Крошечная деревушка Чунволэй в провинции Гуандун может во многих отношениях служить типичным образчиком китайской сельской глубинки. Все работоспособное население, покинув деревню, устремилось в поисках работы в быстроразвивающиеся прибрежные города, оставив стариков присматривать за детьми. Сидящие на пластмассовых стульчиках старушки качают на коленях младенцев и сплетничают. В каждом втором доме заколочены окна и двери, а сами дома обветшали и покосились. Ведущая в деревню петляющая посреди огородов проселочная дорога покрыта желтой грязью. Дряхлые земледельцы возделывают свои участки с помощью таких же примитивных орудий, как те, которыми пользовались их предки во времена императоров. Изможденный человек тащит на плече бамбуковый шест, с концов которого свисают две гигантские корзины с только что собранным бататом.

На первый взгляд деревня кажется затерянным во времени уголком земли, где веками ничего не менялось. Однако в Китае часто не стоит полагаться на первое впечатление. Если вы решите поглубже изучить жизнь Чунволэй, вас ждет сюрприз.

Представьте себе китайский дом. Возможно, он будет в традиционном стиле, с изогнутой покатой кровлей, покрытой зеленой черепицей, с нависающими приподнятыми углами, наподобие пагод, знакомых нам по бесчисленным изображениям в китайской живописи? Или в вашем воображении возникнет современное уродливое строение из шлакобетонных блоков? Однако же здесь, на краю Чунволэй, среди изумрудных зарослей бамбука стоит элегантная вилла в классическом европейском стиле с изящными полукруглыми окнами и украшенной балюстрадой плоской крышей. Если бы не решетки на окнах, здание вполне могло бы вписаться в итальянский пейзаж. Эта архитектурная диковинка была когда-то построена моим прапрадедом.

Полтора столетия назад, когда старая, насквозь прогнившая империя Цинской династии трещала по швам, провинция Гуандун стала источником мощной волны китайской эмиграции. Отсюда были родом многочисленные китайские рабочие, строившие американские железные дороги и бросавшие уголь в топки британских торговых судов.

Поток китайцев из Гуандуна хлынул в страны Юго-Восточной Азии, в обе Америки и в Европу. Сотню лет в чайнатаунах от Манилы до Лондона и Сан-Франциско звучал не мелодичный мандаринский, а местный кантонский диалект, который иностранцы называли «якити-як»[1]. Среди крестьян, отправившихся на поиски своего счастья в бурные времена, предшествовавшие концу Цинской императорской династии, был и дед моей бабушки, Чау Касам.

Сохранилась фотография Касама, человека с добрым лицом и сияющими глазами, однако семейное предание не дает точного ответа на вопрос, отправился ли Касам в Америку или в Канаду и каким бизнесом он там занимался. Известно лишь, что ко времени возвращения в Китай вскоре после положившей конец императорскому правлению революции 1911 года бывший нищий крестьянин превратился в состоятельного человека. Касам осуществил мечту каждого китайского эмигранта: возвратиться домой «одетым в вышитые шелка». Он использовал нажитый капитал для постройки обувной фабрики в расположенном поблизости городе Кайпине, удовлетворяя растущий спрос на одежду в западном стиле. По деревенским меркам семья процветала. Касаму хотелось иметь дом, который выражал бы его статус и приобщенность к западной культуре, поэтому, достав изображения балюстрад и классических рельефов, он в 1920‑х годах подрядил местного строителя для возведения этой европейского вида постройки посреди гуандунской сельской местности.

В Китае тем не менее богатство часто бывает недолговременным. «На три поколения богатства не хватает» — гласит старая пословица, которую можно отнести и к истории нашей семьи. Сын Касама, мой прадед Чэньгун, оказался транжирой и бездельником и пристрастился к курению опиума. После смерти Касама фабрика досталась ему, что привело к ее быстрому банкротству. В 1939 году Чэньгун умер от передозировки. Наркотик, жестоко навязанный Китаю Британской империей в результате «опиумных войн» предыдущего столетия, сыграл трагическую роль в разорении моей семьи. Японская оккупация Гуандуна и хаос гражданской войны между националистическим правительством Чан Кайши и коммунистическими повстанцами Мао Цзэдуна довершили обнищание.

Дочь Чэньгуна, моя бабушка, и мой дед, музыкант-любитель из соседней деревни, поняли, что будущее не предвещает ничего хорошего. Как и Касам двумя поколениями ранее, они покинули Чунволэй. Следуя примеру родственника, владевшего прачечной в Англии и неплохо зарабатывавшего, они решили эмигрировать. Семья упаковала свои пожитки и вместе с двумя маленькими сыновьями, младшим из которых был мой отец, покинула Китай, чтобы никогда уже не вернуться. Семья Чу ничего не знала об Инкуок — Англии, кроме того, что эти слова означают «отважная страна» и что в ней их ждет жизнь более безопасная и сытая, чем на родине. Они обосновались в Шеффилде, где в 1960 году дед открыл собственную прачечную. Подобно многим другим эмигрантским семьям, им приходилось много и тяжело работать, стирая рубашки, крахмаля воротнички и гладя простыни, чтобы прокормить семью и обеспечить для нее лучшую жизнь.

Здесь, среди йоркширских холмов, мой отец встретил мою мать-англичанку. Со временем молодые супруги переселились в Манчестер, где в 1979 году родился я. Мои старшая сестра, младший брат и я — наполовину англичане, наполовину китайцы: в нашей крови и культуре — сплав Востока и Запада. Пять дней в неделю мы посещали начальную школу, принадлежащую англиканской церкви, а по субботам и воскресеньям ходили в китайскую школу; по субботам мы ели рис, а по воскресеньям — жаркое из говядины.

В 1984 году Восток призвал моего отца к себе. GEC, инженерная компания, на которую он работал, направила его в Гонконг. В то время эта территория, расположенная рядом с южным побережьем Китая, все еще находилась под управлением Британской короны, однако уже ненадолго. В том же году Маргарет Тэтчер подписала соглашение с китайским лидером Дэн Сяопином о возвращении Гонконга под контроль Пекина в 1997 году. Итак, в то время как годы британского владычества подходили к концу, мы жили там в течение двух лет в замкнутой атмосфере тесного круга европейцев и американцев, ведя комфортабельную жизнь, вращавшуюся вокруг загородных клубов, международных школ и разнообразных роскошных курортов на побережье Южно-Китайского моря. Именно в эти благословенные времена я впервые побывал в материковом Китае, чтобы встретиться с семьей отца — с теми, кто остался жить на родине.

Все они покинули Чунволэй и переселились в столицу провинции, Гуанчжоу (прежний Кантон). Поездка по железной дороге из Гонконга в Гуанчжоу заняла всего несколько часов, но за этот короткий промежуток времени мы, казалось, перенеслись на несколько десятилетий назад. Яркий неоновый блеск Гонконга 1980‑х сменился тусклым бетонным аскетизмом. Вместо заполнявших дороги «Тойот» и «Порше» мы теперь видели тысячи велосипедов. Брат моей бабушки работал картографом в одном из правительственных учреждений Гуанчжоу. Его жена трудилась на фабрике, производящей кисточки для бритья. По китайским меркам того времени, они жили вполне благополучно. И тем не менее семья из шести человек, включая мою дряхлую девяностолетнюю прабабушку, жила всего лишь в трех голых комнатах сырого, потрескавшегося многоквартирного дома. У них не было ни телевизора, ни плиты, ни стиральной машины. На дюжину семей был только один туалет. Маленькую печку топили угольными брикетами, и было непонятно, каким чудом моя двоюродная бабушка сумела приготовить на ней обильное угощение из блюд традиционной кантонской кухни.

Я был озадачен отсутствием кроватей в этой перенаселенной квартире. На чем, скажите на милость, они улеглись спать, когда мы вернулись в свою гостиницу? Много лет спустя двоюродный брат рассказал мне, что вечером семья вытаскивала из алькова деревянные доски и сооружала из них постели. Мне было всего пять лет, но я помню свои мысли о том, как мало вещей было у наших родственников по сравнению с нами. Перед нами предстало существование, на которое скорее всего был бы обречен и мой отец, останься его семья в Китае.

С тех пор, конечно, произошли большие сдвиги. Я наблюдал, как с годами, по мере либерализации экономики страны, менялась жизнь моих китайских родственников. В 1990 году старый многоквартирный дом снесли и на его месте построили новую сверкающую башню под офисы, а семья моего двоюродного деда приобрела на собственные средства новую квартиру на другом конце города. Их новое жилье вчетверо больше прежнего, там есть даже удобный балкон, на котором двоюродный дед выращивает орхидеи. Нет необходимости каждый вечер устраивать кровати из досок. В квартире также имеется собственная ванная комната и газовая плита.

Семья не только стала богаче, она также обрела экономическую самостоятельность. Мои двоюродные братья теперь владеют собственным бизнесом: одному принадлежит фирма по связям с общественностью, другому — строительная компания. Появилось гораздо больше гражданских свобод, среди которых не последнее место занимает возможность ездить за границу. Дочь моего двоюродного брата живет в Нью-Йорке и работает ассистенткой современного китайского художника. Ничто из перечисленного не было бы возможно тридцать лет назад, во время моего первого посещения Китая. Сегодняшняя жизнь еще очень далека от совершенства, однако благосостояние моей семьи в Гуанчжоу неизмеримо выше, чем в 1984 году. Итак, мы знаем, что значило экономическое возрождение Китая для моих родственников, но каково его значение для окружающего мира?

После окончания университета в 2000 году я получил работу в газете «Индепендент» в Лондоне; после нескольких лет, ушедших на освоение ремесла журналиста, мне было разрешено писать передовицы. Передовица — это статья без подписи, выражающая позицию редакции по отношению к различным злободневным темам. Писание передовиц — интересная и развивающая интеллект работа, она побуждает вас к постоянному и разнообразному чтению. Вам необходимо всегда быть в курсе текущих событий, поскольку часто приходится в самый кратчайший срок сочинять статью на любую заданную тему. А в первую декаду нового тысячелетия список обязательных тем непременно включал в себя события в Китае, стране, занимающей первое место в мире по темпам экономического развития.

Неслыханно быстрый экономический подъем Китая, не имеющий исторических прецедентов, вызвал к жизни бесчисленное количество новостных сообщений, передовиц, книг и документальных фильмов. «Глобал лэнгвидж монитор», фирма, анализирующая средства массовой информации, пришла к выводу, что на протяжении первого десятилетия XXI века «китайское чудо» было наиболее популярной темой в газетных статьях, блогах и социальных сетях. Китайский экономический бум вызвал в прессе отклик даже больший, чем террористический акт 11 сентября и вторжение в Ирак.

Многие авторы предлагают свои теории о том, что представляют собой Китай и китайский народ и какое значение все это имеет для Запада. Среди потока подобных комментариев я выделил наиболее часто встречающиеся: древняя культура, единая нация, трудолюбие, население, ставящее материальное благополучие и развитие экономики выше свободы личности, приоритет, отдаваемый образованию. Но, пожалуй, более всего бросалась в глаза идея, объединяющая эти наблюдения, проходящая под ними как некое подводное течение: настанет день, когда китайцы будут «править миром».

Средства массовой информации постоянно подпитывают это ощущение: Китай нас перегоняет. В 2012 году Би-би-си показала документальный фильм о предпринимателе из Мерсисайда, пытающемся переместить свою фабрику по производству подушек из Китая обратно в Великобританию. Он испытывает мучительную неуверенность при мысли о том, смогут ли английские рабочие сравниться с китайцами в надежности и стоимости оплаты труда. «Это история маленького городка на севере Англии, — заявлял рассказчик, — и его попытки вступить в состязание с одной из самых экономически могущественных и быстро развивающихся наций мира».

Джереми Паксман, самый грозный журналист Би-би-си, побывал в Китае в 2012 году и не мог скрыть своего восхищения трудовой этикой местного населения. «Вся экономика держится на массе рабочих-мигрантов, готовых отправиться куда угодно в поисках заработка, — рассказывает он. — Вы слышите стук их молотков на строительных площадках, видите, как они карабкаются по небоскребам от рассвета до глубокой ночи». Характерно, что затем мысли Паксмана обращаются к тому, что он видит дома. «Надо наконец покончить с этой дряблой философией западных «государств всеобщего благосостояния», продавших свое будущее ради дешевых телевизоров и кроссовок», — громоподобно заявляет он.

Эта идея находит подкрепление и в политических дискуссиях. Нам сообщают, что мы соревнуемся с развивающимися странами и Китай неизбежно занимает среди них первое место. И похоже, что в этом состязании мы — проигрывающая сторона: коммерсанты провозглашают Китай гораздо более открытой для бизнеса страной, нежели наши чересчур зарегулированные экономические структуры. Мы постоянно слышим о неимоверно высоких темпах роста китайского ВВП, несмотря на небольшие временные колебания, и это является еще одним подтверждением общей картины. Специалисты с уверенностью прогнозируют, что еще до конца нынешнего десятилетия Китай перегонит Америку в плане экономического развития.

И это соревнование относится не только к экономической сфере, оно включает в себя также культурный и эмоциональный аспекты. В 2011 году университетский преподаватель Эми Чуа, американка китайского происхождения, опубликовала автобиографическую книгу под названием «Боевой гимн матери-тигрицы», описав в ней свой жесткий подход к воспитанию детей и охарактеризовав его как типично китайский. Книга вызвала горячие дебаты о том, жестоки или добры матери-тигрицы, а заодно, как мне показалось, и китайцы вообще. Никто, однако, не сомневался, что выращенные таким образом дети весьма успешны в дальнейшей жизни. Американский министр образования Арне Дункан утверждает: «Жестокая правда состоит в том, что нас превзошли в сфере образования».

Все вышесказанное приводит к определенным последствиям. Я замечаю рост страха перед Китаем, который, думаю, можно назвать синофобией и который часто проскальзывает в обычных разговорах. Недавно мы беседовали с соседкой — шикарного вида дамой средних лет, дизайнером по интерьеру, — о том, как ужасно влияет на молодежь экономический спад. И вдруг безо всякого повода, посреди вполне дружелюбной болтовни она заявила: «А китайцы тем временем с улыбкой за всем этим наблюдают!» По-видимому, она воображает, что переживаемая нами неразбериха в экономике — результат пекинского заговора и китайцы ликуют по поводу наших неудач.

Подобная реакция, кажется, берет начало в примитивных инстинктах. Мой приятель, умный и рассудительный человек, преспокойно заявил мне однажды, что никогда не поедет в Китай. На мой вопрос «Почему?» он ответил: «Потому что я видел кошмарный сон, как меня там съели». Конечно, далеко не каждый охвачен подобного рода паранойей, но страх перед Китаем приобретает угрожающие размеры. Во время разговоров о будущем практически всегда кто-нибудь, понизив голос, упомянет приводящий в трепет и таинственный новый фактор влияния на мир: «Китай».

Нельзя не упомянуть и о некоторых действительно пугающих вещах. В 2010 году в городе Фошань, расположенном неподалеку от того места в Гуанчжоу, где живут мои родственники, на одной из боковых улочек водитель сшиб двухлетнюю девочку по имени Ван Юэ и скрылся. Но то, что случилось потом, вызывает даже больший ужас, чем само происшествие. Система видеонаблюдения показала, что не менее восемнадцати прохожих проследовали мимо лежащего на обочине и истекающего кровью ребенка, не оказав ему никакой помощи. В конце концов нашелся добрый самаритянин в виде престарелого дворника, пришедшего на помощь ребенку, однако оказалось слишком поздно. Маленькая девочка скончалась в больнице от полученных ранений. Эта печальная история попала в мировые новости. Ее подхватили газеты и средства массового вещания от Австралии до Америки. Некий журналист из ориентированной на массового читателя британской газеты «Дейли мейл» задался вопросом, не является ли поведение китайских прохожих «характерной особенностью национальной культуры», припомнив, что еще викторианские миссионеры девятнадцатого столетия обращали внимание на отсутствие у китайцев «моральных ориентиров».

