Над городом брезжил промозглый, ненастный рассвет — осенью в Париже такое часто бывает. При желтом свете газовых фонарей повозки молочников грохотали что есть мочи по камням мостовой. Появлялись и зеленщики, толкая перед собой тележки с товаром. Фонари гасли, лиловый небосвод медленно светлел. На бульваре Клиши[1] армия дворников метлами разгоняла ночь, сметая с тротуара мусор, оставшийся от вчерашнего праздника. Появилась вторая группа утреннего кордебалета: расклейщики афиш под шквальным ветром пытались приклеить на стены свои плакаты в черных рамках, действуя при этом беспорядочно, но настойчиво. Но каждый раз с Монмартрского холма вдоль улицы Мучеников[2] проносился вихрь, сводивший на нет всю их работу. Ветер вырвал из сумки расклейщика стопку листочков и беспечно гонял их в воздухе. Медленно кружась, как сухие листья, они опускались на тротуар.

Какой-то верзила в плаще и шляпе, из-под которой выбивались белоснежные длинные пряди, нагнулся, достал из водостока промокший листок и сунул его к себе в карман. Затем он быстрым шагом направился в сторону бульвара Рошшуар и зашел в первый же попавшийся кабак. У стойки суетилась хозяйка — бледная немощь, тощая, как подросток.

— Да ты, старый гиббон, с дуба, что ли, рухнул? Я в такое время только кофе могу тебе подать. Мне тут есть чем заняться, между прочим.

— Можно без сливок, но ведь тебе ничто не мешает добавить туда капельку кальвадоса?

Хозяйка неохотно занялась кофе.

— Папаша Барнав, похоже, у тебя трубы горят? С кем поведешься…

— А кто этот старый бродяга? — шепотом поинтересовался продавец губок.

— Бывший извозчик. Чтобы заработать на хлеб, он берет под защиту всяких нализавшихся типов и провожает до дома. Охраняет их от других пьяниц, которые норовят обобрать тех до нитки. Вроде как ангел-телохранитель. Ангел не ангел, а крылышки ему подрезали давным-давно! Я ему спуску не даю, ему для работы трезвость надобна, так, Барнав?

— Не надо ля-ля, хозяйка. Я из кожи вон лезу, а что мне за это? Буквально гроши. Пятьдесят-шестьдесят су — это в лучшем случае! И ни разу в жизни пьяного не надул, между прочим.

— Да, ты честно работаешь, никто, по счастью, не жаловался. Но если такое случится, тебе же будет хуже.

Папаша Барнав промурлыкал:

Усевшись за круглый мраморный столик, он развернул мокрую бумажку — ту, что подобрал в канаве. Хриплым голосом зачитал:

Старик пожевал губами под бородищей: грядет великий день! Он ждал его так давно, что уже почти разуверился. Гибель Нани и Хлои найдет наконец отмщение, аллилуйя!

— Все правильно, через четыре дня праздник Всех Святых, на следующий день Поминовение усопших… Все эти сволочи, которые угнетают наш бедный мир, получат наконец сдачи! И не жалко, что я сдохну вместе с ними, справедливость превыше всего!

— Когда уж перестанешь ты околесицу нести, чучело несчастное! Вали давай! Дуй домой и проспись, вместо того чтобы опять мечтать об опохмелке, ведь старик уже! — заворчала на него хозяйка, отбирая недопитую чашку.

Луи Барнав начал демонстративно рыться в карманах, но она его остановила:

— За счет заведения. Ноги твоей чтобы здесь не было в нерабочее время! И бумажонку свою забери.

Луи Барнав состроил ей рожу и пообещал, что ее саму сдует с лица Земли, когда на нее обрушится небесный свод — осталось-то всего две недели и два дня! Неверной походкой он перешел на другую сторону бульвара и свернул на улицу Стейнкерк.

— Да он поддатый, причем изрядно! — заметил продавец губок.

— И поддатый, и чокнутый к тому же. Это с тех пор, как его жена и дочка померли от ботулизма четыре года назад. Съели, наверное, испорченные консервы и отравились. Их пытались вылечить в больнице Ларибуазьер, но безуспешно.

— Да, нужно же побольше народу отправить в больницы, чтобы давать работу врачам! Знаете, что я тут прочитал? Вроде как стали добавлять квасцы, сульфат цинка и медь, чтобы придать хлебу безупречно белый цвет. Потребитель превратится в бронзового человека. А что говорить об этих готовых вареньях, напичканных винной кислотой да желатином и покрашенных еще кармином. Я в чем-то понимаю старика.

Хозяйка кивнула.

— И молоко! Вы еще забыли молоко! Там нашли муку и вытяжку из мозга теленка! Хорошо, что я его редко покупаю.

— Таков прогресс, милая моя, травят нас помаленьку, используя химию в своих интересах. Ну, пока мы живы, принесите мне полбутылки винца.

— Барнав вот что вбил себе в голову: это будет реванш, его победа над обществом и временем, потому что они якобы виноваты во всех его бедах.

— Ну, если этому чудаку удастся убить время, я угощу его шампанским!

Единственный свидетель преступления был незамедлительно опрошен прямо на дому. Комиссар местного отделения, кругленький чиновник, который, казалось, только что пробудился ото сна, но при этом пытался важничать и явно гордился своим пенсне и небольшой бородкой, явился самолично. Показания свидетельницы он записывал в специальный блокнот, обильно мусоля при этом карандаш.

— Подытожим: Од Самбатель, 1852 года рождения, отец плотник, мать работница на спичечной фабрике…

— Мама померла от чахотки, когда мне еще пяти лет не было. «Много серы в организме», так сказал доктор. Отцу посчастливилось вторым браком жениться на вдове, у которой был магазин зонтиков на бульваре Рошшуар. Хотя она была, как говорится, бальзаковского возраста, 37 ей было, вроде как пора увядания, но она тем не менее была хороша собой и умела нарядиться, одежду подбирала ту, что к лицу. А уж притом, что с финансами у нее все было благополучно, так вообще невеста на выданье. Отцу тогда пятьдесят стукнуло, он взвесил все «за» и «против», ну, ей он тоже глянулся — статный, что называется, сильный мужчина — и так она стала моей мачехой. Ну, начались золотые времена. Предприятие жены приносило доход, отец превратился в рантье. Был тощим, стал толстым. Был живчик, стал вялым и ленивым. Коммерция-то вызывала у него отвращение, так что он тратил время и здоровье, коротая дни за выпивкой.

Комиссар вздохнул и перестал чирикать в своем блокноте.

— Мадам, я…

Но никто и ничто не могло остановить поток словесных излияний хромоножки. Комиссар обессиленно прикрыл веки, невероятная усталость обрушилась на него, Од Самбатель все тараторила, трещала без умолку, он кивал, не в силах уловить главную мысль: покинутые отцом и мужем, торговка зонтиками и маленькая Од сидели по своим комнатам и предавались бесплодным мечтам. Берта Самбатель зачитывалась рыцарскими романами о любви и воображала себя лихой героиней на белом коне.

Веки комиссара отяжелели, глаза сами собой начали закрываться. Ему почему-то привиделась леди Годива, обнаженная и прикрытая лишь своими прекрасными волосами, которая скачет галопом под улюлюканье каких-то темных личностей. Он тряхнул головой, пытаясь прогнать охватившую его дремоту. Предпринял мощное усилие, чтобы собраться и не наделать роковых ошибок. Но в глубине души ему вовсе не хотелось концентрироваться, а хотелось только спать, спать…

— Когда мне исполнилось восемнадцать лет, три события полностью перевернули мою жизнь: как-то вечером во время очередной выпивки папаша не устоял на ногах, споткнулся о помойку, попытался ухватиться за тележку зеленщика, но он был таким тяжелым, что тележка перевернулась и кочаны капусты выкатились на мостовую, а встречный фиакр вильнул и задавил его. Вскоре после похорон моя мачеха Берта, записывая в приходно-расходную книгу проданный зонтик, схватилась за грудь и бездыханная застыла в кресле. Возвращаясь с погребения, я сняла вуалетку перед зеркалом, висящим в будуаре, и вгляделась в свое лицо, которое до сих пор меня как-то мало интересовало, так, словно увидела его впервые. И тогда поняла, что я уродлива.

Где-то на этаже заплакал ребенок. Комиссар очнулся. Похоже, он попал в ловушку. Он кашлянул, пытаясь привлечь внимание к своей персоне и прервать неудержимый шквал красноречия Од Самбатель. Его собеседница при этом скорее напоминала бледную тень человека, чем живое существо.

— Ну и вот, поскольку я была разумной и передовой девушкой, я решила не выходить замуж, продать Бертин магазин, приобрести квартирку в новом доме в Часовом тупике и украсить ее всякими безделушками, приобретенными во время прогулок по городу. Еще я запоем читала мачехины книги. И вот пришел несчастный день, когда на меня напала непонятная хворь, четверо врачей называли разные ее причины, но ни один не мог предложить лекарство. И я оказалась закрытой в четырех стенах. Я и тут не утратила здравого смысла и сумела организовать свое затворничество достойным образом, благо, материальных средств мне хватало, и я сумела нанять помощников, которые ведут мое хозяйство и ходят за покупками. Сама я перемещаюсь только из кровати на кухню, из кухни в уборную, из уборной в комнату, к окну, и от окна назад в постель. Вот теперь вы все знаете, господин комиссар.

— К окну? — пробормотал комиссар.

Од Самбатель проверила рукой, на месте ли клюка, чтобы при необходимости встать с кресла.

— Да-да, именно окно, в нем-то я все и видела! Вот кошмар! Вы будете удивлены, но я люблю ночь, я совсем ее не боюсь, ее тишину нарушают лишь пьяницы, забредающие сюда выгулять хмель от вина, которым налились на Холме или на бульварах, но это случается не так часто. Я-то все по дому болтаюсь, стараюсь соседей не беспокоить, веду себя скромно, вот даже на палочку пришлепала наконечник из резины, я ведь…

— Так что в окне? — устало переспросил комиссар.

— Я в какой-то момент заметила этого фанфарона, который поджидал кого-то внизу. Он стоял в непривычном месте, обычно люди возле фонаря ждут, а не у кучи обломков. Ну, сперва я предположила, что у него назначено свидание с женщиной. По этому поводу я вспомнила рассказ, что прочитала на прошлой неделе, там один…

— Так что в окне?

— Ну если это вам так важно… Затем я подумала, что больно он беспокоен, как-то слишком дергается, и я решила, что он замышляет неладное. И тут сзади появляется вовсе не фифа в рюшечках — из темноты выдвигается мужской силуэт, он мне кого-то напомнил, но никакой возможности вспомнить, кого же… Короче, он достает короткую палку с лезвием на конце и два или три раза пронзает горло того фанфарона. Затем раскладывает какие-то вещи возле тела…

— Благодарю вас за проявленную гражданскую доблесть и предоставленную ценную информацию, — объявил комиссар, с облегчением вставая с неудобного, словно набитого булыжниками, диванчика. — Мы еще придем, чтобы задать вам несколько вопросов.

— Конечно-конечно, я отсюда никуда не денусь.

Од Самбатель проводила комиссара до двери: калека-калекой, она тем не менее оказалась на голову выше кучерявого стража порядка.

«Он похож на спаниеля… — подумала она, пожимая ему руку. — Грустный спаниель, который притворяется полицейской ищейкой».

Она уже готова была закрыться, как в дверь просунулся чей-то ботинок, а за ним голова молодого человек в кепке.

— Рено Клюзель, репортер «Паспарту». Мой дядя — владелец газеты. Вот моя визитная карточка. У нас есть связи в парижских комиссариатах, и как только где-то произойдет убийство, нас сразу предупреждают. Согласитесь ли вы рассказать что-нибудь интересненькое для нашего листка? Если желаете сохранить анонимность, не волнуйтесь, я обещаю! Я могу предложить вам даже небольшое вознаграждение.

— Даже не думайте! У меня все есть. Я так люблю вашу газету! И счастлива буду прочесть в ней свое имя. Проходите, располагайтесь! Чайку? Что-нибудь выпить?

— Я бы не отказался от чашечки кофе.

Хозяйка заковыляла на кухню, а журналист примостился на жестком, как камень, канапе и принялся разглядывать полку, на которой в рядок выстроились шкатулки из перегородчатой эмали.

— Красивая у вас коллекция, — заметил он, когда она появилась в комнате с подносом, на котором дымилась чашечка кофе в окружении сахарницы и трех черствоватых на вид печенюшек.

— Ох! Это воспоминания о том прекрасном времени, когда я выходила из дома и ходила по магазинам. Я не закрываю дверь на ключ, поскольку ко мне часто забегает соседка по этажу, так она, порой, возьмет да и стащит одну или две! Нравится ей водить меня за нос, что поделаешь. А меня это даже как-то забавляет. Так что вы хотите знать?

— Всё, дорогая мадам, абсолютно всё!

Ливни прошли, и тротуар на бульваре Рошшуар стал немного подсыхать. Из соображений предосторожности Фермен Кабриер протер мостовую при входе в тупик, присел на корточки, развернул свой узел, в котором были собраны жирные мелки, два или три горшка, терка для сыра, кисточки и щетки. Он обозначил квадратный контур и голубым мелком набросал лошадь, впряженную в карету. Ловко пририсовал голубое дерево, зеленую тумбу Морриса, желтого полицейского, ярко-красную продавщицу кокосовых орехов и фиолетового ребеночка. Затем встал, вытер руки куском мягкой ткани, отряхнул штаны и стал наблюдать за реакцией прохожих на его творение.

Жозеф заметил его еще издали. Он весь трясся от радости: наконец-то настал желанный миг. Долгие часы он томился в магазине до прихода Виктора, и потом пришлось терпеть обед, который Кэндзи пригласил разделить с ним у него на этаже. Мели прислуживала до ужаса неторопливо, можно было два раза умереть с голоду, пока она что-то принесет. Наконец ему удалось вырваться, несмотря на ядовитые замечания тестя, удивлявшегося вслух, что зять поехал оценивать какие-то книги, о которых до этого никто слыхом не слыхивал.

«Я словно под надзором, он обращается со мной как с мальчишкой, а я между тем отец семейства и его коллега. Когда он уже начнет воспринимать меня как взрослого человека, который сам может отвечать за свои поступки?»

Он вскочил в фиакр, ввинтился, как улитка, между телами… Какая-то рыжуха затолкнула его в самую гущу.

«Держу пари, что этот уличный художник расскажет мне много интересного».

Фермен Кабриер оценил его взглядом: ищейка. Нужно быть осторожным, эта публика может любое ваше слово обернуть против вас, раз — и вы уже попались в их сети.

— О, вы настоящий мастер, жаль только, что они так эфемерны: несколько капель дождя — и они исчезают!

— Если бы погода была не такой капризной, я бы побольше постарался: у меня есть своя антикоррозийная техника, я применяю клей. Намазываю им ту поверхность, которая мне необходима, потом разрисовываю, используя стилет. С помощью вот этой терки я измельчаю мелки в пыль и разными цветами раскрашиваю разные участки картины. Такие картины держатся дольше, но это довольно скрупулезная работа. А при такой влажности, как сегодня, игра не стоит свеч.

— Держите вознаграждение за ваши труды, — сказал Жозеф, протягивая ему монету десять су.

— Вы очень щедры. Ну, до скорого!

— Погодите… Мне сказали, что в этом тупике произошло убийство. Вы видели труп?

Фермен Кабриер, сидящий на корточках и собирающий в узел свое имущество, внезапно откинул голову и посмотрел на Жозефа. Мешковатый черный костюм, когда-то белый галстук, курчавые волосы с проседью, под кустистыми бровями — маленькие свинячьи глазки, усы топорщатся, вид гордый и независимый — ну, чисто барсук. Жозеф инстинктивно сделал шаг в сторону.

— Я? Нет, я ничего не заметил, я тут нечасто ошиваюсь, у меня в других местах дел по горло. А не хватит ли вам приставать с разговорами, отдохнуть от вас хочу.

— Извините, пожалуйста, я без задней мысли, просто вокруг тела лежали такие странные предметы, ну я и хотел… Ну, мы, короче говоря, хотели бы раскрыть эту тайну.

— Вы — это кто? Полиция?

— Нет-нет, вы ошибаетесь, я сам по себе, просто мы расследуем это дело вместе с товарищем.

Когда Барсук встал, Жозеф с облегчением убедился, что он маленького роста. И тут же он показался каким-то менее воинственным и устрашающим.

— Ну а что там лежало вокруг трупака-то?

— Там была поддельная миниатюра, плюшевый крокодил, пакетик с зернами пшеницы и черным гравием, три больших камня, обернутых тканью, и клепсидра.

— Сколько, говорите, сидра?

— Клепсидра — это такие водяные часы. Похоже, та, что была найдена, — копия античного греческого образца. Такой сосуд с раструбом и с дырой в основании.

Он переполнен, и жидкость переливается в приемник, который расположен внизу, и по уровню в вазе видно, сколько времени прошло. Но пустая клепсидра, которую там оставили, — явно какой-то символ времени.

Уличный художник поскреб подбородок:

— Кабаре «Небытие». Стоит туда дойти, это недалеко отсюда, на бульваре Клиши, номер 34. Смотрите, интересно ведь, может, есть связь с тем типом, который сыграл в ящик.

Он водрузил узел на плечо и пошел прочь от голубого дерева, желтого полицейского и фиолетового ребеночка, от разноцветного дождя, размывающего раскрашенную нашлепку на асфальте.

