991 г., когда появилось на свет это независимое государство, уже давным-давно определились не только лидер мировой глобализации — США, но и те, кто стоит сразу за лидером: Европа, Восточная Азия, Канада, Австралия и другие регионы, составляющие «золотой миллиард».

Так что глобальный мир по американскому проекту изначально оказался жестко иерархичен. В нем были не только лидеры, но и явные аутсайдеры и просто изгои. Именно к числу этих двух можно причислить современную Украину. Так что единственный позитивный момент «померанчевой революции» это то, что если при Кучме Украина все время балансировала между статусом аутсайдера и изгоя в глобальном мире, то при Ющенко она прочно заняла место аутсайдера. Американские вдохновители глобализма, наконец, вычеркнули ее из черного списка нежелательных режимов, в котором эта страна числилась после скандалов с ракетными установками «Град», убийством Георгия Гонгадзе, реальным или придуманным отравлением Ющенко и т. п.

Причины того, что Украина находится в числе аутсайдеров глобализации, коренится почти исключительно в экономике, которая все еще остается индустриальной и даже частично доиндустриальной. Мы видели, что в рамках глобального коммунистического проекта (до 1990 г.) украинский этнос так и не завершил трансформацию из аграрного состояния в индустриальное, хотя и далеко продвинулся в процессе этой трансформации. Тогда как лидеры глобализации не только завершили индустриальное развитие, но и как минимум 30 лет (с середины 70-х гг.) переживают постиндустриальную трансформацию.

К тому же за годы независимости Украиной почти утеряны даже те отрасли, которые могли претендовать на звание постиндустриальных. Например, аэрокосмическая отрасль, представленная «Южмашем» и самолетостроительной компанией им. Антонова. Утрата интеграционных связей с Россией оказалась для этих отраслей, как и для всего военно-промышленного комплекса Украины, почти смертельной.

Соответственно, за Украиной в глобальном рыночном хозяйстве закрепилась роль поставщика металлов и химической продукции с весьма низкой долей добавленной стоимости. А значит, относительно низкой прибылью. К тому же это экологически грязные производства с тяжелыми и опасными условиями труда, с высоким травматизмом и смертностью.

Место аутсайдера в экономической глобализации во многом предопределило роль Украины в политической и континентальной европейско-евразийской структуре. Ее важной чертой после распада СССР стало возвращение Украины в состояние буферной территории, полностью утраченное ею после Второй мировой войны.

Решительный поворот в политике США в отношении постсоветского пространства Евразии произошел в 1994 г. Был осуществлен переход к курсу «геополитического плюрализма», тогда как ранее правительство США придерживалось политики «русоцентризма». Причина смены геополитической стратегии в Евразии состояла в том, что после распада СССР положение России оставалось неустойчивым (особенно в Чечне), а отделившиеся от нее государства оказывались вполне жизнеспособными.

В новой стратегии «геополитического плюрализма» США предпочитали делать ставку на государства-лидеры различных регионов постсоветского пространства: Украину, Узбекистан, Азербайджан. Что касается Украины, то здесь важную роль в смене ее отношений с США именно в 1994 г. сыграл отказ от статуса ядерного государства и выведение этого оружия за пределы Украины. Теперь падало значение России как центра и орудия контроля за ядерным оружием на постсоветском пространстве. Неудивительно, что в 1996 г. по объему американской финансовой помощи Украина оказалась на третьем месте в мире, уступив лишь Израилю и Египту, важнейшим государствам взрывоопасного ближневосточного региона.

В настоящее время в мировом центре глобализации — США, несмотря на крушение коммунистического глобального проекта, распада его ядра — СССР и социалистической цивилизации, по-прежнему видят в России регионального лидера Евразии, способного существенно препятствовать развитию американского глобального проекта. Для таких опасений, несомненно, есть весьма веские предпосылки. В частности, обладание Россией мощным комплексом ядерных вооружений и сохранение ею структур военно-промышленного комплекса, а также контроль над богатейшими сырьевыми ресурсами планеты и над огромным жизненным пространством.

В таких условиях Украина естественно становится объектом геополитических интересов США и их европейских союзников. Но и сама по себе эта страна, даже без учета российского фактора, располагает обширной и выгодно расположенной территорией между глубинной Евразией, Кавказом, акваторией Черного моря и Балканами.

Однако длительное время после достижения независимости, даже после 1994 г., при авторитарном правлении Кучмы Украина проводила весьма независимую политику, опираясь на преимущества своего геополитического положения и балансируя между силами глобализма, европеизма и Россией. В то же время авторитарный режим Кучмы все менее соответствовал демократической модели государственного развития. Но до поры до времени этот режим не имел альтернативы. Во второй половине 90-х гг. под воздействием экономического упадка широкие слои населения Украины видели выход в возврате к коммунистической системе.

Так, на парламентских выборах 1998 г. наибольшее количество голосов получила компартия, а на президентских выборах 1999 г. главным соперником действующего президента Кучмы стал лидер КПУ Петр Симоненко. Естественно, пусть и плохой, но реформатор Кучма больше устраивал США и Евросоюз, чем коммунист Симоненко. При том что и в России в конце 90-х гг. коммунисты являлись главной альтернативой режиму Ельцина, так что возник призрак возрождения СССР.

