Они стояли на мосту Александра III. Ихиро Ватанабе страстно хотел, чтобы вид огромного города, возведенного в центре столицы и обреченного очень скоро исчезнуть с лица земли, с первого взгляда поразил кузена до глубины души.

В этом эфемерном городе заложили фундаменты дворцов, призванных превзойти серали из восточных сказок, построили целый квартал, в котором блеск прошлого чередовался с многообещающим будущим, затем произнесли с дюжину речей о славе нации и международном престиже и стали настойчиво вбивать в головы французам два слова, предназначенные отвлечь их от повседневных забот: Всемирная выставка.

По берегам Сены, на которой среди яхт и барж сновали прогулочные пароходики, выстроились в ряд каменные фасады всех размеров, оттенков и фактур. Ихиро показал на лес башенок, дозорных вышек и коньков крыш.

– Весь Старый Париж на участке в триста метров длиной. За пешеходным мостом Инвалидов[2] взору предстают оранжереи Дворца садоводства и огородничества, Дворец конгрессов, мост Альма, чуть дальше посетителям предлагается ряд захватывающих дух зрелищ: Большое колесо[3], Луна с расстояния всего один метр[4].

Исаму прилагал отчаянные усилия, чтобы не зевать. Ему было невыносимо скучно, донимала жара, хотелось пить. Все эти сооружения, плоды воображения амбициозных архитекторов, выросшие как грибы после дождя, напоминали ему немыслимых размеров базар. Цветовая гамма – да, никаких вопросов. Довольно удачная компоновка. Но такому человеку, как он, без конца бороздившему моря и океаны, побывавшему в самых разных уголках мира, от Сан-Франциско до Гонконга, и ходившему на судне вдоль берегов Западной Африки, коммерческие ярмарки, даже самые яркие и кричащие, были совершенно безразличны.

– Ну, что скажете, Исаму-сан? – спросил Ихиро. – Чтобы увидеть все, никакого времени не хватит. Хотя сегодня вы ознакомились со значительной частью достопримечательностей.

Исаму хранил молчание. Ихиро с беспокойством поглядел на него. Неужели кузен не испытывает даже толики восторга?

– На набережной Орсе расположилась улица Наций, – продолжал он, – Мадрид, Копенгаген, Будапешт, Венеция, Нюрнберг! Кузен, пойдемте ко входу 24.

Исаму вовсю старался не выдать своей усталости. В конце концов, старик оказал ему самый радушный прием. Неожиданное везение, позволившее на время оставить у него товар, чтобы затем, не торопясь, надежно его спрятать. Ради этого можно было немного потерпеть неуемную склонность родственника скармливать собеседнику сведения, действующие почище любого снотворного. Ихиро упорно обращался к нему «Исаму-сан», видимо, напрочь забыв о том, что этот кузен, будто свалившийся с неба, был американцем и от японца в нем остались лишь внешность да знание языка.

– Всего таких входов сорок пять, и это если не считать главного, монументальных ворот на площади Согласия – в них семьдесят шесть проходов, воспользоваться которыми могут шестьдесят тысяч человек. Выставка открыта с восьми утра до одиннадцати вечера. Семь почтовых отделений и… Куда я засунул список парижских ресторанов?

У Исаму было лишь одно желание: оградить себя от этого нескончаемого потока слов. Он вот уже две недели жил у кузена в крохотной двухкомнатной квартирке на улице Лекурб. Когда он поднимался по лестнице, его брал за горло тошнотворный запах ассенизационных бочек. Исаму не был чересчур изнежен, но такую вонь вынести не мог, это было выше его сил. Везде, с первого по седьмой этаж, царила немыслимая грязь. В квартирах, тесно сгрудившихся на лестничных клетках, он мельком видел детей, которые лежали в деревянных ящиках, набитых соломой и заплесневелым тряпьем. Картина напомнила ему плавание на борту «Токио Ши», который в феврале 1885 года доставил его, в числе девятисот пятидесяти эмигрантов, из Японии на Гавайи… Это было так давно – и будто бы вчера! Несколько недель назад Исаму совершил трудное и опасное путешествие, будущее рисовалось туманным и вселяло тревогу.

– Предполагается, что выставку увидят свыше пятнадцати миллионов посетителей. Могло бы быть и больше, если бы Англия из-за войны в Трансваале не была в трауре, а Франция не всполошилась после объявления о намерении послать войска в Китай. Иностранные дипломатические миссии в Пекине держат осаду… Исаму-сан, вы меня слушаете?

Исаму часто щурил глаза. От неустанно жестикулировавшего кузена он будто пребывал в каком-то хмельном угаре, отделывался дежурными фразами и тщательно следил за тем, чтобы не допустить промаха.

– Прискорбно, – сказал он.

– Ага, нашел! Вот он, мой список. Исаму-сан, вам известно, что в столице насчитывается две тысячи кафе и полторы тысячи ресторанов? «Прюнье», «Дюран», «Вебер», «Максим», «Ноэль Петерс», «Поккарди»…

Силуэты прохожих корчились в ослепительном сиянии солнца, напоминавшем собой дыхание невидимого дракона. Многие усиленно обмахивались газетами, веерами, кусками картона. За пеленой зноя Исаму разглядел господина в большой надвинутой на лоб панаме. Из-за обостренных до предела чувств ему показалось, что к сюртуку этого человека принайтовлены начищенные до блеска медные пуговицы. Мир вокруг поблек, как в тумане, внимание привлекали лишь эти пуговицы.

«Может, галлюцинация?» – спросил он себя.

Обзор перегородило многочисленное семейство. Мужчина с медными пуговицами испарился. Исаму напрягся, от ощущения опасности пульс забился быстрее. Все имеет свою цену. Передышку он получит только тогда, когда убедится, что товар в надежном месте. Сразу после захода в сенегальский порт Сен-Луи Исаму по множеству мелких признаков определил, что уверенность, которую он испытывал, вполне могла оказаться фикцией. Неужели за ним следили?

– Вы обязательно должны увидеть ночную иллюминацию во Дворце электричества. Ох уж этот прогресс, Исаму-сан!

Чтобы справиться с волнением, Исаму отмахнулся, будто отгоняя воображаемую муху. В голове проносились случайные мысли: плантация сахарного тростника… Рыбный рынок… Дом терпимости, завсегдатаями которого были экипажи китобойных судов… Дружба с Робером Туреттом, обосновавшимся во Флориде французом, который зарабатывал на хлеб продажей рисунков экзотических птиц, выполненных гуашью. Когда Исаму сказал ему, что в Париже у него живет кузен, Туретт спросил его адрес: «Зайду передам от вас весточку. Через пару месяцев я как раз собираюсь в Париж, попытаюсь продать издателям эстампов мои орнитологические этюды».

За два года до этого Туретт предложил ему содействие и поддержку. Эта неожиданная помощь вдохнула в Исаму новые силы. Всем урокам, которые ему преподавал Робер, он придавал конкретное воплощение и был готов на все, лишь бы покончить со своим положением изгоя. А теперь, почти достигнув цели, был вынужден шляться по Парижу в компании совершенно незнакомого кузена, по вечерам маячившего у входа в театр в облачении самурая.

– Как-то мне досталась контрамарка в Музей истории армии, – продолжал Ихиро. – Раньше противники сражались с помощью одинакового оружия, но сейчас каждая военная кампания характеризуется каким-нибудь новым, доселе неведомым изобретением. Винтовки системы Шаспо, пулеметы, шрапнель, броненосцы, миноносцы, а завтра – даже аэростаты! Летать – это же мечта любой современной нации!

– Грань между мечтой и кошмаром порой бывает очень хрупкой, – ответил Исаму.

Он потому и оказался сегодня здесь, что верил в свою мечту. Исаму помнил изнуряющую рубку сахарного тростника, сдерживаемый гнев, бегство в Гонолулу, где он застрял в роскошном борделе под названием «Дом певчих птичек», свою покорность – и бунт, тщательно скрываемый за неизменной улыбкой. Мойщик посуды! Тысячи тарелок, бокалов, ножей и вилок ждали его в мыльной воде, пока все эти господа и дамы прохлаждались в любовных гнездышках, выдержанных в розовых или алых тонах и до самого потолка выложенных зеркалами. И единственная возможность убежать от действительности: уроки французского, которые ему преподавал Робер Туретт. Несколько месяцев спустя Исаму сделал для себя важное открытие: человек живет сегодняшним днем, и если ему представляется та или иная возможность, упускать ее нельзя. Вот так, при посредничестве Робера Туретта, капитан одной торговой шхуны и взял его на борт в качестве кока.

Бросив на какую-то женщину любвеобильный взгляд, Исаму с удовлетворением убедился в силе своей притягательности. Боцман клятвенно заверял его, что парижанки по достоинству оценят присущий ему восточный шарм. Но нужно было соблюдать осторожность, сейчас нельзя было ставить под угрозу успех всего предприятия, окунаясь в водоворот любовных приключений. Позже, когда товар обменяют на звонкую монету, он, перед тем как покинуть эту фривольную, недалекую страну, обильно вкусит плотских утех.

– Завтра я покажу вам метрополитен, – заявил Ихиро, – блестящее новшество.

– Я уже пользовался подобным видом транспорта. В Нью-Йорке он наземный. Что же касается подземных железных дорог, то в Лондоне они функционируют вот уже сорок лет, в Чикаго восемь, в Будапеште и Глазго четыре, в Бостоне три, в Вене – два, – равнодушно возразил Исаму.

Он был недоволен и взвинчен, для его оголенных нервов разглагольствования кузена были просто невыносимы.

– Вы прекрасно осведомлены, Исаму-сан, – прошептал тот. – Если бы вы поделились со мной своими знаниями, они прекрасно дополнили бы собранные мной материалы. Видите ли, вместе с одним нашим соотечественником, который держит книжную лавку, я собираюсь написать книгу по статистике.

Исаму в знак одобрения кивнул, повернулся к кузену спиной и углубился в лабиринт турецких минаретов, венгерских донжонов и итальянских куполов, рядом с которыми высился и Толедский алькасар…

– Исаму-сан, прошу вас, давайте держаться вместе, иначе мы заблудимся!

Ихиро вклинился в плотный человеческий поток, столпившийся у входов. Толпа, безостановочно двигаясь дальше, запротестовала:

– В очередь! В очередь!

– Назад! Вот прут, нахалы! Вы что, по-французски не понимаете?

Исаму, глубоко уязвленный, попятился было назад, но Ихиро потянул его за рукав. В этот самый момент он почувствовал, что кто-то сунул ему в ладонь какую-то бумажку, удивленно обернулся, но, увлекаемый толпой, был вынужден следовать за ней, расчищая вокруг себя свободное пространство.

– Ну, вот мы на месте! – воскликнул Ихиро. – Не зря этот самодвижущийся тротуар назвали «улицей Будущего»! Взгляните наверх, кузен, он имеет две скорости! Неподвижный настил обеспечивает доступ к подвижным платформам. Пойдемте, я вас приглашаю.

Исаму разжал кулак, развернул бумажку и прочел:

Облокотившись на прилавок книжной лавки «Эльзевир», Виктор Легри читал «Трое в лодке»¹.[7]Несмотря на ранний час, с улицы Сен-Пер через открытую дверь уже проникал обжигающий воздух. Накануне метеорологическая станция парка Монсури зарегистрировала температурный рекорд – 38,6°. От зноя в Париже и пригородах уже умерли четырнадцать человек.

Виктор снял сюртук. Поставив рядом стакан с водой, он наслаждался юмористическим описанием путешествия трех друзей по Темзе. В душу опять закралась ностальгия по Англии.

Легри взял два выходных, чтобы свозить в Ножан жену и дочь. Таша восстанавливала силы после реализации изнурительного проекта. Спустя нескольких недель упорных усилий она представила одно из своих полотен на Выставке десятилетия^*[8]в Большом дворце. Они активно предавались ничегонеделанью на берегах Марны, посещали набитые до отказа ресторанчики, в которых польку можно было станцевать, лишь растолкав соседей локтями, и катались на лодке по реке. Эта импровизированная эскапада их сблизила, но не настолько, как хотелось Виктору. Он хоть и обожал их дочь Алису, но, к своему удивлению, сожалел о том, что ее присутствие не позволяло им с Таша предаться любовной неге. Когда-то еще ему и жене представится возможность побыть наедине и насладиться друг другом? Пару летних дней нужно будет употребить на то, чтобы совершить велосипедную прогулку по окрестностям Парижа. А еще сводить Алису на выставку и посвятить часть свободного времени фотографии, которую он в последние несколько месяцев основательно забросил. Виктор поклялся навести порядок в своей лаборатории на улице Фонтен.

«Что, старина, медлишь и покрываешься плесенью?»

Легри бросил взгляд на новые приобретения, сваленные в торговом зале у подножия стеллажей, но даже пальцем не пошевелил, чтобы расставить их. Что касается литературных новинок, Жозеф выставит их на витрине. Хотя шансы на то, что это барахло привлечет в лавку покупателей и заставит их толпиться в попытках купить «Смех» Бергсона[9] или «Дневник горничной» Мирбо[10], равны нулю.

Он улыбнулся, вернулся к чтению и не отказал себе в удовольствии перевести и записать фразу специально для Жозефа, совершенно переставшего заниматься английским:

«А если нам взять этот девиз на вооружение?»

В лавку проскользнула чья-то тень. Виктору стало неуютно – с мирной жизнью было покончено. Он поднял голову, но вместо клиента увидел перед собой моржовые усы.

– Господин Ватанабе! Каким попутным ветром вас к нам занесло? Как поживаете?

– Растворяюсь в декоре, Легри-сан.

Любитель статистики пребывал в плену огромного замешательства. Костюм на нем был помят, шляпа съехала на бок, руки сжимали внушительное количество сумок и чемодан.

– Переезжаете?

– Я попал в беду, и если меня кто-то и может спасти, то только Мори-сан, ваш почтеннейший компаньон.

– Он спит. Доверьтесь мне, я буду нем как могила.

Ихиро Ватанабе выронил из рук сумки и приложил к губам палец.

– Тсс! – прошептал он. – Никогда не произносите это слово, демоны не дремлют! Мы одни?

Ихиро дрожал, на щеках его проступили пунцовые пятна, от него, обычно ухоженного и аккуратного, несло, как от хорька. Он перегнулся через прилавок и едва слышно молвил:

– Мой кузен… Его убили. Он поселился у меня… В него выпустили стрелу. Убийца меня разыскивает…

– Полно вам, господин Ватанабе, полно. От этой жары у людей мозги плавятся. Вам просто приснился кошмар. Вы…

Виктор сделал паузу, мысленно пытаясь дать оценку столь нервному поведению собеседника.

– Вот, выпейте, вам сразу станет лучше.

Ихиро хватил стаканом о пол. Виктор подпрыгнул – этот яростный порыв маленького человечка его несказанно удивил. Выбежав из-за прилавка, чтобы собрать осколки, он заметил, что Ихиро судорожно сжимает и разжимает кулаки. Легри подвинул ему стул и заставил сесть.

– Стрела, стрела, – повторял Ихиро, разглядывая свои туфли, – я видел, это была стрела с красным оперением.

В его голосе чувствовалось тревожное безразличие.

– Господин Ватанабе, расскажите все по порядку.

– Мой кузен Исаму, я оставил его лежать там, на земле. Побежал. Похватал свою одежду и вещи…

– И что потом?

– Бесцельно бродил… А куда мне было идти? Ваша лавка была закрыта, я спрятался под навесом для мусорных контейнеров во дворе соседнего дома 18-бис и в конце концов уснул…

Ихиро раскачивался взад-вперед, плечи его дрожали.

– Простите меня, Легри-сан, простите, я так испугался!

– Успокойтесь, господин Ватанабе, и расскажите все с самого начала.

И Ихиро монотонным голосом поведал обо всем, что произошло накануне.

– Стрела? – воскликнул Виктор. – Вы ничего не путаете?

– Никоим образом, я назубок знаю все без исключения орудия убийства, в том числе и стрелы. Кто я, как не торговец достойной смертью?

– Как это?

– Мне известен тысяча и один способ умерщвления себя и себе подобных, еще совсем недавно я преподавал эту науку другим.

– Почему вашего кузена убили стрелой?

Виктор вздохнул. Ихиро явно бредил.

– Нужно поставить в известность полицию, господин Ватанабе.

– Нет! Они во всем обвинят меня!

Ихиро вскочил и схватил чемодан, но тут же выпустил его из рук, будто получив ожог.

– Вы мне не верите!

– Да верю, верю. Но когда человек отказывается встречать лицом к лицу испытания, ниспосланные ему судьбой, последствия могут быть самыми что ни на есть плачевными.

