Ванькина мать прачка.

Высокая, худая. Руки по локти красные. Глаза голубые, озабоченные.

Ванька помнил мать сварливой и всегда за работой.

Знал, что служит она в лазарете. Знал, что трудно ей.

Жалованье маленькое, а работа тяжелая.

Плохо и Ваньке жилось.

Хоть и не большое у него хозяйство, а трудно стало справляться.

Вспоминал:

— Бывало, заглянешь к ссыпкам Передрягинским, хоть лопатой зерно греби.

Девятнадцать пар голубей водил.

А теперь?

Осталось от девятнадцати всего-навсего шесть.

Раньше чужак залетит, чвак его, голубчика:

— Пожалуйте выкуп.

Закон у голубятников такой.

Или на базар снесешь, продашь.

Две-три копейки, а то и весь гривенник в кармане дыру вертит.

А теперь?

И чужаков словно меньше стало и цена им грош.

Да не в чужаках и дело. Не до них. Своих бы сберечь.

Того гляди с голоду подохнут, а то разлетятся.

Что хочешь выбирай.

Живет по соседству с Ванькой полковник. Тому горя мало — богатый.

На парадных дверях дома карточка кнопками приколота

Просто написано от руки, карандашом чернильным.

Под этой карточкой есть иная, пожелтевшая от времени

Хорошая карточка, напечатанная, только чуть поменьше первой.

Одна карточка другой не помеха. А при случае верхнюю снять легко. Только кнопки вынуть.

До обеда полковник на службе. За него во дворе хозяйничает Корней Давыдыч, дальний полковнику родственник.

Перед вечером выйдет полковник во двор. Грузный. От больных ног или от жиру ходить долго не может. Корней Давыдыч ему складной стул вынесет. Сядет полковник, закурит, а Корней Давыдыч шест возьмет, голубей пугает.

Хороши голуби у полковника. Всех их знал Ванька наперечет. Десять пар было.

Ванькины голуби — космачи-сизаки. Цена пятачок в базарный день.

Полковничьи — турмана, гордые, павлины да и только. Черные, как смоль, и по перу отлив золотистый.

И лёт не тот, что у сизаков.

— Где там.

А голубятня?

Ванькина из ящиков чайных сколочена. Косяк простой из дранок, и закрывается нехитро — веревкой.

У полковника голубятня — дворец голубиный. Все столярное, резное, в голубую краску крашено. Крыша расписная. Косяк сам закрывается.

— Механический.

Чуть чужак на косяк, косяк — чвак, и готово.

— А как — чвак? Пружины что ли?

Ванькина мечта такую голубятню завести.

Раз соблазнился. Перелез через забор косяк осмотреть.

Насилу ноги унес. Наткнулся на полковника.

Рассердился полковник. Грозил уши оборвать.

После этого только в заборную щель любовался Ванька на голубиный дворец. Нарочно для этого и щель расширил.

— Чтобы виднее было.

Сидит полковник на дворе. Дымом попыхивает.

Свистит, гоняет Корней Давыдыч голубей. На шесте тряпка красная. Шест этот по праздникам по теперешним и на ворота вывешивают.

Много забот у Ваньки. В десять лет от забот седой станешь.

Утром уходит мать в лазарет. Ванька на двор, за свои дела.

Прежде всего голубей накормить, напоить, голубятню почистить. Потом корму достать на завтра.

На дворе, где продкомская ссыпка, а раньше Передрягинская, мужиков с возами полным-полно.

Знает Ванька как корму добыть.

Наберет в ведро ключевой воды, кружку жестяную прихватит.

Жара. Мужики взопреют в очереди. Отойти от возов тоже нельзя. Воровство. А пить охота.

Ванька тут как тут.

— Водички! Водички холодной!

Берут мужички, пьют воду, а Ваньке за услугу горсть проса, а то хлеба или пышки кусок. И в хлебе дома нужда.