Поначалу я отбросил эти рассуждения как создающую негативные стереотипы чепуху. Однако поразительным в этой истории об ужасной гибели Ван Юэ было то, что многие китайские комментаторы выносили приговор китайским традициям в выражениях, подобных высказываниям журналиста из «Дейли мейл», утверждая, что произошедшее с несчастным ребенком является симптомом поразившей китайское общество болезни, отражает потерю нацией моральных ценностей. Что, если стереотип «лишенного морали» китайца — это и не стереотип вовсе?

Не может ли быть, что и другие приписываемые китайцам черты действительно им присущи? Я стал припоминать некоторые удивившие меня высказывания, которые я слышал на протяжении жизни от китайских родственников и друзей. Например, мой отец, мягкий человек, не имеющий склонности, ударяя себя в грудь, провозглашать националистические идеи, как-то сказал мне, что если китайцы объединят свои усилия, их мощь будет неодолима. Тут вспоминаются ученые мужи, провозглашающие сегодня наступление «китайского века». Существует и некоторая двойственность в отношении к свободе личности. Одна моя знакомая в Гуанчжоу, несомненно придерживающаяся передовых общественных взглядов, успешно делающая профессиональную карьеру девушка, заявила мне, что китайский народ, по-видимому, не нуждается в демократии. «У нас слишком много необразованных людей, — сказала она. — Правительство должно осуществлять над ними контроль». Отношение китайцев к расовым вопросам также может вызвать у вас чувство неловкости. Китайский приятель вполне миролюбиво указал мне, что я всего лишь «полукровка», поскольку моя мать — англичанка. Некоторые другие черты, традиционно приписываемые китайцам, также находят подтверждение в реальной жизни. Самый, пожалуй, в настоящее время известный британец китайского происхождения, телекомментатор Гок Вань, посетивший недавно свою китайскую родину, был поражен «заслуживающим восхищения отношением китайцев к работе».

В 2004 году Тим Клиссолд, английский бизнесмен, много лет проработавший в Китае, опубликовал увлекательную книгу под названием «Господин Китай». На ее страницах он говорит о некоем явлении, названном им «китайскость». Очевидно, это свойство «врожденное, то, с чем человек появляется на свет». Он добавляет: «Оно не может быть изменено никакими преходящими факторами наподобие смены гражданства или даже целой жизнью, проведенной за границей».

Это утверждение заставило меня задуматься. Что же на самом деле такое «китайскость»? Присуща ли она мне? Или моей семье? Является ли она в действительности тем, что мы о ней думаем? В этой книге я сделал попытку найти ответы на эти вопросы.

Если верить некоторым историческим оценкам, «китайскость» — весьма несимпатичное качество. Одним из наиболее часто встречающихся обвинений в адрес китайцев со стороны иностранцев было утверждение, что они — неисправимые обманщики. Немецкий философ девятнадцатого столетия Гегель описывает «моральную порочность» этого народа. Он пишет, что «китайцы известны тем, что врут, где только можно, и даже не обижаются друг на друга, когда вранье раскрывается».

На протяжении веков идея о том, что китайцам нельзя доверять, крепла. Живший на Филиппинах испанский историк Луис Техеро писал в 1857 году, что «они владеют искусством скрывать свои чувства и жажду мести, столь искусно пряча их под личиной покорности, что трудно поверить, чтобы они были чувствительны к оскорблениям любого рода».

Жившие за границей китайцы, как правило, характеризовались в столь же нелестных выражениях. В 1870 году американский поэт Брет Гарт опубликовал «Незамысловатый рассказ правдивого Джеймса», историю о китайском карточном шулере по имени А Син, перехитрившем и обыгравшем двух белых шулеров в их мошеннической игре. Гарт задумал стихотворение как сатиру на усиливающиеся на его родине антикитайские настроения, однако стихи приобрели популярность как раз потому, что в них были облечены в слова распространенные предрассудки того времени: «Дикарь-китаец — темнить мастак в своих хитроумных трюках». К началу XX века в глазах западного общества Чайна-тауны представлялись рассадниками порока, клоаками, наполненными опиумными притонами и самыми мерзкими преступниками.

Китайцы были не просто обманщиками, они также отличались патологической жестокостью. Сочинитель английских бульварных романов Сакс Ромер делает садистом-детоубийцей не только придуманного им эдвардианского суперзлодея Фу Манчу, но и наделяет этой характеристикой всю китайскую расу. Фу с его тонкими усиками предстает «не знающим жалости нелюдем… чей злой гений был вдохновлен холодной расчетливой жестокостью, свойственной его нации, нации, которая по сей день избавляется от сотен, да что там! — тысяч нежеланных новорожденных девочек, попросту сбрасывая их в специально для этого предназначенные колодцы».

И не одно лишь убийство младенцев демонстрировало присущую китайцам жестокость. Английский философ Бертран Рассел, посетивший Китай в 1920 году, обратил внимание на то, как забавляются китайцы при виде страданий мучимого животного, рассказывая, что «если сбитая автомобилем собака серьезно ранена, девять из десяти прохожих остановятся, чтобы посмеяться над стонами несчастного создания». По утверждению Рассела, «вид страданий не вызывает у обычного китайца никакого сочувствия, скорее, напротив, доставляет ему определенное удовольствие».

Несмотря на веселье, испытываемое при виде мучений живых существ, китайцы, по мнению некоторых наблюдателей, не обладают чувством юмора. В конце 1980‑х американский писатель Пол Теруа провел год в Китае, путешествуя по стране по железной дороге и став, по собственной оценке, знатоком китайской нации. Он утверждает, что умеет различать виды китайского смеха. «Их всего около двадцати, — подводит итог Теруа. — Ни в одном из них нет ни тени юмора. Иногда смех нервный, иногда — почтительный, часто — предостерегающий. Громкий гогот выражает у китайца приступ страха. Отрывистое хихиканье означает, что случилось что-то неладное».

Впрочем, не все столь уверены в своих представлениях. Наиболее часто встречающееся в применении к китайцам прилагательное — «непроницаемый». Как говорит утомленный вице-король в поэме Редьярда Киплинга, «вам никогда не постичь восточный ум, да это и не стоит труда».

Тем не менее нашелся один автор на рубеже двадцатого столетия, который попытался это сделать. Американский писатель Джек Лондон попробовал проникнуть в восточное сознание в коротком рассказе, озаглавленном «Китаеза». Китайский кули на Таити был приговорен французской колониальной администрацией к двадцати годам тюрьмы за преступление, которого он не совершал. Несмотря на это, непохоже, чтобы А Чо был особенно расстроен допущенной по отношению к нему жестокой несправедливостью. «“Двадцать лет — это всего двадцать лет, — рассуждает А Чо. — С садом придется подождать, вот и все”. А Чо был молод и, как все азиаты, терпелив». Здесь мы видим еще одну поразительную черту китайского характера, как его понимают иностранцы. Бертран Рассел выразил это так: «Китайцы мыслят в пределах не десятилетий, а веков».

Даже в случаях, когда китайцы поражали западных путешественников какими-нибудь своими качествами, этим качествам часто давалось уничижительное объяснение. Французский миссионер XIX века аббат Юк обращает внимание на «непоколебимую безмятежность», с которой китайцы встречают собственную смерть. Однако он тут же добавляет, что ее не следует принимать за благочестивое умиротворение, а всего лишь за результат их языческого бездуховного существования: «Чувство тревоги перед неизвестностью загробной жизни и горечь разлуки с близкими не могут волновать того, кто никогда никого не любил и провел свою жизнь без мыслей о Боге и спасении души. Они и впрямь умирают спокойно, но то же можно сказать и о неразумных животных; в основе своей это самая жалкая смерть, какую только можно вообразить». Свойственный китайцам духовный вакуум — одна из наиболее встречающихся на протяжении веков тем. Американский стратег «холодной войны» Джордж Кеннан писал в 1970‑х, что в китайцах «на мой взгляд, отсутствуют два свойства, присущие западнохристианской ментальности: способность к состраданию и к осознанию греха».

Некоторые оскорбления носили более прозаический характер. Философ эпохи Просвещения Монтескье полагал, что мозги китайцев стали ненормальными под воздействием жары. «Существуют климатические зоны, где природные порывы столь сильны, что почти заглушают голос нравственности, — заявляет он. — Китаец, способный противостоять искушению изнасилования, — добродетельный урод».

Экономист восемнадцатого столетия Адам Смит, высокочтимый создатель теории свободного рынка, утверждал, что китайцы в Кантоне гораздо менее разборчивы в пище, чем европейцы: «Они с радостью вылавливают из воды самый отвратительный мусор, выброшенный за борт с европейских судов. Любая падаль, например, трупы кошек и собак, пусть даже наполовину сгнившие и издающие мерзкий запах, кажутся им столь же приятными, как людям из других стран — самая полезная и здоровая пища».

Популярная песня калифорнийских золотоискателей времен золотой лихорадки XIX века «Китаец Джон» развивает тему отвращения к привычкам китайцев в еде и заодно указывает на прочие серьезные основания для презрения к китайцам:

«Безжалостен к крысам — избавляет от крыс, мышей, клопов, мух и тараканов. 15 центов пачка», — говорится в рекламе пестицида, продававшегося в 1880‑х в американском городе Бостон. Рядом с надписью — изображение китайца с косой в золотистой шляпе и ярко-красной куртке, подносящего жирного грызуна к своему жадному рту.

И их к тому же чертовски много. Иностранцев всегда поражала невероятная многочисленность китайского населения — навязчивая идея, прослеживающаяся со времен самых первых контактов. Португальский солдат удачи шестнадцатого века Галеоте Перейра во времена династии Мин был осужден за кражу и посажен в китайскую тюрьму. В одном из первых сделанных европейцами описаний жизни эпохи Срединного государства Перейра отмечает, что чувствовал себя «омерзительно подавленным из-за многочисленности людей» в стране. «Влезши на дерево, — записывает он, — вы можете увидеть бесчисленное количество детей там, где не предполагали найти даже одного».

Не в меньшей степени были одержимы китайскими масштабами и протестантские миссионеры девятнадцатого столетия. В христианском периодическом издании, очень к месту носящем название «Китайские миллионы», выражается отчаяние по поводу того, как много работы во имя веры предстоит проделать в этой стране. «В течение года, представленного в этом томе (1883), более восьми миллионов душ покинули этот мир на территории Китайской империи, — сокрушается автор редакционной статьи. — И какому же ничтожному числу из этих миллионов были достойно представлены Евангелие и милость Господня!»

В двадцатом веке представители Запада переключились с продажи миллионам китайцев христианской религии на мелочную торговлю во имя маммоны. В 1937 году Карл Кроу, американский журналист в Шанхае, написал книгу под названием «400 миллионов покупателей»; искусно выбранный заголовок был рассчитан на то, чтобы вызвать у владельцев предприятий в Соединенных Штатах сладкие грезы о возможности получать неслыханные прибыли на огромном китайском рынке. Дело это и сейчас живо, только миллионы умножились. «Миллиарды: Как продавать новому китайскому потребителю» — так назвал свою книгу, вышедшую в 2005 году, руководитель американской рекламной фирмы Том Докторофф.

Тем не менее даже теперь мы, кажется, не можем до конца решить, создает для нас китайское население благоприятные возможности или, наоборот, угрозу. Еще во времена коммунизма венгерский журналист написал книгу «Мао Цзэдун и империя синих муравьев», подразумевая под «кишащими» насекомыми китайских рабочих в одинаковой синей одежде. В 2010 году британский журналист, пишущий на экологические темы, Джонатан Уоттс опубликовал книгу «Когда подпрыгнет миллиард китайцев», в которой он вспоминает рассказанный ему в детстве миф о том, что, если все китайцы одновременно подпрыгнут, Земля сойдет со своей оси и человечество погибнет. Маленький Уоттс очень переживал при мысли, что может быть «уничтожен людьми, которых я никогда не видел, которые ничего не знают о моем существовании и которым для этого даже не требуется ружье». Сегодня этот детский кошмар превращается в реальность в виде китайской индустриализации, которая ускоряет глобальное потепление и поджаривает планету. «Теперь, когда Китай подпрыгнул, — утверждает Уоттс, — мы все должны пересмотреть то, как живем».

Огромные числа часто идут рука об руку с огромным риском. «Многое зависит от того, решит ли пятая часть человечества превратиться в угрожающих вам хакеров или же предоставит вам работу», — предостерегает Нил Фергюсон в своем документальном фильме о Китае, ссылаясь на предполагаемый быстрый рост числа орудующих в Интернете китайских хакеров. Пишущий для «Форбс» Джоэл Коткин описывает китайскую диаспору как зловещую «Синосферу» (членом этого клуба, по-видимому, могу считаться и я, если только меня не признают непригодным ввиду моей смешанной крови). Другие авторы при каждом удобном случае рассуждают о «Великом Китае», каковая категория, по их мнению, включает в себя Тайвань, Гонконг, Сингапур, а также многочисленные китайские диаспоры Юго-Восточной Азии.

Все эти образы объединяет между собой представление о китайцах как о гигантской монолитной человеческой массе — людях, которых можно вообразить одномоментно обращающимися в христианство, одновременно покупающими машины западного производства, в унисон превращающимися в коммунистов или же одновременно подпрыгивающими в воздух. «Есть ощущение, — написал в 1894 году американский миссионер Артур Хендерсон Смит, — что каждый китаец как бы воплощает собой всю свою расу в уменьшенном размере».

Вы вряд ли часто услышите такое о представителях западной цивилизации. Сейчас в мире насчитывается более 300 миллионов американцев и более 700 миллионов европейцев, но вам не найти упоминаний об «американских миллионах» или о «европейских миллионах». И это, кажется, совсем неплохо, что мы отличаем западных людей друг от друга. Давайте теперь взглянем на посвященную Китаю литературу периода, предшествовавшего Второй мировой войне, и на стереотипы, встречающиеся на каждой странице. Снова и снова нам попадаются описания китайцев как существ с «желтой кожей» и «раскосыми глазами», как если бы черты и выражение лица были одинаковыми у всего населения. И дело не только в расизме Запада. Интересно, что если китайцы представляются гомогенной массой, то, например, индийцы, бразильцы или русские воспринимаются иначе. Мы склонны постоянно подчеркивать бесконечное многообразие, присущее этим народам. Нам известно, что существуют черные и белые бразильцы, а также бразильцы со всеми другими промежуточными оттенками кожи. Мы знаем, что в Индии проживают индуисты, мусульмане и сикхи. Мы осведомлены о глубоком различии между москвичом и сибирским оленеводом. Китай же, напротив, всегда воспринимался как нечто совершенно монолитное.

Конечно же, оценки Китая внешним миром нельзя свести к одному лишь недоброжелательству или к тому, что социологи обозначают термином «othering» — «Другие», противопоставляя «нас» и «их». Далеко не все отзывы о Китае строятся на бездумных стереотипах. На другом полюсе мы видим мощное притяжение, отчетливое стремление понять. Нельзя игнорировать факт, что порой все относящееся к Китаю воспринималось как нечто замечательное.

В тринадцатом столетии Марко Поло, первый европеец, много путешествовавший по Китаю и оставивший об этом записки, восхваляет в них императора, который, по его мнению, «превосходит любого суверена, который когда-либо царствовал в мире или царствует сейчас». Средневековые европейцы зачитывались мемуарами Марко Поло, которые после первого издания книги в 1300 году были переведены на многие языки.