Луи Барнав никак не мог заснуть. Обычно вино оказывалось верным средством от ночных кошмаров. Но не в этот раз. Скрипнет где-то дверь, послышатся шаги соседа сверху — и сразу нервы напряжены, в голове теснится толпа образов. В конце концов, его сморил тяжелый сон, но этот сон был переполнен кошмарами.

Во сне он видел парад людей-бутербродов, одетых в выцветшие пальто. Они шли гуськом вдоль бульваров, на груди была афиша, на спине была афиша, и на обеих кровавыми буквами было написано его имя. Люди скандировали: «Луи Барнав, Луи Барнав, Луи Барнав — убийца!» Стая ворон превратилась в городской полицейский патруль, вооруженный белыми палками, а потом целая толпа людей из окрестных домов перемешалась со сворой ищеек, пущенной по его следам. Вдруг навстречу ему вылетел фиакр, запряженный обезумевшими, в пене, лошадьми. Даже прежде чем он был раздавлен колесами, увидел, как огромная пила разрезает брусчатку, и он падает, погребенный под останками.

Проснулся он в холодном поту.

— Я не убивал, я невиновен! — вскрикнул он, съеживаясь под драным, провонявшим табаком одеялом. — Жуть какая приснится!

Он встал, почувствовал, что замерз. Накинул плащ поверх фуфайки и кальсон и пошел разжигать угольную печку. Давешнему клиенту, англичанину с пышными бакенбардами, в костюме в клеточку, нравилось общество ремесленников, приказчиков и веселых девиц, собирающихся в районе Мулен де ла Галетт, чтобы поплясать и пофлиртовать. Он мечтал встретить там знаменитого клоуна Футита, как и он, уроженца Великобритании. Напившись в зюзю на площади Пигаль, он устремился на улицу Стейнкерк, где было скопление публичных домов, в том числе и дешевых, трехфранковых, «на время». Луи Барнав лез из кожи вон, чтобы они могли наконец удалиться от толпы женщин, стоящих руки в боки перед дверями с написанными номерами, и наконец, преследуемые их оскорблениями в спину, телохранитель и его подопечный вскочили в фиакр, который отвез их в отель «Темза», на улицу Алжир.

— Я и десятой части того не выпил, что этот англичашка, когда вонючки из компании «Омнибус» выставили меня с работы как какого-то засранца! Они мне инкриминировали вождение в пьяном виде! Ни работы, ни деньжат, и тут мои крошечки травятся от стухшей жрачки, — пробормотал он, взглянув на пожелтевшее фото своей жены и дочери.

Он вспомнил про то воскресное утро, когда бродячий фотограф снял их на улице Абесс, между кондитерской и мясной лавкой. Все еще было неплохо, Нани работала в Армии здоровья на улице Рима, 76, а Хлоя собиралась пойти в обучение к низальщице жемчуга для кладбищенских венков.

Он разжег огонь, пошарил в поисках хлеба или сыра, но безрезультатно, нашел лишь немного скисшего молока, и, раз уж так получилось, позавтракал им. Затем набил трубочку, оделся, засунул в карман плаща потрепанный блокнот и незаметно выскользнул на улицу. Собака консьержа, убежавшая погулять и пометить территорию, побрезговала своим паштетом. Луи Барнав решил не дать пропасть добру и умял его, черпая из собачьей миски руками, а потом вытер пальцы о занавеску привратницкой.

«Поделом ему, вечно на меня рычит и семейство кошачьих не любит, в отличие от всех нормальных консьержей», — подумал Луи Барнав и плюнул на коврик у двери.

Дождь, ливший всю ночь, превратился к утру в синеватую морось. Силуэты домов были таинственно размыты, прохожие напоминали призраков. Повозки с фруктами и овощами двигались в сторону улицы Лепик: там, на крутом подъеме в горку, закупались жители Монмартра. Рядом с тележками шагали рабочие, направляющиеся на заводы северных окраин, а редкие муниципальные служащие в жакетах и шляпах дыней бежали по лестницам вниз, чтобы занять свои насиженные местечки-синекуры за сто пятьдесят франков в месяц.

Луи Барнав прокладывал себе путь среди теней, расталкивая их без единого слова извинения. Иногда он кого-то узнавал на ходу: вот горнист Марсиаль в красной жилетке, златошвейка Фернанда, а этот лысый составляет желающим гороскопы, а это музыкант, который играет на виоле, а вот Альфред, он занимается литьем из бронзы. Барнав прошел вдоль мастерских художников, завешенных кумачом, с кучей всяких ящиков и ящичков. Едва увернулся от бочки, которую бондарь катил по тротуару. Плюнул на леса, окружившие церковь Сакре-Кёр: огромный крест, недавно водруженный на купол, ярко выделялся на фоне грозового неба. Он показал небесам кулак. Снова плюнул на строительную площадку: рабочие сооружали фуникулер для подъема на Холм. На улице Жирардон он остановился возле поворота на аллею Туманов и смачно харкнул в сторону двухэтажного павильона, где жил художник Ренуар. Луи Барнав ненавидел все, что, по его мнению, уродовало его родные места.

Он вернулся, прошел мимо старых домиков, крытых соломой, окруженных садиками и огородиками, на границах стояли крынки с молоком. Несколько лавочек, красный домик — мясная лавка, желтый — молочник, зеленщик-бакалейщик с оранжево-шафрановой лавкой внесли свой вклад в эту убогую декорацию. Улочка со сточной канавой, с теснящимися обшарпанными домишками выглядела совершенно провинциальной. Здесь все пропахло бедностью — если не сказать, нищетой.

— Точить ножи-ножницы! — завывал бродячий точильщик.

Но те, кто работал дома, заперлись в четырех стенах вокруг очага или газовой лампы. Шаги Барнава отдавались в тишине, слышно было лишь, как несколько тощих девчушек прыгали в классики.

— Ну что, малявки, а кто в школу будет ходить? — прогрохотал им Луи Барнав.

Он вышел с узкой улицы на площадь Тертр и направился в свое любимое бистро «Бускара», где была еще маленькая гостиница. По воскресеньям хозяин писал мелом на стекле объявление: «Лотерея». Луи Барнав толкнул дверь, в нос ему ударил запах аниса, бульона и древесных опилок. Он с удовлетворением заметил, что его стол, в углу возле стойки, прямо под газовым фонарем Ауэра, свободен. Уютно расположился за столиком и заказал окорок с фасолью. Рядом с ним два анархиста сочиняли памфлет и заговорщицки перешептывались, потягивая аперитив с хиной. Остальные посетители разделялись на любителей бильярда, которые толпились в задней комнате, и разгульных художников с подмастерьями в подбитых мехом беретах и заношенных шляпах. Одни щеголяли в мушкетерских плащах, другие — в национальных бретонских костюмах. Самые невыразительные были одеты в прямые куртки и стянутые на щиколотках краги или же в саржевые костюмы в стиле «Прекрасной садовницы» Рафаэля.

Стоптанные башмаки, щегольские бородки козликам на зависть, и вдобавок все эти ребята поглощали огромные порции жареной картошки, запивая ее красным вином, и прерывали процесс активного пережевывания пищи лишь затем, чтобы во всеуслышание изречь что-нибудь о современном искусстве.

— Морис! А я уж думал, что ты копыта отбросил! Экое ты чучело в этом цилиндре! — закричал какой-то лохматый художник новому посетителю, зашедшему в бистро.

— Ломье, ты предатель! — проревел его сосед.

— Я? Я вообще запрещаю тебе ко мне обращаться, — мигом отреагировал новоприбывший.

— Ты, владелец галереи, выставляешь какую-то бабу, к тому же русскую, да еще сомнительного происхождения, тебе нет места среди нас!

Завязалась было потасовка, но хозяин ворвался в толпу и быстро унял безобразников. Вновь воцарился обычный безобидный гвалт. Луи Барнав, зажав руками уши, принялся изучать каракули в своем блокноте.

— Доктор Рудольф Фальб[26], астроном, профессор геологии в Венском университете и профессор математики в Пражском, объяснил это в своем пророческом произведении: 13 ноября 1899 года наша планета столкнется с огромной кометой. Ее раскаленный хвост заденет Землю, обрушив на нее поток громадных небесных скал, все города и их жители превратятся в пепел.

— Чашку кофе? — спросил официант.

Луи Барнав поднял руку в знак согласия, продолжая читать вслух текст, переписанный из календаря «Альманах Ашет, советы практической жизни» за 1899 год.

— Количество комет, несущихся в ледяном космическом пространстве, приблизительно равно семидесяти четырем миллионам миллиардов. Длина их хвостов достигает многих миллионов лье.

— Я бы и подумать не мог, что их столько! — воскликнул официант, в ужасе тараща глаза.

— Да уж, дружище, нужно учиться, чтобы что-то знать и понимать. Беранже[27] вон уже сочинил песню, вдохновленный идеей катастрофы, которую предрекали в 1819 году, «Довольно с нас: состарился наш мир»[28], я вот с ним согласен на все сто. Второй раз паника поднялась 29 октября 1832 года, в это время, по мнению некоторых ученых, мир должна была уничтожить комета Биела. А потом 13 июня 1857 года на род людской покушалась комета Карла Пятого, да как-то пронесло. Но теперь уж, дружище, эта новая нас уж точно не пощадит!

Официант так перепугался, что уронил ложку на каменный настил. Несколько художников повскакивали с плетеных стульев и окружили Луи Барнава.

— Ну хватит тут мне! — взорвался хозяин. — Вы совсем застращали этого дурня! Не потеряй мозги, как эту ложку, Арнольф, разуй глаза: эти господа ждут свой окорок с фасолью. Жуть, что тебе здесь понарассказывали.

— Рудольф Фальб — не какой-нибудь шарлатан! Он никогда не ошибается, предсказывая опасные дни, морозы, ураганы, наводнения, землетрясения, извержения вулканов! И нельзя забывать притом о Камиле Фламмарионе! — проревел Луи Барнав.

— Это что еще за птица?

— Это, мсье, ученый и к тому же писатель. Он написал «Конец мира»¹, я читал отрывки в «Сьянс Иллюстре», но даже если там и показаны истории через шесть веков после нас, смысл-то такой же: прилетела комета — и бабах.[29]

— У тебя не все дома, слушай! Только маньяк может так хотеть, чтоб все грохнуло! — возмутился хозяин.

Анархисты поднялись из-за столика и тихо удалились, чем и воспользовался Морис Ломье, чтобы вновь зайти в бистро.

— Ну теперь, когда всех предупредили, надо забраться в укромный уголок и подождать, пока все утрясется, — подмигнув, шепнул он Луи Барнаву.

Не удостоив его ни единым взглядом, бывший извозчик расплатился за мясо и кофе, сунул блокнот в карман плаща и зычным голосом провозгласил:

— «Близки дни и исполнение всякого видения пророческого». Книга Иезекииля, глава 12! Привет всей честной компании!

Шарль Таллар утомился, проверяя толстую стопку тетрадей, и решил устроить себе паузу. Двухкомнатную квартирку на улице Ампер, которую он занимал с начала учебного года, он выбрал из-за близости к лицею, где он преподавал. Но — Шарль Таллар не уставал это повторять — монументальный шкаф, царивший в тесной комнатке, радовал глаз. Не то чтобы шкаф был красив или функционален: просто дубовый ящик безо всяких там завитушек, и стильным его тоже нельзя было назвать, да и бесполезный вовсе, поскольку вещей в нем почти не было. Главным тут было зеркало. По двадцать раз на дню он любовался на себя анфас и в профиль. Анфас он лицезрел молодого человека с угловатым лицом, темными глазами и тоненькой ниточкой усов, переходящей в острую бородку, вокруг почти неразличимой линии рта. Он представлял себя в костюме Жерома Бонапарта, младшего брата Наполеона I и дядюшки Баденге[32]. Для довершения сходства он, когда рассматривал себя в профиль, просовывал руку под жилет, имитируя императорскую стать, и при этом придерживал слегка отвисший животик.

Часы под колпаком напомнили ему о трудовой повинности.

Дата. Дальше с новой строчки: отступаем восемь клеточек от полей. Тема месяца:

Тема сочинения-рассуждения:

Двое из этих маленьких кретинов написали вместо глас «глаз» и получили за это «ноль». Работа в этом лицее, полученная после четырех лет преподавания в школе Монж, была все же большой для него удачей. Это светское учебное заведение, созданное в 1869 году одним последователем Сен-Симона, тяготело к прогрессивному образованию, девизом которого было:

Каждый урок длился не более полутора часов, а после двенадцати три часа были посвящены занятиям гимнастикой или фехтованию, или же прогулке по парижским паркам. Некоторые играли в футбол или ездили верхом. Школьная форма отсутствовала.

«Мечешь бисер перед свиньями… Вот, вероятно, в чем загвоздка: слишком много с ними цацкаемся, ни тебе линейкой по пальцам не ударь, ни дурацкий колпак не надень… Вот меня так учили, и это закалило мой характер!» — подумал Шарль Таллар, слегка покривив душой: на самом деле ему очень нравилось работать в этом вполне либеральном заведении. Он состоял в той группе учителей, что готовила к степени бакалавра. Большой популярностью у учеников не пользовался, однако тридцать две овцы из его отары вполне добродушно ценили педагогические способности и непредвзятость своего пастыря, заметные на фоне остальных учителей. Один-единственный серьезный недостаток все портил: у него совершенно не было чувства юмора. Только мраморная статуя могла не рассмеяться шуткам Гийома Массабьо, лучшего фигляра в классе!

Он вдруг передумал и перед каждым из нулей поставил единичку. А вдруг та, что написала письмо, приходится родственницей кому-нибудь из этих двух балбесов?

Он лихорадочно порылся в памяти. Сочная блондинка, к которой помчался Жак Верньон, когда зазвенел звонок, — была ли это его мать или гувернантка? А кто, интересно, ждал на выходе Фердинанда Гальбье?

Он приметил еще одну женщину, кудрявую брюнетку с вздернутым носиком, но как ее зовут, вспомнить не мог. Хорошо бы это была она…

Да какая разница, кто! Сам факт, неужели листок кремовой бумаги, подброшенный ему в портфель, — проделки матери, одного из бесенят, которых он окормляет? Старательный почерк, фиолетовые чернила (явно у сына позаимствовала), уверенный нажим, вычурная неразборчивая подпись, различимо только заглавное Л: явно писала женщина.

«”…привыкала к удовольствию каждый день видеть вас, это превратилось в какое-то наваждение…“ — красиво изъясняется, а?» — спросил Шарль Таллар у своего отражения в зеркале, прежде чем продолжить чтение.

Он подошел к окну и прошептал: «Леони? Люси? Луиза?»

Задумчиво застыл, глядя на улицу. Сквозь занавеску различил силуэт своего соседа по лестничной клетке, Вилфреда Фронваля, который возвращался из кафе, где убивал время за игрой в домино с другими завсегдатаями. А если это он — автор загадочного послания? Способен ли он на такое низкое коварство? Шарль Таллар принялся прикидывать так и сяк, поглядывая на плетущуюся к дверям фигуру бывшего торговца-филателиста. Ключ повернулся в замке, дверь скрипнула. Взвесив все за и против, он отверг это предположение.

Едва въехав в это буржуазное жилище, Шарль Таллар завел дружбу с этим соседом, шестидесятилетним стариком с вкрадчивыми манерами, который постоянно предлагал ему свою помощь и старался услужить. Вилфред Фронваль, казалось, обладал каким-то шестым чувством, он угадывал мысли и намерения Шарля Таллара, прежде чем тому они даже в голову приходили. Так, например, он принес ему кофемолку и сковородку, когда еще коробки с вещами предыдущего квартиросъемщика стояли в коридоре, и тут же рассказал, в каких магазинах что нужно покупать. Он к тому же многократно приглашал Шарля на аперитив в своей вотчине, называемой «Фасоль».

И постарался наладить своему протеже тесный контакт с нелюбезной хозяйкой этого питейного заведения Каролиной Монтуар.

— У вас будет у нее своего рода кредит, это вам пригодится, если вдруг нет наличности. Главное, неустанно повторяйте ей, что вам так нравится, когда она напевает что-то из Бизе, ей медведь на ухо наступил, но она мнит себя второй Эммой Кальве[33] не нужно ее разубеждать, и у вас с ней будут отличные отношения!

Через пару месяцев до Шарля Таллара дошло, почему некоторые посмеиваются, когда он и его покровитель заходят в бистро. Как он был наивен! Вот почему старик его поглаживал то по руке, то по коленке!

— Будьте с ним поосторожнее, ему нравятся мужчины, это может повредить вашей репутации, и на работе узнают — будут неприятности, — шепнула ему как-то вечером Каролина Монтуар.

К удивлению и огорчению Вилфреда Фронваля, Шарль Таллар с тех пор отказывался пропустить с ним стаканчик и вообще бежал его как чумы. Он и сам расстраивался по этому поводу, потому что знал, что старый филателист был счастлив, что кто-то готов смотреть его альбомы с марками, и вовсе не собирался покушаться на его честь. Однако тот факт, что письмо было подброшено в портфель, свидетельствовало не в пользу старика.

«Ну если это он, то он как минимум принял меры предосторожности, назначив встречу подальше от школы».

Основной вопрос заботил Шарля Таллара: какой костюм ему надеть на свидание. У него, правда, все равно их было только два, так что выбор был невелик: коричневый или бежевый?