Прибегая к подобным речам, Виктор надеялся, что Ихиро перестанет нести околесицу. Гость опустил взгляд на свои кулаки, разжал их и прошептал:

– Мне нужно где-то укрыться до тех пор, пока виновный не будет арестован. Я пришел к Мори-сану с просьбой приютить меня. Легри-сан, представьте, что вы стали тонуть, но некий человек вытащил вас из воды. Неужели вы, в свою очередь, не протянете ему руку помощи, когда с ним самим случится беда?

Виктор, в знак согласия, кивнул. Ихиро еще не окончательно сошел с ума, если тактично напомнил, как в прошлом году уберег его от печальной участи.

– Взгляните, Легри-сан, это было в вещах моего кузена Исаму-сана.

Виктор разгладил протянутую бумажку и прочел:

Виктор возблагодарил судьбу за то, что она послала ему таких любезных и услужливых соседей, как семейство Бодуэнов. На рассвете его глава, столяр по профессии, без лишних разговоров одолжил свою двуколку и кобылу.

– Жозефина неплохая бабенка, но у нее, как у всех женщин, есть свои причуды. Чтобы заставить ее повернуть налево, нужно кричать «направо», а при повороте направо – вопить «налево»! Во всем виновата фермерша, которая нам ее продала, она вечно путала направления, так что… Самое главное, господин Легри, если ей придется долго ждать на солнце, не забудьте накинуть попону, ведь лошади от жары страдают не меньше, чем люди.

В настоящий момент Жозефина била копытом о землю на улице Фонтен, подергивая ушами и прислушиваясь к внутреннему голосу, предписывавшему ей досмотреть прерванный сон. Виктор мерно покачивал головой, сжимая в руках фотографический аппарат с мехами. Сзади послышались быстрые гулкие шаги, и рядом на сиденье плюхнулось чье-то тело.

– Знаете, порой кажется, что вы только о том и думаете, чтобы усложнить мне жизнь! Эх, не надо было мне вчера поддаваться этому мимолетному порыву! А все потому, что я рассказал вам об этом прискорбном происшествии!

– Жозеф, черт бы вас побрал, бросьте эту свою привычку брюзжать по поводу и без повода! Когда я поведал вам о просьбе Ихиро, равно как и о том, что с человеком, которого проткнули стрелой, его связывают родственные узы, вы даже не поморщились.

– Я же не думал, что эта конная прогулка в четыре часа утра окажется столь утомительной! Во всей округе ни намека на фиакр! И поскольку шансов отвертеться и увильнуть у меня уже сто лет нет, пришлось тащиться через весь Париж пешком…

Жозефина подчинилась только после того, как Виктор звучно щелкнул языком и громогласно заорал: «Но! Пошла, родимая!», что обошлось ему в целый поток ругательств, выплеснувшихся из окон.

– Дома и так адская жара, а тут еще какие-то придурки орут, как последние ослы!

Впоследствии у Виктора об этой поездке через дремлющий город сохранились лишь самые смутные воспоминания. Жозефина, по всей видимости, сама догадалась о конечном пункте их смелой вылазки. Порой, просыпаясь, он видел перед собой то площадь Звезды, ступицу гигантского колеса, от которой в разные стороны расходились двенадцать проспектов, то точную копию Афинского стадиона рядом с Триумфальной аркой, включая его километровую арену. Легри клевал носом. В полудреме перед ним проплывали сады Мюэт, освещенные желтым светом уличных фонарей. Какой-то рантье выгуливал бульдога, женщина вела за руку ребенка-калеку. Легри попытался проникнуть в мысли мальчика и почувствовал, что превращается в совсем юного, робкого и неуверенного в себе Виктора, осаждаемого сворой злобных собак. К действительности его вернул резкий толчок. Жозефина пробежала мимо «набережной Наций» – огромного пространства между авеню Версаль и Сеной, усеянного целым морем павильонов, – и мерным шагом миновала виадук Отей[14]. Река несла свои желтые воды, на которых покачивалась целая вереница барж и плоскодонных судов, окруженных нимбом красновато-коричневых, отливающих золотом отблесков.

«Будто очковая змея», – подумал Виктор.

Он крикнул Жозефине «налево», но безрезультатно. В памяти всплыл совет Бодуэна.

– Направо!

– Бриться пришлось насухо, и теперь у меня все щеки горят! – проворчал Жозеф. – Когда я проснулся, воды не было. Уму непостижимо! В такой-то зной!

Двуколка свернула на улицу Леблан и выехала на улицу Лекурб.

– Что вы наплели Таша на этот раз?

– Я еду, чтобы снять Выставку в выгодных ракурсах перед тем, как она откроется для посещения. Обещал вернуться пораньше, взять ее и малышку и вместе с ними провести день в каком-нибудь прохладном месте. Причем выбор богатством не отличается – либо канализационный коллектор, либо катакомбы.

– Ага, понимаю, фотографический аппарат – лишь хитрая уловка. А вот я сделал вид, что намереваюсь кое-что прикупить. Айрис не поверила ни единому слову, но промолчала. Маман метала громы и молнии, обзывала меня негодным отцом и осталась на ночь у нас, чтобы понянчиться с Артуром. У Дафны начинается отит, но маман клялась всеми своими богами, что это свинка. Доктор Рейно нас успокоил.

– Бедная малышка. Отит – это ведь больно.

– Ей уже лучше. Доктор Рейно облегчил ее страдания, промыв слуховой канал теплой водой с каким-то снадобьем на основе каломели[15]… Свинка! Не хватало еще свинку подхватить, я дорожу своей мужской силой.

Виктор пожал плечами.

Они выехали к Всемирному городку, который им описал Ихиро. Жозеф, спрыгнув на ходу, чуть было не растянулся на мостовой и тут же представил себе полицейских, склонившихся над его трупом. Интересно, если бы расследование причин его смерти поручили Огюстену Вальми, к каким выводам он бы пришел?

«Господа, этот молодой, плодовитый писатель был убит неуживчивой кобылой, нареченной Жозефиной Богарне[16]. Предумышленное убийство».

«Эту реплику надо запомнить. Использую ее в моем следующем романе».

– Жозеф, приехали. Это рядом.

– С сумасшедшим домом?

– Вот он, дом Ихиро.

Они оставили Жозефину у мастерской шорника, примыкавшей к сараю, в котором можно было взять напрокат тележку. Из-за деревянной перегородки донеслось ржание першерона. Жозефина ответила ему во всю мощь своих легких.

– Чем они здесь занимаются? Все вокруг дрыхнут без задних ног.

– Давайте-ка осмотримся, Жозеф. Если речь идет об убийстве, то место выбрано идеально – домов мало, повсюду хаос и запустение. Если же это несчастный случай, то кому могло придти в голову упражняться в стрельбе в подобной дыре? Булонский или Венсенский лес для этого подошли бы куда больше.

– Минуточку! Экий вы быстрый, я еще не дал своего согласия вам помогать. Мы же договаривались, что Часовой тупик положит конец нашим расследованиям¹.[17]

– А если предположить, что стрелок обитает где-нибудь поблизости, а?

Виктор облокотился на забор, ограждающий питомник, в котором смотритель высадил четыре ряда тщедушных яблонь, и задымил сигаретой. Он не курил со вчерашнего дня и проклинал себя за то, что пообещал Таша отказаться от табака.

– Надо дождаться, когда проснутся аборигены и допросить их. Мы же не сможем отказать этому несчастному Ихиро в помощи. Кэндзи нас в этом деле поддерживает.

– Как мило с его стороны. – проворчал Жозеф. – Сам-то он сейчас спит сном праведника. Что-то невесело глядят здесь окна. Не квартал, а какой-то разбойничий притон. Я…

В этот момент над их головами раздался какой-то гул, и взору Виктора с Жозефом предстал проплывавший между небом и землей продолговатый аэростат, снабженный седлом и велосипедными колесами.

– Это еще что за сигара с педалями? – воскликнул Жозеф.

– Я слышал, что какой-то бразилец, некий Альберто Сантос-Дюмон[18], проводит испытательные полеты сконструированной им машины в воздухоплавательном парке то ли Вожирара, то ли Сен-Клу. Но то, что мы видим, вполне может оказаться одним из его конкурентов, ведь у этого вида спорта сегодня много поклонников.

– Ну-ну… Если эти ребята полагают, что в один прекрасный день будут летать в облаках на этих своих аппаратах, то им явно пора в сумасшедший дом! Что вы думаете о словах, написанных на бумажке, которую дал Ихиро?

– Это отрывок из песни, в котором говорится о ностальгии по родному дому, плюс намек на какую-то женщину. Может, записка представляет собой прощальное письмо? Или зашифрованное послание? На эти вопросы у меня нет ответа.

Звезды на небе стали бледнеть. Вдали затянул свою утреннюю серенаду петушиный хор. Дом Ихиро приютился между двумя сенными сараями. Виктор с Жозефом пересекли зловонный двор и стали подниматься по темной шаткой лестнице.

– Бьюсь об заклад, что нам на самый верх. Я определенно обречен вечно куда-то взбираться. Как же мне все это надоело, боже, как же надоело!

– Ихиро уверял меня, что кроме старухи здесь нет ни одной живой души.

Ключ им не понадобился – дверь жилища Ихиро была приоткрыта. В свете зарождающейся зари взору Виктора и Жозефа предстали две смежные комнаты.

– Квартиру кто-то обыскал, – прошептал Виктор, – здесь все перевернуто вверх дном.

– А постель! Больше похожа на курятник, разоренный после битвы взбесившихся петухов!

Жозеф несколько раз чихнул, ударился о перевернутый табурет и выругался.

Виктор задумался. Либо Ихиро окончательно отказался от мысли заправлять постель, либо кто-то умудрился продырявить валик, одеяло, подушки и матрас, чтобы исследовать их содержимое.

– Жозеф, в глубине комнаты я видел висящее на железной проволоке нижнее белье.

– И что вы собираетесь в нем найти? Спрятанную в кальсонах карту сокровищ Билли Бонса¹?[19]

– Возьмите прищепки, с их помощью мы заделаем брешь в перине. А заодно внимательно посмотрите, нет ли где-нибудь матросской сумки.

– Приперлись, и дела никакого нет, что от них никому нет покоя! – прокурлыкал чей-то мелодичный голос. – Проваливайте отсюда, или я подниму на ноги весь квартал!

Виктор с Жозефом, не на шутку испугавшись, обернулись и увидели перед собой пожилую даму в кружевном чепце и ночной рубашке в цветочек. В руке она сжимала подсвечник.

– Кто вы? И что позабыли в квартире господина Ихиро?

Жозеф, по своему обыкновению, сделал вид, что он здесь ни при чем. Что касается Виктора, то он решил вступить в переговоры.

– Мы знакомые господина Ихиро. Ему пришлось неожиданно уехать. Какой-нибудь друг его, случаем, не искал?

– Что?

Свободной рукой старуха прислонила к уху акустический рожок.

– После отъезда господина Ихиро к нему кто-нибудь приходил? – отчетливо произнес Виктор, повышая голос.

– Не орите, молодой человек, у меня от вас барабанная перепонка лопается! Приходил ли кто-нибудь сюда?.. Да, был один господин, вчера, после обеда.

– Как он выглядел?

– На мой взгляд, либо русский, либо испанец, уж слишком раскатисто у него «р» выходило. Принес какие-то бумаги и хотел, чтобы господин Ихиро их подписал.

– У него был ключ?

– Вы обратили внимание, в каком здесь всё состоянии? Сплошное разорение. На ночь дверь закрывается лишь на задвижку, а днем и вовсе открыта. Сей господин был очень удивлен, обнаружив, что в квартиру могут зайти все кому не лень. Обещал придти еще раз. Настаивать я не стала и заперлась у себя.

– Вы не смогли бы описать нам этого русского или испанца?

– Он человек вежливый, опрятно одетый, с тростью, в шляпе и перчатках. Одним словом – джентльмен! Не исключено, что аристократ, потому как на жилете красовалась цепочка от часов, да и пахло от него хорошо.

– Лицо?

– Неброское. Усы…

Она вскрикнула – на руку упала капля горячего воска. Виктор выхватил у нее подсвечник.

– Борода была? Если да, то какая, большая, маленькая?

– Я не помню. Перед этим я выпила бенедиктина, чтобы уснуть. В моем возрасте сон сам не идет, ему надо помогать. Да и потом, мне нет никакого дела до других, хотя господин Ихиро человек очень даже приличный.

– Этот визитер вас о чем-то спрашивал? – вклинился в разговор Жозеф.

– Спросил, не знаю ли я родственников или знакомых господина Ихиро. Толковал то ли о завещании, то ли о чем еще. Я ответила, что господин Ихиро ведет уединенный образ жизни, но при этом часто бывает у продавца канцелярских товаров, который держит лавку где-то в районе больницы Шарите. Что до меня, то я из своего квартала – ни ногой.

– У продавца канцелярских товаров?

– Ну конечно, ведь господин Ихиро исписал множество блокнотов, внося в них свои наблюдения. Он очень образован. От него я узнала, что в 1868 году в Париже было семь тысяч шестьсот двадцать восемь сумасшедших, а в 1895 году – уже шестнадцать тысяч восемьсот девяносто семь. Боже, это невозможно – их количество почти удвоилось! А все ваш хваленый прогресс, изобретатели уже не знают, что еще придумать. Люди носятся как угорелые, сходят с ума, жизнь настолько дорога, что женщинам приходится вкалывать с утра до ночи, а кто воспитывает детей, а? Лично я…

– Не обладая зрительной памятью, вы прекрасно запоминаете цифры.

– Это настоящий дар. У монашек я лучше всех знала таблицу умножения и в цифрах разбираюсь прекрасно. Но самый ужас – это количество детей, находящихся на излечении в больницах: тридцать четыре тысячи девятьсот девяносто шесть. Господину Ихиро нужно будет внести эту цифру в блокнот.

– А как вам показался его жилец?

– Жилец? Какой еще жилец? Да за кого вы меня принимаете? Я, конечно, глухая как тетеря, но все же не шпионю за соседями весь день напропалую. Хотя, согласитесь, надо бы, особенно если учесть того старого маразматика, которому взбрело в голову развести в камине огонь. В результате с нашего этажа всех выселили – всех, кроме меня и господина Ихиро. Мы отказались уезжать. Куда? Господин Ихиро совсем один. Он возвращается домой, разогревает рис, готовит чай, вечно что-то строчит в своем блокноте, а при встрече отвешивает поклоны и рассыпается в любезностях. Надеюсь, он быстро вернется, а то мне одной здесь страшно до ужаса!

– Вас никто не навещает?

– Отчего же, внучка Мариетта каждое утро приносит мне еду. Но надолго не задерживается, сразу бежит, ей надо работать.

– Не волнуйтесь, – успокоил ее Виктор. – Господин Ихиро вернется на следующей неделе. Он попросил нас захватить его постельные принадлежности. Держите, это моя визитная карточка. Если кто-нибудь явится, попросите его зайти по этому адресу.

По мере приближения четыре строения, возведенные на бульваре Делессер и набережной Пасси, все больше напоминали Фредерику Даглану¹[20]монументальные двери. Даруют ли они отдохновение, к которому он так страстно стремился? После отъезда из Парижа семь лет назад, он истоптал на улицах Лондона не одну пару туфель, ловко применяя на практике свои таланты карманника. Девушка, уехавшая вместе с ним в эту ссылку, устала от такой безалаберной жизни и бросила Фредерика сразу после того, как овладела английским в достаточной степени, чтобы встать на ноги и обрести самостоятельность. Воспоминания о Жозетте Фату в его памяти были столь живы, что увидь он ее в толпе – с копной черных волнистых волос и корзинкой цветов на руке, настойчиво предлагающей свой товар парочкам, ищущим прохлады под сенью деревьев, – то ничуть не удивился бы. «Может, букетик? Он принесет вам счастье!» Счастье? Вздор! Он пообещал себе держаться подальше от улицы Буле, где его сердце когда-то попало в ловушку. Порой разум Даглана затуманивался и у него возникало ощущение возврата в прошлое. Ему очень хотелось, чтобы Жозетта воспылала к нему нежными чувствами, но она лишь создала видимость любви и последовала за ним не потому, что питала чувства, а лишь потому, что страстно хотела выбраться из нищеты. Если бы она хотя бы бросила его ради другого – тогда он смог бы ее ненавидеть и мысленно похоронить. После этого он больше не делил кров ни с одной женщиной, предпочитая десерт, услаждавший его в течение нескольких ночей, основательным вторым блюдам, которые надо было бы переваривать несколько месяцев. Уставший, напрочь лишившийся иллюзий, он прибыл в этот огромный, радостный город на Сене в надежде забыться и окончательно отточить мастерство, доведя его до совершенства. Фредерик уже скопил приличную сумму и мог бы вполне обойтись без этого вояжа, но в дело вмешалась гордыня. Он покидал Париж дичью, а вернулся сюда хищником. Фредерик Даглан собирался продемонстрировать всему этому туристическому отродью, съехавшемуся со всего мира, что королем воров является не кто-нибудь, а именно он. И прозорливым будет тот, кто вовремя заметит впившиеся в его кошелек когти. Желания? Сожаления? Раскаяния? К черту! Фредерик расслабился, и буря в его душе тут же утихла. Здесь, по крайней мере, ему было все знакомо.