К обеду принесет мать паек лазаретский, хлеба, щей — только понюхать. Мало. Тут Ванька и вывернет свои куски на стол.

Хвалит мать.

— Ну и парень ты у меня. Одно слово — добытчик.

После обеда бегал Ванька на пустошь с ребятами в бабки играть или рыбу ловить. Частенько и к Савеличу заглядывал, благо недалеко жил: в конце улицы.

Ваньке Савелич большой друг и приятель. Семьдесят первый год старику. Лысый, белобородый, приземистый, словно голубь сизый. Сидит, ковыряет шилом, вполголоса напевает.

Песни старинные, грустные.

Придет Ванька, Савелич шило в колодку, очки стальные на лоб сдвинет.

— Пришел, оголец, садись, садись.

По случаю Ванькиного прихода цигарку свернет, закурит.

У Савелича интересно.

Поговорив о том, о сем, сбивается старик на излюбленное.

О чем ни начнет рассказывать, а уж всегда революцией кончит.

— Революцию я поддерживаю. А плохо живется пока, так ведь всем плохо. И понимать надо, отчего и кто виноват.

Все от ихнего брата — буржуя.

Не любил Савелич господ.

— Служил я им много. Горбат не от времени, а от поклонов. А что за службу? Сына лишили. Вот тебе и награда вся.

Рассказывает старик о пятом годочке. Ванька слушает, глаз с него не спускает.

— Тебя еще, огольца, и на свете тогда не было. Революция тоже была. Я тогда в Сормове на заводе служил. А Сашуха в Москве, у Липгарта. Парень был умница. Он меня на правильные мысли навел, на все эти дела глаза открыл. Как и что все это я понял.

Убили Сашуху на баррикадах. А меня с завода по шапке.

За слова за разные, В тюрьму хотели, ну от тюрьмы отбоярился. Только с завода махнули и без права приема.

Вот я какой! Нелегальный значит.

Иногда доставал старик из заповедного кованного сундучка книжку. Бережно развертывал.

— Во, брат, книжица. Тут все сказано. Все о нашем брате, пролетарии.

Поправив на носу очки и примостившись к окошку, Савелич читал не спеша о рабочем житье-бытье.

Ванька слушал. Сыпал вопросами.

— А пролетариат кто такие?

Разъяснял Савелич:

— Это бедняки, то-есть. Рабочие там и крестьяне.

— А мы пролетариат?

— Мы-то? Обязательно.

— Значит мы у власти теперь?

— А конечно. Теперь мы всему делу главари. Вот вырастешь и тебя может в комиссары выберут.

Иногда Ванька сомневался.

— А как же наши ребята говорят, будто царь опять идет?

Савелич разубеждал.

— Врут все. Не верь. Кончено, поцарствовали. И царю и буржую — крышка. Пролетариат хозяин.

Верный друг Савелич. Радость ли горе — Ванька к нему.

Всякое бывало.

Вот недавно.

Непарный космач залетел к полковнику. И космач годовалый был, прирученный. А поди ж ты! Ванька и свистел и кидал камешки. Не помогло. Космач походил по крыше, на косяке с полчаса посидел, а потом чвакнула западня и остался космач в полковничьей голубятне.

Вышел Корней Давыдыч на двор. Ванька у него робко просил.

— Дяденька, космач мой у вас. Отдай.

Корней Давыдыч шевельнул в Ванькину сторону усами.

Ухмыльнулся. Полез в голубятню. Достал сизака.

А потом...

У Ваньки даже дух замер.

Оторвал Корней Давыдыч сизаку голову и швырнул через забор.

— Возьми, на жаркое годится.

Заплакал Ванька. Закопал космача в углу двора. Целый день потом грустил. Матери жаловался. А что мать? Был бы отец жив — другое дело. Нет отца. Убит отец под городом Перемышлем, в германскую войну.

К ребятам пошел. Те за Корней Давыдыча.