Газовые горелки книжного магазина «Эльзевир» безуспешно старались пробить серый сумрак дождливого утра. Некоторые завсегдатаи решили не обращать внимания на ливень и явились-таки в магазин. Теперь они рассматривали поступившую новинку — несколько книг семнадцатого века, стопочкой лежащих на столе. Жозеф был настороже. Кэндзи выглядел настоящим денди в шелковой темно-синей рубашке, жилете цвета морской волны и черных шерстяных брюках, сидел на своем обычном месте за конторкой. Он делал вид, что записывает информацию для нового каталога. Однако если бы кто-то из клиентов полюбопытствовал и наклонился над его блокнотом, он был бы очень удивлен, обнаружив вместо записей круги, спирали, цепочку муравьишек и даже лягушку. Это означало, что достойный господин Мори был погружен в женевское издание «Орлеанской девственницы» Вольтера, предваряемое «Эротическим предисловием», называемым «английским». Восемнадцать иллюстраций — рисунков Марилье и гравюр Дюфло — представляли непристойные утехи и анатомические подробности, которые явно оказались по вкусу любителю японских эстампов.

Но, к большому сожалению Кэндзи, ему пришлось захлопнуть книгу — тяжелый том с пурпурной сафьяновой обложкой и золотым тиснением. Возле камина внезапно возник Ихиро Ватанабе и принялся тараторить, жестикулируя с риском расколотить бюст Мольера:

— Мори-сан, я могу обогатить ваши знания о различных странностях и диковинах! Вы никогда бы не подумали, но между двадцатью и двадцатью пятью годами люди отводят на флирт примерно полчаса в день, и это время неустанно уменьшается: между сорока и шестьюдесятью это уже четверть часа. К концу своего земного существования мужская особь приблизительно двести семьдесят дней тратит на ухаживание за женщинами. Неслыханное транжирство!

— Позвольте мне с вами не согласиться, это весьма благодарное занятие. И кстати, думаю, что эти цифры значительно занижены. Простите, что вынужден прервать дискуссию на столь животрепещущую тему, мне нужно работать, — пробурчал Кэндзи, пытаясь обуздать пальцы на правой руке, лежащей на обложке, — они судорожно сжимались в кулак.

— Все эти статистические данные, Мори-сан, нам следует обобщить в одной книге. Давайте напишем ее вместе, вы и я. Заработаем много денег, — как ни в чем не бывало продолжал Ихиро Ватанабе, словно не расслышав его.

Тут, к живейшему облегчению Кэндзи, консьержка соседнего здания принялась трезвонить в дверь. Она обычно приносила лишь дурные вести, однако Кэндзи с благодарностью поцеловал ей руку, когда она ввалилась в магазин. Ихиро Ватанабе, который боялся ее как огня, тут же скрылся в служебное помещение.

— Ох, горе мое горькое, кузен Альфонс попал в беду! Угораздило же его связаться с этой корридой в прошлом месяце! Он все не может оклематься после падения, и кто, как вы думаете, кто должен ездить навещать его в больнице Монморанси? Это ж надо так! Все ноги стерла!

— Коррида? Где это? — поинтересовался мсье Мандоль. Бывший профессор французского колледжа вошел на мгновение раньше и уже, производя немалое разорение, ожесточенно рылся на полках в поисках «Секретной миссии Мирабо в Берлине», сопровождаемой предисловием и комментариями Генри Вельшингера.

— В Дёйе, возле Ангена, бык пробился через ограничительные барьеры к публике, результат: человек пятьдесят ранены, шестеро из них тяжело, — уточнил Кэндзи.

— Дёй-ла-Барр? Это шутка такая?

— Нисколько. Пожалейте Ромито, его прикончили.

— Кто такой Ромито?

— Бык. И префект департамента Сена и Уаза выпустил указ, запрещающий бои быков, — продолжал Кэндзи, с трудом сдерживая смех.

— Давайте-давайте, издевайтесь, бедняга Альфонс был одной ногой в могиле! Придержали бы язык!

Джина, которая спустилась с винтовой лестницы, ведущей на второй этаж, возмущенно ахнула. Она ненавидела, когда мучают животных. В этот же самый момент Таша, одетая в лиловое драповое полупальто, толкнула входную дверь.

— Что-то случилось с Виктором? — спросил Кэндзи. Он был слегка обеспокоен таким наплывом людей, а компаньон тем временем наслаждается выходным днем.

— Он прекрасно себя чувствует, собирался покататься на велосипеде в Люксембургском саду, а я отказалась, мне не нравится ездить по городу, да еще когда дождь моросит.

— А кто же с малышкой? — забеспокоилась Джина.

— Мадам Бодуэн. Мам, я получила письмо от Рахили, пойдем-ка отойдем и вместе его прочтем, — она показала рукой на служебное помещение.

Кэндзи посмотрел им вслед.

Они вытеснили из задней комнатки Ихиро Ватанабе, который немедленно вновь вцепился в него.

— Ну раз такое дело, я возвращаюсь в родные пенаты, — проворчала Мишлин Баллю. Она была крайне недовольна, что этот друг мсье Мори не выказывает ей никакой симпатии.

И быстро ретировалась.

— Эта дама носится, как страус. А знаете ли вы, мсье Мори, что если идти в течение шести лет и трех месяцев со скоростью не менее трех километров, можно четыре раза обойти вокруг Земли?

Кэндзи утомленно кивал головой, а тем временем поглядывал на Джину, которая стояла возле застекленного шкафа, где он держал сувениры, привезенные из разных путешествий. Он увидел, как она вырвала из рук дочери письмо, но не мог различить по губам, что при этом говорилось. Казалось, она охвачена каким-то сильным чувством — скорее радостным, чем печальным. Тут у него зародилось подозрение: а правда ли, что письмо от Рахили? Почему она тогда так разволновалась? Не произнесла ли она имя «Пинхас»?

— Тайное письмо — ловушка или опасность — прошептал он.

Звонок телефона застал всех врасплох — только Жозеф успел подойти. Прислонив к уху трубку, он что-то прокурлыкал и быстро закончил разговор.

— Кто звонил?

— Мама, — ответил Жозеф Кэндзи. — У Артура температура, разрешите мне, пожалуйста, отойти до обеда?

— Вы свободны. Дезертируете, бросаете меня на произвол судьбы! — вздохнул Кэндзи, совершенно ошалевший от высказываний Ихиро Ватанабе.

Едва Жозеф выскользнул за дверь, в магазине появилась Эфросинья, нагруженная двумя корзинками со съестным.

— Ну, как малыш? — поинтересовался Кэндзи.

— Артур-то? Забавный парень, и здоровье железное! Чего нельзя сказать о его бабушке, которая тут надрывается, как вьючный мул таскает и таскает…

В свои тринадцать лет Гийом Массабьо выглядел на все пятнадцать. Отец его поколачивал, матери до него не было дела, и расцветал он лишь в классе, среди почитателей его таланта. Он изображал учителей с таким мастерством, что любой мог бы поклясться: парень буквально превращается во взрослого. Его любимым объектом для пародий был Шарль Таллар, которому доверили обучение родному языку и воспитание своры свободолюбивых подростков.

В этот ноябрьский денек скука, написанная на склоненных к тетрадкам лбах учащихся, так сочеталась с серостью мрачного низкого неба, что Гийом Массабьо не мог удержаться от искушения прервать эту порочную связь. Какое ему дело до того, что лжец никогда не останется безнаказанным и что глупец подобен автомату? Взрослые стараются и вешают на уши лапшу, страной руководят дебилы. Жизненнный опыт доказывает, что все, что им внушают, — обман.

Воспользовавшись тем, что учитель отвернулся, чтобы написать мелом на черной доске очередной девиз: «Благородный человек пишет оскорбления на песке и прославления на мраморе», он двумя указательными пальцами оттянул вниз веки, большим пальцем правой руки изобразил усы и вобрал внутрь губы.

Всеобщий взрыв хохота был ответом на этот карикатурный портрет.

Шарль Таллар страшно побледнел и в ярости объявил:

— Массабьо, вы мне проспрягаете во всех временах настоящего, прошедшего и будущего времени глагол: не предаваться во время занятий идиотскому гримасничанию.

— Но мсье, если это глагол, то я житель Патагонии!

— И вы оставлены после уроков на два часа.

— Но сегодня все в три часа уходят, это праздник Всех Святых! Меня ждет мама, чтобы пойти на кладбище!

— Ну, обойдется без вас на этот раз.

— Она будет волноваться.

— Хорошо, на три дня вы отстранены от уроков.

— Это несправедливо.

— Ну тогда ноль и предупреждение. Дайте ваш дневник, пожалуйста, я напишу вашим родителям, как вы мешаете мне на занятиях.

Он не обратил внимания, каким ненавидящим взглядом ответил ему Гийом Массабьо, залезая на эстраду.

Точно так же, как он проигнорировал фирменный бланк лицея Карно, навешенный на задний карман его штанов, пока он отвернулся от учеников. На бланке красовалось:

— Эх, Рене Кадейлан, вы просто бешеный баран, у меня приглашение от англичанского лорда, потому я имею право войти! — прогремел Луи Барнав могильщику, проверяющему билеты в кабаре «Небытие».

Высокий рыжий человек, сунув руки в карманы черной куртки и выпростав наружу внушительную бороду, оглядел его с озадаченным видом.

— У меня были указания на твой счет. Ты уже устраивал скандалы, и хозяин отнес тебя к разряду нежелательных посетителей. Ты был пьян в стельку и два раза подряд угрожал разнести все в заведении.

— Мы с алкоголем пришли к окончательному разрыву, Рене. Я рвусь сюда лишь потому, что здесь единственное место, где я утешаюсь с тех пор, как погибла моя семья. Бесконечное блаженство. Вечность. Постоянное чистилище. Так приятно вдыхать атмосферу места, где ничто более не существует, вдали от этого постылого капернаума, который называется миром. Здесь никаких тебе королей, судей, Третьих республик, а также двух предыдущих, никаких битв, сражений и перемирий, ни тебе эволюции, ни прогресса, ни налога на двери и окна, все здесь перемешано, и мы начинаем с чистого листа, живем, живем, друг друга не трогаем! И к тому же я замерз, холод на улице собачий, мне нужно немного тепла перед тем, как заползти в свою каморку без отопления!

Могильщик с рыжими волосами окинул его неприветливым взглядом.

— Слушай, ты часом не чокнутый? Ну слегка не в себе, это точно. Держи билет, давай считать, что я тебя не видел, сожмись в комок и сделайся совсем маленьким.

— Спасибо, Рене, надеюсь, комета тебя пощадит! И твою невесту, славная она девчонка. Когда у меня водятся деньжата, чтобы расплатиться за продукты в бакалее Фулон, я всегда стараюсь попасть к ней.

— Это точно, Катрин — замечательная цыпочка, — Рене Кадейлан так растрогался, что аж прослезился.

Он гордился тем, что ему удалось покорить ее сердце: не она ли разрешила себя целовать двумя днями раньше, прошептав на ушко, что она вновь воспылала к нему страстью и что как только у него выдастся свободный вечер, они отправятся в ее гнездышко под крышей, чтобы заняться понятно чем… И вообще, он же счастливый отец своего ребенка!

Рене Кадейлан отодвинул тяжелый занавес, маскирующий порог. Луи Барнав бесстрашно вошел в комнату, темную, как туннель. Медленно загорались свечи, стоящие на выступах стен. Блеснул массивный подсвечник — композиция из черепов и костей напоминала костлявые пальцы, держащие погребальные свечи. Вдоль комнаты стояли деревянные гробы. Стены украшали скелеты в вычурных позах, батальные сцены, гильотины и корзины с отрубленными головами. Невидимый хор шептал: «Добро пожаловать в нашу пещеру, презренный смертный, погрузись в волны вечности. Подбери себе гроб, слева или справа, разместись там поудобнее и наслаждайся торжественным спокойствием кончины. Да смилостивится над тобой Господь!

Луи Барнав заметил под куполом могилу, перед которой он обычно усаживался в прошлые разы. Сейчас там сидели две пары подвыпивших буржуа, которые жизнерадостно выпивали и закусывали, овеваемые гнилостным запахом помойки, которую уже явно больше недели забывали вынести. Одни официанты разносили какие-то ядовитые зелья, содержащие целый набор сильнодействующих ядов, каждого из которых хватило бы свалить быка. Другие продавали сертификаты на погребение по смешной цене 20 су.

Луи Барнав, вне себя от ярости, уселся перед афишей, предрекающей появление кометы и последующий конец света, перечитал ее раз, другой, и, уже не сдерживаясь, обрушился на пришельцев.

— Пиво! Вишни в водке! В этом священном месте! Какой позор, даже, более того, — святотатство!

Он схватил пивной стакан и опрокинул его. Пиво полилось на пол. Дамы завизжали. Их пьяные вишни тоже отправились в пыль.

— Гомункулы! Вы пьете, чтобы сегодня ночью предаться блуду, вы думаете только о ерунде, ни одна мысль о высоком не способна пробиться в ваш примитивный мозг человекообразного! Ну-ка, Лизетта, пошевеливайся, тащи сюда метлу! Это мой гроб, и, к вашему сведению, я сейчас в него плюхнусь, сборище болванов!

Замешательство обеих парочек позволило ему легко осуществить свою угрозу. Он ничком завалился на могилу. Однако победа его была недолгой. Два могильщика (один из них был Рене Кадейлан) схватили его за плечи, проволокли к выходу и вышвырнули на мостовую.

— О, беззаконники! — возопил он, вновь обретя вертикальное положение. — Сволочи! Так обращаться с пожилым человеком! Вы поплатитесь за это и даже раньше, чем можете предположить!

На его плащ посыпались светлые конфетти. Он поднял голову, и комок попал ему прямо в нос. Это пошел снег, валясь с неба большими хлопьями. Луи Барнав сардонически захохотал:

— О, запомните этот вечер! Я присоединюсь к вам, мои родные. Здесь все иллюзорно и тошнотворно, какая-то вселенная могильщиков! Пойду точить свой нож, прежде чем навсегда отбросить копыта.

Улочки, спускающиеся с Холма, побелели от снега. Площадь Тертр была совсем засыпана, и следы подошв отчетливо выделялись на заснеженном скользком тротуаре. Луи Барнав, кутаясь в плащ, мчался вперед, словно преследуемый охотниками зверь. Одно за другим гасли окна, редко где сквозь ставни пробивался луч света. Наверное, там играют в карты, а кто-то потягивает подогретое винцо. Луи Барнав позавидовал этим счастливцам. Он чувствовал себя последним человеком на этой планете. Вокруг церкви Сан-Пьер горели фонари. Колокол пробил одиннадцать раз, и где-то другой вторил ему в отдалении. Луи Барнав зашел в какую-то дверь и начал спускаться по лестнице. Ступеньки скрипели под его осторожными шагами.

В свои двадцать лет Рено Клюзель легко мог бы позволить себе жить припеваючи и проводить время в праздности: его родители были обеспеченными людьми, он жил в их особняке на улице Бак, и они без всяких проблем содержали его и не требовали, чтобы он шел куда-нибудь служить. Отец, директор адвокатской конторы, довольствовался тем, что сын получил диплом школы коммерции, и большего от него и не требовал. Мать, которая выглядела и вела себя так, словно ей было тридцать пять, хотя на самом деле ей уже стукнуло пятьдесят, думала только о своей внешности, и ее вовсе не заботило, какое поприще выберет для себя ее единственный сын, которым она и в детстве мало интересовалась. Что до самого юноши, ему надоело порхать и бездельничать и он помышлял о карьере репортера. Ежемесячные визиты дяди Антуана, главного редактора «Паспарту», еще больше распаляли его стремления, подогретые чтением криминальных романов, созданных воображением модного и весьма плодовитого автора: некоего Жозефа Пиньо.

Случай с Робером Доманси послужил для него поводом попробовать себя в деле. Рено Клюзель был не обделен интуицией: он догадался, что это загадочное убийство — дело рук хитрого, ловкого убийцы, который на этом наверняка не остановится. В ожидании нового злодейства он снял меблированную комнату у владельца кабака, в который частенько заходили городские стражники из комиссариата.

Ранним утром 2 ноября, когда он допивал свой кофе со сливками, его упорство наконец было вознаграждено. В районе часа ночи служитель из кабаре «Небытие» нашел в Часовом тупике мужской труп с перерезанным горлом. К заднему карману брюк приклеена этикетка, на которой напечатано:

И дальше красным карандашом приписано от руки:

Никаких следов бумажника, но зато сразу заметно было, что вокруг тела разложили те же предметы, что и в прошлый раз: поддельная миниатюра, пустые водяные часы, пакетик с зернами и черным гравием, три камня, обернутые в белую ткань, и плюшевый крокодил. На этот раз к этим предметам прибавился голубой мелок. Допрос охранника из кабаре «Небытие», некоего Рене Кадейлана, ничего не дал. Женщина по фамилии Самбатель, живущая в доме, возле которого было совершено убийство, закрывала ставни на ночь после партии в безик[36] с соседями и заметила возле фонаря мужчину. Но поскольку в переулок частенько заглядывали разные пьяницы, она уже к ним как-то привыкла и не придала этому никакого значения. Комиссар рвал на себе волосы, а Рено Клюзель торжествовал: ему достались все лавры.

Хельга Беккер ворвалась в книжный сразу после открытия.