Но явный авторитаризм власти президента Кучмы, ряд политических скандалов, а также рост оппозиционного движения внутри Украины резко ухудшили отношения с Западом.

Геополитический баланс, на котором основывалась политика Украины в 90-е гг., к середине первого десятилетия XXI в. становился анахронизмом. Причем по причинам как внутренним, так и внешним.

Внутренние причины состояли в том, что в 2000–2004 гг. экономика Украины частично восстанавливалась после затяжного упадка 90-х гг., и для ускорения динамики восстановления нужны были внешние рынки сбыта и значительные инвестиции. Следовательно, нужно было преодолеть определенный хозяйственный изоляционизм, сложившийся за десятилетие кучмизма.

К этому же времени в основном завершается процесс приватизации наиболее привлекательных хозяйственных объектов, самым ценным из которых была приватизированная в 2004 г. днепропетровско-донецкой группой Пинчука-Ахметова «Криворожсталь». Это означало, что украинская экономика в основном приобрела рыночные черты, завершая постсоветскую трансформацию. Как мы видели выше, происходил процесс трансформации элит. Причем националистическая элита восстанавливалась быстрее благодаря поддержке Запада, и прежде всего США. Так что в 2004 г. созрели внутренние предпосылки смены внешнеполитического курса балансирования между Россией и Западом.

Одновременно происходили геополитические сдвиги, изменившие значение Украины в мире американского глобальной проекта.

Прежде всего, по инициативе самих США. После террористической атаки 11 сентября 2001 г., в результате которой погибло около 3 тыс. американцев, консервативная администрация республиканцев во главе с Дж. Бушем-младшим приступила к новому этапу экспансиии, который отличается тотальным наступлением на силы, противостоящие глобализму.

Следовательно, мирный, преимущественно экономический глобализм в виде «геополитического глобализма» 90-х гг. администрации демократа Билла Клинтона в начале XXI в. был заменен воинствующим глобализмом американских консервативных кругов. Понятно, что страна с таким важным геополитическим положением, как Украина, теперь оказывалась одним из главных объектов американской глобальной экспансии. Целью установления контроля над этой страной стало не только стремление не допустить ее реинтеграции с Россией, но и приобретение дополнительного рычага для контроля за событиями в Европейском сообществе: с территории Украины как буферного пространства к востоку от ЕС.

Между тем не менее серьезные сдвиги происходили внутри самой Европы. Крушение коммунистического глобального проекта создало благоприятные условия для консолидации западной и восточной половин этой цивилизации. Но именно в первом десятилетии XXI в. этот процесс получил практическую реализацию. В 2003 г. в состав Европейского сообщества были приняты Польша, Чехия, Венгрия и Словакия, в результате чего Украина превратилась в непосредственного соседа объединенной Европы. Для националистической украинской элиты, остававшейся влиятельной силой со времени провозглашения независимости, казалось, что одним политическим усилием теперь можно интегрироваться в ЕС.

Это тем более представлялось естественным, что вхождение в объединенную Европу было провозглашено стратегической целью украинской элиты едва ли не с 1991 г. Даже авторитарный президент Кучма объявил вхождение в Европейское сообщество главной задачей Украины. Но его самого националистические круги считали в 2003–2004 гг. одним из основных препятствий на пути вступления Украины в ЕС. Авторитарный режим Кучмы, его внутренняя и внешняя политика казались несовместимы с демократическими устоями объединенной Европы.

Вместе с тем, серьезные сдвиги происходили и к востоку от Украины — на пространстве глубинной Евразии. Россия после дефолта 1998 г. и двух чеченских войн, к 2004 г. отказалась от слепого копирования либеральной модели общественного развития. Сменивший Ельцина президент Путин частично возвратился к элементам авторитарного правления, традиционного для евразийской России. Опираясь на гигантские сырьевые и, прежде всего, энергетические ресурсы, используя исключительно благоприятную конъюнктуру на мировых энергетических рынках, Россия начала восстанавливать свой военно-экономический потенциал.

В результате ряд внутренних и внешних факторов в 2004 г. крайне остро поставил вопрос о путях дальнейшей эволюции Украины, о ее стратегических целях во внутренней и внешней политике и геополитической ориентации. Причем это были те вопросы, решение которых длительное время откладывалось. И именно к президентским выборам осени 2004 г. они встали в полный рост.

Неудивительно, что два главных претендента на пост президента: представитель новой националистической элиты Виктор Ющенко и отражавший интересы востока Украины (прежде всего Донбасса) Виктор Янукович опирались на разные внешние силы. Первый на западные, глобальные, второму оказывала поддержку Россия.

Будучи типичными представителями высшей плутократии, Ющенко и Янукович и их окружение рассчитывали одержать победу на выборах, используя сугубо популистские методы. Что касается Януковича, то его команда рассчитывала также на мощные административные рычаги, так как именно его, как проправительственного кандидата, поддерживал президент Кучма. Однако ни одна из борющихся сторон не представляла всей сложности борьбы и глубины украинских проблем.