Он заказал номер в третьем корпусе «Отелей Трокадеро», стоивший сто тридцать пять франков в неделю. Эта грабительская цена включала в себя проживание, завтрак, обед и ужин, а также четырнадцать билетов на Выставку, предоставлявших, к тому же, скидки в целом ряде парижских магазинов. Бронирование осуществлялось в конторе «Общества спальных вагонов и скорых европейских поездов[21]» в доме 3 на площади Опера. Фредерик Даглан явился туда и внимательно изучил рекламный проспект, предварительно поселившись в первом попавшемся доме с меблированными комнатами, чтобы запутать следы на тот случай если, несмотря на все меры предосторожности, полиция все же выйдет на него.

На сей раз Даглан решил прибегнуть к тактике, уже использованной им два года назад во время проживания в одном из отелей Брайтона. В «Отеле Трокадеро» он предстал в личине Уильяма Финча, коммерсанта из Бристоля. Дежурный администратор попросил заполнить бланк, не удостоив даже взглядом предъявленное ему рекомендательное письмо, но озаботился багажом.

– У меня только эта сумка. Завтра я отправлюсь на вокзал, куда доставят мой чемодан, господин… Феликс Жодье, – закончил он свою мысль, прочитав на медной дощечке фамилию тучного человека с багровым лицом, сидевшего за стойкой.

– Отлично, господин Финч, на этом все. Сейчас Гедеон покажет вам дорогу.

Молодой коридорный, юноша внушительного роста и телосложения, проводил до номера этого роскошного клиента – красивого седеющего господина лет пятидесяти, судя по легкому акценту, британца.

– Мебель приобретена в сверхмодном магазине «Бон Марше», так что вы, сударь, будете чувствовать себя как дома.

Фредерик обошел номер. Кровать, стол, шкаф, кресло, к комнате примыкают ванная и туалетная комнаты. Затем наградил Гедеона поистине царскими чаевыми, тут же завоевав его симпатию.

Оставшись один, Даглан повернул к стене висевшую над диваном репродукцию «Джоконды». Он терпеть не мог ни ее взгляда, будто в чем-то его обвинявшего, ни загадочную, ироничную улыбку. Фредерик никак не мог понять, почему все превозносили до таких небес эту прославленную красоту, в то время как сам он считал ее пошлой и безвкусной. Он открыл окно. С узкого балкона можно было увидеть Сену. Слева, на набережной Дебийи¹,[22]у левой оконечности садов, на холме Шайо расположилась Андалузия мавританских времен – аванпост Дворца колоний. На его вершине над разноцветными крышами возвышался дворец Трокадеро. Противоположный берег, Марсово поле, был украшен пирогом с воткнутой в него гигантской свечой, вокруг которого расположился целый опереточный городок, привлекавший толпы зевак, тяжело нагруженных сотнями сувениров с Всемирной выставки, достойных всех сокровищ Британской короны.

Даглан закрыл балконную дверь и внимательно присмотрелся к полу, покрытому безвкусным ковром с цветочным узором. Внимательно изучил края, прибитые гвоздями к паркету, и бросил взгляд на свои огромные карманные часы. Пять минут седьмого. Нужно полежать пятнадцать минут, немного привести себя в порядок и поужинать.

В ресторане, набитом битком, ему было зарезервировано место за столиком на четверых, где обедали одинокие постояльцы, главным образом мужчины. Напротив сидел цветущего вида тип с округлым брюшком, который представился Арчибальдом Янгом из Глазго, после чего, без лишних фасонов, вновь уткнулся в свою тарелку. Справа расположился американец – по крайней мере, такой вывод можно было сделать из «о'кей», которое он пролаял официантке, почтительно называвшей его «господином Уолтером». Это был хмурый субъект с тяжелым взглядом, густыми каштановыми бакенбардами на щеках и круглой шкиперской бородкой. Манерный англичанин по левую руку от шотландца – набриолиненные волосы и тоненькие усики – привстал и словоохотливо заявил о своем присутствии.

– Pleased to meet you, Энтони Форестер, из Лондона… Я плохо говорить французский, but no problem с деньги и улыбки, it’s very simple to amuse oneself in this wоnderful Paris[23]!

– Уильям Финч, из Бристоля, – промолвил Фредерик Даглан, расстегивая пиджак.

Энтони Форестер удивленно вытаращился на него.

– Sorry, I thought you were French[24].

В меню предлагался стандартный набор блюд, подаваемых в ресторанах «Бульон Дюваль»[25]. Суп, мясо или рыба, овощи, сыр, десерт и фрукты. Энтони Форестер оказался быстрее всех. В тот момент, когда Фредерик Даглан, он же Уильям Финч, погрузил ложку в густой грибной суп, Форестер встал из-за стола, откланялся и удалился, оставив после себя запах фиалок, заставивший чихнуть американского ворчуна с бакенбардами, но ничуть не помешавший Арчибальду Янгу, который в этот момент как раз отрезал себе кусочек рокфора.

Воды по-прежнему не было. Накануне вечером Энтони Форестер предпринял необходимые меры и запасся двумя бутылками «Виши-Селестен»[27], которые обошлись ему в непомерные чаевые. Для бритья она была далеко не идеальным вариантом, но за неимением лучшего… С зеркала на него смотрело отражение стройного мужчины с правильными чертами лица. Рваный шрам на впадине левой щеки лишь подчеркивал его очарование, но при более внимательном рассмотрении можно было заметить морщинки вокруг глаз и складки в уголках губ.

– Еще один скучный, неинтересный день, – проворчал он, открывая ящик комода, в котором в идеальном порядке было сложено белье. – Быстрее бы покончить с этим делом, мое терпение на исходе.

Энтони надел белую сорочку прямо на голое тело, завязал с третьей попытки галстук, пригладил вихор на голове, проверил содержимое бумажника, надел пиджак и вышел из номера.

Фредерику Даглану с лихвой хватило бы денег прожить несколько месяцев в одном из «Отелей Трокадеро». Его поведение было продиктовано не жадностью или нуждой, но необходимостью доказать самому себе, что, несмотря на пятидесятилетний возраст, он еще вполне способен придумать ловкий и хитрый ход, чтобы оставить в дураках себе подобного.

В данном случае этим ему подобным был Ламбер Дутремон. До конца Выставки ему предстояло исполнять обязанности главного администратора одного из четырех отелей Трокадеро, после чего он рассчитывал получить должность директора в роскошном заведении на Больших бульварах.

Ламбера Дутремона известил дежурный администратор Феликс Жодье, который и сам был в шоке после того, как ему из номера позвонил Уильям Финч.

Они вдвоем постучали в дверь коммерсанта, который тут же открыл им в рубашке, жилете и обмотанном вокруг бедер банном полотенце.

– Это уже слишком! И вы называете это отелем? Ночью у меня украли брюки. В которые я накануне положил бумажник со всеми деньгами, документами и квитанцией из камеры хранения багажа на вокзале. Я требую немедленно известить полицию!

Фредерик Даглан говорил с легким британским акцентом. Слова хоть и произносились отчетливо, но, казалось, требовали тщательного обдумывания. Ламбер Дутремон напустил на себя огорченный вид.

– Невероятно. У нас в жизни не было краж. Полнейшая честность и порядочность…

– Разбойничий притон, вот что вы здесь устроили!

– К тому же, – добавил Феликс Жодье, не доверяя возмущенному клиенту, – мы несем ответственность только за то, что постояльцы хранят в нашем сейфе.

– Вы что, хотите, чтобы я оставлял на хранение в сейфе брюки?

– Узнаю иронию, в вашей стране она довольно своеобразна, – парировал дежурный администратор, деланно улыбаясь.

– В конце концов, это просто смешно! – воскликнул Ламбер Дутремон. – Вы что, не заперли дверь на ключ?

– Как это не запер? Вор воспользовался отмычкой, ведь следов взлома и в помине нет. Подумать только – в рекламном проспекте вы до небес превозносите безопасность вашего заведения!

– А почему вор довольствовался только брюками? Они что, были уникального покроя? – спросил дежурный администратор, показывая пальцем на лежавший в кресле пиджак.

– А мне почем знать? Этот грабитель явно действовал вслепую и, чтобы выиграть время, схватил что попалось под руку. Ну что, вызываем полицию?

Ламбер Дутремон и Феликс Жодье переглянулись. Им было совершенно ясно, что этот Уильям Финч проходимец. Вместе с тем они отчетливо сознавали, что он без колебаний подаст жалобу, устроит скандал и тем самым дискредитирует «Отели Трокадеро». Газеты этот скандал раздуют, клиенты соберут манатки, переедут в другие отели, и тогда – прощай, желанное повышение! Над карьерой двух администраторов нависла угроза.

– В кошельке была большая сумма?

– Три тысячи франков, – без запинки ответил Фредерик Даглан.

Ламбер Дутремон судорожно сглотнул ком в горле.

– Поскольку ничто не доказывает, что вы говорите правду, полностью возместить ущерб я не предлагаю, но частично убытки мы вам компенсируем. Кроме того, вы можете жить и питаться у нас сколько вам заблагорассудится, плюс к этому я пришлю портного, чтобы он сшил вам новый костюм.

Фредерик Даглан сделал вид, что обдумывает сделанное ему предложение.

– Такой вариант меня устраивает.

– При условии, что этот компромисс останется между нами, – добавил Феликс Жодье.

– А как же мой багаж?

– Мы заберем его сами, с квитанцией или без нее, – решительно отрубил дежурный администратор и злобно оскалился. – Ну что, договорились?

– Да. Из-за поломки водопровода я не могу даже умыться.

– Не вы один от этого страдаете. С учетом непомерного потребления горожанами воды в этот жаркий период, сегодня ночью мэрия Парижа отключила ее. Ставлю вас в известность, что гидравлический лифт не работает.

– Знаю. Вчера вечером я заметил, что двери в лифт приоткрыты, попытался их закрыть, но не смог. Что бы вы ни говорили, но на лифтера можно было раскошелиться!

– Подача воды будет возобновлена через полчаса. – ответил Ламбер Дутремон, не вступая в полемику. – И хотя она немного мутновата, инженеры заверили нас, что качество ее остается на высоте благодаря фильтрации в хранилищах Сен-Мора и Иври. На этом разрешите откланяться, сначала вам принесут завтрак, затем придет портной.

Вежливо обмениваясь прощальными фразами, они увидели, что в коридоре торчит человек.

– Здравствуйте, господин Уолтер. Все идет в полном соответствии с вашими желаниями?

– О’кей, о’кей.

Молчаливого американца Фредерик Даглан узнал по широким бакенбардам, мельком виденным в обеденном зале. Тот выстрелил в него взглядом, столь же неприветливым, как и накануне вечером, и тяжелой поступью удалился.

Это была не книжная лавка, а зал ожидания на каком-нибудь вокзале, – тут постоянно толклись клиенты, отнюдь не благоприятствуя конфиденциальному разговору с Виктором Легри. Заняв наблюдательный пост на тротуаре и натянув на глаза шляпу, Фредерик Даглан вглядывался в тени, мелькавшие за витриной, на которой красовалась надпись:

Тем хуже, придется бить копытом от нетерпения до тех пор, пока все эти зануды не уберутся восвояси. Он вытащил из кармана платок и приложил его к носу, чтобы уберечься от тошнотворного запаха. Поскольку воду отключили, канализация с самого утра не функционировала и Париж заполонило зловоние.

«Город превратился в сплошную выгребную яму, – подумал Фредерик. – Гляди-ка, японец. Может, это и есть знаменитый Кэндзи Мори? А одежка-то на нем не очень».

Спор между Рафаэллой де Гувелин и Хельгой Беккер был настолько ожесточенный, что появление Ихиро Ватанабе осталось практически незамеченным. Облегченно вздохнув, он проскользнул к винтовой лестнице и уселся на ступеньку.

– А я вам говорю, что Французская академия определилась в пользу женского рода!

– Это просто смешно! Ни за что не соглашусь называть автомобиль «автомобилью»! Я всегда называла это транспортное средство «автомобилем» и от своего ни в жизнь не отступлюсь.

– В таком случае возьмите на вооружение термин «пыхтелка», он в точности передает шум, производимый двигателем этого адского механизма!

После расторжения помолвки с ее дорогим Вильгельмом характер Хельги Беккер напрочь испортился. За четыре дня до свадьбы сей торговец моторизованными транспортными средствами из Франкфурта, внезапно потеряв всякое желание вводить в свой тихий, спокойный дом трещавшую без умолку женщину, решил остаться холостяком. Она грозно взмахнула рукой, сделала глубокий вдох, извлекла из сумочки серебристый портсигар и поднесла к губам сигарету.

– Вы курите! – воскликнула Рафаэлла де Гувелин.

– Да, это меня успокаивает, ведь проголосовать обсуждаемый вопрос мы не можем. Графиня де Парис в плане курения может посоревноваться с целой казармой пожарных, а покойная императрица Австрии ежедневно выкуривала по шестьдесят сигарет, не считая пары-тройки толстых сигар!

– Как! Несчастная Сисси? Ни за что не поверю.

– Тем не менее, это чистая правда.

– Как вам будет угодно, фройляйн Беккер, – изрек Кэндзи Мори. – Однако в моем заведении это запрещено. Вы, может, не обратили внимания, но здесь нас со всех сторон окружает бумага, а она – материал легковоспламеняющийся.

Рафаэлла де Гувелин испуганно подхватила своих обожаемых собачек, Белинду и Херувима, и хотела было уйти, но столкнулась со своей неразлучной Матильдой де Флавиньоль, решившей выступить в ипостаси миротворца.

– Я слышала, что двое жителей Вены, торговец и владелец кафе, решили отправиться в Париж pedibus cum jambis[39]. Причем каждый из них собирается катить перед собой пустую бочку емкостью семь гектолитров и весом в сто килограммов. В день они намереваются преодолевать от двадцати пяти до тридцати километров. Если им удастся осуществить задуманное, они получат пять тысяч крон.

– Это, господин Мори, очень обрадует вашего друга, большого любителя статистики, – едким тоном бросила Хельга Беккер, показывая на Ихиро Ватанабе, скорчившегося у подножия винтовой лестницы. – Лично мне до этого нет никакого дела.

Затем спрятала портсигар и добавила:

– На кой мне сдались какие-то австрийцы?

Кэндзи предпочел остаться глухим к ее словам и продолжил выкладывать на прилавок экземпляры «Камо грядеши»[40].

Виктор игнорировал и влюбленные, игривые взгляды мадам де Флавиньоль, и ее кремовый шарф, вышитый вершинами Тарарских[41] гор, и саму даму, без конца развязывавшую его и завязывавшую снова, чтобы привлечь к себе внимание. Он усиленно делал вид, что всецело поглощен царапиной, которую щетка Мели Беллак оставила на бюсте Мольера, восседавшем на каминной полке. Вооружившись кистью и обмакнув ее в белой краске, он потихоньку закрашивал страшное оскорбление, нанесенное парику господина Поклена[42].

В лавку с торжествующим видом ввалился Жозеф. Потрясая зажатой в руке газетой, он тут же ринулся к шурину. Кисть скользнула по затылку Мольера и оставила на нем кривую загогулину.

– Взгляните! Это первая полоса «Паспарту». «УБИЙСТВО В ОДНОМ ИЗ ОТЕЛЕЙ ТРОКАДЕРО». Интуиция вас в очередной раз не подвела! Ихиро был прав, его кузена действительно убили. Жертву в Трокадеро умертвили аналогичным образом. На сей раз речь идет об англичанине, некоем Энтони Форестере. Когда одна из горничных увидела этого типа, пронзенного стрелой с красным оперением, ее охватил страх, какого она в жизни не испытывала. Он лежал в ванной. Догадываетесь, кому из полицейских поручено вести дело?

– Огюстену Вальми! – ни с того ни с сего закричали хором Рафаэлла де Гувениль, Хельга Беккер и Матильда де Флавиньоль.

Кэндзи бросил украшать прилавок, сжал губы, посмотрел на пораженное лицо Ихиро и бросился к нему.