— Здравствуйте, мсье! Ну вот, нас избавили от убийцы, Париж весь бурлит! А во всем остальном мире тоже все убивают друг друга как хотят, вот ужас-то!

Жозеф, который стоял на лесенке возле полок, соскользнул вниз.

— О чем это вы? — нехотя поинтересовался Кэндзи.

— О преступлениях в Часовом тупике, о Бурской войне, ну не знаю! Нет ни одной газеты, которая бы не разжигала в человеке самые низменные истинкты. Вместо того чтобы стараться поднять народ до своего уровня, как учит мсье Эмиль де Жирарден, газеты сами опускаются до уровня читателя, я, в конце концов, стану читать только журналы мод!

Она швырнула на прилавок «Паспарту», которую мгновенно подхватил Виктор.

— Они его поймали, — шепнул он Жозефу.

— Кого?

— Фермена Кабриера. Какой-то служащий омнибусной компании его выдал.

— Немного внимания, пожалуйста, — попросила фройляйн Беккер, — у меня важная новость: я обручилась!

Кэндзи, оживившись, поднял голову:

— Мои поздравления. И кто счастливый избранник?

— Торговец автомобилями из Франкфурта. С его помощью я получила «Сертификат специальной способности» к вождению транспортных средств не более ста пятидесяти килограммов веса. Вы можете себе представить, французскими префектурами было выдано всего тысяча восемьсот таких дипломов! Я вместе с экзаменатором села за руль авто «Клеман-Гладиатор», проехала по трудному маршруту и…

Виктор метнул быстрый взгляд на Кэндзи, убедился, что тот плотно взят в осаду, и кивнул Жозефу на дверь задней комнаты.

— Что они собираются с ним сделать? — заволновался Жозеф. — Я уверен, что это не он, меня убедила матушка Ансельм. Где они его отыскали?

— В мастерской шорников.

— Как же глупо получилось! Надо было мне там походить по заводу позавчера!

— А кто вам сказал, что ваша матушка Ансельм не лжет, не покрывает его? Как бы то ни было, Огюстен Вальми постарается довольствоваться этим подозреваемым и побыстрей закрыть расследование.

— Виктор! Жозеф! Идите сюда, нужно произвести инвентаризацию Мюссе! — в голосе Кэндзи слышалось беспокойство.

— Это крик о помощи, — заметил Виктор. — Пойдем, а то хуже будет.

Когда они пришли, Кэндзи уже прижался к камину, теснимый напористой Хельгой Беккер.

— Надо жить в ногу со временем, мсье Мори, За несколько су вы можете использовать одно из ста десяти электрических авто, которые Генеральная компания транспорта предоставила в общий доступ.

— Я все-таки боюсь, что на каждом перекрестке нашего города тогда окажутся задавленные пешеходы, — проворчал Кэндзи.

— Я предпочитаю ходить ногами по твердой земле, — заявила Эфросинья, которая как раз собиралась подняться по винтовой лестнице. На самом верху лестницы стояла Мели Беллак и боязливо на нее поглядывала.

— Наш внучок все такой же непоседа? — поинтересовался Кэндзи, внимательно разглядывая бюст Мольера.

— Если бы он был в том возрасте, когда носят форму, он бы показал этим «бузотерам и буроломам», которые осмелились восстать против англичан.

— Вообще-то это голландские фермеры, — уточнила Хельга Беккер.

— Да и наплевать! Я так подозреваю, что это дикари, которые пляшут под звуки тамтама. И потом, что это за страна такая, с гулькин нос: Трамваль какой-то. Кто о ней до этого слышал?

— Трансвааль, четвертая «н», два «а», — бросил Кэндзи, явно уже на грани нервного срыва. — Будь я проклят, если вам удастся найти его на карте.

— А вот и ошибаетесь! Я найду его там, где ему самое место, в Африке, это континент, где куча неизученных земель, и меня туда не заманишь, ни пешком не пойду, ни на велосипеде не поеду, ни на вашей этой электрической машине. Вот так, давай, потешайся, — крикнула она Жозефу, — насмехайся над матерью! Ох, уснуть бы и никогда не проснуться! А вы там, альпинистка-скалолазка, не хотите что-нибудь приготовить на ужин?

Виктор наклонился к Жозефу и прошептал ему в ухо:

— Мне надо увидеться с комиссаром Вальми. Прикройте меня, а потом подходите к трем часам в кафе «Взад-вперед». Попробуйте еще расшевелить вашу матушку, пусть побушует, тогда никто и не заметит, как я уйду.

— Да ее и шевелить не надо. Она и так готова к извержению, точно вулкан.

Он сказал нарочито громко, жалобным тоном:

— Мама, если тебе не трудно, ты могла бы говорить на полтона ниже, а то я не могу сосредоточиться на Мюссе.

Кларисса Лостанж закрылась в туалетной комнате и, набрав полный рот шпилек, начала энергично расчесывать длинные седеющие волосы. Соорудив на голове монументальный пучок, она кинула триумфальный взгляд в зеркало, украшенное золочеными ангелочками. Эта полненькая, общительная, ухоженная сорокалетняя женщина с первого взгляда внушала доверие и симпатию. Но если кто-то пытался злоупотребить расположением этой благородной души, он напарывался на когти пантеры, пригвождающие его к земле, и несчастному оставалось одно: спасать свою шкуру.

Кларисса Лостанж жила на бульваре Бурдон, на втором этаже, выходящем на улицу, в красивой квартирке, которую она получила по завещанию от умершего десять лет назад супруга. Весь шик ее жилища состоял главным образом в огромном количестве расставленных там и сям дорогостоящих безделушек. Так бы она и осталась одинокой, если бы жизнь не вынудила младшего братца воспользоваться ее гостеприимством.

Непросто было Эзебу Турвилю осмелиться и попросить сестру приютить его! Его активное участие в забастовке почтальонов в центральном отделении связи Парижа на улице Лувра 18 мая прошлого года лишило его работы и средств к существованию, а соответственно и жилья — а все потому, что он и его коллеги впервые в истории почты потребовали злополучного повышения зарплаты. По приказу заместителя госсекретаря по делам почты и телеграфа Леона Мужо разносить почту были отправлены солдаты регулярной армии. За этим последовало двадцать семь увольнений. Среди уволенных оказался и Эзеб Турвиль.

С одной стороны, он был благодарен сестре за то, что она взяла его на содержание, с другой — его больно ранили ее язвительные замечания. Хлебом не корми, дай поворчать на него: не сумел достойно пройти по жизни, даже такую жалкую работу глупейшим образом профукал, даже жениться и то не сумел, но это и к лучшему, потому что как такому семью содержать… Он же не собирался повесить на нее еще и своих детишек? А ну да, конечно, она же забыла эту Анаис, тоже мне штучка-дрючка, телефонисточка, дала ему отставку сразу, как его выкинули с работы, не церемонилась! После этого потока критики Кларисса переходила к самовосхвалениям. Она обожала определения типа: «я была бы лучшей в мире матерью, если бы Бог даровал мне детей», «добрейшая из сестер», «лучшая из домохозяек». Если вдруг Эзеб перебивал ее робким вопросом, она отвечала ему издевательским замечанием. Но если она о чем-то спрашивала брата, она никогда не слушала его ответ и вновь принималась за свою канитель.

Эзеб Турвиль был узником в ее доме. Каждый вечер сестра окидывала его насмешливым взглядом и демонстративно опускала ключи в китайскую вазу. Это был ритуал, смысл которого состоял в следующем: если он хочет уйти, он должен получить ее разрешение — или отказ. Эзеб Турвиль легко разгадывал ее мысли: «Ты думаешь, что ты свободен, дорогой Эзеб. Но у тебя нет ни одного шанса». На ее миловидном лице читалась ирония.

Но Эзебу было не до смеха. Он обходился без табака, без аперитива, без газет, без игры на скачках — и чах на глазах. До этой проклятой забастовки каждое воскресенье с утра он отправлялся в Лоншан, если скачки не переносили в Отей или в Круа де Берни. Он садился на поезд в толпе простолюдинов, конюхов, букмекеров и карманников. В пролетки, почтовые кареты, ландо и фиакры загружались совершенные джентльмены и истинные леди. Ему нравилась эта лихорадочная взвинченность и взбудораженность, он сравнивал ее с атмосферой в казино. Эзеб Турвиль редко выигрывал, но когда это случалось, он мог подарить Анаис какой-нибудь подарочек, чтобы больше привязать ее к себе. А какое удовольствие смотреть на парад жокеев и лошадей перед трибунами, чувствовать, как сердце трепещет в ожидании старта! Но теперь шиш с маслом. Он — приемыш, без единого су в кармане, его держат у себя из милости. Однако хитростью ему удалось сохранить в теплом местечке под подкладкой пальто 20 франков, остаток его последней выплаты. После его переезда к сестре он засунул поглубже гордость и тщеславие и наблюдал за жизнью бульвара через стекло из закрытого окна.

В этот день Эзеб Турвиль проснулся в дурном настроении. Он чувствовал настоятельную необходимость вдохнуть аромат большого города. Просто хоть ненадолго сбежать от этой гарпии, которая поджаривает его на медленном огне. В конце концов, чем он рискует? Сестрица будет нудно его отчитывать? Ну, потерпит, что делать. Пытаясь разлепить тяжелые ото сна веки, он вспомнил, что сегодня придет новая служанка — вот уже третья за полгода. Ну, значит, благоприятный момент для бегства настал!

Он поспешно оделся. Прислонившись ухом к дверному косяку, он услышал шум шагов, суету, приглушенные голоса. Консьерж тащил в коридор вещи, сестра водила служанку по комнатам и показывала объем работ.

— Вот ваша комната, — услышал он ее голос.

Эзеб Турвиль не смог сдержать смех. Так называемая комната представляла собой узкий проход, освещаемый окошком, выходящим на кухню, в котором стояла железная кровать с двумя плоскими матрасами, соломенным стулом и разломанным шкафом.

— Не будем терять времени, деточка, растапливайте печку, — холодно указала сестра. — Вам следует думать только о работе, а не о романах про розовую водичку и прочих глупостях! Чтение портит зрение, и потом бьется посуда!

Эзеб Турвиль воспользовался суматохой, незаметно открыл задвижку и проник в гостиную. Быстро перевернул вазу, схватил ключи и заодно спрятал в карман маленькую фарфоровую статуэтку. Он продаст ее старьевщику на улице Алигр.

«Честность, конечно, прежде всего, но исключение только подтверждает правило», — подумал он без тени угрызений совести.

— Идите посмотрите, где хранятся половые тряпки, метелки и швабра. И я категорически запрещаю вам открывать окна! А то недолго и насморк подхватить.

— Да, мадам.

В три бесшумных прыжка Эзеб добрался до входной двери.

— Чтобы накрыть на стол, вы будете надевать белый передник. Что это вы так вырядились! Шапочка — какое-то уродство, и платье вам тесновато, похоже! Я пойду проверю ваш чемодан.

— Хорошо, мадам.

Ура, свобода! Эзеб Турвиль, ликуя, проскользнул на лестницу, оставив дома сестрицу и ее рабыню.

Когда он добрался до площади Бастилии, то по-прежнему радовался, что удрал от своей тюремщицы. Она разбудила воспоминания об Анаис, и, естественно, первый же омнибус привез его именно к ней. Салон был полупустой, он заметил место в глубине, у окна. Уже собрался сесть, как вдруг омнибус тряхнуло и он уткнулся в могучую грудь полной дамы, которая тут же заверещала:

— Маньяк! Сатир! Ну надо же так!

— Извините, пожалуйста, — пробормотал он, поймав заговорщицкий взгляд одного из пассажиров.

Опустив голову, он дотащился на подгибающихся ногах к лестнице империала. Смутно ощутил чье-то присутствие рядом и уставился в окно на бульвар.

— Ваш билетик, пожалуйста!

Эзеб Турвиль подскочил. С огромным трудом он извлек монетку из-под подкладки редингота, извинился перед флегматичным кондуктором и попросил билет в одну сторону до станции Жавель.

Дорога через весь Париж заняла у него больше часа, за это время он тщетно пытался собрать мысли в кучу, но его жизненная ситуация казалась совершенно безвыходной. Он вышел неподалеку от улицы Гутенберга и устремился к зданию из стекла и бетона. Там был расположен центр телефонных служб. Человек, сидящий рядом с ним, обогнал его, посмотрел ему вслед и встал под навес остановки омнибуса.

Руководительницы узнали Эзеба, удивились, что его давно не было видно, и разрешили пройти в один из прямоугольных залов, где в середине сидели телефонные барышни.

Анаис, худенькая шатенка с невыразительным лицом, в алюминиевых наушниках, была занята тем, что втыкала штекер с двойным шнуром в гнездо, соответствующее одному из восьмидесяти абонентов, с которыми она работала (всего телефонная станция обслуживала шесть тысяч номеров). Затем она устанавливала связь с одним из надлежащих номеров — например, Ваграм или Опера, и затем нужно было следить за тем, чтобы отсоединиться. Операция занимала довольно много времени. Благодаря Анаис Эзеб узнал, почему телефонные номера составлены из пяти цифр. Например, в номере 134 — 28 единица была номером телефонной станции, а двадцать восемь — номером абонента, зарегистрированного в тридцать четвертой сотне. Эзеб оценил удобство и практичность этой системы. И он гордился, что такая умная женщина, как Анаис, обращает на него внимание.

Он коснулся ее плеча и снял с нее наушники.

— Ох, откуда ты явился? Я уж решила, что ты в Америку эмигрировал. Слушай, у меня нет времени болтать!

Она поправила на голове наушники. Он снова тронул ее за плечо.

— Мадам Дюпре сказала мне, что твоя соседка справа могла бы тебя заменить на некоторое время.

— Что? Я слышу только какое-то кудахтанье.

— Ну сними же эту штуку.

Она нехотя встала и прошла с ним в конец зала, где стояли руководительницы.

— Я не виноват, я же безработный, а кроме того, у меня неприятности, но я так скучаю по тебе, я был бы счастлив, если бы мы вновь начали общаться…

Она высокомерно задрала нос.

— Ну, мы здесь люди простые, забастовками не развлекаемся. Я зарабатываю десять франков в день, у меня сто пятьдесят восемь рабочих дней в год, это привилегированная позиция, даже если раз в неделю я должна пахать с семи утра до девяти вечера. Раз в две недели мне будут повышать зарплату на сто франков, до того момента, когда ежемесячно буду получать тысяча восемьсот франков, и меня ждет хорошая пенсия. А ты катишься вниз по наклонной, ты просто нуль!

— Да я выберусь из этой ямы, клянусь тебе, и мы сможем…

— Хватит! Я сыта по горло обещаниями! Хочется чего-то конкретного. Вот Эрве платежеспособен, у него есть перспективы…

Она повернулась к нему спиной и проследовала на свое место.

Когда Эзеб Турвиль, сгорбившись, вышел из здания телефонной станции, расстроенный донельзя, некто на остановке подумал сперва, что к нему просто было бы подойти, если бы не внезапное появление грузовика, который встал посреди улицы Гутенберга, преградив путь. Когда бывший почтальон вновь показался в поле зрения, он уже карабкался в омнибус. Видимо, его одолевала охота к перемене мест. Но прочь сомнения, нужно за ним проследить. Новый экипаж повез их в первый округ, к отелю Почты, который помещался в большом квадратном здании между улицей Лувра и улицей Этьена Марселя. Торчать на улице уже невыносимо. Холодно, вот-вот пойдет снег. К счастью, будочка находится прямо у выезда тильбюри[42] и почтовых фургонов, так что все хорошо видно.

Решетки, которые в других почтовых отделениях отделяли кабинеты от посетителей, здесь были сняты, поэтому пообщаться со служащими стало гораздо проще. Просторный и светлый главный зал выглядел уютно и гостеприимно, для клиентов были предоставлены специальные столы и скамейки, чтобы они могли спокойно написать письма и разобраться с прочей корреспонденцией.

Эзеб направился к окошечку кассы, где сотрудница заклеивала конверты с помощью специального аппарата Дагена.

— Здравствуйте, Мартина, а Жерар здесь?

— Ты здесь! Ну-ка сделайся незаметным, не то тебя выкинут отсюда, если увидит кто-то из главных, он скажет, что ты пришел баламутить народ, и сожрет тебя с острым соусом.

— Так Жерар-то где?

— Там, внутри, возле пневматических аппаратов.

Пневматические аппараты — трубы с контейнерами, перемещающимися с помощью потока воздуха — были новым изобретением, восхитившим в свое время Эзеба. Сеть этих труб, помещенных в желоба, соединяла почтовые отделения. Он представил себя крохотным, летящим под землей со скоростью шестьсот метров в минуту. Уж тогда Кларисса его точно не поймает.

— Так, значит, из меня сделали козла отпущения? — спросил он своего друга, который в этот момент закладывал кипу писем в контейнер.

Вот уже четверть часа человек в тени остановки наблюдал за дверями здания, выглядывая Эзеба Турвиля среди непрерывного потока лиц.

А вот и он, под ручку с каким-то приятелем. Человек, следивший за Эзебом, безнадежно махнул рукой. Вот уже два раза подряд его план срывался, ничего не выходит, нужно с этим смириться. В этом деле следует проявить особенное проворство. Будет непросто. Но все получится, это точно.