Ющенко и националистические силы, поддерживавшие его внутри страны, совершенно необоснованно полагали, что достаточно отстранить Кучму от власти и с авторитаризмом, коррупцией, незаконным захватом собственности будет покончено. А это автоматически откроет для Украины европейские перспективы. Эта наивная, а по сути, демагогическая, популистская логика и была явной путеводной нитью для сил «оранжевой (померанчевой) коалиции». Причем политический цвет — «померанчевый», как и многое другое в националистическом украинстве, был просто скопирован у Польши, где этот цвет использовался еще в 30-е гг. XX в. Тогда поляки представляли СССР (читай: Россию) в виде «померанчевого» апельсина, который, приложив некоторые усилия, можно расколоть на дольки.

Но были и тайные, далеко не наивные цели националистических «померанчевых» сил: захват и узурпация власти, установление на многие годы жесткой системы власти, подавление интересов русскоязычных регионов, не поддерживавших Ющенко, жесткая политика украинизации и американизации. Впрочем, не зная реальной истории Украины и глубокого различия регионов, ее составляющих, «оранжевые» теоретики и практики совершенно не ожидали неприятия их политических целей со стороны подавляющего большинства населения юго-востока. Они пытались играть роль просветителей и даже освободителей этого населения от гнета олигархии, что выглядело примитивно.

Впоследствии стало ясно, что население Донбасса и Крыма, Одессы и Харькова, Запорожья и Николаева голосовало за Януковича не потому, что это был их политический идеал, а потому, что ощущало в «оранжевом» блоке враждебную, чуждую и опасную этим регионам силу. В этом оно не ошиблось.

Но команда Януковича также не отличалась глубиной понимания сложившейся в стране ситуации. Этому способствовала как неопытность Януковича-политика, являвшегося хозяйственником, так и весьма прохладное отношение к президентской кампании Леонида Кучмы. В результате, наряду с демагогическими обещаниями сказочных темпов экономического роста, Януковичу оставалось уповать на поддержку родного региона — Донбасса и на ненадежный административный ресурс, находившийся в руках весьма пассивного и даже деморализованного Кучмы.

Более того, фактор Кучмы даже мешал консолидации новой элиты в юго-восточных регионах. И это было важным преимуществом новой националистической элиты перед президентскими выборами 2004 г. Неудивительно, что уже до выборов ситуация в стране все более накалялась. Лидировавший со значительным отрывом Ющенко в сентябре оказался в тяжелом состоянии в реанимации, и его окружение объявило, что он отравлен. Но украинские следственные комиссии, в том числе и парламентские, так и не получили неопровержимых данных как об отравлении, так и об отравителях.

Перед выборами Россия демонстративно поддерживала Януковича, правительство которого, при полном согласии Кучмы, проводило курс на экономическую реинтеграцию с ней в рамках создания евразийского экономического сообщества. Таким путем действующий президент рассчитывал не только сохранить часть власти, например, пересев после выборов в кресло премьер-министра, но и избежать преследований по ряду серьезных обвинений. Убийство журналиста Гонгадзе было наиболее резонансным из них.

В свою очередь, Ющенко пользовался полной поддержкой своих европейских, и особенно американских покровителей. Так, его женой была американка украинского происхождения, жестко контролировался ход выборов американским посольством и многочисленными европейскими делегациями.

Неудивительно, что второй тур, проходивший 21 ноября 2004 г., не только не стал завершением долгой и острой выборной кампании, но еще более обострил ситуацию. По данным ЦВК, — с небольшим перевесом победителем был объявлен Янукович. В ответ на это проющенковские силы призвали своих сторонников, основная часть которых была жителями западных регионов и Киева, считать данные ЦВК сфальсифицированными. Большие массы сторонников Ющенко начали концентрироваться в самом центре Киева, где был создан палаточный городок («майдан»), вскоре насчитывавший многие тысячи людей.

Это стало началом «оранжевой революции», приведшей не только к отмене итогов второго тура выборов, но и к крушению режима Кучмы.

Важно заметить, что хотя формально политические процессы носили демократический и даже правовой характер, в действительности взрыв массовых протестов привел к тому, что десятки тысяч протестующих, оккупировав центр Киева, оказывали сильнейшее давление на органы государственной власти, Верховную раду, Верховный суд, правоохранительные органы и т. д.

Так что такие решения, как отмена результатов второго тура голосования, назначение третьего тура Верховным судом, изменение конституции Украины Верховной радой и т. п., были прямым итогом политического давления «оранжевых» сил. И это при том, что доказательства фальсификации выборов оказались крайне неубедительны.

Естественно, что результат третьего тура выборов, состоявшегося 26 декабря, был предрешен. Его выиграл Ющенко, и казалось, что с кучмизмом как украинской разновидностью авторитаризма покончено. Тем более что в ходе жесткой политической борьбы в декабре 2004 г. были приняты важные решения о политической реформе, ограничении полномочий президента и переходе Украины к модели парламентско-президентской республики.

Но события «оранжевой революции» обнажили более глубинные противоречия, дремавшие в условиях авторитаризма Кучмы в недрах украинского общества. Причем противоречия, теснейшим образом связанные как с региональной структурой Украины, так и с геополитическими внешними влияниями.

Уже в конце ноября 2004 г., то есть сразу после начала массовых протестов в Киеве сторонников Ющенко, региональные лидеры юго-востока Украины собрались в Северодонецке, находящемся на границе с Россией. Они заявили, что полностью поддерживают Януковича как нового президента Украины. Причем на съезд прибыл один из наиболее влиятельных политиков России мэр Москвы Лужков. И неудивительно, ведь президент России Владимир Путин также признал Януковича новым президентом, причем дважды.