– Не сходите с ума, это всего лишь совпадение, к этим убийствам вы не имеете никакого отношения.

– Подумать только! Вчера вечером я отправился на работу, а вечером вернулся сюда! У меня нет сил, в меня выпустят стрелу, и она вонзится мне между лопаток, я в этом уверен!

– Вы и так целыми днями носа не кажете из комнаты, которую предоставил в ваше распоряжение Виктор. Но ведь вечером вам в ней оставаться не обязательно!

Ихиро втянул голову в плечи. Если он потеряет работу, то навсегда лишится денег на квартиру, рис, чай и мелкие расходы. Он медленно поднял лицо и неподвижно уставился на Кэндзи.

– Я нашел решение на тот период, пока полиция не найдет виновного.

– Да? Что же это за решение?

– Мне нужно найти замену. Предпочтительно японца. Мы обрядим его в мою одежду.

Удивление Кэндзи тут же уступило место возмущению.

– Я отказываюсь! Категорически!

– У вас будет право посмотреть спектакль. Актриса Сада Якко очаровательна, ее пантомима приведет вас в совершеннейший восторг. Что же до Лои Фуллер, то ее покрова, окрашиваемые в разные цвета электрическими прожекторами, вызывают душевный подъем.

– И речи быть не может.

– Мори-сан, бесценный мой друг…

– Кэндзи! Могу я с вами поговорить? – спросил Виктор.

– Одну минуту.

Кэндзи схватил большой конверт со своим последним приобретением – ксилографией Тории Киёнага[43], живописавшей общественные бани изнутри, которую он намеревался подарить Джине, когда она проснется. Любопытство Ихиро его настораживало.

– Этот человек сведет меня с ума, – проворчал он.

– Если вы хотите от него избавиться, предоставьте все мне. Полагаю, вы слышали?

– Да-да, отель рядом с Трокадеро, стрелой убили человека. Бегите уж, но если Таша и Айрис узнают – вам несдобровать. «Учуяв кровь, кошка не может скрыть вожделения», – гласит поговорка.

– Которую вы только что сами и придумали. Мне лучше действовать в одиночку. Жозеф в курсе, я его предупредил.

Вид расстроенного зятя убедил Кэндзи окончательно.

Наконец, все стали уходить. Фредерик проводил взглядом женщину с двумя строптивыми собачонками на поводках, в кильватере за которой двигались две клиентки лавки, то и дело путавшиеся в оборках и воланах своих просторных цыганских одежд. Но вся загвоздка заключалась в том, что они окружили Виктора Легри плотным кольцом и, таким образом, превратили в недоступную жертву.

От первоначального плана Даглану пришлось отказаться. Он приблизился к книжной лавке и увидел двух японцев, с воодушевлением что-то обсуждавших под присмотром третьего субъекта с жесткой белокурой шевелюрой, облокотившегося на прилавок.

«Итак, два азиата, – констатировал Фредерик Даглан. – И какой из них мне нужен?»

Один из азиатов грозил пальцем другому, согнувшемуся в почтительном поклоне. Вдруг тот бросился к винтовой лестнице, собеседник побежал за ним. Облокотившийся на прилавок блондин безнадежно махнул рукой, пожал плечами и углубился в чтение ежедневной газеты.

У подножия холма Шайо Виктор решил передохнуть в парке, изрезанном извилистыми тропками, засаженном густым самшитом и приземистой гортензией. Он с наслаждением вдохнул прохладу фонтана, устроенного посреди миниатюрного озера на краю японской экспозиции, и украдкой взглянул на дюжину гейш, бесстрастные лица которых не говорили ни слова о том, насколько смешными им казались толпившиеся вокруг ротозеи. Легри улыбнулся им и направился по набережной Дебийи к мосту Альма, за которым начинался Старый Париж. Он пребывал в прекрасном расположении духа – Эдокси Аллар определенно оставила в театре «Эдем» свой адрес.

Сразу за крепостными стенами ворот Сен-Мишель он столкнулся с часовым в казакине из буйволовой кожи и с копьем на плече. «Надеюсь, этот аксессуар у него из картона», – подумал Виктор, бросив взгляд на вооруженных до зубов солдат, стоявших на посту. Во все стороны расходились напоминавшие сороконожек очереди, состоявшие из зонтов, котелков, канотье и украшенных цветами дамских шляпок, без всякого перехода попадавших из Средневековья в эпоху правления Людовика XIV. И повсюду сновали карманники, твердо решившие пополнить свои закрома. Чтобы совершить путешествие через века, на Выставку съехались гости из туманного Альбиона, с бельгийских дюн, из аргентинских пампасов и со всех городов, разбросанных по поверхности планеты.

Выйдя на площадь Пре-о-Клер, Виктор тут же оказался в окружении дам в средневековых головных уборах, пажей, благородных господ в камзолах и оборванцев, фланировавших между домами с островерхими крышами и высокой башней Лувра. Он застыл в нерешительности. Как выкурить Эмабля Курсона из его логова в этом беспорядочном лабиринте, населенном персонажами, которые будто сошли толпой со страниц школьного учебника? Коридорный говорил, что тот работает в какой-то забегаловке. Горшок… Горшок с чем? Надо во что бы то ни стало найти этот чертов горшок!

Легри не стал сворачивать на улицу Рампар, а вместо этого направил стопы по Вьей-Эколь. Строители, возводившие этот город, который выходил за рамки времени, хронологией не заморачивались: справа высился дом, где в 1622 году родился Мольер, к нему примыкало жилище алхимика Николя Фламеля, ставшего каллиграфом и миниатюристом за двести лет до того, как прославленный автор комедий появился на этот свет. Затем вновь вступал в свои права XVII век в виде дома Теофраста Ренодо, предтечи журналистики, который в 1631 году выпустил первый номер «Ла Газетт» – скромного печатного листка, повествующего о новостях французской и международной политики.

Посетители не скрывали энтузиазма. Родители изливали на своих чад уроки истории, оставлявшие тех совершенно равнодушными. Вожделение отпрысков неудержимо подталкивало их к продавцам пирожков, вафель и леденцовой карамели. Взрослые толпились вокруг магазинчиков, торговавших сувенирами. Вскоре буфеты, скатерки для пианино и каминные колпаки с боем уступили место фаянсу, кувшинчикам, сервизам и расписным тарелкам Старого Парижа.

Виктор плыл по волнам людского потока. Вскоре позади остался коллеж Форте, облюбованный статистами в нарядах средневековых школяров. Поработав немного локтями, он миновал абсиду церкви Сен-Жюльен-де-Менетрие и, не веря своим глазам, застыл как вкопанный перед таверной «Оловянный горшок». Какой-то ученый буржуа, будто сошедший с полотна Кристофа[55], объяснял повисшей на его руке юной белошвейке, что здесь вкушали лучшее бургундское Буало[56], Мольер, Расин, Лафонтен, Люлли[57] и Миньяр[58].

– Нет-нет, папочка, – протестовала девица. – Ты путаешь с «Сосновой шишкой»! Это там Эжени Бюффе будет петь свои шансоньетки. Надень очки, об этом трубят все афиши: «Самая популярная певица Лютеции! Поет только на злобу дня!» Ты обещал меня сводить ее послушать.

Если Эмабль Курсон во что-то и верил, то только в собственный здравый смысл, который сейчас подсказывал побыстрее срываться с места после того, как этот мнимый журналист явился вынюхивать его тайны. В тот же вечер он поспешно отказался от места официанта в кабачке «Оловянный горшок» и сговорился с одним торговцем прохладительными напитками, измученным ревматизмом, купить орудия его труда. Новая работа позволяла ему постоянно перемещаться с места на место, не привлекая внимания, и ускользать от треклятой полиции, которую он боялся больше чумы. Не он ли поднимался последним в номер этого англичанина, как раз перед тем, как был найден его труп?

Облачившись в белый передник и нахлобучив на голову соломенную шляпу, он взвалил на плечи высокий цилиндрический сосуд, подвесил к бретелькам несколько стаканчиков и принялся вопить во всю глотку:

– Кому холодненького?

Зажав локтем трубку, через которую подавалась вода с сиропом из корня солодки и лимонным соком, он бороздил просторы Выставки, подманивая к себе мучимых жаждой взрослых и детей. Сначала нужно переждать, когда пыл полицейских немного поутихнет, а там будет видно. Он жил в довольно неприглядном квартале, но в нужде человек довольствуется тем, что есть, а с учетом наплыва гостей, приезжающих поглазеть на Выставку, ему досталась лишь убогая мансарда на седьмом этаже доходного дома на правом берегу, которую он снял у четы мелких рантье. Он производил очередной платеж, поднимался по черной лестнице, не общался со слугами и был совершенно уверен, что здесь его искать никто не станет.

Айрис казалось, что она даже помолодела в фиакре, катившем на улицу Сен-Пер. Благодаря Эфросинье, оставшейся этим вечером с детьми, она получила свободу. Сколько же времени она просидела взаперти в квартире с Артуром и Дафной, которая шла на поправку? Она упрекала себя за то, что поставила крест на мечтах о приключениях, и решила больше не мириться безропотно с этим чуть ли не монашеским существованием. Хотя ее свекровь и ворчала по поводу и без повода, Айрис была вынуждена признать, что без ее помощи ей пришлось бы туго. Кроме того, она поклялась поблагодарить и мать Таша.

Затем мысли женщины вновь вернулись к задуманной ею сказке. Она назвала ее «Первый день каникул». В ней речь пойдет о переживаниях школьной губки, высыхающей на дне мусорной корзины и мечтающей увидеть море. Пес освободит ее из заточения, крышка распахнется, сыграет роль катапульты, вышвырнет губку в сточный желоб, где ее увлечет за собой поток.

Айрис принялась что-то черкать в блокноте, от толчков фиакра рука ее время от времени соскальзывала, но женщина не обращала на это никакого внимания.

«Продолжу вечером или завтра утром», – пообещала себе Айрис, расплачиваясь с кучером.

Жозеф спрыгнул с омнибуса неподалеку от пассажа Вердо, заторопился к дому 40 по улице Гранж-Бательер, где располагалась редакция «Паспарту», поднялся на третий этаж и толкнул перед собой дверь.

В десять часов утра все сотрудники пребывали в полной боевой готовности.

Жозеф прошел по редакционному ковру, обошел стороной кучу французских и иностранных газет, наваленных рассыльными, поздоровался с двумя редакторами, которые внимательно их просматривали, вырезая ножницами свежие новости, которые нужно было перевести или воспроизвести в первозданном виде в очередном номере. В редакции царила лихорадочная атмосфера, все куда-то бежали, хохотали, то и дело рокотали размеренные голоса печатных машинок и раздавались телефонные звонки. Забаррикадировавшись в рабочих кабинетиках, крохотных, как душевые кабинки, хроникеры, вернувшиеся из Сената, Палаты депутатов, полицейских комиссариатов, с Выставки или биржи, строчили свои репортажи, соревнуясь друг с другом в скорости. Специалисты по сплетням вверяли бумаге более или менее достоверные сведения, почерпнутые у секретарш в приемных. Чтобы поразить читателя, они вплетали в повествование слова, услышанные мельком и изобретенные ими самими, описывая чьи-то досадные промахи, несчастные случаи, самоубийства, нападения.

Жозеф уже собрался постучаться к редактору, но тут его окликнула какая-то стажерка:

– Господина Антонена Клюзеля нет, из-за отключения воды у нас в типографии возникли проблемы. Грузовой подъемник, доставляющий печатные формы, не работает, и в цех по изготовлению клише их пришлось спускать вручную. А они, эти штуковины, весят добрую тонну.

В этот момент на них вихрем налетел холеный молодой человек в перчатках и с тростью в руке.

– Месье, этот господин спрашивает Антонена Клюзеля.

– Отошлите его к Сахарной Лапочке, мне надо бежать.

– К Сахарной Лапочке? – удивился Жозеф.

Молодой человек окинул его взглядом и засмеялся.

– Блондинка в теле по имени Элали, возлюбленная Вируса. Это такой псевдоним, внештатными сотрудниками ведает она… А вы, собственно, кто?

– Жозеф Пиньо, вношу посильный вклад в увеличение тиражей вашей газеты. Я пишу романы и поэтому с Антоненом Клюзелем, также известным как Вирус, вожу знакомство с незапамятных времен.

– Вот как? Пиньо… Ваши опусы читаются довольно легко.

– А еще меня публикует издательство «Шарпантье-Фаскель», – внес уточнение Жозеф.

– Вижу, вы принадлежите к когорте литераторов, мечтающих, чтобы их творения пачками продавались в отделах «Книги по 3,50 франка», причем перевязанные авторитетной ленточкой «Новинка».

– Почему бы и нет? С кем, собственно, имею честь?

– Рено Клюзель, племянник Вируса, репортер.

«Желторотый педант, ненавидящий прозу и питающий к ней презрение, – подумал Жозеф. – К тому же, минувшей осенью этот сопляк чуть было не сорвал нам расследование! Не переживай, дружок, я ничего не забыл и в долгу не останусь».

И решил придерживаться позиции «полнейшей искренности и простодушия», если воспользоваться его собственным выражением.

– Примите мои поздравления, держать в руке ручку в такую жару – настоящий подвиг, особенно в перчатках. Знаете, я тут испытал одно средство, позволяющее не так страдать от зноя.

– В самом деле? В чем же оно заключается?

– Нужно писать на охлажденной бумаге.

– Прекрасно, я обязательно им воспользуюсь.

– Господин Клюзель, я могу обратиться к вам за помощью?

– Можете, но не сейчас, я в цейтноте, нужно срочно проверить некоторые факты и тут же написать материал.

– Всего один телефонный звонок в лондонскую «Таймс» по неотложному делу.

– Сожалею, но я уже убежал, внизу ждет автомобиль, приходите завтра.

Наступив на горло своей гордости, Жозеф перешел на раболепный тон:

– Я обращаюсь к вам потому, что высоко ценю ваши передовые взгляды. Ясность мышления, проявленная вами во время расследования убийств в Часовом тупике¹,[81]произвела на меня неизгладимое впечатление, скажу даже больше – вдохновила. Можно мне с вами?

– Видите ли… путь предстоит неблизкий.

– Неважно, для меня это было бы настоящим подарком.

– Ну хорошо, пойдемте, о том, что вас к нам привело, расскажете по дороге.

– Куда направляемся?

– В Буживаль. Со мной связался владелец кафе на берегу Сены и рассказал, что жалобы парижан на плохой запах из сточных канав – это цветочки по сравнению с тем, что приходится терпеть тем, кто живет на Сене. И посоветовал приехать, чтобы глотнуть воздуха, которым они дышат. «Сравнив, вы поймете до какой степени соседство с большим городом может отравить даже самый восхитительный пейзаж», – добавил он. Если его слова получат свое подтверждение, я позабочусь о том, чтобы представить всех этих господ из департамента водоснабжения в самом надлежащем свете.

Жозеф окатил репортера враждебным взглядом и двинулся за ним.

Айрис торопилась написать продолжение сказки, пребывая в полной уверенности, что ей вот-вот кто-нибудь помешает.

– Мама, я хочу взять моего медвежонка Клодена на Выставку, но папа говорит, что я его потеряю. А вот Артур берет своей клетчатый носовой платок, который засовывает в ухо каждый раз, когда сосет палец. Это несправедливо!

«Я так и знала, – подумала женщина. – Спокойно нельзя и строчки написать. Никакого уважения к моей работе, к тому же, они вообразили себе, что это всего лишь приятное времяпрепровождение, что-то вроде английской вышивки. Вот когда Жозеф строчит свои романы, чтобы потом публиковать их в газете, его нельзя беспокоить никому! Хотя если откровенно, то я не говорю им о своих творениях и показываю их только тогда, когда заканчиваю».

– Хватит хныкать, маленькая моя, а то мы опоздаем. Положи своего плюшевого друга вот в эту сумку. Если ты его потеряешь, то бюро находок тебе его не вернет – оно будет закрыто! – заявил Жозеф.

– Какая муха укусила Эфросинью, что она решила потащить их туда в тот момент, когда небо затянули свинцовые тучи! Вода хотя бы будет?

– Дорогая, Париж – не пустыня Гоби, и бьюсь об заклад, что матушка, опасаясь обезвоживания, притащит с собой добрый бидон муниципальной водички!

Они поцеловались. Как только за Жозефом и детьми закрылась дверь, Айрис достала из-под подушечки блокнот и открыла его.