— Такой закон. Поймал, что хочет, то и делает.

Только Савелич посочувствовал.

— Изверги, не люди. Нет на них беды. Голубя и то не жалеют. Самим бы, азиатам головы свернуть.

Рассердился старик.

Была у него в тот день от полковника починка, бросил, чинить не стал. А когда пришел вечером Корней Давыдыч, Савелич швырнул ему к двери дырявые ботинки полковничьи.

Разругался Корней Давыдыч. А Савелич и ругаться не стал. Сказал просто:

— Иди, иди. Я на вас теперь не работник. А за что и как — понимайте.

Так и не стал чинить.

Загудел, зашумел город. Словно буран налетел. Исподволь, потихоньку, а потом сразу. По улицам стук, гром. Двуколки, обозы, конница, пехота. По всем дворам солдат разместили. Только в хатах Ваньки и Савелича никого. Уж очень тесно у них. Некуда поместить. Да у полковника была причина от постоя отбояриться. Военрук полковник.

По городу шушуканье. По улицам сплетни. Разными думами улица живет. Разными слухами.

— Идут, несет нелегкая. Мало на нашей шее ездили. Свора золотопогонная.

Кто побогаче — другое поет. Вполголоса из-за угла пошипывает.

— Все лучше коммунии-то вашей...

— Влезла свинья на стол... Ну, да ничего. Белые всем место укажут.

Савелич суровее стал. Вколачивает гвозди в подметку, а сам головой качает.

— Брешут все!

Ребята и то меж собой спорят. А больше всех орет Митька-попович. Уж очень заносится.

Как-то затеялся у ребят разговор о том, о сем, а больше о белых, Ванька и скажи слово. Накинулся Митька, обрезал.

— Молчи, коли бог убил. Что ты понимаешь?

Ванька в обиду.

— Пролетариат не допустит. Пролетариат он...

А Митька губы скривил.

— Пролетариат! Тьфу, твой пролетариат. Тоже подумаешь. Велика цаца — мужичье.

Озлился Ванька, не стерпел, цопнул Митьку. Насилу ребята разняли.

Успел Ванька однако помять поповича.

Рассказывал Савеличу о стычке.

Ухмыльнулся Савелич. Одобрил.

— Так ему. Ты, брат, не уступай. Самостоятельным будь!

С ребятами Ванька бегал на площадь, где обучали красноармейцев. Забавно.

Ходят роты. Рассыпаются в гибкую линию. Ложатся, невидимого врага стреляют.

А потом сядут в круг, беседу ведут. Один среди них, видно, старший, объясняет.

Слушает Ванька. Говорит старший ни дать, ни взять то же, что Савелич читал в книжке.

Мать перестала к обеду приходить.

— Некогда. Раненых подвозят. Бельища кучи.

Ванька обедать в прачечную бегал. Среди лоханок с грязным намыленным бельем наскоро хлебал жидкие щи и выкатывался, чтобы матери не отсвечивать, не мешать.

Случалось при нем подвозили раненых. Ванька следил, как разгружали санитарные двуколки. Слушал.

— Сила их, братцы, небольшая. Однако офицерье одно и пулеметов тьма. Сыплет, гад, нет никакой возможности терпеть. Обратно и мы ему всыпаем. Намедни от Корниловского полка раз покурить оставили. А какой случай вышел...

Слушает Ванька рассказы. Кулаки сжимает.

— Кабы не мамка — пошел бы на войну.

Полковник больше недели во двор не выходил. Видно некогда. Как-то утром заглянул Ванька в щель. Заглянул и рот раскрыл. Глядит, глазам не верит.

— Вечером вчера турмана черные дома были. А сегодня?..

Ну дела, вот так дела!

Закрыта полковничья голубятня, а за косяком бьются белые, как кипень, трубачи. Вылететь хотят. И ни одного черного.

— Променял, не иначе, решил Ванька.

Побежал Савеличу рассказать.