Однако наиболее интересно то, что на съезде в Северодонецке вполне явно сквозила мысль о том, что юго-восток вполне готов к государственному самоопределению. Эту мысль ясно выразил ныне покойный Евгений Кушнарев, бывший губернатором Харьковской области. Он заявил, что до России от Харькова 40 км, а до Киева 1000. Не менее жестко схожие мысли высказывал мэр Одессы Руслан Боделан.

Съезд в Северодонецке важен тем, что он впервые совершенно однозначно показал, что нет никакой целостной, соборной Украины, что это весьма мозаичное образование, созданное за 70 лет большевистской диктатуры на пространстве Южной России. Диктатурой же оно только и может удерживаться в единстве. Так что авторитаризм Кучмы лишь продолжил на десять лет иллюзию украинского единства. Его свержение сразу же привело к внутреннему противостоянию различных пространств и регионов.

Не менее ясно этот же вывод подтвердили итоги третьего, победного для Ющенко тура президентских выборов. Несмотря на чрезвычайно благоприятные обстоятельства, при которых его оппоненту был наклеен ярлык фальсификатора и Януковича только что не заставляли публично каяться; несмотря на то, что всячески раздувался факт двух судимостей Януковича в юности, несмотря на то, что теперь административный ресурс был нейтрализован и даже начал работать на Ющенко, несмотря на мощную поддержку США и Европейского сообщества победа Ющенко оказалась весьма скромной. Он получил 50 % голосов, а Янукович 45 %.

С учетом всех вышеназванных моментов можно вполне ставить вопрос: а повлияла ли фальсификация, если она вообще имела место, на итоги второго тура, который был отменен? Ведь подтасовка результатов выборов в западных регионах также могла быть в массовых масштабах, но уже в пользу Ющенко. Ни для кого не секрет, что сотни тысяч, даже миллионы галичан, волынян, подолян — основной части электората Ющенко, нелегально работают в европейских странах и голосовать не могли. А процент проголосовавших в этих регионах весьма высок.

Но самое главное — результаты третьего тура убедительно показали, что политический раскол Украины не козни кучмистов и не пропагадистская утка лагеря Януковича, а неопровержимый факт украинской реальности. А также то, что победа «оранжевых» далеко не полная и не окончательная. Что это лишь начало противостояния двух Украин, финал которого, с непредсказуемыми последствиями, еще впереди.

И действительно, уже в середине 2006 г. к власти вновь пришла «Партия регионов», а Янукович стал премьер-министром. А весной 2007 г. в результате издания президентом Ющенко указа о роспуске Верховной рады и проведении досрочных выборов, Украина вновь впала в состояние глубокого политического кризиса. Так что «оранжевая революция»— лишь начало политического противостояния элит востока и запада Украины. И чтобы предвидеть возможные последствия жесткой политической борьбы, нужно понять внутреннюю природу этой революции.

То, что это событие имеет явно неевропейский характер, сегодня совершенно очевидно. «Оранжевую революцию» нельзя соотнести с известными европейскими революциями. Прежде всего потому, что она оказалась практически безрезультативна. Причем события 2007 г., когда Ющенко своими указами просто узурпировал власть и начал править a la Кучма, еще ярче выявили безрезультатность «оранжевого» восстания конца 2004 г. Ющенко растоптал своими деспотическими действиями против Верховной рады единственный результаты свержения власти Кучмы — переход к парламентско-президентской республике и рост на Украине степени гражданских свобод.

Действительно, в европейской истории, даже новейшей, трудно найти аналог «оранжевой революции». Так, антикоммунистические революции конца 1980-х, например, в Чехословакии или Румынии, повлекли за собой глубочайшие социально-экономические и политические изменения. Свержение коммунистической диктатуры положило начало переходу к рыночной экономике и демократическому политическому устройству. Как уже подчеркивалось, на Украине в это время (1989–1991 гг.) никакой революции не было. Просто экс-коммунисты перекрасились в другие цвета: голубые, желтые, розовые и т. д.

Так что «оранжевую революцию» никак нельзя назвать антикоммунистической, каковыми были революции в Чехословакии, Румынии или ГДР. Да она и не могла быть таковой, ибо к этому времени коммунистическая элита давно потеряла власть.

Еще менее события на Украине конца 2004 г. похожи на классические европейские революции XVII–XVIII вв. Например, английскую или Великую французскую 1789 г. Как и на более поздние: 1848 г. или 1918 г. Это были типичные антимонархические и антисословные революции. В них путем свержения монархии и разрушения сословной социальной структуры осуществлялся переход европейской цивилизации к демократическому государственному устройству с равенством всех перед законом.

Ничего подобного не происходило на Украине после победы в третьем туре президентских выборов Виктора Ющенко. Более того, пришедшие к власти силы оказались не способны провести сколько-нибудь вразумительные реформы. Вместо этого началась грызня за портфели, ревизия приватизации, передел собственности, что вынудило Ющенко, в конце концов, уволить с высоких постов виднейших деятелей «оранжевой революции»: Тимошенко и Порошенко.