Айрис захлопнула бювар и завинтила крышечку чернильницы, охваченная горькими сожалениями. Ей вспомнилась юность и девичьи надежды. Она не собиралась следовать принятым в обществе условностям и хотела, как стрекоза, взлететь на собственных крыльях. Пылкая страсть – да, но брак – никогда. Свобода и богемная жизнь, наподобие той, что вел Морис Ломье, художник, когда-то за нею ухаживавший. Но ведь он тоже отрекся от прежних взглядов, остепенился, женился, стал отцом и торговцем картинами. Неужели это общий для всего человечества удел – отказываться от обещаний, которые ты лелеешь в течение долгих лет бунта против взрослых? Неужели люди безумны до такой степени, что убивают в себе ребенка, которым они когда-то были?

Айрис в который раз спросила себя, любила ли она мужа и детей или же была к ним безразлична. И вдруг представила себе, что они остались без еды в самом центре пустыни Сахара.

«Идиотка! Ты их обожаешь! Тебе просто нужно немного покоя!»

В утешение ей на подоконнике зачирикал воробей.

Пока в проеме двери не появилось помятое лицо мадам Шодре, Жозефу пришлось барабанить в дверь добрых пять минут.

– По какому делу? – надменно проворчала она.

Жозеф тут же умаслил ее с помощью книги, которую на рассвете раскопал в сарае на улице Висконти, прилагая все усилия для того, чтобы не разбудить Эфросинью, спавшую без задних ног.

– Ваш излюбленный автор, моя дорогая мадам.

Пальцы с острыми ноготками тут же сомкнулись на «Исповеди тридцатилетней девицы» Мари-Анн де Бове[88].

– «Партия для левой ноги» вызвала ваше восхищение, и я позволил себе…

Стоя в юбке, ротонде, душегрейке и папильотках, мадам Шодре разглядывала незваного гостя с видом жизнерадостным, но не лишенным лукавства.

– Таким образом, вы признаете, что нарушили покой, положенный людям в воскресенье! Поскольку муж вам это разрешает, а я принимаю ваш подарок, потому как подобное вторжение вполне заслуживает вознаграждения, будь по-вашему.

Аптекарь принял его в каморке провизора, заставленной склянками, фарфоровыми чашечками, ступками, трубками и наконечниками. На чашах точных весов горкой высился какой-то желтый порошок с едким запахом.

Господин Шодре, в рабочем халате и с шапочкой на голове, победоносно заявил:

– Я разрешил вашу загадку: этот порошок является субстратом смолы сосен, произрастающих в Ландах.

– И где их можно найти, эти сосны? Во Дворце земледелия?

– Неплохая мысль. Но я бы рассмотрел другую возможность: в последнее время на смену плитам из песчаника, которыми выкладывают мостовые, пришли деревянные, они приглушают звук и позволяют экипажам не так трястись на дорогах. Для этих целей, за присущие им качества, были выбраны приморская сосна, произрастающая в Ландах, лиственница и североевропейская ель.

– Однако! Вы, оказывается, ходячая энциклопедия!

Аптекарь, страстно любивший комплименты, облизал губы.

– И где их изготавливают, эти плиты?

– Тут ошибки быть не может. Фабрика по их производству только одна, четырнадцать лет назад ее построили на углу набережной Жавель¹[89]и улицы Севенн на месте бывшего склада.

– Благодарю вас. Сколько я вам должен?

Господин Шодре напустил на себя огорченный вид.

– Полноте, вы меня обижаете, говоря о деньгах, в то время как речь, полагаю, идет о полицейском расследовании. Лучше поделитесь со мной тайной, которая заставила вас предпринять эти поиски.

Озадаченный Жозеф тут же стал ломать голову над тем, как удовлетворить любопытство аптекаря, но при этом утаить от него истину.

– Представляете, один торговец наркотическими средствами напичкал каким-то зельем мою мать, в итоге она, бедняжка, несколько ночей подряд храпела, как паровоз. Когда мы в конечном счете поймали этого малого, он стал во всеуслышание настаивать на том, что яд содержался в пакете, который он украл у маман на улице Висконти, и даже попытался нас шантажировать! Но благодаря вам его ждет небольшой сюрприз! Только никому ни слова, об этом не должна знать ни одна живая душа, сей тип – влиятельный член шайки отпетых негодяев, и мне хотелось бы замять скандал.

Господин Шодре подмигнул.

– Понимаю, королеве-матери – ни звука. Удачи вам и держите меня в курсе перипетий этой запутанной интриги!

Когда Жозеф переступал порог лавки, мадам Шодре, погрузившись в чтение, вместо прощания издала лишь какое-то невнятное бормотание.

Чтобы пустая книжная лавка не казалась такой унылой и мрачной, Виктор когда-то придумал игру. Стоя перед книжными полками, заполонившими собой все стены, он отсчитывал каждый пятый сафьяновый переплет и записывал названия книг в блокнот. В итоге у него получалось девять названий, которые он соединял воедино, чтобы получить связную фразу:

«Госпожа Бовари» поручила «Отверженным», «Робинзону Крузо», «Кузену Понсу» и «Маленькой Фадетте» отвезти «Цветы зла» «Принцессе Клевской» в «Пармскую обитель», где процветает «Дамское счастье»[95].

Над дверью зазвенел колокольчик, и на пороге с насмешливым видом встал Фредерик Даглан.

– Проводите инвентаризацию?

– Любуюсь нашим собранием книг, ведь их все равно больше никто не читает. Вы принесли мне новости?

– Только одну, зато первостепенной важности. Этой ночью хранитель экспозиции Фарерских островов обнаружил экспонат, не заявленный ни в одном каталоге: труп лежавшего под пирогой мужчины.

– Его убили?

– Стрелой с красным оперением.

– В спину?

– В грудь.

– Откуда вам это известно?

– Газеты публикуют этот материал аршинными заголовками. И вот что любопытно – злодей не берет на себя труд избавляться от орудия убийства, оставляя его в теле жертвы, будто подпись внизу манускрипта. По-видимому, считает себя вне подозрений.

– Или же его поджимает время.

– Да нет, вряд ли бы он стал торопиться!

– Ваши суждения слишком категоричны.

– Даже дилетант понимает – чтобы выдернуть стрелу, достаточно одного короткого мгновения.

– Это требует более значительных усилий, чем вы думаете. Жертва опознана?

– Да. Он был постояльцем третьего корпуса «Отеля Трокадеро». По сути, жил в аккурат над номером покойного Энтони Форестера. Некто Мэтью Уолтер.

Виктор с усилием сглотнул.

– Вы уверены?

Фредерик Даглан грустно кивнул головой.

– Несчастный я человек – вечно впутываюсь в дела, от которых лучше держаться подальше. Зачем, к примеру, я вытащил бумажник этого Форестера? Не надо было этого делать. Но заметьте – это зло во благо, ведь благодаря моему поступку вы предупреждены о том, что господину Мори грозит смерть. Надеюсь, это мне зачтется. Все, что я знаю, – это что записка была адресована Форестеру.

Даглан отошел в сторону, пропуская упитанного господина, искавшего издание «Гения христианства»[96], напечатанное на васи[97]. Пока Виктор проводил тщательные, но безуспешные поиски на книжных полках, Фредерик выскользнул на улицу – если бы не дверной колокольчик, это получилось бы у него незаметно. Так и не заполучив своего Шатобриана, упитанный господин не замедлил последовать за ним, но у выхода столкнулся с сурового вида денди и уступил ему дорогу. Виктор проклял Жозефа за отсутствие пунктуальности и возблагодарил небо, что Кэндзи еще не спустился вниз.

– Что от вас хотел господин Финч? – спросил комиссар Вальми.

Виктор прикусил губу. Финч и Даглан – одно и то же лицо? Ему показалось, что за него ответил кто-то другой:

– Это знакомый моего кузена, которого я жду в гости. Честнейший человек, мы с ним знакомы лет пять. У него неприятности?

– Нет, если не считать, что в отеле он живет по соседству с номером, в котором убили Форестера. Легри, я задал вам вопрос – что он делал в вашей лавке?

Виктор почувствовал, что почва уходит у него из-под ног. Даглан и Форестер остановились в соседних номерах! Он оперся руками о прилавок и постарался придать голосу жизнерадостный тон.

– Искал одну книгу. Здесь, если вы вдруг не заметили, книжная лавка.

Главный комиссар Огюстен Вальми прицелился в него из трости и сделал вид, что стреляет.

– Я прекрасно знаю, что это не оружейный склад. Бьюсь об заклад, что этот бравый коммерсант из Бристоля сообщил вам о внезапной кончине Мэтью Уолтера.

– Мэтью Уолтера? Мэтью Уолтер… А кто это?

– Вы думаете, я идиот? О том, что этот человек живет в «Отеле Трокадеро», я говорил вам во время нашей якобы случайной встречи. После убийства Энтони Форестера, номер которого, заметим по ходу, располагался прямо над его покоями, он, опять же по чистой случайности, ударился в бега. Вы уверены, что ничего от меня не скрываете?

Вальми схватил блокнот, который Виктор оставил на конторке Кэндзи, полистал его и наткнулся на фразу, составленную из названий девяти книг.

– Если это тайнопись, то мне остается лишь установить этих «отверженных», отыскать «обитель» и понять, в чем заключается «женское счастье», – прокомментировал он, нахмурив брови.

– Она располагается в Парме.

– Кто?

– Обитель. Парма, итальянский город в провинции Эмилия, была основана этрусками.

– Вы издеваетесь?

– Ошибаетесь, комиссар. Я это сказал лишь забавы ради, безотносительно к расследованию, которое занимает все ваши мысли. И уж тем более к возможной торговле женщинами.

– Смейтесь, Легри, смейтесь, как бы только потом пожалеть не пришлось, – проворчал Огюстен Вальми, бросая записную книжку на конторку.

Затем ткнул себя указательным пальцем в лоб и добавил:

– Если что, у меня здесь все записано.

– Как вам удалось установить личность жертвы, найденной в павильоне Фарерских островов?

– При нем нашли ключ с эмблемой «Отеля Трокадеро». Я заставил директора и служащих явиться на опознание трупа. Их ответ был категоричен, хотя его наряд явно не соответствовал костюму того брюзгливого янки, которого они знали. И любопытный же он субъект, этот Мэтью Уолтер – одет как беглый каторжник, на левой руке татуировка в виде красного дракона, украшенная лозунгом анархистов: «Свобода или смерть!» И приятель вашего кузена, этот господин Финч, который от вас только что вышел, теперь для меня подозреваемый номер один. Клин клином вышибают. Кроме цепочки предположений, никаких весомых доказательств против него у меня нет. Эти мелкие кражи, совершенные в отеле, меня заинтриговали. Господин Финч обратился к администрации с жалобой, что ночью к его штанам кто-то приделал ноги, и на основании этого раскрутил Дутремона на бесплатное проживание. Следующей ночью кто-то прикончил его соседа. И что же уволокли на этот раз? Опять же штаны. А вы мне тут говорите о «Дамском счастье». Это же… это на грани порнографии!

Виктор почувствовал, что внутри у него все сжалось. Татуировка в виде дракона… Комодо! Остров драконов!

Из его груди вырвался глубокий вздох.

– Полно вам, комиссар, вы думаете, что всему виной клика феминисток, решивших отомстить самцам путем кражи у них брюк? Кстати, а на господине Уолтере штаны были?

– Легри, я вижу, вы неисправимы. Нет вам прощения. Хитрите, хитрите, все равно водить меня за нос вам долго не удастся. Дело-то с душком, этот господин Финч ведет себя не как добрый католик…

– Само собой разумеется, что с душком, воду отключают, канализация не работает, вот вам и результат. А что касается Финча, то он не католик, а член англиканской церкви.

– Легри, плевать я хотел на ваш вычурный юмор. Этот сомнительный тип – англосакс, и отрицать этого вы не сможете.

– Но ведь первый убитый был азиат.

– Опять же не факт. Когда-то вы мне уже помогали, и теперь я прошу вас работать в контакте со мной. В последние два дня из-за визита шаха у меня совсем не осталось людей. Его Величество Мозафереддин-шах пробудет здесь целую неделю. Вчера ему показали автомобиль: пришлось дотошно объяснять принцип действия даже самых мельчайших механизмов. После двухдневного пребывания во Дворце правителей он приказал открыть ворота и живо доставить его на авеню дю Буа¹.[98]Затем совершил прогулку по Сене на яхте владельца шоколадных фабрик Менье.

Сражаясь с приступом дурноты, Виктор с силой надавил рукой на затылок и закрыл глаза. Лицо комиссара исчезло, и он подумал о Даглане. Почему Фредерик не сказал ему, что остановился в «Отеле Трокадеро»? Что он скрывал? Финч… Даглан… А штаны? Их у него действительно украли? Смешно! Штаны! Да не одни, а двое.

– Витаете в облаках, Легри?

– Да-да, я слушаю, шах, – безвольно молвил Виктор, снедаемый тревогой.

– Затем его под охраной отвезли на скачки, где он посчитал мудрым сделать заявление: «Я знаю, что та или иная лошадь придет первой, но какая конкретно – мне совершенно безразлично». Сегодня он почтил своим присутствием Выставку, хотя запланированный ранее прием в Елисейском дворце отменен по причине, назвать которую вам в данный момент я не могу. Если учесть количество полицейских, выделенных для его охраны, мы должны радоваться, что русский царь отклонил наше приглашение!

Перед этим Огюстен Вальми снял замшевую перчатку и теперь хлопал ею по краю прилавка.

Виктор ухватился за спинку стула. Каждый такой хлопок эхом отдавался у него в голове. Его охватила неодолимая усталость.

«Черт бы тебя побрал! Ты говоришь так же утомительно, как мой досточтимый отец, часами читавший мне мораль. У меня вот-вот начнется жесточайшая мигрень!»

– То, что вы говорите, очень интересно и оригинально, – произнес он, выдавливая из себя улыбку.

– Я доведен до крайности, Легри. Мне в подмогу дали лишь необстрелянного инспектора. Мои силы на исходе. Убийца изображает из себя Вильгельма Телля посреди всего этого проходного двора, где постоянно толкутся тысячи посетителей, а от меня требуют его обезвредить. Я перестал спать.

– Обещаю – если узнаю что-нибудь, достойное вашего внимания, обязательно с вами свяжусь.

– Можете даже ночью, – вздохнул Огюстен Вальми, – вот мой адрес.

Он протянул визитку, посмотрел на свою руку без перчатки и скривился.

– Где я могу помыть руки?

– Во дворе соседнего дома есть фонтан, но я очень сомневаюсь, что в нем будет вода.

– Достала меня эта городская грязь! – взорвался Вальми и грохнул за собой дверью.

– Смотри-ка, а он себе ни в чем не отказывает, – пробормотал Виктор.

Затем отчетливо прочел:

– Рю де ла Пэ, 2.

Его мысли вернулись к Даглану. Неужели Фредерик манипулировал им и Жозефом? Надо засунуть все эти домыслы в самый глубокий карман, прикрыв сверху носовым платком, в противном случае шурин рискует совершить оплошность. Какую тактику лучше применить? Неожиданно прощупать этого карманника?

«Кстати, Даглан, говорят, что у вас, как и у Энтони Форестера, в “Отеле Трокадеро” умыкнули брюки?»

Ничего не говорить и, в свою очередь, тоже начать им манипулировать? Но как? Он ведь скользкий, как угорь.

Его рассуждения прервал чей-то громкий зевок. На табурет, с опухшими от сна глазами, плюхнулся Жозеф.

– Этот идиот Вальми так и не вышел из глубокой умственной спячки? Как бы он не остался в этом состоянии навсегда. Что его сюда привело?

– Третье убийство. Ночью в темном закоулке павильона Фарерских островов был найден Мэтью Уолтер, постоялец «Отеля Трокадеро», в котором жил Энтони Форестер. Его проткнули стрелой с красным оперением.

– Ничего себе! Еще один? Это уже резня! А где Кэндзи?

– На втором этаже. Обстановка спокойная.

– Гренель, Трокадеро, Фарерские острова. Ничего общего. Каша какая-то! Что мы имеем?

– Ничего существенного, так, всякая ерунда. Старая матросская песенка, сопровождаемая советом помнить о Марии Селесте. Записка с угрозами в адрес некоего японца. Свидетельство перепуганного рабочего кухни, видевшего в номере Форестера совершенно постороннего человека. Стрелы, хранящиеся в полиции, на которые мне очень хотелось бы взглянуть поближе. Обломок стержня с красным оперением.

– Оперение! Мы же совершенно забыли об этой улике!

– До такой степени, что ваша дочь присвоила ее себе.

– Ну да… хотя я все исправил. Мы даже не подумали о том, чтобы показать его специалисту. Мне как раз припоминается, что у Кэндзи на улице Турнон живет приятель, торгующий антиквариатом.

– Максанс де Кермарек? Он продает исключительно музыкальные инструменты и струны.