Виктор не мог отказаться от удовольствия проехать через парк Монсо, где редкие кормилицы располагались с колясками — день был холодный, почти как зимой. Он ностальгически припомнил их прогулки в этих местах в 1889 году, когда он ухаживал за Таша, но еще не добился успеха. Он прошел мимо ротонды, последней опоры Шартра[43] на бульваре Курсель, легко поднялся на улицу Фальсбург, потом на улицу Кардине до бульвара Мальзерб, где находился лицей Карно. Он попросил портье предупредить директора, что журналист из «Паспарту» хотел бы задать ему несколько вопросов.

— Вы неудачно попали, — ответил портье. — Г-н директор, который, заметим вскользь, уже дал кучу интервью этим всем господам из газет, сидит возле супруги, прикованной к постели. Заходите в следующий раз.

— А могли бы вы дать мне его адрес?

— Конечно, но для это нужно, чтобы мне захотелось, — ответил мужчина, закрывая окошко.

Разочарованный Виктор стоял на тротуаре, пытаясь найти способ проникнуть в здание.

— Тс-с! Мсье! — шепнул кто-то за его спиной.

Он обернулся и увидел подростка лет пятнадцати, волосы растрепаны, щеки в веснушках.

— Я ученик Шарля Таллара. Вы не по моему поводу здесь, а? Меня зовут Гийом Массабьо.

— Почему вы не на занятиях?

Гийом Массабьо выдал в ответ первую пришедшую в голову чушь, выражавшую между тем его потаенные стремления.

— Это из-за отца, он вчера скончался от апоплексического удара.

— Соболезную, мой мальчик, — сказал Виктор, весьма удивленный, что сиротинушка ничем не показывает своего горя. — Поскольку директор вашего лицея сегодня не пришел на работу, не могли бы вы показать мне, где жил ваш преподаватель?

— Ну вот это вряд ли, зато я знаю, где он торчал целыми днями: в кафе на улице Жоффруа, называется «Фасоль». Развлекался там с Вилфредом Фронвалем, старым похотливым чемпионом по домино.

Виктор поблагодарил подростка, который оказался вполне неплохо осведомлен о привычках покойного, и тут вновь удивился, почему парнишка не носит траурную повязку.

Гийом Массабьо посмотрел ему вслед.

— Гори в аду, Шарль Таллар. Это тебе расплата за то, что ты издевался надо мной и даже выгнал на три дня из школы.

Порой ход жизни может зависеть от последовательности совершенно ничтожных событий. Если бы этим утром консьерж дома 28 на бульваре Бурдон, который болел в течение целой недели, не почувствовал себя достаточно здоровым, чтобы открыть дверь своей привратницкой курьеру, который принес почту… Если бы Кларисса Лостанж не встала ни свет ни заря, чтобы перебрать свои сокровища, расставленные в витрине, и не обнаружила бы отсутствие скромной глиняной статуэтки… Если бы она не обвинила в краже новую служанку и тотчас же ее не уволила… Если бы не было этой последовательности событий, то некоторое время карающая рука судьбы не трогала бы Эзеба Турвиля.

Он проснулся с приятным ощущением, что как следует выспался, что последнее время случалось не часто, и притом сон ему снился какой-то волнительный, с элементами эротики, причем он был главным героем, но вот только черт избранницы и деталей приключения он не запомнил. Но тут он услышал крики сестры и плач девушки-служанки. Его блаженство тотчас испарилось, он нехотя оделся и отправился на место казни, как скот на бойню.

— Вы уволены, моя милая! Я сейчас скажу консьержу, у вас есть четверть часа, чтобы он поднялся и вынес ваш чемодан!

— Погоди, Кларисса, может быть, сперва вынесешь ей предупреждение?

«Это уже рекорд, — хихикнул он про себя, — она и дня не продержалась!»

— Предупреждение? Воровке? Да ты бредишь! А, ну я понимаю, мсье же у нас агитатор, он хочет изменить мир, как будто мир и так не изменяется непрерывно!

— А что она стащила-то? — спросил он, бросив взгляд на рыженькую пухлую девчонку, сотрясающуюся в рыданиях!

— Мою фарфоровую пастушку с посохом!

— Это не я, мадам, могу на распятии вам поклясться!

— Несчастная, не произносите этого слова всуе, будете прокляты во веки веков! Покиньте мой кров и радуйтесь, что я не обратилась в полицию.

Эзеб кашлянул. Нет, невозможно признаться ей, что пастушка с посохом мирно покоится в кармане его пиджака в клетку и он намерен ее на днях продать, поскольку накануне решил, что не стоит идти на улицу Алигр.

Лишившись единственного защитника, служанка запихнула свой утлый скарб в чемодан, и буквально пятнадцать минут спустя консьерж вынес его на плече на улицу. Он приготовился было последовать за девушкой, как вдруг вспомнил о письме.

— Ох, мсье Турвиль, я забыл отдать его мадам Лостанж, а она задержалась внизу с мадам Вержуа, как не рассказать о всех напастях, так-то я бы только в полдень отправил его вам с курьером, потому же вы сами понимаете, этот проклятущий ишиас[50], по этажам не очень-то побегаешь, но раз такая оказия приключилась…

Вот так и получилось, что Эзеб Турвиль получил письмо, приглашающее его на свидание, которое изменило весь ход его жизни.

Он прочитал послание и перечитал его еще и еще. Вот он счастливчик! По сути, все это результат его хищения, из-за которого прогнали бонну. Если бы консьерж проваландался до полудня, Кларисса распечатала бы братцев конверт, и тогда, как мило написал господин Лафонтен, «прощайте, курочка, и свинка, и коровка»! Какой очаровательный текст письма, и так мило, что время и место такие необычные, в этом точно что-то есть…

Эзеб Турвиль застегнул свой пиджак и надел на голову шляпу дынькой. Куда сестра задевала его перчатки? Ну что делать, обойдется без них.

Он выудил ключи из китайской вазы, положил их в карман и воинственно прошагал к двери, которую в этот момент с другой стороны потянула сестра. Она разинула рот и сурово воззрилась на него, готовясь к атаке.

— И ты осмеливаешься бросить меня в такой ситуации! Я требую, чтобы ты остался, твоя роль состоит в том, чтобы поддержать меня и помочь мне в расследовании преступления этой соплячки так, как подобает брату!

— Моя роль? Я достаточно был на вторых ролях! Хочется быть звездой. Я здесь задыхаюсь, мне не хватает кислорода, я тут сдохну на твоем паркете, харкая кровью! И кто будет это убирать? Ты, дорогая, потому что рабов у тебя уже не будет!

— Эзеб! Да ты с ума сошел!

— Отвали, или я тебя пристукну!

— Ты мне угрожаешь, а между тем мы с тобой одной крови!

— Ты хочешь, чтобы я проверил это с помощью ланцета? А на паркете опять пятна останутся?

— Неблагодарный брат!

— Сестра Анна, я вернусь лишь на заре.

— Ты можешь ерзать у входа сколько влезет, но я тебя на порог не пущу!

— За меня не волнуйся, я теперь обладатель горы сокровищ!

Когда Кларисса Лостанж опустила руку в китайскую вазу и нащупала там пустоту, Эзеб Турвиль уже был в пути. Доехав до улицы Фобур-Сент-Антуан, он решил дойти до улицы Алигр пешком. Если, как он предполагал, старьевщик откроет лавку только после полудня, он поболтается по крытому рынку Бово. Спешить нет смысла, надо как-то провести время до полуночи.

Он прошел прачечную. Натолкнулся на надпись: «Проезд закрыт», поскольку там вели ремонт дороги. Странный и эксцентричный народ появился на мостовых и заполнил путь, закрытый для транспорта. Это была возможность, которую никогда не упускали уличные торговцы. Мелкие разносчики выставили прилавки, перед которыми роилась всякая голытьба. Эзеб, активно работая локтями, оказался перед торговцем, который расхваливал преимущества народной медицины.

— Мадам и мсье, зачем тратить ваши денежки у доктора или аптекаря? Я не собираюсь потчевать вас россказнями, нет, я обращаюсь к умным, образованным людям и говорю им: если вы страдаете от ревматизма, от болей в суставах, от проблем с желудком, если вы ушиблись и покрыты синяками? Попробуйте полечить ваши болячки моим чудодейственным снадобьем. Подходите, смотрите, за это я денег не беру! Вот очень мощное лекарство, тамус обыкновенный из Альп. Я — единственный в Париже владелец рассады этого необыкновенного растения!

Тут сосед справа заорал:

— А что это у вас зубы такие гнилые, может, у вас кариес или зубная невралгия?

Знахарь испепелил его взглядом. Эзеб Турвиль пробрался в первый ряд, не замечая, что какой-то человек следует за ним по пятам.

— Мой товар — не ловушка для простофиль, он действительно обладает даром исцеления. Два су пакет.

Эзеба Турвиля замутило, он (а незнакомец все следовал за ним по пятам) направился к кружку, образованному вокруг человека, сидящего на соломенном стуле, с повязкой на глазах. Рядом со стулом стоял человек в цилиндре.

— Подходите спросить ясновидящего о будущем, он может предсказать все о ваших делах. Готовьте четыре су, сдачи у нас нет. Давайте вы, мсье.

Эзеб Турвиль, на которого указывал спутник ясновидца, не смог устоять перед искушением. Смущенно улыбаясь, он сел возле ясновидящего. Тот прогнусавил:

— У вас благородный дух и чистое сердце. Вас изводят завистники, но вы сумеете справиться с их происками. Вскоре вам предстоит путешествие, которое будет следствием полученного вами письма.

Эзеба воодушевили эти оптимистические предсказания, и он протянул свои двадцать сантимов.

Когда он вышел от старьевщика, торговцы на рынке уже сворачивали свои дела. Он аккуратно сложил купюру в десять франков, которую выручил за продажу севрской статуэтки, и двинулся в сторону улицы Фобур-Сент-Антуан, когда услышал голос:

— Эзеб! Какими судьбами!

— Альфред! А что это у тебя за машина? Ты получил наследство?

— Да нет, болван, это мое новое снаряжение, садись, подвезу тебя!

Преследователь остановился, заметив, что Эзеб залезает в автомобиль. Альфред повысил голос, чтобы перекрыть уличный шум:

— Я заканчиваю движение, куда тебя надо отвезти?

— На Монмартр, мне надо кое-кого увидеть.

Незнакомец с явным облегчением привалился к фонарю.

Раковина устрицы, стуча, как кастаньета, летела по тротуару, уносимая холодным дыханием ветра. Топот тяжелых копыт першерона гулко отдавался в тишине, ему вторил скрип колес телеги, доверху груженной досками, но ничто при этом не нарушало покой кучера, дремавшего на козлах, он лишь вяло шевелил повисшими вожжами. Водонос тащил в сторону Холма коромысло с двумя бряцающими ведрами, сгибаясь под весом своей ноши. Торговка яблоками, стекольщик, дворник небрежно здоровались друг с другом, каждый думал о том, как бы заколотить деньжат, но при этом не работать. Ученик булочника, руки в карманы, показывал язык разносчику, нагруженному брелоками с изображением собора, открытками и четками. Оба вслед за этим едва улизнули от фонтана воды из шланга городского поливальщика. Город медленно выплывал из забытья и пытался разогреть застывшие вены, запуская в них точильщиков; их крики и лязганье ножей о точильный круг разгоняли по углам призраки ночи.

До конца еще не проснувшись, Илер Люнель открывал ставни, закрывающие витрины бакалеи вдовы Фулон, и тут у него зачесалось в бороде. Несмотря на боль, появившуюся в крестце, он все-таки выпрямился и заметил на мостовой неумелый рисунок — повешенный на перекладине и надпись белым мелом:

Он ворвался в магазин, где хозяйка и Колетт Роман заканчивали складывать товары, которые на заре завезли в магазин.

— Мадам Фу… Мадам Фу… лон! — проблеял он. — Там еще одна!

— Кто еще одна? — строго спросила хозяйка.

— Еще одна угроза!

— Боже правый! — завопила бакалейщица. — Это сам дьявол во плоти преследует меня! Колетт, принесите скорее мои соли! Я сейчас в обморок упаду!

Колетт помчалась за флаконом с водкой, спрятанным под кассой. Мадам Фулон резко выпила глоток, утерла губы обшлагом рукава и заорала:

— Сотрите немедленно эту пакость! Но прежде перепишите надпись, я хочу, чтобы полиция поняла, что меня преследует какой-то свихнутый!

Колетт отправилась выполнять приказ: скопировала рисунок и надпись в блокнот, а затем, встав на четвереньки, стала губкой оттирать безобразие.

— Я скоро с ума сойду, — проворчала вдова, усаживаясь за кассу.

Тут она заметила Илера Люнеля, который торопливо пожирал финики.

— Ну ни стыда ни совести! Вот наглый бездельник! Лучше бы занялись покупками мадемуазель Самбатель! Нет, ну вообще, это заговор, тотальная ликвидация, воровство продуктов, все смерти моей хотят!

Приказчик неторопливо положил в рот последнюю горсть фиников и взял список, лежащий на кассе. Набрал полную корзину овощей и фруктов и вышел, даже не взглянув на свою работодательницу.

По бульвару Клиши катили несколько омнибусов, почтенные домохозяйки обменивались неодобрительными взглядами с кокотками, истомленными после бурной ночи. Илер наклонился, поднял смятый номер «Отей-Лоншан» и положил в карман своего редингота. На бульваре Рошшуар он показал кулак Туту, мошеннику, который воровал собак: он всегда боялся, что тот покусится на Аристотеля, пса Рене Кадейлана. Вошел в будочную, купил батон для мадемуазель Самбатель и не смог отказать себе в возвышенном наслаждении — золотистом хрустящем круассане. Наконец он дошел до Часового тупика.

Припав к окну, Од Самбатель некоторое время наблюдала за ним, обеспокоенная, что он все не идет да не идет, поскольку этим утром он должен был доставить ей не только заказ у бакалейщицы, но и свежий батон. У нее слюнки текли в предвкушении чашечки кофе с зажаристой тартинкой.

— Ну что он там застрял? Я же видела, что он прошел под фонарем!

Илер осторожными шагами, не веря глазам своим, приближался к странному видению. То ли он утром цикорию перепил, то ли, правда, из подъезда соседнего дома торчат желтые ботинки. Но когда он подошел ближе к фонарю, видение окончательно обрело реальность. Сношенные подметки, потрескавшаяся кожа, облупившийся лак. Однако если бы только ботинки! Из ботинок торчали ноги в коричневых брюках, переходящие в торс, одетый в клетчатый пиджак. Тело лежало на плитке вестибюля, а шляпа дыней откатилась к стеклянной двери, за которой виднелась лестница. Странное место для сна вообще-то. Поддатый он, что ли? Так сразу не поймешь. Он лежал вполоборота. Лицо было закрыто рукой.

— Эй, мсье… Вам помочь? — едва слышно произнес Илер.

Потом нагнулся и заметил темный ручеек вокруг головы незнакомца.

Он бросил свою корзину, содержимое вывалилось на землю. Преодолевая тошноту, опустился на колени. Химический запах исходил от тела, пахло вроде бы каким-то дезинфицирующим средством. Сквозь эту вонь пробивался еще душок сладковато-приторный, который он тотчас же определил, едва отодвинул окоченевшую руку и обнаружил зияющую рану на горле.

— Кровь! Да его зарезали!

Первой реакцией Илера было бежать куда глаза глядят. Любопытство боролось в нем со страхом, позволило ему заметить, что в зловещей картине убийства присутствуют странно знакомые предметы. Поддельная миниатюра была прислонена к груди покойника. Рядом лежали три больших камня, завернутые в белую ткань, и клепсидра. Плюшевый крокодил и пакетик с зернами пшеницы и черным гравием венчали дело.

Илер напряг ноги, чтобы не завалиться назад. Сжимая батон как талисман, он с трудом поднялся. Этот пиджак в клетку он уже где-то видел. Где же, о господи?

Не сводя глаз с трупа, он медленно вышел в переулок. Колесики и шестеренки в его голове постепенно начали вращаться нормальным образом, к нему вернулась способность думать. Представителей власти он, конечно, терпеть не может. Но тут и думать нечего о том, чтобы сбежать, нужно предупредить легавых. А не станут ли они его подозревать? Да и неважно. Надо иметь сострадание к жертве. Порядочность. Долг. Все эти принципы, которые добрые сестры и кюре в приюте для беспризорных детей вбивали в его голову кувалдой, развеяли его сомнения. Но, единственно, Илер не хотел нести груз этого поступка в одиночку, в конце концов он только помощник бакалейщицы, которая гордится тем, что у нее закупаются два депутата. Вот пусть она и берет на себя эту неприятную миссию.

Мысли, роящиеся в его голове, отступили перед четкой картинкой. Он вспомнил. Это был брат-близнец того типа, который провожал Катрин Лувье до дома.

По-прежнему приникшая к своему окну Од Самбатель с ужасом увидела, как Илер Люнель очертя голову несется к бульвару, прижимая к груди батон так крепко, словно от этого зависела его жизнь.

— А как же мои покупки? — заорала она вслед.