Не удивился старик.

— Пусть меняет. Его дело такое. Меняй да меняй.

Не в духе был. Однако на голубей пришел взглянуть.

Посмотрел, похвалил. Полковника все же выругал.

— Буржуй. Тут тебе судьба республики решается, а он в голубки играет.

Росла тревога. Ширилась. Заползала во все углы.

Неспокойно в городе. На углах, на заборах — приказы.

— Осадное положение.

Глухо-наглухо закрывались на ночь ставни, замыкались ворота. Часто ночью, просыпаясь от духоты в маленькой комнатушке, Ванька прислушивался, тревожился. Шум не прекращался и ночью. То двуколка прогремит, то конные проскачут, то одиночный выстрел, взбудоражит собак и лают они потом долго с подвывом.

— Жутко.

По утрам, на заре, долетали в город глухие выстрелы. Словно где отрывисто в барабан били. От долетавшего гула дребезжали в окнах стекла.

Не устоит город. Сдадут. Не удержат белых.

С полудня началась неразбериха.

Ванька на улицу. Ванька на площадь.

— В чем дело? Что за шум?

— Эвакуация.

Спросил одного, другого.

— Что за слово?

Объяснили.

— Белые в двадцати верстах. Говорят фронт прорвали.

Ванька с ребятами бегал то туда, то сюда. Смотрел. Из комиссариатов выгружали ящики. В толпе сплетни.

— Золото вывозят. Награбили и вывозят.

Ванька к Савеличу.

— Золото вывозят.

Рассердился Савелич, молоток в угол швырнул.

— Врут, черти! И кто это треплется? Не верь никому. Бумаги вывозят разные, дела.

В обед мать пришла.

— Эвакуация.

Ванька буркнул:

— Знаю.

— Лазарет наш уходит. Велели за расчетом приходить.

Невесело было за обедом.

Мать ела не ела, слезами в тарелку капала.

Ванька сопел, хмурился.

— Выйдет Митька-попович прав. Досадно.

После обеда ушла мать. Уходила наказывала:

— Не уходи со двора. Неровен час...

Ваньке и самому тошно на улицу показываться.

Пошел, сел к голубятне. Стал из старой консервной банки голубям кормушку мастерить.

Мастерит, а тоска гложет сердце.

— Придут белые. Опять плохо будет пролетариату.

Прислушивался к далеким выстрелам.

— Стреляют. Ишь грохают. Интересно, наши или нет.

Случайно перевел Ванька взгляд на свою голубятню. От неожиданности даже банку из рук выронил.

Сидит на голубятне черный турман.

— Не иначе полковничий.

Ванька вскочил, крадучись подошел к полковничьему забору и оглядел двор. На дворе ни души. Только куры возились в навозе да петух затеял драку с индюком.

В иное время Ванька досмотрел бы драку до конца, но не теперь.

По-кошачьи подобрался к веревке, распутал узел и опустил косяк.

Высыпали сизаки. Забегали, заворковали.

Ванька присел в углу двора. Дух притаил.

Турман перекосил на сизаков голову, поглядел, словно подумал, и, перегнувшись через обрез крыши, плавно скользнул в голубятню.

Чвак — хлопнула западня.

Ванька замотал веревку на гвоздь, попробовал.

Крепко ли?

Потом торопливо открыл заднюю дверцу голубятни и нырнул в пропахнувший голубиным пометом ящик. Быстро поймал турмана и сунул его за пазуху.

Через минуту Ванька шарил под крыльцом ключ от хаты.

Ключа не было.

Мать с собою взяла. Побоялась сегодня оставить.

Как же быть?

Решил:

— Пойду к Савеличу.

Савелич собирался в город за стельками, когда вбежал Ванька.

— Ты что, оголец?

Ванька вынул из-за пазухи турмана:

— Вот он, попался. Полковничий.

Захлебываясь, рассказывал.