В последующие века притягательность Китая еще более возросла. «Величественнейшая часть мироздания [и] местонахождение самой блистательной во всех отношениях империи из когда-нибудь существовавших под солнцем», — такое восторженное описание оставил испанский миссионер семнадцатого столетия брат Доминго Наваррете. Немецкий ученый Готфрид Лейбниц полагал, что «трудно переоценить то, насколько превосходно китайские законы, по контрасту с существующими в других государствах, ориентированы на достижение общественного спокойствия и поддержание порядка в стране, так чтобы жизни людей, насколько это только возможно, не мешали никакие нарушения». Что же касается Вольтера, французского властителя дум эпохи Просвещения, то для него Китайская империя была попросту «лучшей из всех когда-либо существовавших на свете».

Многим мыслителям XVIII века Китай представлялся территорией, которой управляли великодушные философы-монархи, где ученость при назначении чиновников ценилась больше, чем родовитость; царством, где правил ум, а не сила. Физиократы, представители французской экономической школы, считавшие, что процветание нации определяется качеством земли, на которой она обитает, также относились к Китаю с чрезвычайным почтением.

Более того, эти китаефилы вовсе не были эксцентриками на обочине интеллектуального ландшафта своего времени. Были времена, когда китайской моделью вдохновлялись западные монархи. В 1756 году, когда идеи физиократов находились в расцвете, французского монарха Людовика XV убедили совершить в Версале традиционный для китайских императоров ритуал весенней пахоты. Спустя примерно десятилетие такой же церемониал совершил и австрийский император. Европейский высший свет пережил бум увлечения шинуазри — моды на все китайское. Построенный в XVIII веке королевский павильон в Брайтоне, приморская резиденция принца-регента на восточном побережье Англии, своими луковичными куполами напоминает снаружи архитектурные фантазии времен индийских Моголов. Однако же внутри дворца комнаты оклеены обоями с китайскими орнаментами, по углам среди пышных украшений сверкают позолоченные китайские драконы. Это несомненное свидетельство восхищения китайским искусством, несмотря даже на грубую ошибку с точки зрения китайской архитектуры: смешение драконов с резными змеями.

В более близкие времена вопреки поднявшейся волне нетерпимости у китайцев всегда находились поборники среди иностранцев. Карл Кроу в 1939 году описывал Китай как «один огромный источник любви к прекрасному, веселья и оптимизма, который ничто не сможет устрашить». Джордж Кеннан, возможно, считал, что китайцы лишены сострадания, и все же, по его словам, «все они до единого — самые умные среди всех народов мира». А Эрик Айдл из группы «Монти Пайтон» попросту спел в 1980 году: «Я люблю китайцев».

Владельцы и руководители западных фирм наших дней часто выражают свои восторги по поводу страны в манере философов прошлого. Американский специалист по рекламе Том Докторофф называет китайцев «поразительной, вдохновляющей нацией… блестящими аналитиками и тактиками». Политиков также ни в коем случае нельзя считать сплошь враждебно настроенными. В американском конгрессе на каждого китаененавистника и «драконоборца» непременно найдется восторженный «пандопочитатель». Далеко не все настроены негативно. Многие из нас в своем отношении к Китаю не испытывают ничего, помимо дружелюбия и простого стремления понять.

Следует принять во внимание, что сами китайцы также внесли вклад в утверждение в нашем сознании некоторых из вышеупомянутых концепций. В условиях многочисленных жестоких схваток с пришельцами на протяжении девятнадцатого столетия у китайских интеллектуалов не только стало формироваться представление о характере вторгавшихся на их территорию чужеземцев, но они также начали конструировать китайский национальный стереотип. Имея целью сформулировать свое отличие от чуждых, враждебных иностранцев, китайские ученые прежде всего должны были задуматься о том, что же делает их китайцами, описать сущность китайского характера. Отсюда берут начало рассуждения об уникальной, существующей непрерывно на протяжении пяти тысячелетий культуре и о «желтой» расе (при этом «желтый» включает в себя все оттенки, начиная от почти белого и заканчивая светло-коричневым, и, конечно же, в позитивном смысле ассоциируется с китайской культурой). Созданный ими образ, в свою очередь, накладывал отпечаток на то, как описывали китайцев западные миссионеры, дипломаты и военные, прибывающие к восточным берегам во все возрастающем числе.

Эта традиция возникших внутри страны стереотипов, подкрепляющих сложившийся среди иностранцев образ китайца, продолжается и сегодня. Джастин Ифу Линь, высокопоставленный сотрудник Всемирного банка, бежал в 1979 году с Тайваня в Китайскую Народную Республику, переплыв пролив, разделяющий две территории. Вся его родня, за исключением жены и ближайших родственников, до сих пор живет на Тайване. Несмотря на улучшающиеся отношения между двумя странами, у него нет возможности посетить остров, где он родился, чтобы навестить семью. Во время недавнего интервью на канадском телевидении в ответ на вопрос, каковы были его чувства относительно этой вынужденной разлуки, Линь сказал, что объединение Тайваня с Китаем неминуемо и, более того, что «история Китая насчитывает пять тысячелетий, так что меня не волнует, если придется подождать еще несколько месяцев или лет». Можно ли удивляться, что мы до сих пор рассуждаем об «азиатском терпении»?

Говоря о древности своей культуры, китайцы приходят в лирическое настроение. Некоторые рассуждают о коллективистской ментальности нации, контрастирующей с западным индивидуализмом. Ли Куан Ю, первый премьер-министр Республики Сингапур и один из создателей сингапурского «экономического чуда», этнический китаец, в течение многих десятилетий проповедовал идею особых «азиатских ценностей», к которым он относил почитание семьи, общественный порядок и образование.

Порой кажется, что китайцы не менее иностранцев одержимы идеей собственной многочисленности. «Жэньшань, жэньхай» — «Горы людей, моря людей» — фраза, которой они выражают недовольство по поводу скученности. Как-то на одной из улочек в Гуанчжоу я с трудом протискивался сквозь толпу, так как продавцы овощей и фруктов заполнили почти весь тротуар. «У нас в Китае так много людей», — извиняющимся тоном обратился ко мне двоюродный брат, пробираясь вместе со мной сквозь ряды уличных торговцев. Не на улице или в городе, заметьте, а «в Китае».

Довольно часто сами китайцы говорят о своих соплеменниках в уничижительных выражениях. Газеты называют молодых, малооплачиваемых выпускников университетов, кое-как перебивающихся в крупных городах, «муравьиным племенем» или иногда «крысиным племенем». Крестьян, приезжающих из деревни в мегаполисы на поиски неквалифицированной работы, состоятельные горожане презрительно характеризуют как безликих «нунминьгун», то есть сельскохозяйственных рабочих.

Авторитарные правители Китая в лице Китайской коммунистической партии также пропагандируют многие из названных идей. В равнодушно-пренебрежительном отношении к человеческим жизням партия превзошла всех чужеземных завоевателей. «Что с того, если даже мы и потеряем триста миллионов населения? Наши женщины восполнят это в течение одного поколения», — заявил Мао Цзэдун в ответ на предостережение Советского Союза, что китайская агрессия в отношении Тайваня может привести к ядерному удару со стороны США. «В Китае даже миллион человек можно считать незначительной величиной», — так, по слухам, отозвался преемник Мао, Дэн Сяопин, на массовые демократические демонстрации 1989 года на площади Тяньаньмэнь, едва не опрокинувшие его правление. Именно при Дэне, считавшем, что население Китая чересчур велико, был утвержден в 1979 году закон, запрещающий супружеским парам иметь более одного ребенка.

Пекинское руководство пытается нас уверить, что Китай — это исключение, место, к которому универсальные идеи, такие как, например, права личности, попросту неприменимы. Китайский народ, утверждают они, не желает видеть у себя вместо порядка свободу и демократию западного образца. Чувство общности истории и культуры также представляется непоколебимым. Даже коммунистическая партия, чьи основатели, казалось бы, вдохновлялись идеями Маркса и Ленина, теперь проповедует, что Китай — это земля конфуцианской гармонии. И если сами китайцы рисуют собственный портрет столь определенными красками, почему бы чужеземцам не принять его на веру?

Однако может ли это все быть правдой? Действительно ли китайская культура диктует им ценности, отличные от наших? На самом ли деле общественный порядок заботит китайцев больше, чем личные свободы? Так ли беззаветно любят они трудиться? Правда ли, что они расисты? Будет ли Китай в скором времени править миром? Будучи наполовину китайцем, я чувствовал себя обязанным попытаться найти ответы на эти вопросы. Разве можно китайцу не знать, что такое «китайскость»?

Я обнаружил, что реальность весьма далека от общепринятых представлений. Я увидел, что на протяжении своей истории Китай вовсе не был отрезан от окружающего мира и что чужеземные религии сыграли большую роль в его формировании. Китайские родители, вместо того чтобы положиться на лучшую в мире систему образования, часто предпринимают все возможное, чтобы отправить своих детей учиться за границу, так как считают иностранные методы обучения более совершенными. Молодое поколение, которое никак не назовешь трудоголиками, часто ругают за леность и отсутствие внутренних стимулов, совсем как в других странах. Передо мной стал вырисовываться образ нации, отнюдь не наделенной загадочной непостижимостью, но удивительно легко узнаваемой — совсем как дом моего прапрадеда в Чунволэй. Пожалуй, самым впечатляющим открытием для меня была глубина исторических корней наших сегодняшних представлений — положительных и отрицательных — о Китае и китайцах.

Была такая детская игра: длинная цепь играющих приглушенным голосом передавала друг другу слово или фразу, так что на другом конце сообщение появлялось в забавно искаженном виде. У большинства из нас теперь другие развлечения, но название игры «китайский шепот» сохранилось как фигура речи, идиома, смысл которой в том, что факты или история исказились из-за отделяющих их от нас времени и расстояния[2].

Почему, однако, «китайский»? Похоже, что точного ответа не существует. Согласно одной из теорий, сообщения, передававшиеся от одной дозорной башни Великой Китайской стены к другой, приходили в искаженном виде. Другое объяснение: в свое время на Западе под словом «китайский» часто подразумевались путаница и неверные толкования, что связано со старыми представлениями о «непостижимости». Сама игра скорее всего не слишком старая, первые упоминания о ней относятся к середине XX века. Но каким бы ни было происхождение «китайского шепота», название кажется мне подходящим для книги.

На этих страницах рассматриваются истории о Китае, которые мы нашептываем друг другу. Мы увидим, как на протяжении столетий суждения о китайцах искажались, проходя через длинную цепь людей, служивших связующим звеном между Китаем и внешним миром, — и как они становились еще более неправдоподобными после своего появления на Западе. Сегодня этот процесс во многом продолжается. Наше подсознание все еще диктует нам свою интерпретацию Китая и китайцев. Очень часто, совсем как в игре «китайский шепот», мы в конце концов слышим то, что нам хочется услышать. Теперь, когда китайская экономика обещает занять главенствующее место в мире и, таким образом, оказывать еще большее воздействие на разные сферы нашей жизни, настало наконец время пересмотреть то, что, как нам кажется, мы знаем.

В июле 1851 года Чарлз Диккенс посетил выставку китайских промыслов и диковин, устроенную в небольшой галерее в районе лондонского Гайд-парка. Среди прочих экспонатов были представлены расписные фонари, чайники из глины и хрупкие резные шары из слоновой кости. Однако тем летом этой маленькой выставке пришлось вступить в неравное состязание за признание публики. Чуть дальше по той же дороге в зелени Гайд-парка расположилась Всемирная выставка. Под сводами великолепного Хрустального дворца выстроились плоды технического и научного гения Викторианской эпохи — от паровозов и центробежных насосов до сельскохозяйственных машин и телеграфа.

Диккенс не почувствовал, что, возможно, замысел был подчеркнуть лестный для британского павильона контраст. В статье, напечатанной в собственном журнале «Простые слова» и посвященной обеим экспозициям, писатель, за год до того опубликовавший восторженно встреченный читателями роман «Дэвид Копперфилд», не скрывает презрительного отношения к произведениям Востока. «Сравните величие английских достижений с поразительной незначительностью китайских, — пишет он. — Перейдите от созданных нами, чужеземными варварами, шелкоткацких и хлопкопрядильных станков к кропотливо вырезанным из слоновой кости шарам цветочной империи: шар в шаре и круг в круге, неизменные и не имеющие никакого практического применения на протяжении тысячелетий». Из противопоставления двух культур прославленный писатель делает категорический вывод: Китай попрал «закон человеческого прогресса».

«Три китайских божества: Прошлое, Настоящее и Будущее — можно представить с одним и тем же тяжеловесным ликом. Эта почтенная, неподвижная, наводящая тоску троица восседает плечом к плечу в нерушимом согласии, окруженная желтушным ореолом, наделенная одними и теми же фамильными чертами. “Каково было Прошлое, таково Настоящее, и да будет Будущее таким же”, — возгласил Император. И все подданные простерлись ниц и вскричали: “Аминь!”»

Весьма гневная тирада, но такого рода идеи, несомненно, совпадали с настроениями большинства диккенсовских читателей. Его мысль — китайская культура застыла со времен древности — выражает общепринятые взгляды того времени. Более того, это взгляд на Китай, присущий многим предшествовавшим ему поколениям иностранцев. И в некотором отношении мы сохраняем этот взгляд на Китай и поныне.

Откройте любой путеводитель, книгу по истории или газетную статью, посвященные Китаю, и вы везде найдете одно и то же утверждение: Китай — «старейшая непрерывная цивилизация», самая «древняя культура» в истории человечества. Мы имеем тенденцию воспринимать и сам по себе Китай как некую древнюю реликвию. В отличие от других великих империй, распавшихся на части под ударами революций и других энтропийных сил истории, Китай удивительным образом сохранился.

«Со времен Конфуция, — писал в 1922 году философ и математик Бертран Рассел, — Египетская, Вавилонская, Персидская, Македонская и Римская империи исчезли с лица Земли, но Китай устоял». Можно подумать, что, не распадись их империи, римские граждане или подданные фараонов бродили бы среди нас в том же неизменном виде и вели жизнь, подобную той, какой жили их древние предки. В более близкое к нам время Генри Киссинджер идет даже дальше в своей оценке древности Китая. Старый советник Ричарда Никсона относит Китай к той же категории, что восход солнца или ветер, характеризуя страну как «вневременной природный феномен», государство‑цивилизацию, которая, «как кажется, не имеет начала».

Постоянство китайской цивилизации поражает не меньше, чем ее долговечность. «Они сохранили все обычаи в отношении одежды, нравов, законов, традиций и манер, ни на йоту не отклоняясь от мудрых установлений своих древних законодателей», — заявляет в 1738 году историк-иезуит Жан-Батист Дю Альд. Американский писатель Джек Лондон пишет в 1904 году, что китайцы «в дреме … провожают века». Китайцы, по словам протестантского миссионера Честера Холкомба, «само воплощение консерватизма». Эта точка зрения сохраняется до наших дней. «Китай был китайским почти с известного историкам начала», — высказался совсем недавно, в 1998 году, антрополог и автор научно-популярных книг Джаред Даймонд.