Совершенно несостоятельной оказалась ставка на быстрое вступление Украины с новым «демократическим» лицом в Европейское сообщество. А ведь это был один из главных идеологических лозунгов «оранжевого» движения. Хотя никаких объективных причин для еврооптимизма не существовало с самого начала. Развития демократии, тем более формальной, было совершенно недостаточно для интеграции Украины в Европу, да еще в кратчайшие сроки. Такого рода планы, в которые сами «оранжевые» вожди вряд ли верили, были чистой воды демагогией.

Последующие события подтвердили это совершенно определенно. Расширение Европейского Союза за счет стран Восточной Европы вызвало ответную реакцию населения старых государств ЕС и единая европейская конституция была не принята. Соответственно, развитие внутренней интеграции в Европе практически остановилось и остается неопределенным. Более того, к власти в главных странах Европейского сообщества пришли консервативные правые деятели: Ангела Меркель в Германии и Николя Саркози во Франции. Эти деятели, особенно Саркози, одной из главных целей своей политики видят борьбу с эмигрантами и эмиграцией.

Новый президент Франции считает невозможным принятие в ЕС даже Турции, несколько десятков лет тесно сотрудничавшей с Европой и НАТО, не говоря уже об Украине. Так оказался развеян миф о европейском выборе Украины без согласия самой Европы. Впрочем, уже в конце 2004 г. в самый разгар «оранжевой революции» один из столпов единой Европы Хавьер Солана предупреждал украинских еврооптимистов, что путь в Европу для Украины может занять жизнь целого поколения. Следовательно, лет 30–40, а то и все 70!

Поэтому, возвращаясь к важнейшему вопросу о типологии «оранжевой революции», можно вполне заключить, что это был не европейский социально-политический феномен, а скорее близкий к явлениям латиноамериканской политической жизни. В ходе «оранжевой революции» произошло столкновение двух территориально-клановых группировок, состоявших из олигархов и плутократии: юго-восточной и центрально-западной. Неудивительно, что последнюю, например, непосредственно возглавили люди, бывшие одновременно и олигархами и плутократами: Юлия Тимошенко и Петр Порошенко.

Следовательно, как и в странах Латинской Америки в борьбе на президентских выборах 2004 г. произошло столкновение региональных олигархических элит. Причем, как и в Латинской Америке, одну из олигархических групп поддерживали и финансировали США, а шире — Запад. Массы населения при этом сначала играли роль массовки, как и было задумано плутократией.

Но по мере углубления и обострения политического кризиса, особенно после съезда в Северодонецке сторонников Януковича и результатов третьего тура президентских выборов, стало очевидно, что организаторы «оранжевого» движения не учли чего-то очень серьезного. А именно того, что революционные потрясения чреваты началом раскола Украины. Что Украин может стать две, а то и три! Что причина внутренней борьбы в стране состоит не только в необходимости смены авторитарного режима демократией, а в истории формирования нынешней Украины.

Действительно, территории, поддерживавшие Януковича и Ющенко, почти в точности совпадали с территорией Новороссии и Слобожанщины, с одной стороны, и Малороссии (вместе с Юго-западным краем) и Галиции, с другой. Теми историческими и административными регионами, которые существовали на пространстве нынешней Украины до 1917 г. в составе Российской и Австрийской империй.

Закономерно, что одним из важнейших вопросов, вокруг которого развернулось жесткое политическое противоборство, стал статус русского языка, на котором говорит значительная часть населения (44 % в 1997 г.). Прежде всего, на юго-востоке. Мы уже обращали внимание на тот факт, что украинизация используется как орудие ассимиляции неукраинцев националистическими силами. Соответственно, многие избиратели, поддержавшие на президентских и парламентских выборах Януковича и «Партию регионов», рассчитывали, что эта политическая сила остановит украинизацию.

Из этого очевидного факта можно сделать вполне обоснованный вывод, что внутренняя борьба и противоречия современной Украины имеют своим источником не только настоящие общественные отношения, но и, в не меньшей степени, историческое наследие.

Говоря объективно, Украина до сих пор не смогла пережить историческое наследие не только Малороссии, но и императорской России. И, вероятно, так его никогда и не переживет. Как мы видели, практически всю свою историю, начало которой было положено в 1917 г., украинская государственность развивалась под жестким контролем коммунистического глобального проекта. Собственно, именно в рамках этого проекта и произошла консолидация пространства современного государства Украина. Проводилась она почти исключительно насильственными мерами, а потому при переходе к демократическому устройству в последние два десятилетия, внутренний региональный кризис глубоко закономерен.

Регионы бывшей Малороссии, Юго-западного края и Галиции в процессе территориальной консолидации современной Украины на протяжении XX в. превратились в почти украинские с малым процентом других этносов. Тогда как вся бывшая Новороссия, Слобожанщина, Донбасс, не говоря уже о Крыме, остались территориями со смешанным населением. Более того, даже украинское население этих регионов, особенно в городах, говорит на русском языке и остается в поле русской культуры и ментальности. К тому же русские по-прежнему составляют едва ли не половину населения юго-востока Украины.

Другими словами, несмотря на существование украинской государственности на протяжении уже 90 лет, она по-прежнему имеет черты Южной России! Так что и противостояние на Украине вполне южнорусское: Малороссии и Новороссии, Галиции и Донбасса, Волыни и Крыма. Все эти земли на рубеже XIX–XX вв. и составляли Южную Россию.