— Я сижу, глядь, а он на голубятне, ну я его, голубчика, живо...

— Пофортило, значит. Дай-кось, гляну.

— Приручены крепко были, а вот ошибся голубятней. И мой сизак тогда ошибся.

Савелич рассматривал голубя, любовался.

— Хорош, шельмец. Да, это тебе не сизак.

— Я теперь, Петр Савелич, его не отдам.

— Кому отдавать? Твое дело правое. Только чтой-то турман-то, спутан что ли? А! Какое дело...

Савелич поднял турману крыло.

— Смотри-ка.

Тонкий шелковый шнурок проходил под перьями хомутом через шею и обхватывал тельце крест-накрест. Под правым крылом, висел мешочек в две копейки величиной.

— Вот так чудо. Голубю ладонку повесили. Дай-ка посмотрим.

Савелич сапожным ножом перерезал шнурок и снял мешочек. Передал Ваньке турмана.

— Держи. Скажи, хитрость какая. Ладонка и есть. Ну-ка, што в ней?

Осторожно подпорол Савелич края мешочка и вынул в несколько раз свернутую бумажку. Развернул.

— Мать честная. Вот загвоздка-то!

Подошел к окну и завертел бумажку в руках.

Ванька любопытно следил.

— Что написано-то?

Савелич вместо ответа взглянул поверх очков.

— Полковничий, говоришь?

— Турман? А чей же. Кроме во всем городе таких нет.

— Та-та-та. — Савелич щелкнул пальцами. — Теперь понимаем.

Быстро сдернул фуражку с гвоздя, нахлобучил на голову, Ваньку за руку схватил.

— Пойдем.

— Куда? — испугался Ванька.

— Пойдем, говорю. Не бойся, ничего не бойся!

— А как же турман?

— Турман? Мы его под кровать пока. Вот так. Не уйдет!

В Военкомате Савелич торопил дежурного:

— Да ты звони, звони скорее. Разговариваешь.

— Ну, вы, не очень-то! — оскорблялся дежурный.

— Чего не очень? А это видишь? — Савелич совал ему в нос бумажку. — Тут, брат, вон какое, секретно военное дело. А ты путаешься. Тут, может, всей революции судьба. Можешь понимать?

Военкома ждали недолго. Вошел он быстро, словно влетел по лестнице.

— В чем дело?

Савелич к нему.

— Дело секретное, на людях нельзя.

— Пожалуйте в кабинет.

Захлопнул двери на ключ.

— Ну?

Рассказал Савелич. Передал бумажку. Военком прочитал, перечитал и быстро подошел к телефону.

— Срочно ко мне начальника штаба и политкома. Да, да. Жду.

— Присядьте, — предложил военком Савеличу и указал на широкий кожаный диван.

Потом запер записку в стол. Ключ в кулак зажал и выбежал за дверь.

Савелич присел на край дивана.

— Ну, брат, концы. Подвели мы полковнику итоги.

— А записка-то от кого? — спросил Ванька.

— От кого? Ах ты, птенец! От белых записка.

— И на турмане?

— То-то, что на турмане. Почтовые, турмана-то.

Старик поднял вверх палец и покрутил в воздухе.

— Черных туда, белых сюда, — вот и почта. Ну и хитер полковник. Какую штуку удумал.

Скрипнула дверь. За военкомом вошли еще двое. Встревоженные, запыхавшиеся. Один низкий, широкоплечий, в кожаной куртке. Другой высокий, белобрысый, в шинели с красным значком на груди.

Савелич встал.

Военком вынул из стола бумажку. Прочитали все трое, молча переглянулись.

Белобрысый расспросил Савелича, как было дело.

Савелич отвечал бойко:

— Так и так.

На Ваньку показывал.

— Вот Ванюшка поймал турмана-то.

Белобрысый внимательно выслушал. Отошел к стене, где висела карта с разноцветными флажками. Кивком головы подозвал товарищей. Рассматривали, тихо переговаривались.