Рауль Перо снял крышки со своих коробок безо всякого энтузиазма. Набухшее дождем небо нависало над набережной Вольтера. Он был первым открытым букинистом и, может быть, сегодня рисковал остаться в единственном числе. Он выложил в ряд содержимое зеленого мешка, который тащил с улицы Невер, где делил со своей черепахой Камиллой комнатку в мансарде и кое-какую утлую мебелишку. Накануне он купил трактаты по философии: труды Эразма, Спинозы и Декарта. Рауль Перо сделал вид, что погружен в чтение «Проповедей» Боссюэ, чтобы прошествовал мимо исландец в монокле и бесформенной шляпе, который целыми днями напролет ходил по улицам и просил подписать петицию о независимости его страны.

Помимо клиентов, которых не было в поле зрения, Рауль Перо надеялся повидать некую барышню с зелеными глазами. Она прогуливалась с белой кошечкой на плече и иногда останавливалась возле его лотка, чтобы поговорить с ним о его коллекции кофейников. Он хорошо изучил эту тему и теперь блистал знаниями, демонстрируя кофеварку, изобретенную в 1802 году Франсуа-Антуаном Декруазилем, и кофейник из фарфора, созданный химиком Антуаном Каде-де-Во.

— О! Лишь бы это сочеталось с интерьером! — каждый раз восклицала она.

Пока он размышлял, как бы ее охмурить, омнибус Клиши — Одеон, который тянули три флегматичные серые в яблоках клячи, на углу улицы Бак изрыгнул пассажира. Рауль узнал Виктора Легри лишь тогда, когда тот перешел улицу.

— Какой приятный сюрприз! Не представляете, какой скучный денек нынче выдался, — приветствовал его Рауль Перо.

— Сейчас мне нужен не букинист и не поэт, который публикует свои стихи под псевдонимом Изис, а бывший комиссар XIV округа, — объявил Виктор, у которого сразу потеплело на сердце, едва он заметил нескладную, небрежно одетую фигуру со здоровенными ступнями и усами а-ля Верцингеторикс[54]. С этим человеком он дружил уже девять лет.

— Вы не упомянули мои предыдущие места работы: VI округ, а потом Ла Шапель. Но все это было давно, я отказался от общения с нарушителями общественного спокойствия.

— Вы тем не менее окажете мне огромную услугу, если в течение нескольких часов вновь свяжетесь с этой профессией.

Он рассказал ему про расследование, в которое они с Жозефом впутались по собственной воле, и объяснил, что ему надо от Рауля Перо. Тот читал в газетах об этой истории, и его, как и многих, заинтриговали предметы, разложенные вокруг трупов. Но когда он узнал, что его друг занимается этими преступлениями, он скорчил гримасу.

— Ясно, вы обожаете трудности. Чур-чура, я больше не играю. В прошлом году вы чуть не скомпрометировали мой дебют на новом поприще, втянув меня в опасное расследование. Если Огюстен Вальми узнает, что я связался с вами, пощады не жди!

Виктор стоял на своем:

— Всего-то одно утро потратите на эти дела, и потом обещаю исчезнуть бесследно.

Рауль Перо некоторое время отнекивался, но потом согласился помочь. Без сожаления он собрал свой лоток, на который все равно никто не обращал внимания.

— Вы очень упрямы, Виктор, и вы к тому же правы. Я тут вспомнил, что Антенор Бюшроль, один из моих бывших подчиненных, был назначен секретарем комиссара на площади Этуаль.

Хельга Беккер переживала свою вторую молодость. Под ее увядающей оболочкой таились чувства, которые прежде ей были вовсе не свойственны, — если не считать краткого периода романтической юности, когда она мечтала о прекрасном принце. На этот раз все было иначе. На этот раз тело заявляло свои права. Физическая любовь преобразила ее. «Интересно, это я благодаря велосипеду стала такой резвой? — мысленно вопрошала она себя. — Или, правда, Вильгельм — тот, кого я ждала всю жизнь в сердце своем?»

Своим восторгом необходимо было поделиться с близкими по духу людьми. Кто лучше Виктора Легри, другого адепта велосипедного спорта, способен разделить с ней радость, даже если она — поскольку стыдливость не позволяет — не может открыть ее причины. «Ведь мы же еще не женаты с Вилли… К счастью, осталось ждать только три недели».

Каково же было ее разочарование, когда она столкнулась с Мишлин Баллю, которая стоически выслушивала излияния бывшего профессора Мандоля!

— А мсье Легри сегодня нет? — огорченно спросила Хельга.

— Он разговаривает с Жозефом в служебной комнате, — сухо ответила консьержка.

Она не испытывала особой симпатии к велосипедистке, и потому, изобразив недовольство — как же, ее потревожили посреди такого интересного разговора, — вновь обернулась к собеседнику.

— Ну что, поскольку нам осталось всего три дня до катастрофы, должны ли мы в самом деле опасаться столкновения с кометой? Потому что я что-то не чувствую себя вполне в силах покинуть мою привратницкую, хотя это и источник непосильного труда, ни даже Альфонса, хотя он и Бог знает как надоел мне со своим бельем, которое то и дело приходится чинить! — пробубнила Мишлин Баллю.

— О моя бедная мадам, представим себе комету, масса которой вместе с хвостом в два раза больше массы Солнца, — как та, что мы наблюдали в 1811 году. Бац, она врезается в нашу планету! Пожар, который последует за этим, будет таким огромным фейерверком, что вам уже не нужно будет открывать двери или латать рубашки вашего кузена. Но можете быть уверены: 13 ноября наша старая добрая планета всего-навсего пройдет через кольцо небольших астероидов, она уже выпутывалась из подобных ситуаций в 1799, в 1833 и в 1866 годах. Если повезет, мы будем присутствовать при самом великолепном (и совершенно безопасном) зрелище множества падающих звезд, которое только можно себе представить, — объяснил бывший профессор Мандоль.

— А нет вероятности, что они повалятся на Париж?

— Никакой. Мы выживем. Зато вот нашим потомкам придется несладко: через десять миллионов лет они увидят, как погаснет Солнце. Возможно, что примерно в 2167 году земной шар будут населять больше двенадцати миллионов жителей, и тогда ужасный голод погубит род людской. Так что спите спокойно, у вас в запасе еще двести семьдесят лет.

— А вот у меня сегодня утром не так много времени. А нельзя ли как-то прервать их междусобойчик? — Хельга Беккер показала на Виктора и его зятя.

— Попробуйте, на ваш страх и риск, — пожала плечами Мишлин Баллю.

Двое заговорщиков, заметив, что на них обращено всеобщее внимание, отошли подальше.

— Рафаэль Субран — лицемер и обманщик, — заметил Жозеф.

— Вы меняете мнения, как перчатки. То у вас подозреваемый Луи Барнав, то первый попавшийся тип.

— После того, что вы мне рассказали… Признайтесь: тут есть о чем призадуматься. Все одно к одному! Субран играет на скачках, трое убитых тоже этим увлекаются. Они связаны между собой, и Барнав тоже при деле, поскольку он кучер омнибуса линии AQ, который возил весь этот бомонд.

— Но фамилии Субрана нет в списке свидетелей.

— Наверняка смылся до прихода полиции.

— Он не слишком-то похож на убийцу, типичный шантажист, да к тому же еще и трус. Дело это непростое, слишком много веревочек связано в узел. Неоспоримый факт: смерть Флорестана Ноле. Имя его няни: Лина Дурути. Лина, Шарлина, не одна и та же ли это женщина? Тогда устанавливается связь между ней и Субраном. Единственный способ раскопать что-то из прошлого Лины Дурути — отправиться в Бисетр.

— А как проникнуть в эту крепость?

— Тревога! — шепнул Виктор, хватая первую попавшуюся книгу. — А что вы думаете, Жозеф, об этом издании «Мемуаров мессира Роже де Рабютена, графа де Бюсси?» 1704 года? Не был ли он кузеном мадам де Севиньи?

— Какая муха вас… Ох, — выдохнул Жозеф, заметив Ихиро Ватанабе. Как только он зашел в магазин, бывший профессор Мандоль и Мишлин Баллю немедленно бежали с поля боя.

Хельга Беккер поздоровалась с ним: в каком-то смысле он не хуже книготорговца подходил для того, чтобы выплеснуть на него избыток эмоций.

— У меня есть новая информация, с которой я хотел бы поделиться с мсье Мори, — сказал он.

— Его что-то не видно. А вот расскажите этим двум господам, они будут в восторге, — посоветовала Хельга.

Ихиро Ватанабе посмотрел на парочку в подсобке и помотал головой:

— Они презирают статистику, им лишь бы поразглагольствовать. Жалко. Один английский экономист вычислил, что за двенадцать месяцев он произнес одиннадцать миллионов восемьсот тысяч слов. Сколько среди них лишних! Он еще к тому же насчитал 12 сотен рукопожатий, хотя эта практика совсем не так распространена в Великобритании, как здесь. Скольким идиотам он только не сказал «Здравствуйте!» Это еще одна деталь, которую необходимо отметить в книге, которая станет открытием для публики! Scripta manent[59], как говорили римляне.

Хельга Беккер попыталась выйти на улицу, но Ихиро Ватанабе преградил ей путь и аккуратно оттеснил ее к центральному столу. И там безжалостно продолжал свою волынку:

— Человеческое тело содержит железо в таком количестве, что, выделив его отдельно, можно выковать семь вполне приличного размера гвоздей. Оно содержит при этом столько жира, чтобы отлить шесть с половиной свечей, достаточно угля, чтобы изготовить около десяти тысяч карандашей, и такое количество фосфора, чтобы приготовить 80 тысяч спичек. Это еще не все: в нас содержится двадцать кофейных ложек соли, пятьдесят кусочков сахара и 42 литра воды. Феликсу Потену пора закрывать лавочку!

— Вы какие-то ужасы рассказываете: ведь не станут же уничтожать таких же, как мы, людей для того, чтобы добыть продовольственные товары! — обомлев, выдавила Хельга Беккер.

— А почему нет? Ведь убивают же миллионы животных, чтобы мы могли набить себе желудки! Увы, рыба и мясо продолжают оставаться нашими любимыми блюдами, никто не в силах отказаться от котлет.

Это слово напомнило что-то Жозефу, у него в мыслях возник образ человека, который компенсировал лысину на макушке пышными бакенбардами в виде котлет.

— А если обратиться к Исидору Гувье? Он нам посоветует, — прошептал он в ухо своему зятю.

— Прекрасная идея! Бегите, позвоните ему с улицы, а я пока займусь этими буйными.

Жозеф, не мешкая, подчинился, едва не нарвавшись по дороге на Мели Беллак, которая возвращалась с покупками и громогласно приветствовала его:

— О! Сколько лет, сколько зим!

Виктор ринулся вперед и, ухватив обеих дам за талии, отвернул их от входной двери.

— Какое счастье видеть здесь такие цветущие розаны! Мадам, вы обе прелестны, как колибри!

Не привыкшая к такому обращению, Мели Беллак с негодованием оттолкнула нахала. Что касается Хельги Беккер, она порозовела от удовольствия и с радостью приняла комплимент, доказывающий то, что она интуитивно ощущала: любовь делает женщину прекрасной. Лишь Ихиро Ватанабе приуныл.

— А куда делся ваш собеседник?

— Помчался к любимой женщине!

Айрис притворялась, что спит. Сквозь ресницы она глядела, как Жозеф застегивает длинный дождевик, как надевает на голову кепку.

— Опять наряжается Шерлоком Холмсом, ну хуже ребенка, ей-богу.

На кухне Жозеф стащил со стола горбушку хлеба и столкнулся с матерью, которая уже хлопотала у плиты.

— Ты не слышал, как звонил телефон? Хватает же совести звонить в такую рань, ведь детей перебудит! — проворчала она.

— И кто это был?

— Виктор Легри. Не мог уж дождаться открытия магазина! Но вроде там что-то важное. Вот тоже такой же, дурака валяет вместо того, чтоб делом заниматься! Неудивительно, ведь он в рубашке родился! Кстати, ну и видок у тебя! Хорош гусь! Ты так же похож на книготорговца, как я на балерину! — возмутилась она утробным басом.

Жозеф пережидал бурю, украдкой запихивая в рот кусочки хлеба.

— Прекрати витать в облаках, когда я с тобой разговариваю! — рявкнула она, встряхивая детскую бутылочку. — И будь добр, пожалуйста, возвратиться точно к ужину! — крикнула она вслед, а он уже опрометью сбегал по лестнице.

В этот утренний час в кафе «Взад-вперед» сидели только двое дворников из городской службы и пьянчужка, ночующая под мостами.

— Что за срочность? — спросил Жозеф, усаживаясь напротив Виктора.

— Со вчерашнего дня одно слово буравит мне мозг, я потерял сон и аппетит.

— Я так подозреваю, что это слово изменит ход нашего расследования. Ну все, молчу, рассказывайте дальше.

— А-ли-би. Мы должны были начать с того, чтобы проверить алиби всех подозреваемых. Где находилась Шарлина Понти, когда происходили убийства? Где был Рафаэль Субран? Где был Барнав? Вы следите за моей мыслью? Если у них есть алиби, они вне игры.

Раздавленный очевидностью этой истины, которая даже не пришла ему в голову, Жозеф потерял дар речи.

— В общем, рассчитывая на одну только интуицию, мы отложили наши проблемы в долгий ящик, — продолжал Виктор.

— Увы, да, такова участь дилетантов, они делают, что могут, с тем, с чем могут. И все же вот невезуха, только маячит какое-нибудь решение, как все снова-здорово. Но главное, все эти темные личности будут нам молоть всякую чушь — они все отъявленные лжецы.

— Нужно прощупать их окружение. Костюмерши, гримерши, коллеги, официанты в ресторанах, расположенных возле театра. Мне нужны надежные свидетели. Если нам удастся установить, что у них у всех есть алиби на три вечера… м-м-м… минуточку.

Он заглянул в блокнот.

— 29 октября, 2 ноября и 7 ноября. Тогда нам станет гораздо легче разобраться, в чем дело.

— У вас как-то лучше получается проникать в это царство сцены, так вот вы и поговорите со всеми его жителями, чтобы выяснить, где и когда были наши подозреваемые, любезный зять, и все это после закрытия магазина, а я пойду после обеда займусь Барнавом. Вот вам совет: избегайте шитых белыми нитками оправданий, которые эти фигляры бросят вам, как кость облезлой собаке. И кстати, я тоже нуждаюсь в алиби, и главное, уже нельзя сослаться на экспертизу в библиотеке и на кашель у ребенка, так что постарайтесь придумать что-нибудь позамысловатей, чтобы умилостивить Кэндзи.

По общему соглашению Кэндзи, Виктор и Жозеф решили, что ввиду предстоящих рождественских и новогодних праздников две витрины книжного магазина «Эльзевир» будут посвящены литературе для юношества. Оба молодых отца, привыкшие к феминистическим выпадам своих жен, воспротивились решению Кэндзи выставить в одной литературу для мальчиков, а в другой — литературу для девочек. И весело перемешали яркие золоченые обложки романов Жюля Верна и произведений графини де Сегюр, «Семьи Фенуйар» Кристофа и «Ундины» Фридриха де ла Мотт-Фуке, сказок мадам д’Онуа и Андерсена. Это было выше понимания Кэндзи, который терпеть не мог эти басни, которые написаны исключительно для того, чтобы убедить читателей всех возрастов, что в жизни больше от мечты и приключения, чем от реальной действительности. Поэтому он придумал себе повод, чтобы пойти проветриться и хотя бы ненадолго насладиться одиночеством.

— Какая муха его укусила? Не он ли ездил по разным странам, путешествовал по диковинным краям? Он все детство рассказывал мне удивительные легенды и истории. Просто не узнаю его! — пробормотал Виктор.

— Подарочки-то больше чем через месяц посыпятся, можно предположить, что великий Маниту[62] не особенно жалует все эти детские забавы, — ответил Жозеф, ставя на самое видное место сборники сказок, написанные Айрис и иллюстрированные Таша.

— Ну пожалуйста, побольше уважения. Кэндзи обожает своих внуков, и Алиса тоже дорога его сердцу. Я подозреваю, что его что-то гнетет.

— Если завтра случится конец света, мы не успеем выполнить заказы большинства клиентов, — предположил Жозеф.

— А какую легенду вы придумали для Айрис?

— А какую вы для Таша?

— Она обо всем догадалась, но молчит.

— Айрис тоже, я почти в том уверен. Однако она что-то сболтнула матери. Вчера, когда я вернулся, Эфросинья со мной сквозь зубы разговаривала. И конечно, жаловалась, как тяжел ее крест!

— Я звонил в «Комеди-Франсез», там сегодня нет спектакля. Я предложил Шарлине Понти сегодня отправиться с нами на концерт в кабаре «Небытие». Она с радостью согласилась. Что-нибудь сымпровизируем, я еще не придумал, как себя вести. Хочу проверить ее алиби на 7 ноября, когда она ушла с военным.

— Думаете, она замешана во всей этой афере со скачками?

— Луи Барнав был кучером. А я вспоминаю, что она мне как-то рассказала, что работала в цирке Фернандо и занималась вольтижировкой[63], так что хорошо разбирается в лошадях. Нюхом чую, что-то связывает две эти темные личности.

— Вполне достойная гипотеза. Либо она старается подороже продать вам свои прелести, либо надеется обернуть ситуацию в свою пользу. То, как она вломилась к вам домой, доказывает, что она не робкого десятка. А почему кабаре «Небытие», лучше ничего нельзя было придумать?

— Потому что это заведение играет важную роль во всей истории. У нашего убийцы, помните, пунктик на времени.

— Ох, и боюсь я этого спектакля! Надо как-то отговориться на вечер, на этот раз мне спуску не дадут, — пожаловался Жозеф.