Китай никогда не меняется, потому что это самая застывшая в своих формах и устойчивая цивилизация на планете. На протяжении веков страну завоевывали вторгавшиеся в нее племена разнообразных чужеземных варваров, но эти иноземцы, в свою очередь, оказывались побежденными мощной организацией и величественной культурой покоренного ими государства. Эта идея восходит по меньшей мере к жившему в восемнадцатом веке Вольтеру. В пьесе «Китайский сирота» философ французского Просвещения конструирует кульминационную сцену, в которой монгольский завоеватель Чингисхан, став свидетелем мужественного поступка китайского юноши, склоняет голову перед моральным превосходством народа, завоеванного им посредством грубой силы:

Сотню лет спустя католический миссионер в Китае аббат Эварист Режи Юк описывал, насколько незначительным было влияние вторгавшихся с территорий к северу от Великой стены маньчжуров на народ захваченной ими страны. «Маньчжуры… установили над Китаем свое владычество, но не оказали практически никакого воздействия на национальный характер китайцев», — писал он. У Юка проскальзывают даже нотки сочувствия по отношению к новым властителям Китая, которых он характеризует как «изолированных и затерявшихся на необъятных просторах страны». Американский философ и поэт Ральф Уалдо Эмерсон утверждал, что «природный консерватизм» китайцев всегда служил гарантом того, что «войны и революции, случавшиеся в стране в прошлом, были не более чем волнами и зыбью на поверхности океана ее истории и не оставили за собой ни малейшего следа».

Идея о том, что на протяжении столетий все вторгавшиеся в Китай захватчики в конце концов ассимилировались, широко распространена до сего дня. Историки двадцатого века высказывают предположение, что вторжения чужеземцев вроде монголов и маньчжуров придали китайской культуре еще большее единство, заставив нацию искать прибежища в общественных установлениях. Джон Кинг Фэрбэнк, старейшина среди американских китаистов прошлого века, считал, что волны завоевателей привели к образованию у китайцев «культурализма», который он определяет как самоотождествление личности с общиной, связующее общество так же прочно, как патриотизм в других культурах.

Это глубинное чувство культурного единства выдвигается как обоснование того факта, что Китай не воспринимал иноземных религий. «Почти невероятно, чтобы христианство когда-либо восторжествовало в Китае», — предрекал Монтескье. По его мнению, Евангелие сможет завоевать их души лишь при условии их полного отказа от традиций, что, принимая во внимание неизменность их обычаев, немыслимо. Безуспешные попытки католических миссионеров, начиная с иезуитов шестнадцатого столетия, вырвать миллионы языческих китайских душ из объятий местных религий — даосизма и конфуцианства, как кажется, подтверждают этот тезис.

Протестанты оказались столь же неуспешны. Лондонское миссионерское общество отправило в Китай своего первого посланца в 1807 году. На вопрос, сможет ли он просветить верою население страны, Роберт Моррисон отвечал с непоколебимой уверенностью: «Нет, но я надеюсь, что Господь — сможет!» Спустя три десятилетия протестантская церковь могла похвастать лишь горсткой обращенных. Вывод ясен: Китай не меняется. Китай меняет вас.

Длительность и непрерывность существования Китая в истории, очевидно, внушили его населению поразительную «историческую направленность ума», глубокое осознание своего места в преемственности собственного национального предания. «Только в Китае официальное лицо, ответственное за реформирование государственного аппарата, может во время интервью провести аналогию этих реформ с тем, как чиновники времен Ханьской династии решали проблему непотизма», — отмечает журналист Джаспер Беккер. Отсюда происходит самоуверенность, отчасти даже высокомерие, свойственные китайцам. По наблюдениям американского китаеведа Херли Крил, китайцы считают себя «более интеллектуально развитыми, культурными и одаренными, чем все прочие нации».

Эта самооценка окрашивает отношение китайцев к внешнему миру. Согласно Генри Киссинджеру, «Китай воспринимает другие государства как второстепенные и ранжирует их по степени приближенности к китайским культурным и политическим стандартам». Чем больше в вас китайского, тем более, в глазах Пекина, вы цивилизованны. Кажется, что даже само название Китая — «Срединное государство» — отражает эту убежденность в собственном культурном превосходстве, прочно укоренившуюся веру в то, что мир вращается вокруг Китая.

И это не только впечатление извне, подобные идеи высказываются самими китайцами. «Варварские племена с их правителями стоят ниже, чем китайское царство без правителей», — заявил китайский мудрец Конфуций в V веке до н. э. Некоторые китайские интеллектуалы утверждают, что никакая другая страна не слита настолько с собственной историей, как Китай. «Китайская история — плоть от плоти Китая… это место, где ясно понимаешь, что человек здесь в самой своей основе — homo historiens (человек истории)», — пишет сотрудник Национального университета Тайваня Хуан Чжунцзянь. Китайские должностные лица в своих высказываниях непременно с почтением обращаются к культурному и историческому наследию Китая, а послы Срединного государства в иностранных столицах никогда не упустят случая указать принимающей стороне на особый исторический статус своей страны.

Таким образом, нас объединяет с китайцами отношение к Китаю как к чему-то исключительному. Мы видим перед собой древний народ, объединенный письменностью, изобретенной в бронзовом веке, и придерживающийся принципов, уходящих в глубь веков ко временам Конфуция и древнего мистического учения даосов. Китайцы воспринимаются нами как исключительно самоуверенная, убежденная в своем культурном превосходстве, часто высокомерная нация.

На самом деле стоит взглянуть поближе, и мы обнаружим, что всеохватывающее культурное единство империи сильно преувеличено. Китай не только не является «вневременным природным феноменом», но также и его история вовсе не простирается в глубь веков на пять тысячелетий. Претензии на историческую непрерывность государственной традиции бессмысленны, а теория о вековой непроницаемости Китая для влияния чужеземных религий столь же хрупка, как разочаровавшие Диккенса шары из слоновой кости.

«Китайцы, независимо от того, живут ли они в Китае, на Тайване или в Гонконге, по существу одинаковы», — пишет работающий в Шанхае руководитель рекламного агентства Том Докторофф. Учитывая, что миллионы китайцев, не имея общего языка, не в состоянии даже объясниться друг с другом, это выглядит явным преувеличением. Согласно данным китайского министерства образования за 2007 год, лишь около половины населения страны владеет нормативным китайским языком. В городах эти цифры достигают 66 процентов, в то время как в сельских районах — всего лишь 45 процентов. Сотни миллионов китайцев в повседневном общении используют местные диалекты.

В деревне Чунволэй, на родине предков моего отца, местное население говорит на тайшаньском диалекте. В прошлом году мой приятель, говорящий на кантонском диалекте, побывал в Чунволэй. Мы сидели в придорожном ресторанчике за столом, ломившимся от местных деликатесов, таких как ломтики корня лотоса и суп из китайских грибов, и друг заметил, что ни слова не понимает из того, что говорят по-тайшаньски сидящие за соседним столом. И это невзирая на факт, что он живет всего лишь в двух часах езды на машине от Чунволэй! Если вы проедете через Гуандун в восточном направлении еще несколько часов, то попадете в город Чаочжоу, жители которого изъясняются на языке, непонятном остальному населению области.

И этот пример относится лишь к одной из двадцати двух китайских провинций. По некоторым оценкам, в Китае насчитывается около трехсот различных языков, или диалектов. Это поразительное языковое многообразие — одна из причин, почему Китай нельзя рассматривать как государство западного типа. Территория страны по размеру примерно такая же, как у Соединенных Штатов, 9 800 000 км ², однако американца соотечественники поймут в любом уголке его страны. В Китае путешественник, переезжающий из одной провинции в другую, чувствует себя попадающим в совершенно разные земли, примерно как мы чувствуем себя, путешествуя по Европе. Но вот только кто из нас возьмется утверждать, что все европейцы «по существу одинаковы»?

Все глаза были устремлены на него в этот миг, мир замер в ожидании его речи. 15 ноября 2012 года Си Цзиньпин, только что провозглашенный новым руководителем Коммунистической партии Китая, поднялся на трибуну гигантского Дома народных собраний в Пекине. В своем докладе 59‑летний Си должен был обрисовать свое видение будущего развития страны, но прежде, как и всякому новому китайскому лидеру, ему следовало отдать дань уважения нации, которой он собирался управлять. «На протяжении более чем пятитысячелетнего существования цивилизации китайский народ внес неоценимый вклад в развитие и культуру человечества», — начал Си.

Из всех произнесенных им в тот день банальностей эта, по-видимому, была наибанальнейшей. Мысль, что китайская история насчитывает пять тысячелетий, высказывалась так часто, что сейчас она воспринимается как неоспоримый факт. Тем не менее это не так. Утверждение основывается на вере в существование так называемого Желтого императора, правившего, согласно преданию, за три тысячелетия до Рождества Христова. Считается, что этот богоподобный отец-основатель китайской цивилизации, помимо прочего, научил свой народ возделывать землю, одомашнивать животных и даже изготавливать одежду.

Не существует письменных или археологических подтверждений реальности этой фигуры. Заявление о том, что именно с него берет начало китайская история, не более достоверно, чем утверждение, что король Артур был первым британским монархом или что мифический троянский герой Эней был основателем современной Италии. Если Дэвид Камерон заведет речь о рыцарях Круглого стола или итальянский премьер-министр начнет всерьез ссылаться на короля Приама, они превратятся в мишени для насмешек. Но в Китае миф является частью общепринятой политической риторики, и мало кому из западных авторов приходит в голову поставить его под сомнение.

Хотя на самом деле сравнительно недавно была сделана такая попытка. Ученый-китаист Керри Браун заметил, что до официального визита в Египет в конце 1990‑х одного из предшественников Си Цзиньпина, Цзян Цзэминя, пекинские власти в основном говорили о трех или четырех тысячелетиях китайской истории. Похоже, что в Египте кто-то привлек его внимание к тому факту, что здесь, в дельте Нила, существовала цивилизация, которая может претендовать на происхождение даже более древнее, чем у Срединного государства. Поэтому чтобы продемонстрировать свое превосходство на международной арене, китайские руководители по собственной инициативе присвоили стране дополнительную тысячу лет истории.

Нельзя сказать, чтобы их даже более скромные притязания имели под собой реальную почву. Самые ранние из дошедших до нас китайских хроник датируют основание династии Ся XXI веком до н. э., однако археологические раскопки не дают этому достоверного подтверждения. Наиболее ранние письменные источники относятся к эпохе династии Шан, то есть к XVI веку до н. э. «Гадательные кости» — бычьи лопатки с выгравированными на них примитивными китайскими письменами, очевидно, использовались правителями для предсказания будущего. Государство Шан занимало сравнительно небольшую территорию на севере современного Китая, поэтому не вполне понятно, почему его население следует считать основоположником современной китайской нации, а не просто древним народом, жившим в пределах географических границ нынешней страны.

Ну а что же можно сказать о двух тысячелетиях непрерывной истории? Это утверждение имеет под собой более солидные основания, учитывая, что в 221 году до н. э., в правление династии Цинь, произошло объединение воевавших между собой феодальных владений и княжеств, занимавших территорию, простиравшуюся от современной Внутренней Монголии на севере до провинции Хунань на юге. Цинь Шихуанди — человек, одержавший эту нелегкую победу, — стал называть себя «первым императором», и от его имени произошло принятое в Европе название Китая — «China». В отличие от своих предшественников Цинь поставил себе целью создать мощное, крепко спаянное государство. Он создал единую систему мер и весов, повелел изготовлять колесницы с осями единой длины, ввел единую денежную систему и единую систему иероглифики, на основе которой позже сформировалась современная китайская письменность. Дороги, построенные в Китае за время правления Циня, превосходят по протяженности дороги, сооруженные в Европе во времена Римской империи. Император Цинь был несомненным благодетелем для будущего туристического бизнеса Китая. Чтобы обезопасить страну от северных кочевников, он начал строительство «длинной стены», предшественницы сегодняшней Великой Китайской стены[3]. Это в его гробнице в Сиане были найдены во время раскопок в 1974 году тысячи терракотовых воинов. Для своих подданных, однако, Цинь был не столь благодетельным. Легенда гласит, что по его приказу не согласных с ним ученых и попавших в немилость наложниц заживо закапывали в землю; его грандиозные постройки возводились руками тысяч рабов. Несмотря на все свои жестокости и достижения, династия Цинь просуществовала всего четырнадцать лет; она была сметена крестьянским восстанием, приведшим к власти ханьскую династию. Хань, в свою очередь, распалась после четырехсот лет правления. Затем пришли Цзинь, Тан, Сун, Юань, Мин и Цин, разделенные между собой периодами раздробленности, когда территория, которую мы сейчас называем Китаем, не имела единых правителей. При взгляде на этот список династий, перемежающихся полосами дезинтеграции, возникает вопрос, что имеется в виду под термином «непрерывность» в применении к китайской цивилизации. Мы были бы ближе к действительности, если бы заменили этот термин прилагательным «фрагментарность».

Некоторые историки, понимая, что концепция непрерывности китайской цивилизации не свободна от противоречий, утверждают, что, хотя династии появлялись и исчезали, китайская политико-административная система оставалась неизменной. Эта теория тем не менее не выдерживает критики. Пресловутая конфуцианская система экзаменов, будто бы способствовавшая отбору чиновников в соответствии с их достоинствами, получила полное развитие лишь к седьмому веку, то есть спустя более тысячи лет после смерти Конфуция. Одержав победу над династией Юань, правители минской династии реорганизовали систему государственного управления, учредив наследственное военное сословие с целью предотвратить возвращение к власти разгромленных ими монголов. Династия Цин также внесла свои изменения в административную структуру страны, утвердив принцип племенной лояльности, так называемые Восемь знамен, поставив их выше существовавших государственных институтов.

Если можно считать правомерной идею «непрерывности» двухтысячелетней политической истории Китая, почему бы не применить этот принцип и к европейской истории того же периода? Теоретически можно говорить о продолжающейся двухтысячелетней европейской цивилизации, ведущей свою историю от времен императорского Рима через Священную Римскую империю к сегодняшнему Европейскому союзу. Если культура, а не политика является связующим элементом, определяющим непрерывность, то можно сказать, что европейские страны разделяют философское наследие Древней Греции, а также христианство, Ренессанс и, наконец, Просвещение. Конечно, это означает игнорирование периода раннего Средневековья, Столетней и Тридцатилетней войн, а также двух сокрушительных войн двадцатого столетия. Не стоит и говорить о нелепости подобной «забывчивости». Тем не менее, подчеркивая «непрерывность» истории Китая, мы совершаем подобную же смехотворную ошибку. Бесчисленные катастрофические крушения китайской государственности, начиная от враждующих княжеств времен Конфуция и до сражающихся за власть военных диктаторов начала двадцатого века, воспринимаются не более чем подстрочными примечаниями к нашему уже сложившемуся представлению об истории страны.

А что можно сказать о герметичности китайской культуры, об утверждении, что страна осталась практически невосприимчивой к влияниям извне? Ну что ж, с этим можно поспорить, посмотрев на буфет в доме моего двоюродного деда в Гуанчжоу. На верхней крышке буфета восседает фарфоровая фигура бритоголового мужчины с благосклонной улыбкой и огромным, выставленным на всеобщее обозрение голым животом. Маленькие ребятишки весело карабкаются вверх по его дородному телу. Родственники объяснили мне, что этот прелестник, известный как «то чай фат», что означает «множество детей приносят счастье», привлекает в дом процветание и изобилие.

Пузатый человек — персонаж китайского народного предания десятого века о монахе из провинции, носящей в наши дни название Чжэцзян, который всю жизнь творил небольшие чудеса, а на смертном одре, согласно легенде, открыл, что является реинкарнацией Будды. Сегодня изображения смеющегося Будды можно встретить в Китае повсеместно. Настоящий же Будда, как известно, родился не в Китае.