Савелич подмигивал Ваньке.

— Понимай, какое дело.

Обернулся белобрысый.

— Ну-с, товарищи. С вами мы после говорить будем. Теперь нам некогда. Сперва с полковником счеты сведем да с его друзьями. А пока...

Белобрысый протянул Савеличу руку.

— Спасибо, старик. Большое товарищеское спасибо.

Савелич расчувствовался.

— Я-то? Да я всегда... Потому пролетарий, и сын у меня Сашутка на баррикадах в пятом году...

Белобрысый и Ваньке руку пожал.

— Спасибо и тебе, малыш. Нечего сказать, откопал ты дельце. Ну и голубятник.

Хотелось Ваньке спросить, что в записке написано. Побоялся.

Белобрысый спросил где живут, записал.

— Теперь идите. Я вас вызову, когда придет время.

Выходили из комиссариата сквозь строй любопытных лиц.

В коридоре навстречу — толпа. Ванька вгляделся и уцепился за Савелича.

— Гляди-ка!

Впереди шагали полковник и Корней Давыдыч, а сзади и по бокам красноармейцы с винтовками в руках.

Ванька и Савелич посторонились.

Вышли на улицу.

— Видал? — спросил Савелич.

— Да. Что же им теперь будет?

— Им-то? Не помилуют за эти дела.

— А белых победят теперь?

— Белых?

Савелич свистнул.

— Фью. Теперь белым конец. Вишь как начальники радовались. Теперь у них пики-козыри в руках. Небеспременно быть белым битыми.

Возле полковничьего дома — толпа. Улица встревожена, улица галдит, улица шушукает.

— Обыск.

Конвойные цепью возле дома. Верховые во дворе. Ворота настежь.

Ваньку и Савелича окружают соседи. Слух о записке успел добраться до них.

— Как, да что, да почему?

Савелич рассказывает.

— Так и этак. Переписку вел полковник с белыми. Наши планы, выходит, им открывал или еще что... Смотрел я записку-то, да мелко написано, неразборчиво.

Возмущаются соседи.

— Ах он такой сякой. Примазался, значит, да и пакостил.

По адресу полковника ругань. Ваньку одобряют.

— Вот так Ванька. Молодец. Подцепил почтальона.

Передрягин Силантий Григорьич голову в толпу сунул, пробовал говорить.

— Может, полковник-то не виноват. Мало ли откуда голубь залетел.

Не дали говорить Передрягину.

— Не он? Нет, ты, гражданин Передрягин, оставь защищать. Знаем мы — не он.

Из толпы выкрик.

— Все на один лад сшиты, — что полковники, что купцы.

Плюнул Передрягин, отошел. А вдогонку ему посвистали.

— Так-то лучше.

Всю ночь шли по городу аресты. Всю ночь до зари неслись из-за леса гулкие орудийные выстрелы. Не спалось Ваньке.

А тут мать ноет:

— И надо тебе было с этим голубем путаться. Ну что, как придут белые. Они нас за полковника со свету сживут.

Ванька прислушивался к орудийному гулу.

Уверял:

— Не придут. У начальников теперь пики-козыри в руках.

Утром чуть свет Ванька на улицу, а Савелич уже навстречу спешит. Радостный.

— Эй, оголец, отбили белых.

Ванька обрадовался.

— Ну!

— Разбили в пух и прах. Я сейчас в Военкомате был. При мне вестовой приехал с донесением. Отступили белопогонники.

— А полковник?

— Полковник сидит. Всю его шайку сцапали. Они, вишь, восстание задумали в городе. С белыми переписку вели, планы военные им передавали. Это мне дежурный в комиссариате объяснил. Ну, да теперь кончено. Попались, голубчики.

Ванька засиял от радости.

— Эх, и утру я нос Митьке-поповичу!

Засмеялся Савелич.

— Утри. Беспременно утри. Покажи ему каков пролетариат.