Перед витринами прошелся Кэндзи, критически осмотрел экспозицию. Вошел в магазин, ни слова не говоря, сел на свое рабочее место и положил перед собой только что купленный блок бумаги верже. Звякнул колокольчик.

— Гляди-ка, самурай явился — не запылился, — прошептал Жозеф. — Этот Ихиро мне на нервы действует, тоже мне, специалист по последнему пути!

Ихиро сухо поздоровался с ними и завел тихую уединенную беседу со своим другом. Быстрые яростные взгляды, которые метал Кэндзи на Виктора, убедительно показывали, что сейчас на него обрушится град упреков. Но он решил не обращать внимания на надвигающуюся грозу.

Сверху спустилась Джина в оливково-зеленом атласном платье, накинула черную бархатную мантилью, надела на голову кремовую фетровую шляпу с широкими полями и вышла, не говоря ни слова.

Обрадованный уходом своей недоброжелательницы Ихиро Ватанабе, похоже, решил еще крепче окопаться в магазине. Он встал и во всеуслышание произнес:

— Тратить две трети своей жизни на сон — незавидная участь, и однако именно так мы, человеческие существа, тратим наше ночное время. Когда люди жалуются на бессонницу, я улыбаюсь, поскольку считаю, что им крупно повезло…

Кэндзи, уже едва сдерживаясь, ринулся в служебное помещение. Ихиро был безмерно огорчен таким категорическим отказом уделить ему внимание, но не подал виду и перенес свое внимание на Виктора и Жозефа, которые беседовали между собой на другом конце магазина. Ему удалось поймать на лету обрывок разговора и понять, что речь идет о каком-то свидании в кабаре «Небытие», хотя заговорщики внезапно замолчали и сморщились при его приближении.

Жозеф крикнул Кэндзи, что они пойдут обедать домой, но вскоре вернутся на работу. И оба скрылись, даже не попрощавшись с Ихиро, который с хитрым видом посмотрел им вслед, поглаживая подбородок.

Все вынуждены были оставаться на месте и ждать приезда полиции. Когда Виктор толкнул входную дверь своего дома, он сразу увидел Таша. Выражение ее лица не предвещало ничего хорошего.

— Все в порядке, Таша? Ты не слишком волновалась?

Она ответила холодно, видно было, что его забота ее только раздражает.

— Нет, все нормально, только я чуть с ума не сошла от беспокойства, а так все нормально. Я не знаю, где ты шляешься, ты появляешься весь в бинтах…

— У тебя правда измученный вид.

— Ах, ну что ты, как ты мог подумать! Уже скоро полночь, я устала от твоих выходок. У тебя весь воротник испачкан. Э, да это кровь!

— Это не важно, дорогая, все пройдет. Я снял старую повязку и раскрылась рана, и врач надел мне вот этот новый модный галстук.

«Это не ложь, а всего лишь слегка подкорректированная правда».

— Когда ты куда-то уходишь, я каждый раз думаю, не принесут ли мне тебя по кусочкам.

Ее голос дрожал, ей было стыдно за свою неискренность, она изображала гнев, поскольку узнала от Валентины про великолепную эскападу Эфросиньи у Пон-Жуберов. Айрис ей проговорилась. Интересно, Виктор знает, что произошло? Может, он разбирался с этим развратником Бони?

— Виктор… Как тебе кажется, права ли я, что так привечаю племянницу мадам де Салиньяк? Мне не хотелось бы, чтобы ты сердился, ты ведь терпеть не можешь Пон-Жуберов.

— У тебя любой мелочный флирт превращается в государственное преступление. То меня завлекает в свои сети субретка из «Комеди-Франсез»! То тебе, как новый Казанова, не дает проходу комиссар Вальми! Может, ты попросишь свою любимую ищейку провести расследование?

— Этого еще не хватало, — сказала Таша. Она не сводила глаз с Виктора.

«Он ничего не знает, — подумала она, — или же он самый скрытный человек на свете!»

— Иди-ка ложись, это лучше всего сейчас, — сказала она вслух.

Виктор наконец смог вытянуться и расслабиться. Стареет, вот и все тело уже болеть начало. Таша лежала рядом и мерно дышала, но он не мог уснуть: перед глазами стояло застывшее лицо Колетт Роман.

— Уф, уже пять часов прошло, и жизнь все продолжается, — отметил Жозеф.

— Вы о чем?

— О конце света.

— Бедный мой Жозеф, вы не умеете расставлять приоритеты, а мы между тем попали впросак. Как объяснить смерть Колетт Роман?

— Ну это и так ясно… Она же созналась вам во всех злодеяниях.

— Ну, не обольщайтесь, у нас недостаточно улик, чтобы что-то обоснованно доказать. Я — единственный свидетель. Она разорвала фотографию, на которой были адреса двух жертв, ее можно было бы использовать в качестве улики.

— Но есть другие факты, которые привлекли всеобщее внимание: она пыталась убить Барнава, она напала на вас с оружием.

— Но ей не могут приписать три смерти без всяких доказательств.

— Она жила под подставным именем! Она поступила на работу в магазин как Колетт Роман, а на самом деле…

— И что из этого? Вдова Фулон ведь не спрашивала у нее свидетельство о рождении.

— Ноле могут засвидетельствовать, что она у них работала.

— Ах, как приятно это слышать! — пробубнил Жозеф. — Вальми будет счастлив от такого убогого результата.

— Ну вы уж не беспокойтесь за состояние духа нашего комиссара, он все равно все переиначит на свой лад, как всегда. И как всегда, несколько дней пресса будет так и сяк ковыряться в этой путаной истории, а потом ее похоронят так же быстро, как выудили на свет божий.

— Вы думаете, этот желторотый юнец Рено Клюзель так легко сдастся? Ну вы оптимист!

Дверь магазина открылась, вошла Катрин Лувье.

— Ох, а я боялась, что у вас будет закрыто. Мне нужно с вами поговорить, я тут вспомнила одну вещь, это важно, на кону моя репутация. До того, как мадам Фулон, Илер и матушка Ансельм рассказали, что видели меня в компании типа в клетчатом пиджаке вечером в воскресенье…

— Эзеба Турвиля? Того, что нашли зарезанным в Часовом тупике?

— Его самого. Пожалуйста, не перебивайте, мне нужно сосредоточиться, иначе я потеряю нить. За неделю до этого Колетт меня попросила дать ей поносить мою шляпку с цветами и длинную свободную жакетку, она у меня считается «на выход». Ну, я поворчала, однако не смогла ей отказать, мы же с ней подруги! Вот сучка! Хотела, чтобы подозревали меня вместо нее.

Виктор с облегчением вздохнул. Еще один факт в копилку расследования. Жозеф ликовал: нашлось очень солидное подтверждение их теории.

— Мадемуазель Лувье, если вас вызовут в качестве свидетеля в префектуру, вы согласны будете прийти и повторить это?

— Ну а как же! Шмотки-то она мне не вернула! Если порыться в ее шкафу, они там наверняка найдутся, держу пари.

Кэндзи в одиночестве ужинал на кухне, когда Джина наконец вернулась. Она прошла через соседний дом.

— Только тихо, — прошептала она.

— Вы что, боитесь, что я стану вас бранить? Так вы же совершенно свободны, дорогая.

Он сидел перед ней с салфеткой вокруг шеи, прямой как палка, и сурово смотрел на нее. Она подошла к нему еще на шаг. Он постарался всем своим видом изобразить безразличие — ни за что на свете он не признался бы ей, что жить без нее не может!

— Это правда, я действительно свободна. Пинхас уехал. А я — счастливая разведенка!

Невидимый зверь, который все эти дни выгрызал ему внутренности, разжал зубы и убрался восвояси. Ничем не выдав своего облегчения, он прикрыл глаза и сказал:

— Ну что ж, тем лучше.

— И все?

— Это отличная новость.

Кэндзи, казалось, хотел что-то добавить, но осекся.

— Я ожидала большего энтузиазма, — тихо сказала она.

Он хотел прижать ее к себе, поцеловать, но побоялся показаться смешным.

— Мы оба здесь иностранцы. Нужно собрать огромное количество всяких бумаг, потом разбираться с придирчивыми чиновниками. И кто будет всем этим заниматься? Конечно, я.

— Прежде вам нужно преодолеть в своем сознании предубеждение по поводу брака и сделать мне предложение по всем правилам. Засуньте хоть ненадолго куда-нибудь в шкаф ваше строгое воспитание, ваши невозмутимость и сдержанность, скорее даже британские, чем японские, станьте же вновь тем человеком, который так красиво за мной ухаживал! Или, может, вы тоже поддались всеобщей панике по поводу конца света? Джина Мори — звучит неплохо. И испанское amor там явно читается… Все, как полагается!

Он подошел к ней и крепко обнял. Когда их губы соприкоснулись, у него из головы тут же улетучились все подозрения, все недовольство, которые были вызваны визитом Пинхаса. Он не был больше месье Мори, не был шестидесятилетним немолодым человеком, сомневающимся в своей мужской привлекательности. Он был только лишь влюбленным мужчиной.

16 февраля 1899 года, в десять тридцать пять вечера директор префектуры полиции принял телеграфную депешу, подписанную Надо, офицером запаса.

Галантный Феликс Фор, прозванный «президент-Солнце», закончил свои дни на Елисейских полях, в маленькой голубой комнате, где он принимал свою любовницу, прелестную Маргерит Стенель.

Где-то часов в пять дня звон колокольчика поднял на ноги всех в доме. Охрана прибежала и обнаружила президента ничком на диване. Он хрипел, вцепившись одной рукой в волосы мадам Стенель, полуодетой, полуживой от страха. Ее тихонько выпроводили через заднюю дверь, выходящую на улицу Сент-Оноре. Прибыл врач. Легенда гласит, что в дверях он спросил: «Президент еще в сознании?»

— Нет, доктор, он уже остался один[73].

Официальные заявления не содержали ни намека на присутствие мадам Стенель при кончине президента. Общепринятая версия такова: президент после продолжительной и мучительной агонии умер от кровоизлияния в мозг. Народная молва тем не менее тотчас окрестила мадам Стенель «мадам Катафалк». Разговоры постепенно унялись, дело было замято.

Жорж Клемансо, глава партии дрейфусаров, написал в газете «Заря»: «Я голосую за Лубе».

18 февраля Эмиль Лубе был избран президентом Республики. Этот шестидесятилетний осторожный человек, скорее консерватор по убеждениям, во время горячего обсуждения дела Дрейфуса никак не высказывался, но было ясно, что он осуждает позицию военных. Его приход к власти вызвал негодование националистов, особенно Поля Деруледа, ветерана войны 1870 года, рьяного антидрейфусара, который организовал вместе с Анри Мартеном «Лигу патриотов», девизом которой было: «Кто идет? Франция. Жива пока!» Этот прозаик был популярен среди школьников, которые переписывали на обложки тетрадок его воинственные реваншистские вирши, призванные пробудить в них боевой дух:

Так начался первый день века.

Французы проявляли беспокойство. Власти собирались ввести подоходный налог. Народ считал, что это в духе старого режима. Богатые все равно найдут способ увильнуть. Рабочий класс и мелкие служащие страдали от уменьшения зарплат, роста цен — экономических последствий кризиса. Налог на собственность был окончательно введен только 15 июля 1914 года законом о финансах. Однако в 1899 году на вопрос: «Что такое француз?» журнал «Чтение для всех» дал ответ: «Это имущество, подлежащее обложению налогом».

В 1899 году государственные расходы дошли до трех миллиардов четырехсот семидесяти четырех миллионов золотых франков. Государственный долг возрос до тридцати трех миллиардов. Среднестатистический гражданин задавался вопросами: «Почему коммерческий экспорт немецких соседей выше, чем у нас? Как поднимать сельское хозяйство, промышленность и торговлю, если все ресурсы, вместо того, чтобы поступить в общее пользование, поглощаются бюджетом в пользу правящего класса за счет тех, кто работает и производит материальные ценности?»

В газете «Иллюстрасьон» за 3 июня появилась карикатура на тему экономического курса Отель-де-Виля: «Будущее? Будущее за нефтью!»

В ожидании светлого будущего прилавки заполонили два весьма востребованных товара: алкоголь и табак. Более четырех пятых потребления крепких напитков приходилось на рабочий класс. Продажа сигар, сигарет, курительного, нюхательного и жевательного табака принесла государственной казне более двухсот миллионов за первые шесть месяцев 1899 года.

23 февраля в Соборе Парижской Богоматери состоялись похороны Феликса Фора. После церемонии войска, прощавшиеся с президентом, возвращались в казармы Нейи. На площади Наций их поджидал Поль Дерулед. Он схватил за поводья лошадь генерала Роже, командира одной из частей, и закричал ему: «О мой генерал, двинемся на Елисейские поля!» Генерал Роже проигнорировал его слова. Тогда Поль Дерулед со своими товарищами проник во двор казармы и там продолжал взывать к солдатам. Его пытались прогнать, но он не уходил. Пришлось его арестовать.

31 мая трибунал департамента Сены вынес ему оправдательный приговор.

Но у сторонниов Дрейфуса тоже был свой повод ликовать. 3 июня кассационный суд опротестовал судебный приговор 1894 года и вынес решение репатриировать капитана Дрейфуса с острова Дьявола, чтобы он мог предстать перед новым военным советом. Большинство судебных служащих считали совершенно очевидным, что Дрейфус не писал той служебной записки, которая явилась причиной его осуждения.

Националисты были вне себя от ярости. Они организовали демонстрацию на ипподроме в Отёе, где Эмиль Лубе должен был присутствовать при скачках с препятствиями. На президента накинулись клубные джентльмены с бутоньерками из белых гвоздик в петлицах. Барон Кристиани ринулся на официальную трибуну и ударом тросточки сплющил в лепешку президентский цилиндр.

11 июня левые устроили свою демонстрацию, в которой приняли участие множество рабочих, которые несли красные знамена. Это знамя на многие годы стало символом ниспровержения старого мира.

Срочно требовалась сильная власть. 22 июня Пьеру Вальдеку-Руссо, блестящему адвокату пятидесяти трех лет от роду, сенатору департамента Луара, было поручено сформировать кабинет «республиканской защиты». Большинство левых сгруппировались вокруг Вальдека-Руссо, защищая прежнюю власть. В ответ националисты резко вильнули вправо.

Во главе военного министерства встал генерал маркиз Галифе, которому маневры генерального штаба вокруг капитана Дрейфуса казались полным абсурдом.

9 июня капитан Дрейфус на крейсере «Сфакс» покинул остров Дьявола и в ночь с 30 июня на 1 июля прибыл на Киберон. На специальном поезде, а затем в отдельном ландо его повезли с вокзала Орей в военную тюрьму в Ренне. Одет он был в синий костюм и черную мягкую фетровую шляпу, поседевшие волосы коротко стрижены. Обветренное лицо осунулось, рыжие усы повисли, плечи ссутулились, все говорило о смирении, лишь внимательный взгляд сквозь лорнет и решительная походка не вписывались в эту картину.

Одновременно с тем, как Дрейфус впервые предстал перед военным советом в Ренне, правительство в Париже отменило вердикт об освобождении Поля Деруледа. Сенат посредством Высокого трибунала вменил ему в вину заговор против государственной безопасности. Гонениям подверглись также руководители «Лиги патриотов», «Роялистского союза молодежи» и «Антисемитской лиги», возглавляемой Жюлем Гереном.

14 июля был ранен из огнестрельного оружия мэтр Лабори, который за год до этого был адвокатом Эмиля Золя, а теперь ассистировал мэтру Деманжу в защите капитана. Личность стрелявшего так и не была установлена. Рана оказалась не слишком серьезной, но адвокату потребовалось несколько дней отдыха.

Пока в Ренне роились генералы, политики, журналисты и фотографы, привлеченные судебным процессом, Жюль Герен с четырнадцатью соратниками забаррикадировались в здании «Лиги патриотов» на улице Шаброль, 51. Оккупанты назвали свое мероприятие «Великий закат Франции», пародируя франкмасонов с их «Великим восходом Франции». Так они надеялись избежать судьбы, уготованной Полю Деруледу. По сообщениям прессы, у заговорщиков были карабины Винчестер, револьверы, топорики, арсенал оружия и канистр с кипящим маслом, расположенный вдоль крыши. Префект полиции Лепин распорядился отключить воду и свет в их цитадели. Воители Герена на полном серьезе приготовились к осаде, они скудно подпитывались за счет припасов, которые им поставляли их сторонники, укладывая их на верхние этажи омнибусов, при этом скандируя: «Долой евреев! Да здравствует армия!». Они выдержали тридцативосьмидневную осаду голодом, а потом «Форт Шаброль» был сдан.

Свидетельница со стороны защиты, графиня де Мартель, писательница, известная под псевдонимом Жип, ответила президенту Высокого суда, который спросил, какова ее профессия: «Антисемитка!»

9 сентября трибунал в Ренне признал офицера Альфреда Дрейфуса виновным. Он был приговорен к десяти годам тюремного заключения. При этом судьи подписали прошение о помиловании. За границей отметили, что Франция «отреклась от человечности». Американцы объявили бойкот Всемирной выставке 1900 года.

Президент Лубе подписал прошение о помиловании 19 сентября. Дрейфус был освобожден, но не оправдан. Только в 1906 году кассационный суд подпишет его реабилитацию.