Следовательно, нельзя простой сменой самоназвания (в нашем случае Руси на Украину) зачеркнуть или пренебречь исторической реальностью. Последняя, рано или поздно, дает о себе знать, что мы сегодня и наблюдем в эволюции современной Украины.

Естественно, что важнейшим препятствием не только тормозящим консолидацию регионов Украины, но и ставящим под вопрос само существование этого государства в современных границах, является Россия, от которой Украина реально, а не формально, отделилась совсем недавно — после распада СССР. Совместное пребывание в глобальном коммунистическом проекте хотя и в меньшей степени, чем в императорской России, но жестко препятствовало как территориальной обособленности Украины, так и консолидации украинского этноса, испытавшего сильное воздействие интеграционного (интернационального) процесса в границах СССР.

В результате, фактически мы имеем две Украины тяготеющие к различным геополитическим пространствам. Плюс — мощное воздействие глобального американского проекта, активизация которого на территории Украины как раз пришлась на середину первого десятилетия XXI в.

Итак, мы видели, что на протяжении большей части XX в. Украина находилась под мощным воздействием различных направлений глобализации. В конечном итоге, к концу XX в. глобализация была реализована в виде американского проекта. Однако превращение США после крушения коммунистического глобального проекта и распада СССР в единственного мирового лидера и единственную сверхдержаву еще не означало завершения глобализации.

Теперь США должны были выйти за пределы уже консолидированной рыночной цивилизации и, подчинив своему влиянию осколки поверженной социалистической цивилизации, а также ранее нейтральные и независимые территории, завершить глобализацию. Важно заметить, что Украина как раз являлась одним из таких осколков.

Сразу же заметим, что поставленные задачи по завершению американского глобального проекта очень далеки от выполнения и по сей день, то есть почти через 20 лет после начала распада социалистической цивилизации. Чуть позже мы еще коснемся этого важнейшего вопроса, а здесь обратимся к Украине.

Сразу же нужно подчеркнуть, что изначально американский глобализм стал гарантом появления на свет независимой Украины. Как и Германия в 1918 г., США были кровно заинтересованы в дезинтеграции бывшего целостного пространства России (в последнем случае — СССР). Ведь распад СССР являлся важнейшим признаком того, что коммунистический глобальный проект мертв, и что он уже не сможет возродиться.

Новоявленная Россия образца 1991 г. был жалкой тенью как императорской России, так и СССР. Неудивительно, что судорожные попытки некоторых посткоммунистических российских политиков приступить к пересмотру российско-украинских границ, установленных большевиками, жестко пресекались Вашингтоном. Ельцинская Россия не раз балансировала на грани хозяйственного краха. И потому оказывалась в полной зависимости от экономической помощи Запада. Например, зимой 1991/92 г., когда ощущалась острая нехватка продовольственного зерна, преодолеть которую позволили поставки тех же США. В таких условиях новой российской элите было не до пересмотра границ. Хотя существовали очевидные вопросы по целому ряду территорий.

Однако, несмотря на очевидную поддержку независимой Украины со стороны Вашингтона, украинская элита при Кравчуке и Кучме продолжала проводить весьма самостоятельную политику. К тому же противоречия с Россией были сглажены рядом компромиссных договоренностей, например, по статусу Черноморского флота.

В то же время и после распад СССР у России и Украины сохранялось немало общих интересов и связей. Это практически идентичный уровень хозяйственного развития и взаимозависимость рынков сбыта, тесные энергетические интересы, протяженная общая граница и гуманитарные связи, взаимодополняемость ВПК и т. д. Неудивительно, что сколь бы не было межгосударственное образование СНГ эфемерным, оно дожило до сегодняшнего дня (2007 г.).

В результате, практически до 2004 г. Украина так и не смогла полноценно интегрироваться в американский глобальный проект. Красноречиво об этом говорит тот факт, что Украина, как и Россия, оказалась в числе немногих стран, не вступивших до 2007 г. во Всемирную торговую организацию (ВТО), которая является важнейшим институтом экономической глобализации. Более того, в последний период президентства Кучмы вполне проявилась тенденция к реинтеграции экономик целого ряда стран СНГ, и прежде всего России, Белоруссии и Украины.

Но такая реинтеграция, пусть и в весьма ограниченном виде, воспринимается американской правящей элитой как опасная тенденция возрождения российского глобального проекта. Именно против него и была направлена «оранжевая революция».

Однако, как показали последующие события 2005–2007 гг., даже после таких серьезных политических потрясений интеграция Украины в глобальный американский проект не намного ускорилась. И это при том, что уже обе противоборствующие на Украине политических элиты твердят о необходимости более глубокой интеграции как в мировую экономику, так и в Европейское сообщество. Однако одними заклинаниями дела не сдвинуть.

Как уже выше говорилось, изначально Украина оказалась в роли аутсайдера глобализации, и такое незавидное ее положение сохраняется и по сей день.

Но дело не только в экономической и социальной отсталости Украины, возникшей еще со времен Средневековья и затем даже усилившейся из-за буферной природы ее пространства.

Может быть, главная проблема заключена в самом американском глобальном проекте. Как мы уже подчеркивали, впервые идеология американского глобализма, доктрина «открытых дверей», была провозглашена президентом Теодором Рузвельтом в самом начале XX в. Как мы видели, наряду с двумя другими глобальными проектами: коммунистическим и нацистским, американский проект осуществлялся на протяжении всего XX в. Так, после Первой мировой войны это проявилось в экономической экспансии США, в частности в «плане Дауэса». После Второй мировой войны развитие доктрины «открытых дверей» получило в консолидации под главенством США индустриальной рыночной цивилизации (Бреттон-Вудская валютная система, план Маршалла и т. д.), противостоявшей социалистической цивилизации.