Первая встреча китайцев с иноземной религией под названием буддизм произошла в первом веке н. э. Из Индии буддизм распространился на северо-запад, на территорию современных Пакистана и Афганистана. Китайцы познакомились с ним через торговые контакты с купцами из Центральной Азии на Великом шелковом пути. Сиддхартха Гаутама Будда, индийский принц, ставший аскетом и отшельником, жил в шестом веке до Рождества Христова. Согласно его учению, существует путь, следуя которому можно достичь полного внутреннего покоя и просветления. Это обещание духовного освобождения от беспокойного и жестокого мира вокруг привлекало китайцев, живших в бурлящей атмосфере междоусобиц и раздоров периода раздробленности империи.

Для перевода священных буддийских текстов с санскрита китайцы использовали терминологию, заимствованную из местной религии — даосизма, некоторые идеи которого перекликались с новым учением. Это послужило поводом для утверждений, что буддизм не оказал сколько-нибудь значительного влияния на воспринявшую его нацию, а скорее сам преобразовался в соответствии с китайской культурной традицией. Однако подобные утверждения игнорируют очевидный факт: буддийское учение стало вызовом для доминирующей конфуцианской религии. Среди конфуцианских традиционных ценностей главное место отводится семье. Человек наиболее полно выражает себя, оплакивая родителей. Бездетность рассматривается как измена предкам. Буддизм, по контрасту, предлагает полное освобождение от семейных уз, монахи обязаны соблюдать обет безбрачия.

И это далеко не единственное противоречие. Согласно Конфуцию, созерцание, не подкрепленное приобретением знаний, бесполезно. «Однажды я провел в размышлениях целый день, не принимая пищи, и я также предавался мыслям всю ночь, не ложась спать, но затем я обнаружил, что это мне ничего не дало, — говорит он. — Я провел бы время с гораздо большей пользой, посвятив его учению». Буддизм, напротив, в качестве пути к просветлению рекомендует единственно медитацию. Можно с большой долей вероятности предположить, что пути Будды и Конфуция никогда не пересекались.

Как бы то ни было, эти чужеземные духовные идеи были восприняты «конфуцианским» китайским обществом. Один из главных героев жемчужины китайской литературы XIV века, романа «Речные заводи», буддийский монах Лу Чжишэнь, получивший прозвище «татуированный монах» из-за покрывавших его тело татуировок с изображениями цветов, считался олицетворением принципа верности.

В архитектуре мы также находим явное влияние буддизма. Типично китайская пагода представляет собой многоярусный вариант индийской погребальной ступы. В современном Китае буддизм процветает: храмы ломятся от пожертвований, растущий средний класс обращается к религии как к средству продемонстрировать свою утонченность. По официальным оценкам, в Китае сейчас насчитывается около ста миллионов последователей буддизма; неофициальные источники называют цифру втрое большую. Однако никто не оспаривает, что это самая многочисленная конфессия в стране. Чужеземное учение, проникшее в страну из Индии, преобразовало китайскую религиозную практику. Историк и либеральный реформатор двадцатого столетия Ху Ши сформулировал это так: «Индия завоевала китайскую культуру и владычествовала в ней на протяжении двадцати веков, не послав через границу ни единого солдата».

Буддизм — не единственная иностранная религия, успешно просочившаяся в считающееся герметичным культурное пространство Китая. Мечеть Хуайшэн в Гуанчжоу была заложена в 627 году н. э., пятью годами ранее смерти пророка Мухаммеда. Эта постройка, являющая собой поразительную смесь китайского и арабского архитектурных стилей, с венчающим ее каменным минаретом, еще тридцатилетие тому назад, до появления небоскребов, была самым высоким зданием города. Как и буддизм, ислам проник в страну через торговые связи: во времена династии Тан путешествовавшие из Средней Азии по направлению к морю мусульманские купцы стали заключать браки с местными женщинами. Под покровительством правившей в тринадцатом веке монгольской династии Юань религия распространилась еще дальше в глубь Китая.

Один мусульманин, живший в пятнадцатом веке, в начале правления династии Мин поднялся необычайно высоко. Чжэн Хэ, адмирал и путешественник, ныне почитаемый в Китае как национальный герой, был сыном мусульманского правителя Юньнани, провинции, находящейся на юго-западной границе Китая. Его отец потерпел поражение в сражении с минскими императорскими войсками, в результате чего одиннадцатилетнего Чжэна постигла судьба, обычная для сыновей неверных вассалов того времени: его кастрировали и в качестве раба отправили к императорскому двору. Однако после пережитого жестокого несчастья жизнь неожиданно обернулась к нему благоприятной стороной: его сделал своим советником принц, ставший впоследствии императором Юнлэ. Юный мусульманин показал свою отвагу в бою и был назначен командующим грандиозной морской императорской экспедицией. Под водительством Чжэна гигантский флот, состоявший из 300 кораблей и 28 000 человек команды, — одна из первых в истории океанских военных флотилий — дошел до далекого Африканского Рога, продемонстрировав впечатляющий уровень технического развития Китая. В наши дни почти в каждой китайской провинции живут представители двадцатимиллионного мусульманского населения страны. За исключением мусульман Синьцзяна, в культуре которых четко прослеживается центральноазиатское наследие, большинство китайских последователей пророка Мухаммеда практически не отличаются от доминирующей этнической ханьской группы ни своим языком, ни одеждой. Даже свадебные и погребальные обычаи у них такие же. Тем не менее они сохраняют свою приверженность этой родившейся на Аравийском полуострове религии.

Другие мировые религии также оставили след в истории Китая, с ними связано и хорошее, и дурное. Задолго до появления в пятнадцатом веке иезуитов в Китае уже были христиане. Европейские миссионеры считали себя первыми проповедниками Евангелия на Дальнем Востоке, однако найденная в Сиане каменная стела свидетельствует о присутствии в Китае персидских христиан-несториан уже в VII веке. Монголы покровительствовали также и христианству. Мать великого монгольского императора Кублай-хана, которого Сэмюэл Тейлор Кольридж обессмертил в своих стихах как строителя «дворца любви и наслажденья», была несторианка. Уинстон Черчилль в своей «Истории англоязычных народов» пишет о монголах как о «варварских ордах, явившихся из самого сердца Азии», но эти варвары толерантно относились к религиям других народов. Марко Поло, которого Кублай назначил губернатором города Янчжоу, полагал, что и сам Великий хан мог бы обратиться в христианскую веру, если бы Ватикан послал к нему достаточное количество миссионеров.

Христианство сыграло свою роль и в новой истории Китая. Вождем вспыхнувшего в середине девятнадцатого века восстания тайпинов против цинской династии стал принявший христианство Хун Сюцюань. Возглавленный Хуном мятеж сотрясал страну на протяжении 13 лет и привел к гибели примерно двадцати миллионов человек. Для сравнения: количество жертв в американской Гражданской войне, приходящейся примерно на тот же период, по общепринятым оценкам, составило около 750 000 человек. Столь чудовищны были масштабы тайпинской бойни, что некоторые историки предлагают рассматривать ее как китайский эквивалент Первой мировой войны. А человек, запаливший этот фитиль, был вдохновлен на свои деяния содержанием брошюр, распространявшихся проповедовавшими в Гуанчжоу протестантскими миссионерами.

На самом деле церковь не поддерживала Хуна; по сути своей он был, конечно, не христианин, а апокалиптический фанатик. Тем не менее китайские правители поспешили объявить распространявшиеся в те годы в Китае чужеземные религии серьезной угрозой для конфуцианской цивилизации. «Это не просто кризис нашей цинской династии, но и наиболее опасный за всю историю момент для конфуцианского учения», — предостерегал командующий антитайпинскими войсками Цзэн Гофань. Несмотря на одержанную в конце концов победу над Хуном, тревога Цзэна по поводу революционного потенциала христианства была вполне обоснованна: человек по имени Сунь Ятсен, возглавивший движение, приведшее к свержению в 1911 году одряхлевшей империи, и ставший первым китайским президентом, был протестантом. Сунь принял христианство в 1880‑х годах в Гонконге, где он изучал медицину. В наше время в Китае живет около сорока миллионов христиан. Помимо официально зарегистрированных церквей, есть еще и множество церквей катакомбных, конгрегации которых не желают иметь дело с властями, чтобы не подвергаться слежке. Моя тетушка в Гуанчжоу приняла католичество в 2010 году. Она объяснила свое решение тем, что ее вдохновила идея проповедуемой Евангелием любви к ближнему. Китайские религиозные верования издавна находились под воздействием иноземных религий, и этот процесс продолжается.

Эволюция была необходимым условием выживания китайских духовных практик. Китайские власти беспощадно преследовали новое религиозное движение фалуньгун, которое совмещает в себе идеи даосизма и буддизма и делает особый упор на медитативные упражнения. Однако в период между основанием секты в 1992 году и наступлением нового тысячелетия, когда фалуньгун вынужден был уйти в подполье, количество его приверженцев выросло, как полагают, до ста миллионов, превысив размер Коммунистической партии Китая.

Можно взглянуть на фигурку смеющегося Будды, украшающего буфет в доме моего двоюродного деда, под новым углом и представить себе этого жирного монаха воплощением Китая, а карабкающихся по нему и соревнующихся между собой, стараясь с разной степенью успеха привлечь к себе его внимание, ребятишек — олицетворением мировых религий.

Идея, что китайцы, превосходя своих завоевателей в культурном отношении, оказывали на них цивилизующее воздействие, столь же не выдерживает критики, как и утверждение, что иноземным религиям никогда не удавалось проникнуть сквозь великие стены китайской жизни. Монгольские императоры XIII века были достаточно толерантны и не пытались разрушить традиционную для ханьского большинства бюрократическую систему управления, хотя они и отменили императорские экзамены. Так что вольтеровское, пусть и утрированное, представление об эпохе имеет под собой некоторое основание. Тем не менее потомки Чингисхана вовсе не ассимилировались, или не «цивилизовались», как это воображалось Вольтеру. Было бы неверным считать, что китайцы почти не замечали их правления. К примеру, благодаря монголам коренным образом изменилась одежда китайцев. Во времена, предшествовавшие правлению монгольской династии Юань, традиционным одеянием был запашной халат, поддерживаемый поясом. Монголы ввели новый тип костюма с пуговицами на накладных петлях; забавно, что в наши дни эта характерная деталь, несмотря на свое происхождение, считается типично китайской.

Воины из Маньчжурии, основавшие в XVII веке династию Цин, также сохранили собственную своеобразную культуру. Более того, они ревниво ее охраняли. Браки между маньчжурами и ханьскими китайцами были запрещены, а цинские императоры заботились о сохранении родного языка и использовали его для секретной военной связи. Посетители Запретного города, возведенного минскими императорами, разглядывая голубые и золотые надписи над многочисленными, соединяющими внутренние дворы воротами, могут заметить необычные знаки, соседствующие с более привычными китайскими иероглифами: это маньчжурские письмена. Цинские императоры начертали символы собственной культуры в символическом сердце своей новой империи.

Классический образ «старого Китая» — мужчина с выбритым лбом и длинной косой. Тем не менее эта мода не имеет ничего общего с древней конфуцианской традицией: по приказу маньчжурских правителей ханьское население под страхом смертной казни обязано было носить косу. Не правда ли, удивительный тип культурной ассимиляции, при которой ассимилируемая сторона заставляет местное большинство сбривать половину волос на голове? Маньчжуры также потребовали, чтобы ханьские женщины вместо своей традиционной одежды носили чеонгсам, или ципао. Этот тип длинного платья в своем облегающем фигуру варианте, с длинным разрезом сбоку обычно ассоциируется с шанхайскими роковыми женщинами 1920‑х, однако этот классический предмет «китайского» костюма был когда-то символом маньчжурского гнета.

И все же цинские императоры правили, руководствуясь в основном прагматическими соображениями. Так же как и ранее при монголах, население Китая состояло из множества культурно отличных друг от друга фракций; только трезво оценив этот факт, можно было удержать в руках этот многосоставный и по природе своей неустойчивый политический организм, включающий в себя христиан, мусульман, буддистов и массу разнообразных групп и племен. Говорят, что цинские императоры правили как конфуцианцы в Китае, как монголы в северной степи и в отличие от сегодняшних коммунистов активно поддерживали тибетский буддизм с его поклонением Далай-ламе. Ранние цинские правители даже пытались овладеть языками, на которых говорили их подданные. Император Цяньлун объяснял, в чем состоит искусство мудрого царствования: «Я говорю на их языках, не прибегая к переводчику… желая покорить их своей милостью».

Подобный же прагматизм проявлялся и в отношениях с другими странами. Так называемая система данничества, при которой соседние азиатские государства обязаны были регулярно присылать императору дары, часто приводится как доказательство характерной для Китая идеи собственного культурного превосходства. В то же время эти государства в обмен на дань сами получали от императора роскошные подарки. Некоторые современные китаисты полагают, что данническая система представляла собой закамуфлированный механизм для расширения внешней торговли, или, возможно, таким образом императоры старались, не теряя лица, обеспечить себе защиту от воинственных набегов с севера. По словам историка Джоанны Уэлли-Коэн, «для государств‑данников этот обычай служил прежде всего способом получать необходимые китайские товары мирным путем, не устраивая набегов на приграничные области».

Часто приходится слышать, что Китай заносчиво игнорировал возможность заимствования западных технических новшеств и впоследствии дорого за это заплатил. Такая интерпретация проводит прямую связь между событиями 1794 года, когда император Цяньлун отправил назад несолоно хлебавши британское торговое посольство под предводительством лорда Маккартни, и появлением в 1839 году у берегов Кантона британских военных судов, силой распахнувших ворота Китая для международной торговли. «У нас все есть. Ваши странные и причудливые вещи не представляют для меня никакой ценности, и я не нуждаюсь в товарах из вашей страны», — писал Цяньлун патрону лорда Маккартни королю Георгу III в послании, вошедшем в историю в качестве примера самозаблуждающейся спеси.

Однако, несмотря на этот резкий выпад, цинские императоры вовсе не были косными. Цинская династия, как и предшествовавшая ей минская династия, покровительствовала иезуитским миссионерам и не раз поручала им внедрение западных знаний и технологий, как, например, производство артиллерийских орудий или картографию. К примеру, китайские пушки, захваченные европейцами в период их вторжений в страну в XIX веке и отправленные в европейские музеи, были двумя столетиями ранее сконструированы для цинского императора фламандским миссионером Фердинандом Вербистом. Эти образцы «китайской» техники на самом деле демонстрируют стремление Китая перенимать западный опыт. На должность высших чиновников, ведавших астрономией, императоры также назначали иезуитов. Отказ Цяньлуна от переговоров с Маккартни был, возможно, продиктован расчетливым стремлением не допускать на рынок соперников, а отнюдь не надутым самодовольством. По иронии истории, крыло Старого Летнего дворца цинских императоров, сожженного британскими и французскими солдатами во время Второй опиумной войны 1860 года, было спроектировано в неоклассическом стиле двумя иезуитами. Нагромождения обломков каменных волют, и по сей день высящиеся на месте разрушенного дворца в северо-западной части Пекина, — красноречивое свидетельство того, что китайские императоры вовсе не были столь ограниченными и изолированными от всего мира, как это пытались представить их хулители-европейцы (включая сюда и тех самых мародерствовавших во дворце солдат). На самом деле их можно считать зеркальным отображением западных монархов — заказчиков великолепных произведений в стиле шинуазри («китайщина»), вошедшем в моду в конце XVIII века.