А Париж тем временем все обновлялся и хорошел. В январе была запущена семикилометровая линия трамвая на электрической тяге. Стартовал трамвай на площади Бастилии, до бульвара Дидро маршрут проходил под землей. У ворот Пикпус трамвай приходил на край Венсенского леса, а потом ехал на конечную, ворота Шарантон.

Воскресенье 9 июля — памятная дата для летописей общественной гигиены: окончательно была достроена система сточных вод, городская канализация, стоившая городу всего ничего — шестьдесят шесть миллионов.

Теперь было понятно, что метрополитен, соединяющий Венсенские ворота с воротами Майо, еще не будет пущен к моменту открытия выставки 1900. Тем не менее столица представляла собой сплошную стройку. На левом берегу Сены сооружали иноземные дворцы. Если смотреть с моста Альма, казалось, что перед тобой появляется огненный пасьянс, сияющие силуэты. Строительство итальянского павильона, турецкий павильон, строить который начали в сентябре, и американский, у которого строительные леса уже достигли второго этажа. На очереди были австрийский, боснийско-герцеговинский и венгерский павильоны.

Прокладка тоннеля на улице Данте (V округ) практически уничтожила старинный квартал Сен-Северин. Некоторые дома XIV и XV веков безжалостно стерли с карты города. Не пощадили и Шато-Руж, старинный отель «Гарансьер», ставший в 1840 году притоном, принимавшим клошаров и старьевщиков, которые выпивали вместе и валились спать.

19 ноября состоялась торжественная инаугурация «Триумфа Республики» Далу, заказанная Эмилем Лубе. Скульптурная группа, более соответсвующая духу XIX века, пришла на смену немалому количеству средневековых домиков! Возле Отель-де-Виля сформировался огромный кортеж и под торжественные марши дошел по улочкам и переулочкам до площади Наций. Процессия обогнула площадь, где была установлена официальная трибуна — сколько трибун Третьей республики не было построено в свое время — и памятник, затем спустилась в предместье Сент-Антуан до площади Бастилии по установленному отныне и во веки веков маршруту.

Школьники вернулись на занятия. Государственные служащие на каникулах добивали последних куропаточек. Бродячие торговцы жарили каштаны перед уличными кафе. Едва-едва начиналась осень, но после жаркого лета казалось, что зима уже на пороге. Трубочисты сбились с ног: все горожане одновременно захотели почистить свои очаги, трубадуи были нарасхват.

Трубадуи и прочие трубадуры из числа деятелей искусств пытались захватить музыкальные и театральные подмостки, и в том числе колонны Морриса! Среди этих людей можно назвать следующих известных личностей.

Вернувшись из английской ссылки, Эмиль Золя предложил своим читателям первое из «Четырех Евангелий», «Плодовитость», роман о рождении ребенка. Вышли в свет также «Сад пыток» Октава Мирбо, «Плохо прикованный Прометей» Андре Жида, «Земля умирает» Рене Базена, «Стихотворения» Стефана Малларме, «Мертвые говорят» виконта де Вогюэ, «Отблески на темной земле» Пьера Лоти, «И будем есть сено» Вилли. Появились также переводы на французский книг «Фома Гордеев» Максима Горького, «Воскресение» Льва Толстого, «Бремя белого человека» Редьярда Киплинга, «Ветер в камышах» У. Б. Йейтса.

В театре Сары Бернар представляли «Гамлета». В Опера-Комик можно было посмотреть «Золушку» Анри Каена, Поля Коллена и Жюля Массне. «Дама от Максима» Жоржа Фейдо прошла при полном аншлаге. В Комеди-Паризьен поставили водевиль Тристана Бернара «Что мы думаем об англичанах». Пьеса того же автора «Октав, или Планы супруга» была поставлена в театре ужасов «Гран-Гиньоль», а пьеса «Новобрачная из Туринг-клаба» угнездилась в «Атенее» Луи Жуве.

Во всем мире увеличилась смертность от рака. Например, в Англии в 1840 году от этой болезни умирал один человек из 5640, а в 1899 году уже из 518.

Как обычно, смерть делала свой выбор среди смертных. Вот кто удостоился посмертного некролога. Франсиск Сарсей (писатель, журналист, драматический критик), Анри Бек (драматург), Виктор Шербулье (писатель и критик), Эдуар Пейрон (драматург, поэт и журналист), Эмиль Эркман (писатель), Людвиг Бюхнер (немецкий философ и писатель), Роза Бонер (французская писательница), Альфред Сислей (английский художник-импрессионист, живший во Франции), композитор Эрнест Шоссон, Утагава Ёситаки (японский художник), а также Ла Кастильоне (Вирджиния Ольдоини, пьемонтская аристократка, которая была любовницей Наполеона III) и многие другие.

Один парижский гражданин потребовал спилить деревья в сквере за Собором Парижской Богоматери, поскольку, хотя они необыкновенно хороши, они скрывают абсиду памятника. К счастью, этот кощунственный акт запретили.

К вопросу о кощунственных актах: возник заговор против хирургов, их настоятельно принуждали брить бороды. Этот символ мужественности, считала общественность, представляет собой настоящее гнездо микробов, которые не может обуздать ни расческа, ни всякие антисептические присыпки. Хирурги сопротивлялись, вполне хватило, что им навязали обязательную чистку ногтей и ношение маски.

Общественное мнение стало гораздо меньше волноваться на тему бедствий, производимых разными видами оружия. «Пэлл-Мэлл газет» захлебывалась восторгом по поводу изобретения пули «дум-дум»:

«Дайте английским солдатам пулю, которая при малейшем ранении будет давать жесточайшие разрывы, и враги Англии дважды подумают, прежде чем столкнуться с английскими войсками».

На это газета «Иллюстрасьон» ответила:

«Иллюзорная надежда! Ведь ваши враги озаботятся, прежде чем вступить в сражение, разрывными снарядами, перед которыми ваши “дум-дум” — детский лепет на лужайке. Спросите лучше у папаши Крюгера, в Трансваале, позволит ли он застать себя врасплох. А буры-то хорошо стреляют!»

Буры — потомки голландских и французских колонистов, которые основали поселения в Южной Африке, первые в 1652 году, другие в 1685 году в связи с отменой Нантского эдикта. Англичане начали их угнетать и притеснять, а в 1795 году начали поселяться в этих местах с тем, чтобы в 1815 объявить себя хозяевами мыса. Буры в 1840 году отступили к Наталю, а три года спустя их выбили из города. Тогда они отступили к рекам Оранжевой и Вааль и организовали там свободную Оранжевую республику. Но англичане вновь победили их, и десять тысяч буров форсировали Вааль и основали Республику Трансвааль. В 1852 году англичане признали независимость двух бурских государств, но в обход всех договоренностей в 1877 году решили поместить Трансвааль под свой протекторат. Из этого ничего не вышло, и начиная с 1881 года Южно-Африканская Республика жила по своим законам.

Однако объектом британских притязаний стали золотые рудники, которые открывались и активно разрабатывались в этом районе. Опять бурам пришлось защищать свою территорию. Земледельцы и скотоводы, они при этом были неплохими стрелками и отличными солдатами. Они сохранили законы и обычаи своих предков, семья у них организовывалась по патриархальному принципу, они рано женились и рожали много детей.

Их глава, генерал Жубер, взял на себя управление военными делами. В Великобритании Джозеф Чемберлен и его сподвижник Сесил Родс, полновластный хозяин английской Южной Африки и огромных примыкающих к ней территорий (так называемой Родезии), формируют в общественном мнении представление об английских владениях в Африке от мыса Игольный до Каира. В деле был замешан меркантильный интерес: английские финансовые компании, созданные для эксплуатации трансваальского золота, стремились избавиться от арендной платы, которую приходилось выплачивать Южно-Африканской Республике.

Кабинет в Лондоне объявил, что их цивилизационный долг — противостоять тирании буров, угнетающих местных туземцев — зулусов и готтентотов. Среди иностранных эмигрантов (уитлендеров), живущих в Трансваале, стали разжигать возмущение режимом президента Поля Крюгера, прозванного Дядюшка Поль, смелого и упрямого крестьянина. Он принял решение присоединиться к свободной Оранжевой Республике.

В середине 1899 года переговоры между Трансваалем и Англией были прерваны. 11 октября Англия объявила войну двум южноафриканским государствам. Англичане маршировали по улицам, распевая во все горло «Правь, Британия!» и потрясая Юнион-Джеком[74]. Все были убеждены, что штурм Претории — это детские игрушки, и оставались глухи к словам некоторых пессимистов, утверждавших, что буры, хотя в их вооруженных силах всего шестьдесят тысяч солдат, отважны и хорошо тренированы, и что это только начало несправедливой войны…

Удастся ли англичанам вырвать этот, как они сами его называли, «гнилой зуб империи»? В любом случае научно-технический прогресс вдохновил одного американского дантиста на идею укреплять больные зубы, вгоняя в корень металлические штырьки и заливая вокруг цементом. За несколько минут зуб с дуплом преображался в монолит, стойкий к внешним воздействиям.

Но в каком бы состоянии ни находилась зубная эмаль жителей Земли, по мнению профессора астрономии Венского и Пражского университетов Рудольфа Фальба, им предстояло вскорости стать космической пылью. 13 ноября 1899 года между двумя и пятью часами дня комета Якобини должна была столкнуться с нашей планетой. Выброс тепла в результате этого удара должен был быть такой, что обоим небесным телам предстояло исчезнуть.

Но комета пощадила нашу старую добрую Землю, где возродился из пепла огромный диплодок[75], восстановленный благодаря исследованиям Музея естественной истории Карнеги.

В этом году родилось множество замечательных людей, среди которых американский танцор и певец Фред Астер, французские композиторы Жорж Орик и Франсис Пуленк. Американский пианист, композитор и руководитель оркестра Дюк Эллингтон. Американские актеры и актрисы Хамфри Богарт, Джеймс Кэгни, Глория Свенсон. Французские актеры Марсель Далио и Шарль Буайе. Аргентинский писатель Хорхе Луи Борхес. Бельгийский писатель и поэт Морис Карем. Французский художник и поэт бельгийского происхождения Анри Мишо. Писатель, поэт и литературный критик русского происхождения Владимир Набоков. Французский писатель-сюрреалист Бенжамен Пере. Английский писатель Невил Шют, живший в Австралии. Французский поэт Франсис Понж, писатель-сюрреалист Роже Витрак, писатель Луи Гийу. Британский драматург Ноэль Коуард. Американский писатель Эрнест Хемингуэй. Деятель французского Сопротивления Жан Мулен, убитый фашистами в 1943 году. Американский фотограф венгерского происхождения Артур Феллиг, прозванный Уиджи. Французский фотограф, художник и скульптор Дьюла Халас (Брассай), тоже по происхождению венгр. Самый знаменитый американский гангстер Аль Капоне, прозванный Крестным отцом, родом из Италии… И англо-американский режиссер Альфред Хичкок!

Родись он чуть пораньше, сумел бы в детстве насладиться первыми фильмами Жоржа Мельеса, братьев Люмьер и Шарля Пате.

Среди лент, выпущенных в 1899 году, можно отметить «Дело Дрейфуса» и «Спиритический сеанс» Жоржа Мельеса, «Последний день Помпеи» Роберта Уильяма Поля, «Скандал над чашкой чая» Джорджа Альберта Смита, «Злодеяния телячьей головы» Фернана Зекка, а также множество документальных фильмов. Кинематограф постепенно становился еще одним видом искусства, седьмым по счету.

Никакого сомнения, что будущий сэр Альфред в эти годы снял бы какой-нибудь концептуальный саспенс и назвал его «Последние дни телячьей головы над чашкой чая. Спиритическое дело», а вдохновляющим мотивом этого фильма стало бы обидное несовпадение конца века и конца света.

Бульвар Клиши — центр ночной жизни Парижа (Здесь и далее «звездочками» отмечены примеч. пер.).

Rue des Martyrs — «улица мучеников» по аналогии с «Горой мучеников», Монмартром.

Aутодафе — зд.: приговор, который будет приведен в исполнение.

¹ Подлинный текст афиши, опубликованный театром-кабаре «Небытие» в конце октября 1899 года (Здесь и далее цифрами обозначены примеч. автора.).

¹ Шарль Ле Барги, (1858–1936) — секретарь «Комеди-Франсез» с 1887 по 1916 г.

Известные французские актеры «Комеди-Франсез» в XIX–XX вв.

Одеон — Знаменитый парижский театр.

Сцена из «Сатирикона» Петрония: разбогатевший вольноотпущенник Трималхион, невежественный и кичливый, созывает на пир образованных бродяг и хвастается познаниями в искусстве и литературе.

Речь идет о деле Дрейфуса. Подробнее см. послесловие к роману К. Изнера «Маленький человек из Опера».

Анатоль Франс (1844–1924) — знаменитый французский романист и критик. Эдуард Вюйар (1868–1940) и Пьер Боннар (1967–1947) — живописцы.

Почтовый стан, или почтовая станция — место, где путешественники отдыхали и меняли почтовых лошадей.

Жан Огюст Доменик Энгр (1780–1867) — французский художник, лидер европейского академизма XIX в.

«Чтение для всех» — парижский журнал к. XIX — н. XX вв.

¹ Уличный шансон, исполняемый певицей Эжени Бюффе.

¹ Дезире Макар — торговец лошадьми и хозяин живодерни, его имя стало нарицательным.

Имеется в виду Вторая англо-бурская война (1899–1902 гг.)

¹ С 1955 года сквер Опера-Луи-Жуве.

Названия японских городов.

Синоним «харакири».

Босацу — в японской буддийской мифологии бодхисаттва, который воплощает дух просветления.

Французские актрисы к. XIX вв.

Фарандола — провансальский хороводный танец.

Жанна Дельвер (1877–1949) — знаменитая французская актриса.

Опопанакс, гелиотроп — растения, ароматические смолы.

Мушка, или желтый карлик — старинная карточная игра с необычными правилами.

Рудольф Фальб (1838–1903) — немецкий ученый-астроном.

Пьер-Жан Беранже (1780–1857) — французский поэт-сатирик.

Пер. А. Н. Апухтина.

¹ Роман был опубликован в 1894 году.

Шлемазл, мешуга (евр.) — сумасшедший, не в своем уме.

Сатин-либерти — сорт блестящей мягкой шелковой (полушелковой) материи.

Баденге — насмешливое прозвище Наполеона III.

Эмма Кальве (1858–1942) — французская оперная певица.

Мидинетка (устар.) — молодая парижская швея.

Николя Пуссен (1594–1665) — французский художник-классицист.

Безик — карточная игра.

Жан-Батист Грёз (1725–1805) — французский художник-жанрист.

Зд.: полумера, временная помощь.

Из пьесы «Полиевкт» (акт 1, сцена 1), 1642 г.

¹ Роман Мориса Леблана, автора книг об Арсене Люпене, вышедший в 1898 году.

Гектор Берлиоз (1803–1869) — французский композитор и дирижер.

Тильбюри — легкая открытая карета.

Старое название парка Монсо — Фоли де Шартр.

Kenavo — бретонское слово, означающее «до свидания».

Terminado (исп.) — закончен, завершен, готов.

Робер-Уден Жан Эжен (1805–1871) — знаменитый французский иллюзионист.

¹ Жорж Мельес (1861–1938) — французский режиссер, один из основателей кинематографа.

^* В 1798 году в Париже некий Робертсон терроризировал зрителей своим «фантаскопом». Сидя в темноте, публика действительно верила, что присутствует при сверхъестественных явлениях призраков и скелетов.

Зуавы — название элитных частей пехоты французских колониальных войск.

Остеохондроз, заболевание позвоночника.

Пифия (др. — гр.) — жрица-прорицательница.

Альфонс Карр (1808–1890) — французский писатель и публицист.

Набоб — некогда титул правителей в Индии. Здесь: богач.

Верцингеторикс (82 до н. э. — 46 до н. э.) — вождь, возглавивший восстание галльских племен против Цезаря.

Дамаст — материя с шелковой основой и шерстяным утком.

Огюстен Эжен Скриб (1791–1861) — французский драматург, специализировавшийся на комедиях и водевилях.

Жерар де Нерваль (1808–1855) — французский поэт-романтик, автор исторических драм и оперных либретто.

Один из первых бульварных театров в Париже.

Verba volant, scripta manent (лат.) — слова улетают, написанное остается.

Микадо — древний титул правителя Японии.

Леер (нидерл.) — туго натянутый трос на судне.

Маниту — «великий дух» в мифологии индейцев.

Вольтижировка — вид конного спорта с акробатическими упражнениями.

¹ Режиссеры фильмов, соответственно, — Джеймс Стюарт Блэктон (США), Шибата Цунекиши (Япония), Джеймс Уильямсон (Великобритания), Фруктуос Хелаберт (Испания).

Агуардиенте — испанская водка.

Гратен — блюдо, запеченное в духовке до образования корочки.

Горгульи — фантастические животные.

Фризы — декоративные украшения собора.

Шпалеры — система решеток с вьющимися растениями.

Ригель — несущие элементы постройки.

Кипсек — альбом гравюр, рисунков, репродукций.

Вальполичелла — итальянское вино.

По-французски фраза «Президент еще в сознании?» (Le président a-t-il encore sa connaissance?) может быть понята как «Президент еще принимает свою знакомую?».

Юнион-Джек — флаг Великобритании.

Диплодок — род динозавра.