Наконец, после крушения СССР в 1991 г. мы можем говорить о переходе глобального американского проекта в зрелую, завершающую стадию. Она-то и продолжается сегодня (2007 г.).

Но какой вывод следует из вышеизложенного? А тот, что американский глобальный проект, как и два других с ним конкурировавших, был продуктом индустриальной цивилизации и XX века.

Последний вывод чрезвычайно важен, ибо он говорит о том, что для XXI в. американская глобализация, несущая в себе идеи прошлой эпохи (индустриальной) и прошлого века (XX), явление устаревающее и кратковременное. Об этом вполне ясно свидетельствуют нарастающие трудности, с которыми сталкиваются попытки более полной реализации американского глобализма.

Если в последнее десятилетие (1990-е гг.) XX в. тотальное развертывания глобализация по проекту США осуществлялось весьма успешно, то уже в первом десятилетии XXI в. положение принципиально меняется. Американский глобализм встречает все более серьезную конкуренцию целых цивилизаций (китайской, европейской, индусской), субцивилизаций (Латинская Америка, Россия) и даже прямое вооруженное противодействие со стороны традиционалистских сил мусульманской цивилизации в Ираке, Афганистане, а потенциально и в Иране.

Но почему же американский глобальный проект, развивавшийся на основе доктрины, провозглашенной более чем сто лет назад, до сих пор сохраняет актуальность? Причину этого мы снова находим в экономических и социальных изменениях, которые испытала рыночная индустриальная цивилизация в последние два десятилетия XX в. Примерно с 1976 г. ее ведущие центры, прежде всего сами США, затем Западная Европа и Япония, начали переход в новое, постиндустриальное состояние.

Следовательно, американский глобальный проект смог выйти во времени за пределы индустриальной эпохи, тогда как его главный конкурент — коммунистический при попытке это сделать (перестройка) потерпел крушение. Но как это ни парадоксально, свой нарастающий постиндустриальный потенциал США используют, прежде всего, для целей индустриальной экспансии, то есть, для решения задач прошлого, XX в. Например, для глобального контроля за мировыми сырьевыми ресурсами и, прежде всего за энергоносителями, контроля над торговыми путями и т. п.

Важно подчеркнуть и другую принципиальную особенность современной глобализации по США: ее жесткую иерархичность. Другими словами, переход в постиндустриальное состояние не ведет к выравниванию уровня развития континентов и регионов. Наоборот, во главе формирующейся глобальной экономики стоят США, за ними Европа, Канада, Австралия и Япония, затем ряд стран Восточной Азии и т. д. Как уже говорилось, Украина в этой глобальной иерархии находится в числе государств с весьма низким уровнем развития. Ее постсоциалистическая экономика и социальная структура остается на индустриальном и даже доиндустриальном уровне.

Существующую глобальную иерархию всячески поддерживают США и военная организация стран Запада — НАТО. При этом, по мере нарастания трудностей развертывания американского глобального проекта именно военный его аспект приобретает едва ли не решающее значение. Глобализаторы стремятся военным давлением ослабить нарастающие противоречия между центром глобального мира — США, и регионами и континентами, стремящимися в соответствии со своими интересами, проводить более независимую политику.

Переход к вооруженному насаждению глобализма, подмена им экономической интеграции, являются важным признаком того, что и последний глобальный проект XX века вступил в состояние стагнации.

Как показал автор в недавно увидевшем свет двухтомном исследовании «Логика всемирной истории и перспективы человечества» (2006 г.), уже в следующем десятилетии (2010-е гг.) начнутся качественно глубокие экономические изменения и глобализация по Вашингтону вступит в состояние необратимой эрозии. На протяжении следующего десятилетии (2020-е гг.) ведущее положение в глобальном обществе США будет исчерпано. Причина проста: в последующие два десятилетия (2010–2020-е гг.) завершится формирование экономики постиндустриального общества, а значит, будет исчерпана индустриальная модель глобализации, то есть будет исчерпана доктрина «открытых дверей», и, соответственно, принцип насаждения глобализации из одного центра: будь им Вашингтон, Москва или Берлин.

Это не означает, что глобализация вообще себя исчерпала. Наоборот, мир XXI в. будет уже целостным, если не сказать единым. Но это будет глобальное единство многообразия.

Очевидно, что привязывать теснейшим образом политику Украины к существующему, но слабеющему центру глобализма, который к тому же находится за многие тысячи километров, по меньшей мере, недальновидно. Фактически, американские условия глобализации Украины означают превращение ее в военно-политического сателлита США, который не сможет проводить самостоятельную внешнюю и внутреннюю политику. При этом дивиденды от такого самоуничижения мизерны. Наша страна лишается возможности углублять сотрудничество со своими соседями, прежде всего с Россией, а также с весьма перспективными рынками сбыта и сырья в Казахстане и Средней Азии. В то же время и в Европейское экономическое сообщество ей путь закрыт как минимум на два-три десятилетия.