Карикатурные представления о том, что всем китайцам свойственна самодовольная уверенность в мировом превосходстве собственной культуры и технического развития, не соответствуют действительности. Еще во время Первой опиумной войны 1839–1842 годов цинские власти предпринимали попытки копирования западной военной техники. На пути к восточному побережью Китая британские агрессоры столкнулись в Усуне с китайскими колесными пароходами, оснащенными медными пушками, а вблизи Сямэня им попалась копия британского военного фрегата. Даже в период этих первых, болезненных для китайской стороны военных столкновений китайцы уже успешно воспроизводили иностранную технику.

Живший в конце XIX века император Гуансюй также не соответствует принятому в викторианский период стереотипу реакционного, полного предрассудков китайского деспота. Он не только привлек радикально настроенную интеллигенцию к проведению задуманных им глубоких политических реформ внутри страны, но также намеревался отказаться от устаревшей риторики о превосходстве Китая над соседними азиатскими государствами. Когда министры принесли на утверждение Гуансюю дипломатические инструкции для нового посла в Корее, император распорядился убрать фразу, предписывающую подчеркивать его главенство над корейским правителем. Он объяснил это просто: «Корея — независимое государство и более не является нашим вассалом. К чему использовать эти бессодержательные формулировки, выражающие высокомерную гордыню?»

Вдовствующая императрица Цыси, опираясь на поддержку маньчжурской знати, отменила реформы и свергла Гуансюя. Тем не менее даже эта старая реакционерка согласилась в 1905 году на отмену императорских экзаменов. В 1897 году Цыси праздновала шестидесятилетие, наблюдая бальные танцы в построенном в неоклассическом стиле шанхайском отеле «Астор-Хаус» (Astor House). Не исключено, что, разглядывая в этот вечер кружащиеся в танце, одетые по западной моде пары, она затягивалась сигаретой излюбленной ею марки «Павлин», специально для нее доставляемой из Японии.

Мы привыкли считать, что Китай противится переменам. «После каждой революции этот удивительный народ принимался за восстановление прошлого и возрождение древних традиций, не желая расставаться с ритуалами, учрежденными предками», — писал миссионер Эварист Режи Юк. На самом деле при ближайшем рассмотрении истории двадцатого столетия мы видим нацию, вовлеченную в длительную борьбу за освобождение от сковывающих ее цепей традиционной культуры. Основатель республики Сунь Ятсен демонстративно носил западную одежду и убеждал соотечественников следовать своему примеру. Сунь, единственный националистический лидер, до сих пор почитаемый коммунистической партией, считал, что Китай не обособлен от всего человечества и от мировой истории, а, напротив, является их неотъемлемой частью. При провозглашении республики в 1912 году Сунь заявил, что китайцы «продолжают историческую борьбу французского и американского народов за республиканские идеалы».

Эта борьба продолжалась на протяжении долгого времени после падения цинской династии. Движение 4 мая возникло в 1919 году, в день, когда студенты узнали, что, несмотря на поддержку Китаем союзнических войск в период Первой мировой войны, европейцы самовольно постановили не возвращать Китаю захваченную Германией часть китайской территории, а вместо этого передать ее Японии. Националистические настроения негодующих студентов подогревались требованиями культурной модернизации. Студенчество и городская интеллигенция, стоявшие во главе движения, подвергали беспощадной критике традиционную философию, которая, по их мнению, была причиной постоянных унижений, испытываемых Китаем. Издатель радикального журнала «Новая молодежь» Чэнь Дусю клеймил традиционную китайскую культуру как «лицемерную, консервативную, пассивную, противоестественную, эпигонскую, подражательную, уродливую, агрессивную, беспорядочную и ленивую». «Новое культурное движение» боролось в те годы за замену классического литературного языка на доступный массам разговорный язык. «Долой цветистую раболепную литературу аристократии — да здравствует простая и выразительная народная литература!» — призывал Чэнь.

То было время, когда интеллигенция критически пересматривала культурное наследие нации буквально во всех его аспектах. Историки, принадлежавшие к «Школе, подвергающей сомнению древность», теперь смотрели скептически на труды своих предшественников, таких как историограф ханьской династии Сыма Цянь, описавший в своих сочинениях древние династии Ся и Шан, почти нигде более не упоминаемые. Историки новой школы считали, что нельзя и дальше доверять этим сведениям о древних императорах, все должно быть проверено и доказано.

В эти годы радикальных перемен Лу Синь, один из самых знаменитых китайских писателей, пишет «Подлинную историю А‑Кью». Главный герой этой опубликованной в 1921 году повести — несуразный человечек, терпящий от односельчан унижения и притеснения, но при этом убежденный в собственном моральном превосходстве над ними. Однажды, когда его в очередной раз поколотили, А‑Кью вообразил себя отцом, побитым собственными сыновьями, что в соответствии с конфуцианским моральным кодексом является вопиющим беззаконием. Он решает, что вина его обидчиков поднимает его самого на моральную высоту, и эта мысль приносит ему странное удовлетворение. В то же время сам А‑Кью с наслаждением обижает тех, кого считает слабее себя. В конце повести революционные солдаты казнят этого жалкого антигероя по обвинению в грабеже, к которому он не имеет никакого отношения. Повесть Лу Синя была задумана как сатира на китайский национальный характер, который представлялся писателю малодушным и трусливым. Повесть имела большой успех: выражение «психология А‑Кью» до сих пор используется в Китае для характеристики человека, увязшего в прошлом и неспособного взглянуть правде в лицо.

Лу Синь ставил перед собой ясно определенную цель. В 1906 году, будучи студентом медицинской школы в Японии, он был потрясен безучастным отношением своих однокурсников‑китайцев к показанной им на слайде сцене: японский солдат отрубает голову их обвиненному в шпионаже соотечественнику. Этот случай заставил Лу Синя отказаться от медицинской карьеры. Он пришел к выводу, что каким бы крепким ни было физическое здоровье нации, оно не избавляет ее от умственной и моральной немощи, превращающей людей либо в пушечное мясо, либо в безучастных созерцателей несправедливости. Лу Синь решает, что его призвание — исправление национального характера китайцев посредством литературы. Он писал: «Я превратился в борца за реформирование культуры».

Тем не менее по-настоящему нож в тело традиционной китайской культуры вонзили коммунисты. Вопреки попыткам некоторых партийных функционеров старшего поколения, таких как Лю Шаоци, найти обоснование коммунистической революции в цитатах из древних мудрецов — Конфуция и Мэнцзы, главной целью тех, кто захватил власть в 1949 году, была вовсе не преемственность, а разрыв с исторической и идеологической традицией.

Леденящее душу стихотворение Мао Цзэдуна точно передает разрушительную суть его режима:

Первая строка стихотворения хорошо известна, но не менее важен смысл, заключенный в следующих за ней строчках. Спокойствие, деликатность, учтивость и благородство мгновенно узнавались как традиционные конфуцианские добродетели. Мао очень ясно выражал свою позицию: он «ненавидел Конфуция с восьмилетнего возраста». Согласно Мао, «борьба между старой и новой культурой должна вестись не на жизнь, а на смерть».

Свои идеи он воплощал на практике. Маоистская кампания против «четырех старых» — старых идей, старой культуры, старых обычаев и старых привычек эксплуататорских классов — в период культурной революции 1960‑х и 1970‑х явилась откровенной атакой на конфуцианство. Во времена цинской династии существовал закон, по которому сын, ударивший отца, мог быть обезглавлен. Во время культурной революции детей подстрекали доносить на родителей и разоблачать их как классовых врагов. Конфуций проповедовал почитание учителей и уважение к учению; Мао учил китайскую молодежь, что «бунт оправдан». В период хаоса между 1966 и 1976 годами учителей мучили и избивали, иногда до смерти, их же собственные ученики.

Некоторые хотели бы списать эти годы как кошмар, в который маленькая идеологическая клика ввергла ни в чем не повинное население. К сожалению, сделать это будет нелегко. Как это ни печально, культурная революция захватила воображение народных масс. Она попала на благодатную почву издавна существовавших в китайском обществе противоречий и конфликтов. По мнению пережившего этот период китайского историка Мобо Гао, культурная революция «втянула в свою орбиту гигантское количество обычных людей, которые строили свою жизнь в согласии с предложенным им выбором и в соответствии с идеями и ценностями, впитанными в течение многих лет».

После смерти Мао охватившее общество безумие стихло, и нападки коммунистической партии на традиционную культуру Китая смягчились, однако оппозиция интеллигенции старой культуре, которую она считает удушливой и отсталой, не прекратилась. В 1984 году тайваньский писатель Бо Ян написал «Отвратительных китайцев»[4], вложив в них такое же негодование, как то, что испытывал шестьюдесятью годами ранее Лу Синь, сочиняя своего «А‑Кью». «Эта культура, начиная со времен Конфуция, не произвела ни единого мыслителя! — жалуется он. — Всякий умеющий читать занят комментированием идей Конфуция или его последователей; они не имеют собственных оригинальных идей, поскольку наша культура не дозволяет им их иметь, поэтому им остается только пытаться как-то выживать в этом стоячем болоте». Бо сравнивает китайскую культуру с чаном протухшей соевой пасты. «Издаваемое чаном зловоние делает китайцев отвратительными в глазах всего мира», — декларирует он.

Пекинские власти наложили запрет на ввоз в страну книги Бо, но интеллигенция материкового Китая настроена подобным же образом. В июне 1988‑го китайское телевидение показало шестисерийный документальный фильм «Элегия о Желтой реке». Основной идеей фильма было утверждение, что Китай, сравниваемый с илистой Желтой рекой (Хуанхэ), всегда находился под гнетом собственной традиционной культуры. Никакие китайские знаковые святыни не избежали критики, даже Великая стена, о которой в фильме сказано, что она символизирует собой «изоляционизм, консерватизм и неэффективную оборону». Столь же радикальным выглядел и предлагаемый «Элегией о Желтой реке» выход. Авторы фильма убеждали соотечественников заняться созданием новой культуры и распахнуть страну навстречу голубому океану внешнего мира: «Желтая река дала нам все, что могла. Она не в состоянии вернуть нас к истокам цивилизации, созданной нашими предками. Наша задача — создание совершенно новой цивилизации, той, что не может проистечь из Желтой реки. Мутный отстой старой цивилизации скопился в кровяных сосудах нашей нации, как ил на дне Желтой реки. Его следует смыть с помощью великого половодья».

Фильм вызвал горячую полемику и способствовал росту политического радикализма среди студенчества, приведшего, в свою очередь, к массовым демонстрациям 1989 года в поддержку демократии.

В Китае изменение культурных практик всегда следовало за переменами в общественной жизни и экономике. На протяжении столетий бинтование ног у женщин было распространено почти повсеместно. Некоторые утверждают, что начало традиции было положено, когда сунский император пришел в восторг при виде прелестных крошечных ножек молодой наложницы. По предположению других, мода на бинтование возникла после появления на свет принцессы с врожденным искривлением стоп. Каково бы ни было происхождение этого обычая, он получил широкое распространение в обществе, и не только в богатых элитных кругах, но и среди людей более скромного социального положения, желавших выдать дочерей замуж в вышестоящие семьи. Матери перебивали хрупкие косточки на ногах девочек, страшась, что в противном случае их дочери никогда не смогут удачно выйти замуж и их уделом будет тяжелая работа и голод. Считается, что к середине XIX века у пятидесяти процентов китайских женщин были деформированные с детства ступни.

В 1905 году бинтование ног было запрещено законом. В наше время уже нигде не встретишь этот обычай, и никто не сокрушается по поводу его полного исчезновения. Ни один китаец, каким бы традиционалистом он ни был, не помышляет о возрождении отвратительной практики уродования женских ног с целью превращения их в трехдюймовые «золотые лилии». Исчезновение обычая бинтования ног является прекрасным примером того, что культурные традиции в Китае меняются.

Единственные примеры надругательства над ногами сегодня можно наблюдать, когда молодые китаянки, подобно своим западным ровесницам, втискивают ступни в узкие туфли на высоких каблуках. Это лишь один из многих примеров революции в области моды. В китайском фольклоре белый цвет воспринимается как зловещий и обычно ассоциируется со смертью, но в наши дни можно часто увидеть невест-китаянок в сверкающих белизной платьях западного стиля, позирующих для свадебных фотографий на железном мосту Вайбайду в Шанхае. В Китае худоба традиционно считалась признаком бедности, однако теперь реклама средств для похудения расклеена на городских рекламных щитах по всей стране. Вкусы молодых китайцев в одежде чрезвычайно похожи на вкусы западной молодежи.

Этому молодому поколению предстоит сыграть решающую роль в культурном развитии Китая в будущем. К 2015 году количество китайцев в возрасте до тридцати лет достигнет пятисот миллионов. Более чем что-либо другое, эту когорту молодежи характеризует мощное притяжение к культуре Запада. Баскетболист Яо Мин давно завершил свою спортивную карьеру в Китае, но его по-прежнему любят и чтят на родине, потому что он стал звездой Национальной баскетбольной ассоциации в Америке и играет за «Хьюстон рокетс». Профессор Пекинского университета Юй Кэпин пишет, что «для молодого поколения, выросшего с момента начала реформ (1979), «американская мечта» является высочайшим идеалом. Абсолютно все в США, включая социальное и политическое устройство, экономику, культуру, самих американцев и страну в целом, столь совершенно, что даже американская луна теперь круглее китайской!».

Придерживаясь протекционистской политики в области культуры, китайское правительство ограничивает показ иностранных фильмов в стране двадцатью названиями в год. Несмотря на это, в 2010 году билеты на импортированные фильмы составляли 55 процентов от общего числа проданных билетов. Как-то сидя с китайским приятелем в одном из славящихся своими блюдами из лапши ресторане в Гуанчжоу, расположенном неподалеку от оживленного торгового квартала Шансяцзю, я затеял с ним разговор о кино. Выяснилось, что хотя ему и нравятся работы современных китайских режиссеров, таких как, например, Чжан Имоу, все же подлинный восторг вызывает у него серия фильмов «Миссия невыполнима» с Томом Крузом. Его восхищение фильмом по накалу страсти можно сравнить лишь с его чувствами в отношении английской футбольной премьер-лиги.

Современная китайская культура находится под ощутимым воздействием западной. Изданный в 1992 году роман Юй Хуа «Жить»[5] — одно из самых значительных художественных произведений китайской литературы двух последних десятилетий; это мучительный экскурс в жестокую историю двадцатого столетия, увиденную глазами многотерпеливого крестьянина. Замысел книги родился у писателя, когда он услышал песню об умирающем черном рабе «Старый негр Джо», сочиненную белым американским композитором XIX века.

Обратившись к более прозаическим предметам, мы увидим, что и китайское телевидение испытывает на себе сильное влияние Запада. Телеканалы наводнены конкурсами поющих талантов — идея, впервые осуществленная на британском телевидении. Существует и китайская версия передачи «Блошиный рынок на обочине», только вместо английских «дедушкиных» часов и веджвудских кружек «Тоби» участники ее приносят на оценку экспертам селадоновые вазы и нефритовых Будд. У китайцев популярен тот же тип дешевых мыльных опер, что и на Западе, хотя историческая костюмная драма также пользуется большим успехом. Некоторые передачи закупаются телевидением: китайские родители могут посмотреть продублированную версию «Суперняни», чтобы своими глазами увидеть, как сложно людям на Западе воспитывать своих неуправляемых малышей. Китайский вариант передачи в настоящее время находится в производстве.