– Безусловно, но в юности он жил в Соединенных Штатах. Луки, стрелы – в этом отношении он должен обладать самыми обширными познаниями.

– Ну что же, если не боитесь выслушать нудную лекцию, вам и карты в руки.

– Сыщик нередко оказывается в смертельно опасных ситуациях! – заявил Жозеф, стуча себя кулаком в грудь. – На вас совершили покушение, над Кэндзи и Ихиро нависла угроза, так что времени у нас в обрез. Послушайте, а почему вы так уверены, что эту английскую песенку поют именно моряки?

– Воспоминание детства. Я проверил по одной книжке, она датируется началом века. Но наставления помнить о Марии Селесте так нигде и не нашел.

– Могут ли быть как-то связаны эта песенка и Форестер? В конце концов, он был капитаном судна, взявшего «Комодо» на буксир. Минуточку… «Эсмеральда», «Комодо», Фарерские острова, брызги воды, волны и… Матросская сумка! У кузена Ихиро была матросская сумка! Что и требовалось доказать.

– Это еще ничего не доказывает.

– Премного вам благодарен за эти ободрительные слова. Тем не менее, я все же продолжу нашу трудную, запутанную тему. Исаму Ватанабе сошел с судна в Марселе, об этом нам рассказал Ихиро. А этот Мэтью Уолтер, кто он был по профессии?

Виктор стал усиленно воскрешать в памяти слова главного комиссара. Он зажмурился и отгородился от окружающего мира, в первую очередь от Жозефа, не умолкавшего ни на мгновение. Родившись в самых потайных закоулках его извилин, стали собираться воедино разрозненные фрагменты пасьянса, между которыми пока еще оставалось черное, незаполненное пространство. Вверху и слева – японец с размытыми чертами лица, разгуливающий в компании с Ихиро у подножия Эйфелевой башни. Справа – англичанин в мундире капитана, ужинающий в «Максиме» с Эдокси. Слева внизу – незнакомец, найденный под пирогой. А посередине – Фредерик Даглан, в кальсонах и размахивающий запиской. И повсюду красные стрелы, одна из которых летела через Старый Париж. Имя Марии Селесты мигало золотистыми буквами то с одной стороны, то с другой.

– Эй, Виктор, я не со стенкой разговариваю!

– Дошло! Вальми сообщил мне деталь первостепенной важности, хотя сразу я не обратил на нее никакого внимания. На руке Мэтью Уолтера была татуировка в виде дракона.

– Комодо! Остров драконов! Это не может быть простым совпадением. Что мы…

В этот момент в лавку, сетуя на то, что Кэндзи до сих пор не раздобыл «Песни Билитис» Пьера Луи[99], вплыло пикантное создание с круглыми щечками и вздернутым носиком. Виктор вверил ее заботам Жозефа, а сам укрылся в подсобке.

«То, что за нами наблюдает полиция, не вызывает никаких сомнений. Вальми – далеко не идиот. Так что идти напролом нельзя. Сначала выйти на след Альфонса Баллю. Сен-Луи город небольшой, белые там живут тесно, и слухи разлетаются мгновенно. По поводу “Эсмеральды” и “Комодо” как пить дать судачили».

Мадемуазель Миранда, наконец, ушла, и Жозеф присоединился к шурину.

Виктор в деталях изложил ему свой план.

– Все правильно! Меня в который раз будут эксплуатировать, как последнего раба.

– Об этом и речи быть не может. Мы же одна команда, партнер. Так что курс на семейный пансионат, в котором обосновались мадам Баллю и ее кузен.

– Кэндзи это не понравится.

– Я поднимусь к нему и поговорю.

Глядя, как шурин поднимается по винтовой лестнице, Жозеф беззастенчиво бросил:

– А поздравить меня с умозаключениями касательно фуражки у вас язык судорогой свело?

Виктор перегнулся через перила.

– Браво, Жозеф. Готовьтесь к походу на Гренель.

– Опять?

Чем ближе солнце клонилось к закату, тем больше душная атмосфера книжной лавки действовала ее обитателям на нервы.

Вниз по лестнице скатилась Мели, следом за ней – Эфросинья.

– Подавать летом эту отраву? Вы с ума сошли! Биточки из тунца, шпинат со сливками, жареные помидоры, шоколадные эклеры! Это же предумышленное убийство!

– Вы можете предложить что-нибудь получше? – мяукнула Мели, готовая вот-вот расплакаться. – Телячье легкое в красном вине и с луком? Лягушачьи лапки с рисом и пряностями?

– Легкий обед. Лег-кий! Суп из ячневой крупы, жареные морские языки, салат, компот! Вот так!

Мели, больше не сдерживая слез, вновь поднялась на второй этаж. Эфросинья, выдержав паузу, последовала за ней.

Скрючившись на табурете рядом с бюстом Мольера, Ихиро втихомолку стенал.

– Один против всех, без моего бесценного друга…

Из подсобного помещения с охапкой журналов в руках вышел Кэндзи и воззрился на беспорядок в поисках убежища, где можно было бы укрыться подальше от всех этих зануд.

Когда Виктор и Жозеф вернулись в лавку, он сухо им бросил:

– Проводили экспертизу очередной библиотеки? Я запрещаю вам, слышите? А вы, Жозеф, впредь не хватайте книги за корешки, когда снимаете их с полки.

– Да я никогда… – запротестовал обвиняемый.

Кэндзи кучей свалил журналы на прилавок, затем взял один и вновь принялся за Виктора:

– Почему бы вам не навести в порядок в наших каталогах? Или вы думаете, что заболеете от этого менингитом?

Он надел редингот и схватил цилиндр, покоившийся на кипе книг, которая не замедлила рухнуть, увлекая за собой табурет. Воспользовавшись этим отвлекающим фактором, Ихиро упорхнул со своего насеста.

– Господа, я на несколько дней уезжаю, – сказал Кэндзи. – Надеюсь, вы будете верно нести службу.

– И куда вы собрались?

– Меньше знаешь – крепче спишь.

– Мы должны знать, где вас искать, – разозлился Жозеф, – в противном случае я больше глаз не сомкну!

– В деле сочинения хороших романов бессонница – лучший друг писателя. Вот так-то, господин литератор. Пойдемте, Ихиро.

– Я? Вы уверены? Прямо сейчас?

– Я решил воспользоваться вашим советом, господа. Мы отправляемся в изгнание. Как гласит народная мудрость, зебра чувствует себя в безопасности только среди себе подобных. Ватанабе-сан, все необходимое у вас наготове?

– Да, Мори-сан, кимоно, хакама[102], камисимо[103], парик и деревянные башмаки у меня в сумке, – ответил Ихиро, и в глазах его зажегся лучик надежды.

– Отлично, тогда в путь.

Жозеф пожал плечами.

– Переодеться самураем любой дурак может, – недовольно проворчал он.

– Только не вы! – воскликнул Кэндзи. – Самурай, дорогой мой, готов умереть в любую минуту.

– Кэндзи, – вмешался в их спор Виктор, выступая в роли миротворца, – настоятельная необходимость в этом еще не назрела, поживите пока у Эфросиньи, там вы будете в безопасности.

– Несмотря на все благодушие этой дамы, мы будем ее стеснять. Так что в ваших же интересах активизировать поиски. Ихиро-сан, когда эта история закончится, вы мне за все ответите. Тоже мне шнорер нашелся!

– А что такое шнорер? – заскулил тот.

– На идише так звучит слово «попрошайка»!

– Вы говорите на идише? В таком случае у вас бесспорные способности к языкам, – признала Эфросинья, за несколько мгновений до этого спустившаяся по лестнице.

– В довершение всех бед Джина напрочь отказывается пожить у дочери! – продолжал Кэндзи. – Я буду волноваться. Виктор…

– Хорошо, я буду спать в вашей гостиной. Таша, ничего не зная, этого явно не оценит.

– Бедный мой друг, неужели вы в самом деле считаете, что Таша не в курсе ваших шалостей? Святая простота! Ну что, мы договорились, вы остаетесь здесь?

– Да, да, – скрепя сердце уступил Виктор.

На вершине лестницы показалась Джина.

– Нет. Тем более что одна я в любом случае оставаться не буду. Попрошу Мели ночевать на нашей половине. В обращении со скалкой она настоящий эксперт.

– Ага, только пирожные на вечер приготовить не может! – запротестовала Эфросинья. – Потому что ровным счетом ничего в них не понимает!

– Скалка – эффективное оружие защиты. Так что поторопитесь, друг мой, фиакр вас уже заждался. Ступайте и воспылайте чувством к божественной Саде Якко, ее изысканность вас обязательно пленит. Сколько времени вас не будет?

– Радость моя, я…

– Ступайте, вам говорят, вы нужны мне живым.

Джина подождала, пока они не ушли, и повернулась к Виктору.

– Вы разгневаны, – заметила она.

– Разгневан? Кэндзи, не понимая, что перед ним разверзлась пропасть, отправляется устроить бенефис в театре, где работает Ихиро! У меня нет слов, я крайне разочарован вашим легкомыслием.

– Постарайтесь поставить себя на мое место и на место Кэндзи! До тех пор, пока дело не прояснится, театр будет идеальным убежищем. И кому какое дело, что я могу остаться вдовой? Вы с Жозефом – двое сумасшедших. По вашей милости Таша, Айрис и я вот уже какой год не знаем покоя.

– Не говоря уже обо мне! – воскликнула Эфросинья, замахнувшись на сына, который предпочел отскочить в сторону, уворачиваясь от возможного удара.

«Болван! Как будто я, мать, в самом деле могу ударить сына! Ах, как же он тяжек, этот мой крест!»

– Эгоист! – добавила Джина. – И вы еще осмеливаетесь ревновать мою дочь к ее знакомым! На вашем месте, Виктор, мне было бы стыдно. Я предупредила Кэндзи: если он умрет, я его брошу!

Она была настолько возмущена, что даже стала заговариваться.

– Джина, я прошу прощения, но…

– Мне не за что вас прощать, ведь изменить человеческую натуру невозможно. Но играть в вашем возрасте в полицейских и воров! Это, признайтесь… Вы ставите под удар будущее Алисы. Если, предположим, книжная лавка перестанет приносить доход, на что вы будете ее растить? С некоторых пор торговля идет ни шатко ни валко, и Кэндзи это очень беспокоит. А в вас, его приемном сыне, он не видит никакой опоры.

– Клиентов стало меньше из-за Выставки и жары.

– Точь-в-точь как мой первый муж. Тот тоже отказывался брать на себя любую ответственность. Преобразование общества стало для него высшим приоритетом – до такой степени, что он напрочь забросил семью.

– Кстати о Пинхасе…

– Не произносите больше его имени в моем присутствии Он принес нас в жертву Революции, чтобы присоединиться к когорте бизнесменов. А в шестьдесят лет умудрился родить третьего отпрыска – ребенка, который, став взрослым, не сможет знаться с папочкой. Замечательное достижение.

– Своими словами вы сразили его наповал! – одобрила Эфросинья.

Джина поднялась по лестнице. На втором этаже хлопнула дверь.

– Мели! Где вы! – позвала она.

Виктор подошел к Жозефу и кивком головы подал знак следовать за ним в подсобку.

– Вот, возьмите. Джина поручила мне купить эти билеты для вас, Айрис и вашей матушки, с которой вы, по случаю, сможете помириться. Она просит вас сегодня вечером тайком от Кэндзи сходить на спектакль Сады Якко и присмотреть за ним.

– Стало быть, только что она ломала комедию?

– И да, и нет, вы же знаете женщин! Я рассказал ей, как Кэндзи намеревается воспользоваться нашими советами. Ступайте и предупредите Эфросинью.

– А кто вечером останется с детьми?

– Дядюшка. Он ни в чем не может им отказать. Таша не возражает.

– Вы даже не представляете, на что идете. Это хуже полицейского расследования.

– Обожаю детей, одной дочери мне недостаточно, во мне живет душа вождя целого племени.

Жозеф с сомнением поглядел на него.

Повесив на плечо сумку, битком набитую творческим наследием Клода Проспера Жолио де Кребийона[105], Жозеф вышел из антикварной лавки в тупике Муссе. В голове его вертелась мысль, более навязчивая, чем маленький демон. Если «Таймс» опубликовала заметку о корабле-призраке, то, как справедливо предположил Виктор, какие-то французские газеты могли напечатать эту информацию, снабдив ее новыми деталями.

«Какой же я дурак, надо было просмотреть номера “Паспарту” за 99-й год. Если я пойду туда еще раз, этот педант Рено Клюзель может что-то заподозрить. Нужно попытать счастья в других редакциях. Это отнимет уйму времени, хотя гарантий, что я найду интересующую нас заметку, нет никаких. Вот черт! Тяжелый случай».

На бульваре Дидро Жозеф остановился, перевесил поклажу на другое плечо и спустился к Лионскому вокзалу в поисках стоянки фиакров на улице Шалон.

На краю тротуара какой-то мальчишка в жандармской пилотке, сделанной из газеты, соорудил бумажный кораблик, пустил его плыть по канаве и шел за ним до тех пор, пока тот не потерпел кораблекрушение у разинутой пасти канализационного коллектора.

«Да!» – подумал Жозеф, не сводя глаз с головного убора парня.

Его пульс забился быстрее. «Да! Бишонье!» Пиньо зашагал по улице Шалиньи, затем, между больницей Сент-Антуан и казармой Рейи, свернул на узкую улочку и оказался перед вывеской:

– Марсуэн[106]! – заорал он толстому парню, который был занят тем, что сваливал газеты на повозки, стоявшие у двери в подсобку. – Эй, Марсель!

Тот поднял голову, распахнул объятия и бросился навстречу гостю.

– Жозеф! Ты? Ах, мой дорогой Пинюф[107], я чертовски рад тебя видеть!

Марсуэн, Пинюф – этими прозвищами они называли друг друга в те времена, когда бегали по улицам столицы в коротеньких штанишках и выкрикивали заголовки первых страниц газет.

Марсель Бишонье – косая сажень в плечах и чуть косоглазый – с такой силой прижал Жозефа к своей могучей груди, что тот попросил пощады.

– Дай мне хотя бы снять сумку с поклажей.

– Мой старый Пинюф! Мы не виделись с тобой уже больше двух лет.

– Мог бы и зайти к нам в лавку.

– Да заходил я. И даже виделся с твоим партнером, японцем, который сказал мне, что где-то пропадать для тебя – обычное дело. Что привело тебя ко мне?

– Я покупал неподалеку книги. Пришел поинтересоваться, как поживает твое семейство. Я получил твою открытку, извещающую о рождении наследника. Значит, теперь у вас уже четверо?

– Да, причем одни мальчишки. Когда-нибудь они придут мне на смену. Я расширил дело, и теперь у меня восемь работников.

– Как поживает супруга?

– Каролина с детьми в деревне. Я отправил их к бабушке с дедушкой, а то в Париже в такую жару жить невозможно. Может, пропустим по стаканчику?

– Давай, но только лимонад. Запах у тебя, как всегда, еще тот.

– Это хлорка, она используется для отбеливания бумажной кашицы перед ее окрашиванием. Я привык! Сейчас меня завалили заказами на изготовление зонтиков от солнца. Да здравствует Выставка! Да здравствует зной! У меня были проблемы с водоснабжением, но сейчас все устроилось.

– Ты по-прежнему выкупаешь нераспроданные газеты?

– Надо думать! Ведь они – мое сырье.

– Может, тогда выручишь меня? После рождения Артура я больше не храню дома подшивки газет, а мне нужна одна статья, опубликованная в прошлом году.

– Что конкретно ты ищешь? Ежедневное издание, еженедельник, ежемесячник? Нужно спросить у папаши Теофиля, он сортирует их в зависимости от размера и текстуры и способен выследить даже букашку на кукурузном поле. Я пока подожду своих рассыльных, они вот-вот должны вернуться с улицы Круассан, а потом мы с тобой промочим горло. Давай, старина Пинюф!

– Давай, старина Марсуэн!

Фредерик Даглан толкнул перед собой дверь «Пикколо нуво». Этот ресторан, притаившийся в проеме моста, по которому проходила железнодорожная линия Париж – Бри-Конт-Робер, и предлагавший клиентам блюда по фиксированным ценам, был братом-близнецом старого «Пикколо», располагавшегося когда-то среди останков крепостных укреплений Парижа, и отличался от него только наличием антресолей.

Анхиз и Мария Джакометти экономили на чем могли, чтобы в один прекрасный день продать харчевню в Клиньянкуре и купить другую в XII округе. С момента своего приезда из Италии в 1886 году они сохранили об этом квартале самые нежные воспоминания, и дожить спокойно в нем жизнь теперь для них было не бесплодной мечтой. Анхиз священнодействовал за прилавком, его миниатюрная супруга, уроженка Калабрии, заправляла на кухне. Что касается клиентуры, то теперь она состояла уже не из зеленщиков, а из железнодорожников и конторских служащих.