Зато Украину глобализаторы всячески втягивают в НАТО, хотя совершенно очевидно, что какой-то реальной выгоды нашей стране это не принесет. Более того, жизнью и здоровьем наших военных будет поддерживаться мировой порядок, принципиально невыгодный Украине.

Но он нужен националистической элите, представленной ныне «оранжевым» блоком партий, для захвата и поддержания своей власти в стране с помощью внешних сил.

Поэтому с большой долей вероятности можно говорить, что перспективы этой страны в глобальном мире по американскому проекту проблематичны. Нарастание противоречий этого проекта вновь делает актуальной буферную природу геополитического положения Украины. Причем именно по ее внутреннему пространству проходит геополитический разлом. А именно: деление на Правобережную, точнее северо-западную Украину, являющуюся буферной территорией по отношению к европейской цивилизации, объединенной в ЕС, и Левобережную, юго-восточную Украину. Последняя является уже не буферной территорией, а просто частью Евразии. Следовательно, тяготеет к евразийскому пространству, прежде всего к России.

Как уже подчеркивалось, одним из важных проявлений кризиса американского глобального проекта является усиление противоборства крупных пространств: цивилизаций и субцивилизаций с США, из-за нарастания противоречий их интересов. При этом Россия традиционно остается одним из ортодоксальных противников американского глобализма, который мешает осуществлению новой консолидации евразийского пространства.

Так что Украина неизбежно должна была стать объектом мощного американо-российского влияния и противоборства, что мы и наблюдаем в последние три-четыре года. И ослабление влияния США неизбежно уже в самые ближайшие годы. Уже сегодня (2007 г.) администрация Буша проводит резкое сокращать затрат на поддержку тотальной экспансии, в том числе и на Украине. США вынуждены это делать из-за гигантского и растущего государственного долга, грозящего финансовой и экономической катастрофой.

Естественно, что в таких условиях должно было бы возрастать значение европейского фактора. Но до последнего времени, как это может ни казаться парадоксальным, Европейское сообщество ведет себя весьма пассивно и неопределенно в отношении Украины. Особенно если учитывать тот факт, что эта страна непосредственно примыкает к границам европейской цивилизации и ЕС, что сегодня почти одно и то же.

Но причина такого отношения объединенной Европы к Украине весьма проста. Дело в том, что формирование ЕС с самого начала (50-е гг. XX в.), находилось в структуре американского глобального проекта, и как раз благодаря его победе над коммунистическим глобальным проектом Европа получила возможность завершить консолидацию. Поэтому до сих пор, несмотря на почти полное объединение, ЕС остается еще зависимым партнером США в структуре глобального мира. Это особенно ощутимо в военном отношении, где Вашингтон обладает абсолютным преимуществом.

Правда в последние годы ЕС все чаще выступает как вполне самостоятельный субъект в глобальном мире. Типичный пример — военная кампания в Ираке, в которой отказались непосредственно участвовать главнейшие государства Европейского сообщества: Германия и Франция. Но и здесь есть другой пример. Только вступившая в ЕС Польша подчинилась диктату США и приняла участие в войне в Ираке. Сказывается ее зависимость от глобальной политики Вашингтона. Причем как в прошлом, когда США содействовали выходу Польши из коммунистического блока, так и сегодня, когда эта страна получает экономические выгоды от тесного партнерства с Вашингтоном.

Неудивительно, что решающую роль в политике Запада в отношениях с Украиной по-прежнему играют именно США — ядро современного глобализма. К тому же внутренняя европейская интеграция оказалась весьма противоречивым процессом, что мешает ЕС проводить активную внешнюю политику, тогда как США в этом преуспели. Но, в отличие от Польши, Украина никаких серьезных выгод от сотрудничества с Вашингтоном не получает. Если не считать мелких подачек.

Украинский пример включения в структуры глобального мира весьма показателен. Он мало что дает таким странам, как Украина, но в то же время обостряет и так глубокие внутренние противоречия. Получеется, что авторитаризм времени Кучмы, при котором страна находилась почти в изоляции, позволял Украине лучше самосохраняться как целостному политическому организму. Наоборот, большая открытость страны после «оранжевой революции» обнажила до поры до времени подавлявшиеся внутренние противоречия.

Но украинский политический кризис, то обостряющийся, то затухающий на протяжении последних лет, свидетельствует об ограниченных возможностях США эффективно включать в глобализацию новые регионы. Им нет «места под солнцем» в глобальном американском проекте, что как раз и приводит к углублению внутреннего кризиса в таких странах, как Украина. США мешают последней более тесно интегрироваться в постсоветское пространство, но почти ничего не дают взамен.

Украине, как и, например, Грузии, просто предлагается роль младшего партнера, сателлита. Но такая роль даже для 3-миллионной Грузии выглядит нонсенсом. В частности, выгодное для последней сотрудничество с соседними крупными и богатыми сырьем Ираном и Россией подменяется полуколониальным сотрудничеством даже не столько с самими США, — сколько с сомнительным Фондом Сороса, структурой, походящей на филиал Центрального разведывательного управления! Та же весьма незавидная роль уготована в американском глобальном проекте и Украине, а потому естественно отторгается большинством ее населения, что ярко проявилось в неприятии планов по вступлению в НАТО.

В результате, американский глобальный проект не консолидировал украинское пространство, а поставил его на грань раскола.