Что можно сказать о каждодневной жизни? Наши путеводители, делая все возможное, чтобы смягчить для нас культурный шок, полны небольшими заметками о манерах китайцев. Вам расскажут, что плевать на улице приемлемо, что сморкание в платок вызывает отвращение, а толкаться в очереди считается нормальным. Эта картина имеет под собой основания. Мужская часть моих родственников в Гуанчжоу от души рыгает после еды, чтобы продемонстрировать свое удовлетворение. Зимой на китайских улицах все еще можно увидеть много следов отхаркивания и отсмаркивания. Но даже и здесь все быстро меняется. Моя тетушка приходит в содрогание при виде положившего ноги на стол человека в вестибюле гостиницы. Обитатели Гонконга испытывают шок от обычая женщин из материкового Китая держать захотевших «по-большому» детей над водосточными канавами. Манеры китайцев меняются, следуя модели, характерной для всех развивающихся стран.

Рождаются и новые социальные проблемы. По мере естественного перемешивания населения возрастает напряженность в обществе, связанная со свойственным Китаю языковым многообразием. Коммунистические власти запрещали использовать местный шанхайский язык (У) в официальных ситуациях, однако теперь его вновь с осторожностью вводят в употребление в городском транспорте, делая на нем объявления наряду с мандаринским. Старшее поколение довольно, но многочисленные рабочие-мигранты, и без того испытывающие на себе дискриминацию, опасаются, что это может быть началом дальнейших притеснений. Говорящие на мандаринском диалекте материковые китайцы или по крайней мере те из них, у кого нет денег, встречаются со столь же враждебным отношением в Гонконге, где в употреблении кантонский диалект. В 2012 году в Гонконге началась отталкивающая газетная кампания, спонсируемая некоторыми из состоятельных граждан и направленная против пришельцев с материка, которых называют саранчой, понаехавшей с целью эксплуатации гонконгской системы социального обеспечения. Конечно, эти проблемы легко не заметить, если считать, что все китайцы по своей сути «в основном одинаковы».

Чарлз Лэм, английский публицист XIX века, приводит забавный сюжет о происхождении обычая жарить свинину. У некоего китайского свинопаса по несчастью сгорел дом. Вернувшийся на пепелище крестьянин потрогал свиную тушу, проверяя, возможно ли вернуть обгоревшее животное к жизни. Засунув обожженные пальцы в рот, чтобы смягчить боль, он стал первым человеком на земле, открывшим восхитительный вкус свиных шкварок. С тех пор свинопас стал регулярно ублажать себя обедом из жареной свинины. Трудность состояла лишь в том, что всякий раз, когда ему хотелось отведать вкусного кушанья, ему приходилось сжигать свой дом.

Эта фантастическая история подкрепляет бытующее представление о Китае как об обособленном мире, живущем по каким-то своим эксцентричным законам. Нам, например, не приходит в голову, что традиционная китайская кухня может включать в себя чужеземные элементы. Пекинская утка, кисло-сладкая свинина, смесь из жареного риса и яиц, особым образом приготовленные свиные ребрышки и блинчики с овощами, как нам кажется, занимают особое, герметически изолированное место в мире кулинарии. На самом же деле, взглянув на историю китайской кухни, мы обнаружим следы влияния иных, внешних культур.

Прошло более тысячелетия со времен Конфуция, когда в правление династии Тан китайцы начали повсеместно употреблять напиток из заваренных в горячей воде чайных листьев. Монголы принесли с собой сорго. Позднее, уже при династии Мин, в рационе китайцев произошли коренные перемены, связанные с появлением в стране культур, пришедших с американского континента. Культуры вроде кукурузы и картофеля, дающие более высокие урожаи, чем рис и пшеница, и способные вызревать на считавшихся до этого непригодными землях, вызвали колоссальный скачок в росте народонаселения в Китая: со 150 миллионов человек в 1700 году до 450 миллионов в 1850 году. Одно из любимейших традиционных блюд моей родни в Гуанчжоу — рагу, приготовленное со сладким картофелем и маниоком. Эти новые ингредиенты не только сделали пищу более сытной, они также значительно повлияли на стиль китайской кулинарии. Любой человек, побывавший в Сычуани, провинции на западе Китая, знает, что одним из основных ингредиентов местной кухни является острый перец чили. Этот сердитый красный овощ появился в стране только в минскую эпоху. Рацион китайцев продолжает меняться. Пекинская утка — типично китайское блюдо, но примерно четверть этих жареных птиц с хрустящей корочкой, подаваемых сегодня в китайских ресторанах, относится к специально выведенной породе с низким содержанием жира, завезенной из Линкольншира в Великобритании.

Количество магазинов и кафе, предлагающих еду западного образца, стремительно растет по всей стране. Вопреки прославленной национальной традиции чаепития кофе из «Старбакс» пользуется теперь особенной популярностью. Когда десять лет назад первый «Старбакс» открылся в Гуанчжоу, мои двоюродные братья и сестры были в восторге. Однажды перед долгим автомобильным путешествием моя тетушка потребовала, чтобы мы остановили машину на одном из опасных местных шоссе, в разгар утреннего часа пик, чтобы забежать в местную кофейню за стаканчиком кофе-латте.

Разрастание сетей «Макдоналдс», «Пицца-хат» и им подобных, а также растущее употребление картофельных чипсов и газированных напитков городским зажиточным населением привели к возникновению медицинских проблем, подобных тем, что имеются на Западе. Около 120 миллионов китайцев страдают от ожирения. Примерно 10 процентов китайцев, живущих в городах, больны диабетом; в их число входит и бывший китайский премьер Вэнь Цзябао. Тем не менее есть и другие изменения в культуре питания, и они вселяют надежду. Пристрастие китайцев к поеданию животных, принадлежащих к исчезающим видам, похоже, не передалось молодому поколению, по крайней мере судя по реакции отвращения со стороны моих молодых родственников при упоминании блюд, приготовленных из медвежьих лап или из акульих плавников.

По мнению журналиста Би-би-си Эндрю Марра, «современный Китай до сих пор невозможно понять без понимания Конфуция». Пекинским властям, без сомнения, хотелось бы, чтобы в зарубежных странах преобладала именно такая точка зрения. Во многих городах мира правительство открыло сотни «Институтов Конфуция», созданных по образцу немецких «Институтов Гете», с целью пропагандирования китайской культуры за рубежом. Древний мудрец был должным образом представлен и прославлен на впечатляющей церемонии открытия Олимпийских игр 2008 года в Пекине.

Демонстративное возвеличивание Конфуция во внешнем мире происходит вопреки тому факту, что в современном Китае конфуцианские ценности не пользуются особенной популярностью. Правда, по утверждению некоторых, они возвращаются по мере того, как страна пытается заполнить идеологический вакуум, образовавшийся после смерти Мао в 1976 году, когда государство начало де-факто освобождаться от коммунистической идеологии. Вышедшая в 2007 году книга профессора Пекинского университета Ю Дан «Заметки к “Беседам и суждениям Конфуция”» стала в Китае бестселлером, заняв на книжном рынке первое место по количеству проданных экземпляров и пока что уступая разве что тиражам «Цитатника» Мао в предшествующий период; на материале книги была впоследствии снята и показана серия телепередач. Привлекательность книги для массового читателя состоит в попытке Ю соотнести конфуцианскую мудрость с современной ситуацией, сделать древнее учение доступным и применимым к жизненным реалиям.

Тем не менее значительная часть интеллигенции продолжает атаковать конфуцианство в манере бунтарей Движения 4 мая. В своем бестселлере 2004 года «Волчий тотем» китайский писатель Цзян Жун подчеркивает контраст между законами, по которым живут кочевники монгольской степи, и традиционными китайскими ценностями, причем сравнение явно не в пользу последних; он однозначно связывает конфуцианскую философию с историей репрессий в Китае. «Цель конфуцианского учения — превращение людей в овец, — считает Жун. — Его основной принцип — повиновение, поклонение императору… По сути, политическая система времен культурной революции нисколько не отличается от той, что существовала в Китае на протяжении нескольких последних тысячелетий: обе они автократические, тоталитарные и диктаторские».

Есть и сторонники возрождения конфуцианства, доказывающие, что Китай должен восстановить традиционные ценности, от которых он отвернулся; оппоненты возражают на это, что при отсутствии демократии и уважения к закону воскрешение конфуцианства будет служить только интересам властей, оправдывая их репрессивные действия. Как бы то ни было, невозможно понять современный Китай посредством простого изучения Конфуция. Очень важно также разобраться в перипетиях этого давно уже ведущегося между интеллектуалами спора по поводу конфуцианского наследия.

Итак, какова же роль конфуцианского учения в повседневной жизни китайцев? Когда я спросил свою молодую приятельницу из Пекина, цитируют ли ее друзья или она сама иногда «Беседы» Конфуция, она ответила мне изумленным взглядом, как будто вопрошая, в своем ли я уме. Мой шанхайский приятель объяснил, что в его понимании конфуцианское учение означает, что дети во время обеда не должны сидеть за одним столом со взрослыми. Подобно христианству на Западе, конфуцианство в Китае представлено весьма широким спектром, начиная от ежедневного буквального следования всем положенным установлениям и заканчивая эквивалентом ежегодного одноразового посещения церкви в канун Рождества и пения рождественских гимнов.

Принцип почитания родителей, выполнения сыновнего и дочернего долга по отношению к ним существует и поныне, но важно понимать, что осуществление его меняется в ответ на изменяющиеся обстоятельства. Я слышал от многих моих китайских друзей, что они непременно намереваются заботиться о родителях, когда те станут старыми и слабыми. Тем не менее это совсем не обязательно означает, что они заберут родителей к себе, что в прежние времена происходило автоматически. Теперь они могут, например, платить за услуги сиделки или за пребывание родителей в частной лечебнице для ухода за престарелыми. Число домов престарелых в Китае неуклонно растет. Недавний опрос показал, что только 45 процентов городских жителей предполагают, что будут жить со своими детьми после выхода на пенсию, из них только одна пятая рассчитывает на денежную помощь со стороны взрослых детей.

Казалось бы, не так уж и сложно увидеть Китай таким, каков он на самом деле. Влияние буддизма, способность этой культуры к адаптации наглядно проявляются во впечатляющих храмах, украшающих собой многие китайские города. Надо лишь окунуться в современную историю Китая, чтобы узнать о стараниях претендующих на роль модернизаторов личностей разрушить китайскую традиционную культуру. Включение новых, завезенных из других стран овощей в китайскую кухню должно быть очевидно любому, кто отведал обильно сдобренное перцем чили блюдо в сычуаньском ресторане. Отчего же нам так трудно в этом разобраться? Почему мы столь уверены в неизменяемости китайской культуры?

Подсказку можно найти в нашей собственной истории. Сотни лет велись религиозные войны в Европе, последователи различных ответвлений христианства подвергались беспощадным преследованиям. Со времени крестовых походов и до оттоманской осады Вены в 1529 году ислам представлял для европейцев внешнюю военную угрозу. Шрамы, оставленные на теле континента расколом и враждой, видны и по сей день. И конечно же, Америка была колонизирована протестантскими нонконформистами, покинувшими Европу в поисках свободы совести. Нашу историю определяют религиозные раздоры.

По контрасту Китай отличается гораздо более гибкими и терпимыми религиозными традициями. Определенно были периоды, когда буддизм подвергался гонениям. Императорский эдикт IX века предписывал христианам «прекратить осквернение китайских обычаев». Императоры цинской династии изгоняли миссионеров из китайских провинций. Коммунистический режим преследовал все без различия религии. И все же, невзирая на эти факты, можно сказать, что религиозная толерантность более типична для китайской истории, нежели религиозные гонения. В 1685 году Людовик XIV отменил Нантский эдикт, вновь превратив французских протестантов в мишень для погромов; в это же десятилетие китайский император Канси издал указ, повелевающий терпимо относиться к католикам. «Европейцы очень тихие, — говорится в императорском указе. — Они не вызывают никаких беспорядков в провинциях, они не причиняют никому вреда, они не совершают преступлений, и их вера не подстрекает к мятежу и не имеет ничего общего с ложными сектами, которые есть в моей империи».

Многие китайцы изучали одновременно даосизм и буддизм. Несмотря на огромные различия в учениях, некоторые буддийские храмы были посвящены Конфуцию. Мусульманский ученый XIX века Ма Дэсинь пытался даже соединить ислам с конфуцианством. Реформатор и жертва поздней цинской эпохи Тань Сытун писал: «Основатели всех трех религий [христианства, конфуцианства и буддизма] едины. Молясь одному, я возношу молитвы им всем».

Либеральное, лишенное догматизма отношение к вере сохраняется и в наши дни. На буфете в доме моего дядюшки в Гуанчжоу статуэтка смеющегося Будды прекрасно уживается с изображениями трех жизнерадостных даосских божеств по имени Фу, Лу и Шоу. Они олицетворяют соответственно счастье, достаток и здоровье. Еще одно популярное в Китае буддийское божество — облаченная в белые одежды богиня милосердия Гуаньинь, обликом своим напоминающая Деву Марию.

Религиозный синкретизм такого рода чужероден для западной традиции. В своей знаковой статье 1993 года американский политолог Сэмюэль Хаттингтон предрекает «Столкновение цивилизаций», основываясь отчасти на логической несопоставимости религиозных убеждений. «Человек может быть по крови наполовину французом и наполовину арабом, он даже может иметь двойное гражданство, — пишет Хаттингтон, — [но] гораздо труднее быть наполовину католиком, а наполовину мусульманином». В европейско-американском сознании это утверждение, возможно, представляется самоочевидным. В Китае, как мы видим, это ни в коей мере не очевидно.

Нам сложно представить, что Китай мог абсорбировать эти столь различные религии, не испытав при этом опустошительных религиозных войн. Нам проще понять Китай, сделав акцент на одной лишь линии в китайском духовном наследии, чаще всего на конфуцианстве или даосизме, поэтому мы игнорируем другие конфессии или придаем им меньшее значение, чем они того заслуживают. Но не может ли тут существовать еще одна, менее уважительная причина?

Корни того, что мы видим в настоящем, следует искать в прошлом, а точнее — в старых оскорблениях. В середине XIX века Джон Стюарт Милль описывает китайцев как народ, неспособный к переменам. «Они застыли — и находятся в этом состоянии на протяжении тысячелетий, — заявляет он. — Они преуспели… в создании нации, все члены которой одинаковы, все в своих мыслях и поведении руководствуются одними и теми же правилами и принципами». Эту мысль подхватывает историк Леопольд фон Ранке, называя китайцев «народом вечного оцепенения». А немецкий поэт Иоганн Готфрид фон Гердер представляет Китай в образе «набальзамированной мумии, обернутой в шелк и расписанной иероглифами».

В подобных характеристиках недостатка никогда не было. Джоанна Уэлли-Коэн отмечает, что существует достаточное количество свидетельств, относящихся к концу XVIII века, ко времени, когда миссия Маккартни потерпела провал, что китайские правители вовсе не отворачивались от достижений Запада. Однако европейцы использовали резкий отказ Цяньлуна от переговоров в качестве однозначного доказательства китайского менталитета, характеризующегося «прочно укоренившейся ксенофобией и сопутствующим ей противостоянием прогрессу… В век прогресса отсюда напрашивался вывод, что китайцы — существа низшего порядка».

Предрассудки порождают жестокость. Культурное «высокомерие» китайцев превратилось в риторическую фигуру, использовавшуюся для публичного оправдания карательных экспедиций, целью которых было открытие Китая для опиумной торговли. В номере за 1841 год «Таймс» побуждает британских военных использовать средства устрашения для исправления присущих китайцам пороков. «Лишь тогда можно надеяться, что отступят столь глубоко укорененные высокомерие и самоуверенность, когда будут применены средства, граничащие с абсолютным террором», — громогласно заявляет газета.