Два раза в неделю Фредерик Даглан приходил в зал, беленный известью с синькой, и устраивался за столом, покрытым клетчатой скатертью, напротив деревенской горки для посуды. Эта обстановка напоминала ему голодное время, когда семь лет назад он, зажав под мышкой сундучок «напечатай сам», приходил к Анхизу и в обмен на еду целый день прилежным почерком переписывал меню.

С тех пор ничего не изменилось, разве что в величественных усах хозяина и в волосах его жены появилась проседь.

– Как дела? – проворчал Анхиз.

– Как охотничьи угодья вокзал просто изобилует дичью, особенно когда свисток возвещает о прибытии поезда. Меня никто не спрашивал?

– Никто. Спагетти по-болонски подойдут?

Фредерик Даглан одобрительно кивнул и уставился через витрину на улицу. Ему нравилось околачиваться в районе Лионского вокзала. Пассажиры бросались, чтобы нанять извозчика, и предъявляли багаж инспекторам, которые препятствовали беспошлинному ввозу товаров в город и ставили на багаже крестики. После чего за дело брались посредники, выкрикивая номера фиакров и запихивая в них чемоданы и тюки. В царившей вокруг суматохе Фредерик Даглан облегчал карманы нескольких жертв в приличных костюмах и отправлялся обедать к Анхизу. По сравнению с многочасовыми блужданиями на солнце по лабиринтам Выставки этот заработок был не так утомителен.

В три часа ночи Жозеф, страдая от бессонницы, ощупью прошел на кухню. Намазывая полбагета клубничным вареньем, он разглядел на растрескавшейся стене очертания подушки.

Вырванный из сна, в котором он тщетно пытался найти туалет, Виктор отправился по нужде. На обратном пути его нога ударилась о какой-то предмет, тут же отлетевший под кровать. Едва сдержав рвущееся наружу проклятие, он помассировал мизинец на ноге, встал на корточки и вытащил куклу Алисы. Она была совершенно лысая. На поиски ее оторвавшейся шевелюры ушло несколько минут.

– Линяет, – прошептал он, и на него внезапно обрушилось озарение.

Джина мечтала посетить Дворец ниток, тканей и одежды, но признаться в этом дочери, неизменно демонстрировавшей презрение к подобной ерунде, не осмелилась. Поэтому они сошли с фиакра на авеню Бурдонне и направились мимо Дворца металлургии и горнорудного дела к Марсовому полю. Таша заранее решила пойти на бесплатный концерт под открытым небом, посвященный азиатской части России. Оркестру предстояло исполнить фрагменты из «Князя Игоря» Бородина, «Руслана и Людмилы» Глинки, а также «Меланхолическую серенаду» Чайковского.

Джина и Таша даже не заметили, что за ними неотступно следовал еще один фиакр, пассажиром которого был не кто иной, как Робер Туретт. Теперь он наблюдал за ними с некоторого расстояния, сидя в последнем ряду. Волосы анималиста прикрывал цилиндр. Маленькая жена книготорговца занимала его значительно больше, чем музыканты, рассаживавшиеся под аккомпанемент настраиваемых инструментов.

– Стрелы и лук родом из Северной Америки. Это нам что-нибудь дает в плане поиска виновного? Туретт рисовал пернатых в Соединенных Штатах, но его с почетом отправили на тот свет.

– Может, с ним свел счеты Янг?

– Кто их знает? Из действующих лиц остались только он да Даглан, – констатировал Виктор, когда Жозеф закончил свой доклад. – Полюбуйтесь! Эти два томика в восьмую часть листа и в переплете из шагреневой кожи представляют собой сборник стихов Джона Китса, изданный в Лондоне в 1848 году. Вам известно, что этот талантливый поэт умер в безвестности в возрасте двадцати шести лет?

– Ну да, ведь это ваш конек – менять тему разговора. Нужно немедленно схватить Даглана и припереть его к стенке. Я попрошу Джину еще раз нас подменить. Едем в «Пикколо».

– Не возражаю. Только вот забастовка кучеров сегодня распространилась уже на целый ряд компаний – «Метрополитен», «Абей», «Ваграм». Боюсь, как бы к этому движению не присоединилась и муниципальная «Урбен». Я возьму велосипед, вам придется ехать на раме.

– Чтобы вы рассекали туман, а я вам служил живым щитом? Тогда лучше на багажнике, буду обнимать вас за талию.

– Только не слишком нежно.

– Буду держать настолько твердо, насколько это потребуется.

Гедеон листал журнал, посвященный анатомии молодых пышнотелых девиц, выряженных в телесного цвета трико. Постороннее вмешательство оказалось для него столь неожиданным, что он разорвал страницу, смял журнал и засунул все под стойку. Щеки его сделались пунцовыми.

– Вы! Какого черта! Вы меня напугали!

– Что конкретно произошло после того, как обнаружили труп Энтони Форестера? Покопайтесь в своих воспоминаниях, это очень важно. Постарайтесь воспроизвести всю сцену так, будто она произошла только что.

– Ох! Опять эта история! Прямо наваждение какое-то! И это в тот самый момент, когда полиция переворачивает вверх дном номера господ Финча и Янга!

– Это поможет вам освежить память?

Виктор положил рядом с медным колокольчиком три монеты. Гедеон тут же схватил их и положил в карман.

– Ну хорошо, будем считать вопрос решенным. Мне нужно сосредоточиться. – Он прикрыл глаза и приложил пальцы к вискам. – Вспоминай, вспоминай… Старая Филаминта вывалилась из номера, истошно вопя. Ее крики взбудоражили весь персонал, который тут же ринулся на третий этаж, в двадцать шестой номер. Этот тип, пардон, господин Форестер, лежал в ванной, из его груди торчала стрела. Полетт грохнулась в обморок, а патрон…

– Как он был одет? Ну же, сделайте над собой усилие!

– В клетчатый пиджак и кальсоны. Башмаки кто-то засунул в биде. Мне очень стыдно, но покойник был настолько нелеп, что я не смог удержаться от смеха. Его штаны и бумажник искали повсюду, но они исчезли, как и у господина Финча.

– Кто был с вами, когда стало ясно, что Форестер убит? Подумайте хорошо, это крайне важно.

Пальцы Гедеона стали массировать виски, будто пытаясь пробуравить в них две дыры.

– Ну, там были… Господин Дутремон, главный администратор отеля, Жодье, дежурный администратор, горничная Полетт и Филаминта.

– А парень, с которым вы впоследствии говорили, этот рабочий с кухни, Курсон?

Гедеон отнял пальцы от висков и открыл глаза.

– Об этом воспоминаний у меня не сохранилось… то было настоящее безумие… Постойте! Нет… Но… Вот черт, в башке все перемешалось! Лучше спросите кого-нибудь другого. Если хотите, я могу вернуть вам деньги.

– Нет-нет.

– Как бы там ни было, перед самым прибытием полиции Курсон отдал мне фуражку и залег на дно в Старом Париже. Впрочем, это вы уже знаете.

– Он отдал вам фуражку или сообщил, где она находится?

– Он мне ее отдал, уточнив, что она принадлежит типу, расправлявшемуся с завтраком Форестера.

– Где можно найти Полетт и Филаминту?

– Сейчас они на кухне. Готовят чашки и приборы для завтрака, который будут подавать утром. Лестница в глубине вестибюля.

Комиссар Вальми впервые надел светло-бежевый хлопковый костюм и теперь боялся, как бы не посадить на него пятно – стараниями животного, растения или человека. Так что когда он увидел Кошку, которую его брюки, лишенные даже намека на ворс, влекли к себе, как Эльдорадо, он из страха, что она начнет тереться о его ногу, запрыгнул на табурет. И тут же столкнулся с новой опасностью в виде пара, поднимавшегося над кастрюлей с компотом из персиков, с которого Алиса, забравшаяся на другой табурет, буквально не сводила глаз.

Виктор, прихрамывая и опираясь на трость, поспешил увести ее из кухни, где их – Таша, дочь и его самого – застал врасплох этот неожиданный визит.

– Пойдемте в мастерскую, там будет спокойнее, – предложил он, запихивая в рот на ходу корочку хлеба и несколько кружочков колбасы.

– Мадам, мое почтение, – произнес комиссар, которому только того и надо было.

Таша облегченно вздохнула. В компании этого маньяка, облеченного должностными полномочиями, она чувствовала себя неуютно.

– Ничего не поделаешь, барышни, надо полагать, что в этом случае вы обескураживаете представителей сильного пола! – заявила она дочери и Кошке.

Когда они пересекли двор, Виктор покопался в куче сваленных у стены холстов, извлек на свет божий бутылку коньяка и поставил на круглый столик на одной ножке два бокала.

– Глоток горячительного поможет вам успокоиться, комиссар. С вашей стороны было очень любезно приехать ко мне, зная, что мне трудно ходить! Ну что? Распутали клубок?

– Если бы вы с самого начала внесли ясность в сложившуюся ситуацию, мы бы не допустили сразу нескольких убийств. Но годы идут, а вы ничуть не меняетесь, воображая себя Всемогущим Господом, способным выпутаться даже из самого затруднительного положения. Да, он во всем признался, исповедовался письменно, потому как с устной речью у него временные трудности. Господин Мори несколько переусердствовал. Хотите услышать его версию произошедшего?

– С удовольствием, комиссар.

Вальми достал несколько листков бумаги из рыжей кожаной папки, не удержавшись от удовольствия провести по ней ладонью, чтобы навести блеск.

– Протокольные фразы я опущу.

Он поудобнее устроился в плетеном кресле, презрев наполненный Виктором бокал, и погрузился в чтение бумаг.

– Вы следите за нитью повествования? Здесь Курсон совершает экскурс в прошлое, – сказал комиссар Вальми.

– Совершает, я все слышал.

Комиссар Вальми поднял голову.

– Полагаю, Легри, вы уловили намек. Так и вижу, как вы вместе с шурином штудируете газеты в поисках неразгаданных морских тайн, как тот выдуманный Робертом Льюисом Стивенсоном мальчишка, который бороздил океанские просторы в поисках Острова сокровищ.

Виктор поднял брови с видом простака, созерцающего луну.

– Понятия не имею, о чем вы говорите, комиссар.

– Из вас, Легри, получился бы чертовски хороший актер! Более того, вы надо мной смеетесь! Ваш дражайший партнер, господин Пиньо, раскрыл мне все ваши карты.

– Это была шутка, комиссар. Да вы пейте.

Вальми подозрительно посмотрел свой бокал на просвет.

– Не бойтесь, он чистый, – добавил Виктор.

Вальми неохотно сделал глоток, поперхнулся и вернулся к чтению.

– Почему именно его, комиссар?

– Легри, вы решительно прошли мимо своего истинного призвания. С такими способностями вам надо было заделаться ясновидящим. На вопрос «почему именно его?» Лакуто ответил:

– Какая запутанная история, – заметил Виктор, от паров коньяка ставший клевать носом.

– Тогда слушайте внимательно и не перебивайте!

Огюстен Вальми промокнул лоб и спрятал бумаги в папку.

– Легри, у вас холодной воды не найдется? Спиртное никогда не шло мне на пользу. Нет-нет, не вставайте, я сам схожу.

В туалетной комнате Вальми, прихвативший свой бокал, выплеснул из него содержимое, сполоснул, протер безупречно чистым платком, извлеченным из кармана, и вымыл руки. Затем вновь уселся напротив Виктора, поставил бокал на круглый столик на одной ножке и монотонно продолжил:

– Я буду краток. Руководствуясь твердым намерением отправить четырех человек на тот свет и продать сокровище, Лакуто-Курсон для начала убивает стрелой Исаму, который знал его настоящее лицо и, таким образом, представлял собой угрозу. Затем переворачивает все вверх дном в его лачуге, вспарывает постельные принадлежности, но все безуспешно: перьев, которые он желает себе вернуть, нигде нет. Тогда он приходит к выводу, что кузен Исаму, Ихиро Ватанабе, перевез их на улицу Сен-Пер. Проблема лишь в том, что на улице Сен-Пер обнаруживается не один, а двое японцев. И какой из них тот, кто ему нужен?

– А как он узнал, что Ихиро укрылся здесь?

– Он следил за ним. Для этого ему даже пришлось прождать всю ночь под открытым небом, спрятавшись под навесом заведения магазинчика упаковочных товаров напротив книжной лавки «Эльзевир». Я могу продолжать?

– Окажите любезность, комиссар.

– Лакуто-Курсон готов на все, чтобы получить адрес вещевого склада, где сообщники спрятали львиную долю перьев. Но беда в том, что ему, помимо прочего, еще нужно появляться на работе, какой бы временной она ни была. Разливать кофе и одновременно вести слежку очень трудно. Поэтому он покидает наблюдательный пост на улице Сен-Пер, возвращается в «Отель Трокадеро» и ждет удобного момента. Покрутившись на кухне, идет в гардеробную, накладывает грим, меняет униформу на белый костюм с панамой и не спускает глаз с входа в надежде увидеть одного из троих. Но увы, все эти господа уходят, когда он занят на кухне. Наконец, через четыре дня судьба его вознаграждает – Форестер покидает отель в подходящий момент. Лакуто-Курсон на скорую руку сочиняет записку с угрозами и незаметно опускает ее в карман Энтони. В ней упоминается вещевой склад. Он убежден, что Форестер его к нему приведет. Но тот начинает артачиться, возвращается в отель, одевается, отправляется на улицу Сент-Огюстен и выходит из дома с дамой, которая подцепила его в Швейцарской деревне. Они ужинают у «Максима», вечером возвращаются вместе в отель и предаются… не будем говорить чему.

Огюстен Вальми потер руки и скривился от отвращения.

– Примерно в полночь дама уходит. Действовать Лакуто-Курсон не может – по этажу шляется коридорный – и поэтому утром решается на импровизацию, предлагая доставить в номер поднос с завтраком. Он пытает Форестера, чтобы тот назвал адрес вещевого склада, но тот ничего не знает. Курсон пронзает его стрелой и, чтобы запутать дело, изобретает персонажа, который якобы был в номере, не забывая оставить улики в виде собственной фуражки с частичками древесной пыли сосны, произрастающей в Ландах. Это, Легри, наводит на след вас и полностью сбивает с верного пути меня. Лакуто-Курсон растворяется в Старом Париже. Но он не учел одного профессионального прохвоста, вашего друга Уильяма Финча, порушившего все его планы. Мне нет нужды и дальше напрягать голосовые связки, продолжение вам хорошо известно. Вы и сами стали для Курсона мишенью и лишь чудом избежали смерти… После того как он ушел из «Отеля Трокадеро», у него появились все возможности организовать слежку. Но этот Уильям Финч испарился! Неужели ему хватило наглости увезти в багаже украденные на вещевом складе перья? И как его на самом деле зовут? Ведь, по моему убеждению, он такой же коммерсант из Бристоля, как вы – таитянский танцовщик.

Виктор налил себе еще коньяку и залпом выпил, стараясь украдкой улизнуть от будничных реалий.

– Таитянский танцовщик… А что, замечательный выход из той трудной ситуации, в которой я оказался. Торговец из Бристоля, как же это обыденно. Уильям Финч – человек скверной профессии, давайте пожелаем ему в самое ближайшее время найти другое ремесло и перестать обирать невинных жертв. Впрочем, «невинных» – это громко сказано. Прошу прощения, комиссар, что не могу поделиться с вами никакими откровениями, я не могу больше оставлять жену и дочь без защиты, даже несмотря на легкий хмель в голове.

Виктор неуверенным шагом двинулся к двери, комиссар не отставал от него ни на шаг.

– Легри, вы отъявленная шельма. Не имея доказательств, я не могу выдвинуть против вас обвинения, но знайте – для меня это дело еще не закончено. Что бы ни случилось, я поймаю этого Уильяма Финча и заставлю его вывалить мне всю подноготную вашего с ним сотрудничества!

«Конец», – написала Айрис внизу страницы блокнота.

Она на мгновение прислушалась. Дети спали, их дыхание сплеталось в синкопическую мелодию, время от времени нарушавшую мерный храп Жозефа.

По-прежнему сжимая в пальцах перьевую ручку с резервуаром для чернил, позаимствованную у мужа, Айрис села в столовой за стол, положила перед собой стопку листов серой бумаги верже и принялась за письмо, запланированное еще несколько дней назад.

Виктор втихомолку вышел из квартиры, в которой глубоким сном спали Алиса, Таша и Кошка. Закурил сигарету, сделал глубокую затяжку, и гнетущий груз ночи, уже не первой, когда он не мог сомкнуть глаз, тут же отступил. Изгнать образ и заменить его другим, утопить в Темзе летевшую в него стрелу, раздавить под тяжестью лондонского Тауэра это острое древко с оперением, предназначенное его убить. Сможет ли он справиться с этим источником его бессонницы, выдержит ли до 14 октября, на которое намечен их отъезд? Виктор очень на это надеялся. Испытывая в душе облегчение от того, что в руке у него был конверт, ставший чем-то вроде талисмана, он подошел к фонарному столбу напротив входной двери дома 36-бис и еще раз пробежал глазами полученное накануне письмо.

«Существование, которое мы ведем, перестало быть жизнью. Фантазия и праздное времяпрепровождение во всех сферах пребывают в агонии. Но что вы хотите в эпоху автоматических баров, вокзальных буфетов, готового платья и продажной любви?» – спрашивает безвестный брюзгливый парижанин, цитируемый Робером Бюрнананом¹.[131]

Надо признать, что появление в 1877–1900 годах велосипеда, кинематографа, автомобиля, метрополитена, ацетилена, телефона, дирижабля, электрического трамвая, фонографа, газовой лампы и других чудесных изобретений с лихвой удовлетворило аппетиты даже самых ненасытных.

На церемонии открытия улицы Реомюра президент муниципального совета Пьер Боден взволнованно воскликнул: «Мы можем быть уверены, что научные открытия неотделимы от демократии и что их объединенными усилиями рождается человечество более высокого порядка, основанное на философии разума и добра».

Но январь 1900 года подвергает это утверждение сомнениям! 6-го числа газеты всего мира возвестили, что страшный голод в Индии унес тысячи человеческих жизней.

Перевод Марка Фрейдкина. (Здесь и далее звездочками отмечены примечания переводчика.)

Пешеходный мост Инвалидов представлял собой временное сооружение, построенное специально к Всемирной выставке 1900 г. чуть ниже по течению от моста Инвалидов.

Большое колесо – колесо обозрения диаметром 100 м и весом 40 тонн, построенное специально к выставке. До 80 гг. XX века являлось крупнейшим в мире.

Во время выставки во Дворце иллюзий был установлен телескоп с объективом диаметром 1,25 м, позволявший увидеть Луну с расстояния 1 м. На тот момент был самым большим в мире.

«Ты снова дома, жив и здоров,/И пусть с ревом клокочет вода, Джек…/Не забывай своего старого корабельного друга…/И ПОМНИ О МАРИИ СЕЛЕСТЕ» (англ.).

Лои Фуллер (1862–1928) – американская актриса и танцовщица, ставшая основательницей танца модерн.

Роман Джерома К. Джерома. Английское название: «Three Men in a Boat (To Say Nothing of the Dog)». Эта книга, опубликованная в 1889 году, в 1894 году была переведена на французский и пользовалась таким огромным успехом, что ее подпольные тиражи составили миллион экземпляров. (Здесь и далее цифрами обозначены примечания автора.)

Выставка десятилетия проводилась в рамках Всемирной выставки. В ней были представлены около 6500 произведений современного искусства работы 3000 художников из 29 стран.

Анри Бергсон (1859–1941) – один из наиболее значимых философов XX века, представитель интуитивизма и философии жизни.

Октав Мирбо (1848–1917) – французский писатель, романист, драматург, публицист и художественный критик. Член Академии Гонкуров.

Джером К. Джером, «Трое в лодке, не считая собаки», глава XV. Перевод с англ. М. Салье.

Ихэтуаньское (оно же Боксерское) восстание (1898–1901) – мятеж против иностранного вмешательства в экономику, внутреннюю политику и религиозную жизнь Китая.

Гюстав Эмар (настоящее имя Оливье Глу, 1818–1883) – французский писатель, автор приключенческих романов, один из классиков жанра «вестерн» в литературе.

Виадук Отей – бывший мост через Сену. Снесен в 1959 году, в 1963 году на его месте был возведен мост Гарильяно.

Каломель – редкий минерал из класса галогенидов, хлорид ртути.

Жозефина Богарне была женой Наполеона. Здесь автор использует игру слов: Beauharnais (на русский язык передается как «богарне») в раздельном написании означает «красивая сбруя».

См. роман «Полночь в Часовом тупике».

Альберто Сантос-Дюмон (1873–1932) – пионер авиации. Разработал, построил и испытал первый управляемый воздушный шар.

Билли Бонс – один из персонажей романа Роберта Льюиса Стивенсона «Остров сокровищ» (1883).

См. роман «Леопард из Батиньоля».

Международное общество спальных вагонов и скорых европейских поездов – основано в Бельгии в 1872 году. На рубеже XIX–XX веков осуществляло львиную долю ночных пассажирских перевозок в Европе.

С 1945 года – Авеню Нью-Йорк.

Очень приятно… – Это не проблема… – В этом изумительном Париже можно без труда найти развлечение (англ.).

Простите, я думал, вы француз (англ.).

«Бульон Дюваль» – сеть ресторанов, созданная Александром Дювалем. Славилась своими бульонами и супами.

Уильям Тернер (1775–1851) – британский живописец, мастер романтического пейзажа, предтеча французского импрессионазма.

«Виши-Селестен» – французская марка минеральной воды, принадлежащая ныне компании «Нептун», которая входит в группу «Альма».

Тумба Морриса – в Париже уличная высокая тумба цилиндрической формы для вывешивания афиш, названная по имени парижского печатника Габриэля Морриса.

Оберланд – горная часть кантона Берн в Швейцарии.

Да (англ.).

Партитура опубликована издательством «Вуари и компания», Париж, ул. Ришелье, 81.

Жорж Гурса (1863–1934) – французский художник-карикатурист.

Игра слов. Часть фамилии «Лакуто» по-французски звучит похоже на прилагательное «дорогой, дорогостоящий».

Рокамболь – герой цикла романов Понсона дю Террайля. Умный, коварный злодей, впоследствии перешедший на сторону добра.

«Бифштекс» – презрительное прозвище, которым французы называют англичан.

Флик – разговорное прозвище полицейских во Франции.

Бога ради (англ.).

Английское слово «young» переводится как «молодой» или «младший».

Пешедралом, на своих двоих (лат.).

«Камо грядеши» – роман Генрика Сенкевича.

Тарар – горный массив неподалеку от Лиона.

Настоящее имя Мольера – Жан-Батист Поклен, Мольер – лишь его сценический псевдоним.

Тории Киёнага – знаменитый японский художник (1752–1815).

Аквилегия – род травянистых многолетних растений семейства лютиковых.

В Италии – шестьсот сорок, в Германии – двести тридцать одна, сотня – во Франции, в Турции – девяносто одна, но в Испании уже тысяча три (ит.).

Ария Лепорелло, слуги Дон Жуана.

Слова, слова, слова (англ.).

Хендрик Аверкамп (1585–1634) – голландский живописец. Был глухонемым от рождения, за что получил прозвище Немой из Кампена.

Якоб ван Рёйсдал (1628–1682) – наиболее значительный голландский художник-пейзажист.

Франс Хальс (1582–1666) – выдающийся портретист, представитель так называемого Золотого века голландского искусства.

Питер Брейгель Старший (1525–1569) – голландский живописец и график, мастер пейзажа и жанровых сцен.

В книге, открытой наугад (лат.).

Поль Верлен, из книги «Мудрость», перевод Валерия Брюсова.

Обезьяний кулак – веревочный узел. Свое название получил из-за схожести со сжатым кулаком. Применялся в качестве стопорящего узла в парусном флоте.

Жозеф Кристоф (1662–1748) – французский художник, его учителем был Бон Булонь Старший.

Николя Буало (1636–1711) – французский поэт, критик, теоретик классицизма.

Жан-Батист Люлли (1632–1687) – французский композитор, скрипач и дирижер, создатель французской национальной оперы.

Пьер Миньяр (1612–1695) – французский художник.

Луи Жан-Мари Добантон (1716–1799) – французский натуралист, соавтор «Естественной истории» Бюффона.

Доминик Виван-Денон (1747–1825) – французский гравер, египтолог-любитель, основатель и первый директор Луврского музея.

Жан-Жак Одюбон (1785–1851) – американский натуралист и художник.

Сапер Камамбер – герой комиксов Кристофа (настоящее имя – Жорж Коломб, 1856–1945), действие которых разворачивается во время франко-прусской войны.

Камиль Сен-Санс (1835–1921) – французский композитор, дирижер, музыкальный критик и писатель.

Фернан Кормон (1845–1924) – французский художник-реалист.

Альбер Пьер Рене Меньян (1845–1908) – французский художник и иллюстратор.

Шарль Котте (1863–1925) – французский художник, в 1900 году входил в группу живописцев, отрицавших модных по тем временам постимпрессионистов.

«Похороны предводителя галлов» – героическое полотно Фернана Кормона.

Паскаль Даньян-Бувре (1852–1929) – французский художник-реалист.

Вильям Бугро (1825–1905) – французский живописец, крупнейший представитель салонного академизма, автор картин на мифологические, аллегорические и библейские сюжеты.

Эдуард-Жан-Батист-Детайль (1848–1912) – французский художник-реалист.

«Психея и Амур» – картина Вильяма Бугро.

«Почетная капитуляция гарнизона Ханинга» – полотно Эдуарда Детайля.

Жорж-Антуан Рошгросс (1859–1938) – французский художник, декоратор и иллюстратор.

Жюль-Жозеф Лефевр (1836–1911) – французский салонный художник, специализировался на изображении обнаженных девушек.

Мадам де Севинье (1626–1696) – писательница, чьи «Письма» стали самым знаменитым в истории французской литературы эпистолярием.

Уильям Хогарт (1697–1764) – английский художник, иллюстратор, автор сатирических гравюр.

Чарльз Берд Кинг (1785–1862) – американский художник-портретист.

«Гран-Гиньоль» – парижский театр ужасов, один из родоначальников и первопроходцев жанра «хоррор».

«Театр веселых авторов» – театр под открытым небом, созданный к Всемирной Выставке 1900 года. Его репертуар состоял из шести спектаклей, сочиненных, как утверждалось в проспектах, «самыми веселыми авторами Парижа».

Жорж Куртелин (1858–1929) – французский писатель и драматург.

См. роман «Полночь в Часовом тупике».

В описываемые времена в Буживале на берегу Сены была установлена машина Марли, питающая водой парк Версаля.

Зверь с двумя спинами – метафора, содержащая в себе намек на занятия любовью. Одними из первых ее использовали Шекспир – в трагедии «Отелло» и Франсуа Рабле – в романе «Гаргантюа и Пантагрюэль».

Эмиль Лубе (1838–1929) – французский политический деятель, президент Франции (Третья республика, 1899–1906).

«Берлинер Цайтунг», «Глас Навоола», «Коррьере делла Сера», «Де Телеграаф», «Диариу де Нотисиаш», «Дагенс Нюхетер» – немецкая, чешская, итальянская, нидерландская, португальская и шведская газеты.

Камо грядеши (лат.).

«Желтый карлик» – карточная игра, в которой ключевую карту, бубновую семерку, называют «желтым карликом».

Мари-Анн де Бове – французская писательница, феминистка и патриотка. Родилась в 1855 году в г. Мец. Обстоятельства и дата смерти неизвестны, ее последнее произведение было опубликовано в 1935 году, когда ей было 80 лет.

Ныне набережная Андре Ситроена.

Битва при Сольферино – крупнейшее сражение австро-итало-французской войны, состоявшееся 24 июня 1859 года между объединенными войсками Франции, Пьемонта и Сардинии против австрийской армии. Одним из героев этой битвы был генерал Шарль-Проспер Дьё (Charles-Prosper Dieu, 1813–1860). «Dieu» в переводе с французского означает «Бог».

Нынешняя улица Ив-Тудик.

Безонь – судно, преимущественно использовавшееся для транспортировки грузов в нижнем течении Сены.

Марнуа – грузовой корабль, чаще всего использовавшийся в верхнем течении Сены.

Лавандьер – судно, на котором перевозились грузы по каналу Сен-Дени.

«Госпожа Бовари» – произведение Гюстава Флобера, «Отверженные» – Виктора Гюго, «Робинзон Крузо» – Даниеля Дефо, «Кузен Понс» – Оноре де Бальзака, «Маленькая Фадетта» – Жорж Санд, «Пармская обитель» – Стендаля, «Дамское счастье» – Эмиля Золя. «Цветы зла» – стихотворный сборник Шарля Бодлера. Что касается романа «Принцесса Клевская», то этот роман был опубликован в 1678 году анонимно, но его автором многие считают мадам де Лафайет.

«Гений христианства» – философский трактат Франсуа Рене де Шатобриана (1768–1848).

Васи – традиционная японская бумага, производится из волокон коры так называемого бумажного дерева. Отличается высоким качеством и прочностью.

Ныне авеню Фош.

Пьер Луи (1870–1925) – французский поэт, писатель и мистификатор, разрабатывавший эротическую тематику и вдохновенно воспевавший лесбийскую любовь.

Крапетта – карточная игра.

Жюль де Гастин (настоящее имя Жюль Бенуа, 1847–1920) – французский журналист и писатель, автор ряда романов и водевилей.

Хакама – первоначально в Японии кусок материи, обертываемый вокруг бедер, позднее – длинные широкие штаны в складку, похожие на юбку.

Камисимо – костюм, который самураи и придворные носили в эпоху Эдо.

Кеса – героиня японского эпоса, повествующего о несчастной любви женщины к самураю Морито.

Клод Проспер Жолио де Кребийон (1707–1777) – французский писатель, сын поэта и драматурга Проспера Жолио де Кребийона.

Марсуэн (фр. marsouin) – морская свинка.

Игра слов: французское слово «pignouf», созвучное с фамилией Пиньо, переводится как «хам, грубиян, свинья».

Мари Франсуа Сади Карно (1837–1894) – французский инженер и политический деятель, президент Франции в 1887–1894 годах. 24 июня 1894 года был убит итальянским анархистом Санте Казерио.

Рене Бине (1866–1911) – французский архитектор, художник и теоретик искусства.

Бони де Кастеллан (1867–1933) – французский политический деятель, в Прекрасную эпоху считался главным законодателем вкусов.

Клео де Мерод (1875–1966) – французская танцовщица, звезда Прекрасной эпохи.

По замыслу создателей театра, его передняя стена должна была изображать собой юбку или шаль с оборчатым краем.

«Гран Магазен дю Лувр» – универмаг в Париже, основан в 1855 году, окончательно закрыт в 1974 году.

Дерианур – алмаз весом 182 карата, считающийся самым крупным и прекрасным бриллиантом иранских шахов.

Основано в 1885 году.

Сюлли-Прюдом (настоящее имя Рене Франсуа Арман Прюдом, 1839–1907) – французский поэт и эссеист, первый лауреат Нобелевской премии по литературе (1900).

«Шабане» – знаменитый парижский бордель. Располагался неподалеку от Национальной библиотеки. Был закрыт в 1946 году.

Джордж Брайан Браммел, он же Красавчиик Браммел (1778–1840) – английский денди, законодатель моды в эпоху Регентства.

У. Шекспир, «Макбет», акт II, сцена I, перевод Ю. Корнеева.

Феликс Зим (1821–1911) – французский живописец архитектурных и морских видов в стиле «барбизонской школы».

Пьяцетта – небольшая площадь в Венеции, расположена между площадью Святого Марка и каналом.

Баркарола – народная песня венецианских гондольеров.

Джордж Кэтлин (1796–1872) – американский путешественник и живописец, в течение восьми лет изучал жизнь 48 индейских племен.

Вплоть до 1960-х годов располагался на левом берегу, на месте нынешнего факультета естественных наук Университета Пьера и Марии Кюри.

Жан-Батист Грез (1725–1805) – знаменитый французский живописец-жанрист.

Эмабль (aimable) переводится с французского как «приятный, милый».

Альбер Робида (1848–1926) – французский карикатурист, иллюстратор и писатель-футурист.

Средневековое обращение «шевалье» дословно означало «рыцарь».

«Никельодеон» – кинотеатр в США начала XX века, в котором фильмы демонстрировались за 5 центов (5-центовую монету в обиходе называли «никелем»).

Фермата – продление звука или паузы при исполнении музыкального произведения, особенно в конце.

«Париж 1900», издательство «Ашетт», 1951.

Английский водитель (англ.) и немецкий водитель (нем.)

В оригинале игра слов: «Луковка» по-французски – Ciboulette, что также может быть понято на слух как six boulettes, то есть «шесть неудачных произведений»; «вместе с “Моцартом” их будет уже семь».