Культурный застой считался достаточным оправданием для империализма. Популярные писатели вроде уже упомянутого нами Чарлза Диккенса помогали донести идею до широкой публики. Христиане в самом Китае были не столь кровожадны, но многие из них тем не менее соглашались с идеей в принципе. В конце 1850‑х, во время Второй опиумной войны, протестантское миссионерское лобби в Британии настаивало, что, несмотря на искреннее сожаление, вторжение необходимо. «Мы рыдаем над страданиями, ими [китайцами] переживаемыми, но мы не можем закрывать глаза на то, что лишь вооруженное вторжение извне может открыть путь Евангелию, — говорится в журнале. — Если гордыня ведет к разрушению, а дух высокомерия — к падению, то рано или поздно должно последовать неотвратимое наказание извне». Спустя сорок с лишним лет американские миссионеры проповедовали все с тех же позиций силы. «Реформирование Китая изнутри невозможно», — настаивает Артур Хендерсон Смит в 1894 году. «Христианская цивилизация», по терминологии Смита, должна быть установлена в стране европейцами.

Многое изменилось в наши дни. Отныне мы говорим о китайской древней культуре с восхищением, что так отлично от презрительного тона Викторианской эпохи. Теперь нам ближе традиция более давнего времени — характерное для французских философов благоговейное отношение к Китаю. Упоминая присущее китайской культуре чувство собственного достоинства, мы признаем, что стране есть чем гордиться, подразумевая ее экономическое возрождение. И тем не менее наше понимание Китая, и прежде всего викторианская идея о том, что китайцы считают себя выше остального человечества, по-прежнему не выдерживает критики, особенно в свете решительного пересмотра традиционной культуры внутри страны на протяжении последней сотни лет. Есть некая двусмысленность в утверждении, что китайской культуре присущи неподвижность и неизменность.

В последние годы в Китае стали появляться новые районы, построенные в стиле европейской архитектуры. В Шанхае есть так называемый Город на Темзе, моделью для которого послужила типичная английская деревня, есть и поселок в Гуандуне, скопированный с австрийской горной деревушки Хальштатт. Дома в этих заповедниках для миллионеров, довольно китчевые по своему стилю, конечно, не по карману большинству китайцев. Но характерно, что западные средства массовой информации высмеяли эти проекты, называя их неаутентичными; как выразилась «Вашингтон пост»: «Застройщики воздвигли эрзац европейско-американских поселков». Подобные высказывания невольно выдают подсознательную предубежденность. По всей видимости, аутентичными эти поселки можно было бы назвать, если бы в них жили европейцы или если бы их построили европейцы. Китайцы, живущие в таких зданиях, очевидно, претендуют на роль, им несвойственную, или же восстают против собственной культурной традиции. Мысль о том, что кому-нибудь из китайцев попросту хочется жить в доме георгианского стиля или в альпийском шале, кажется почти невероятной, несмотря на то что основатель республики Сунь Ятсен построил для себя дом в европейском стиле во французской концессии в Шанхае еще в 1920‑х. Мой прапрадед не считал себя в меньшей степени китайцем из-за того, что его вилла в Гуандуне напоминала образцы классической европейской архитектуры.

Сложившееся у нас представление о китайцах как о нации, зажатой в железных тисках древней истории и застывшей культурной традиции, содержит в себе горькую иронию. Нетрудно понять, почему сама компартия неустанно пропагандирует идею культурного единообразия Китая. Убеждая окружающий мир, что Китай представляет собой не совокупность территорий со своими проблемами, а является монокультурным государством, режим таким образом укрепляет собственную легитимность в глазах международного сообщества. Именно по этой причине, отказавшись от своей прежней антиконфуцианской политики, партия теперь раскручивает идею «гармонии». Режим прежде всего заинтересован в сохранении собственной монополии на власть, для него это намного важнее, чем чистота марксистской идеологии. Партия видит прямую выгоду в пропаганде культурного релятивизма, поэтому ее глашатаи в откровенно своекорыстной манере заявляют, что демократия и права человека являются для страны чужеродными концепциями и не могут привиться на китайской почве.

Понимают ли те из нас, кто с готовностью повторяет мантру о монолитности и статичности китайской культуры, что таким образом они невольно помогают коммунистическому режиму в укреплении позиций? Не принимая во внимание специфической самобытности культуры последователей Далай-ламы в Тибете или мусульман провинции Синьцзян на крайнем западе страны, мы невольно признаем право пекинских властей на принесение в жертву сепаратистских амбиций этих районов на алтарь национального единства Китая. А провозглашая культурную уникальность Китая, мы подписываемся под рассчитанной на дешевый эффект трескотней о неприемлемости для этой страны демократии.

Мы с насмешкой вспоминаем теперь тех европейских интеллектуалов, «полезных идиотов», по определению Ленина, кто наивно воспевал перед Второй мировой войной большевистский режим в России. Но можно ли считать тех из нас, кто сегодня преувеличивает культурное единство Китая, менее полезными для репрессивного режима этой страны?

Бессмысленно оспаривать существование самобытной китайской культуры, проявляющейся в повседневной жизни людей на обширной территории страны. Несмотря на возрастающую вестернизацию городской жизни, такие реалии, как философия фэншуй, связанные с цифрами суеверия или поклонение духам предков живы и поныне. Во многих зданиях в Китае четвертый этаж не обозначен табличкой, поскольку слова «четыре» и «смерть» звучат похоже. Моя тетка в Гуанчжоу отличается жестким практицизмом в руководстве своим пиар-бизнесом, что не помешало ей нанять консультанта по фэншуй для планировки нового офиса. Когда я уезжаю от своих китайских родственников, они зажигают ритуальные палочки на своем универсальном домашнем алтаре и молятся о моем благополучном возвращении домой.

Верно и то, что китайская письменность является мощным культурным и национальным скрепляющим фактором. Если даже многие люди из разных уголков обширной империи не в состоянии понять диалекты, на которых говорят их соседи, они, как правило, могут читать одни и те же газеты и следить по субтитрам за происходящим на экранах телевизоров. Попытки унификации литературного языка относятся еще ко времени первого цинского императора; Мао ввел обязательное изучение путунхуа, или «стандартного китайского языка», в школах. Если возможно привести в пример единственный довод в пользу теории о неразрывности китайской культуры, это будет, конечно, единая письменность.

Объединяет нацию и подлинная гордость за историю и достижения страны. Сунь Ятсен и Мао никогда не забывали подчеркнуть силу китайских традиций, даже если их следующим шагом было уничтожение этих традиций. Мао презрительно отзывался о «феодальных» императорах, но при этом стремился воссоздать помпезность времен императорского правления. Сунь утверждал, что древнекитайская философия в действительности сходна с принципами западной демократии. Его бывший протеже Чан Кайши, возглавивший после смерти Суня национальное правительство, основал в 1920‑х «Движение за новую жизнь» с целью возрождения традиционных китайских ценностей. Нападки радикальной интеллигенции на отсталость некоторых аспектов китайской культуры всегда вызывали возражения со стороны другой части интеллигенции, указывавшей на ее большую философскую ценность.

Исторический ревизионизм всегда имеет свои пределы. Как справедливо утверждали сторонники реформ, в разные периоды консервативная политическая культура Китая приводила к удушению прогресса. Вслед за первопроходческими морскими походами Чжэн Хэ минские императоры прекратили контакты страны с внешним миром, решив более не снаряжать военно-морских экспедиций на дальние расстояния и даже специальным указом запретив торговлю со своим ближайшим соседом — Японией. В XIX веке цинские правители, каковы бы ни были на то внутриполитические причины, отказались от культурных контактов с Европой. Показательно, что до 1861 года в Пекине не было министерства иностранных дел, а запрет на миграцию был снят только в 1893 году. Императоры позднего периода также отличались самодовольством и высокомерием. Это умонастроение сыграло с ними жестокую шутку, когда в 1895 году китайские войска потерпели поражение от японцев, нации, на которую китайский правящий класс до того момента самонадеянно смотрел сверху вниз, считая ее низшей во всех отношениях.

Сторонники проведения реформ эпохи поздней империи наталкивались на яростное противодействие со стороны значительной части элиты, вызванное ее почти религиозной приверженностью традиции. Реформаторы пытались подсластить призывы к модернизации лозунгами вроде: «Китайское учение в основе, западное учение для решения прикладных задач». Другие не принадлежащие к западному миру империи XIX века, такие как Османская империя на восточных рубежах Европы, сумели добиться модернизации с гораздо меньшими усилиями. Япония с ее Реставрацией Мэйдзи также продемонстрировала способность восточного общества к реформированию.

Несмотря на все вышесказанное, не стоит обманываться скоропалительными выводами об обособленности «китайского менталитета», основанными на истории политического консерватизма элиты. На рубеже XX века, в период направленного против иностранцев и поддержанного императрицей Цыси боксерского восстания, десятки тысяч китайских бедняков, таких как мой прапрадед Чау Касам, эмигрировали в Северную и Южную Америку и страны Карибского бассейна в поисках работы. Империя уже не в состоянии была удерживать их взаперти, и они воспользовались открывшейся возможностью. Обыкновенные китайцы были открыты внешнему миру, пусть даже этого нельзя было сказать об их правителях в Пекине.

Необходимо также заметить, что письменность, этот оплот китайской культуры, значительно упростилась в наше время. Теперь изучение языка дети начинают с пиньинь, системы передачи звуков китайского языка с помощью букв латинского алфавита. Китайцы также используют пиньинь как вспомогательное средство для набора иероглифов при отправке сообщений на мобильные телефоны и печатании на компьютерах. В 1950‑х годах традиционная иероглифика была упрощена за счет сокращения количества составляющих иероглиф элементов. Несмотря на выражаемое некоторыми сожаление о прерванной этим упрощением культурной традиции, мало кто из китайцев, пользующихся новой системой письменности в повседневной жизни, желал бы вернуться к прошлому.

Японцы также внесли свою лепту в формирование языка, и довольно значительную, как бы яростно ни отрицали этот факт многие современные китайские националисты. В период после Реставрации Мэйдзи японские ученые заимствовали множество выражений из классического китайского языка и использовали их для обозначения таких современных западных понятий, как «общество», «экономика» и «окружающая среда». В конце XIX века, когда китайцы стали ездить в Японию, чтобы изучать там новые научные дисциплины, они вывезли эти термины обратно в Китай. Современные китайские диалекты, кроме того, обильно пересыпаны английскими словами[6].

Итак, мы видим, что вопреки легенде китайская культура вовсе не произросла в уже полностью сформировавшемся виде на берегах Хуанхэ, на протяжении столетий она подвергалась влияниям извне. Она менялась исторически иногда путем адаптации различных элементов, иногда — вследствие революционных изменений в обществе. Современный национализм в сегодняшнем Китае является столь же мощной силой, как конфуцианство в древности. Лекции Сунь Ятсена «Три народных принципа» (кстати сказать, вдохновленные Геттисбергской речью Авраама Линкольна) сейчас являются частью китайской политической культуры ничуть не в меньшей степени, чем «Суждения и беседы» Конфуция. Китайская культура к тому же гораздо разнороднее, чем принято думать. Население различных частей этой громадной и разноликой страны имеет часто резко противоречащие друг другу традиции и мировоззрение. Таким образом, справедливее было бы говорить о множестве взаимодействующих культур Китая, нежели о единственной доминирующей системе ценностей или едином образе жизни.

Между тем отношение Китая к собственной истории весьма противоречиво. Порой страна отрекается от прошлого, в других случаях, наоборот, отождествляет себя с ним. Иногда правительство выказывает величайшую почтительность к национальному наследию, вынося смертные приговоры тем, кто контрабандно вывозит из страны древности и художественные ценности; в других обстоятельствах оно проявляет культурный вандализм, как в случае, когда пекинские власти снесли перед Олимпиадой 2008 года исторические переулки-хутуны. Не менее противоречивы и взгляды обычных китайцев. Они любят поговорить о том, какой они древний народ, и, казалось бы, поддерживают идею о собственном великом «чувстве истории», однако в другое время они будут подчеркивать «новизну» своей страны и говорить о необходимости преобразований, чтобы сравняться с Западом.

Важнее всего то, что в Китае нет единомыслия относительно культурного наследия. На протяжении многих лет шла полемика о том, что следует оставить, от чего отказаться, и по этой причине культура продолжает меняется. Подобно Хуанхэ, этому древнему символу Китая, она течет и делает повороты. Не лучше ли воздержаться от ленивых догадок о ее следующем витке?

Хоу Дэцзянь совершенно не напоминал поп-звезду. В своих слишком больших очках, с пышной черной шевелюрой, двадцатидвухлетний бард скорее походил на прилежного студента, нежели на знаменитость. Тем не менее талант может явиться в любой, порой самой неожиданной форме. Несмотря на непримечательную внешность, Хоу со своим патриотическим хитом 1978 года «Наследники Дракона» пользовался неслыханной популярностью в Китае. Песня представляла собой проникнутый мистицизмом хвалебный гимн расовому единству Китая:

Хоу жил на спорной территории острова Тайвань, что делает его успех еще более удивительным. В то время официальные отношения между Тайбэем и Пекином все еще были заморожены. В 1949 году, после победы коммунистов в гражданской войне, националисты во главе с Чан Кайши бежали на Тайвань. На протяжении десятилетий Мао лелеял планы захвата отступнической провинции, находившейся под военной защитой Соединенных Штатов. В отличие от того, что мы видим сегодня, в те времена всякие контакты между двумя авторитарными государствами, капиталистическим и коммунистическим, были строжайше запрещены. Это означало, что Хоу, родители которого бежали на Тайвань вместе с Чаном, никогда не имел возможности побывать на воспетой им земле отцов.

Несмотря на это обстоятельство, выраженная в песне мысль о том, что все китайцы, где бы они ни жили, — «наследники Дракона», получила горячий отклик на обоих берегах Тайваньского пролива. Вскоре песня зазвучала повсюду. Хоу сделал музыкальную видеозапись, представ в ней в сверкающих традиционных желтых китайских одеждах; окруженный грациозными танцовщицами, он обращался к китайскому «могучему Дракону» с призывом: «открой свои очи, отныне и навечно открой свои очи». Казалось, Хоу по-новому сумел выразить то, что китайцы в глубине души знали всегда: что они представляют собой монолитную и великолепную человеческую расу.

Мы привыкли принимать на веру факт, что китайцы, пусть они и не наследники Дракона, все же являются на редкость унифицированной частью человечества. В XIX веке на Западе сложилось представление о расовой однородности китайцев. В своей статье о китайцах 1882 года американский социолог Геррит Лансинг писал, что «формирование общества из представителей одной расы, управляемого одним правительством, обитающего в постоянной среде и почти не подвергающегося влиянию извне со стороны чужеземных рас или наций, привело к его однородности». В начале двадцатого столетия Бертран Рассел описывал «не имеющую себе равных национальную сплоченность китайцев». В более позднее время историк Эрик Хобсбаум назвал Китай «редчайшим примером» нации «этнически почти полностью однородной». Для китаиста Люциана Пая «самоочевидно, что китайцы объединены одной кровью, одинаковыми физическими особенностями и одинаковой родословной». Мы готовы согласиться с Сунь Ятсеном, пламенным вождем республиканского движения, положившего в 1911 году конец тысячелетнему имперскому правлению, который провозгласил, что китайцы — это «единая чистая раса» с «общей кровью, общим языком, общей религией и общими традициями».

Расовое единство влечет за собой чувство расового превосходства, и общепринятое суждение таково, что, увы, этническая и биологическая однородность китайцев привнесла в их национальный характер черты отвратительного шовинизма, особенно по отношению к людям с темным цветом кожи.

С коммунистической точки зрения на историю между Африкой и Китаем было много общего. В XIX веке им обоим пришлось стать объектами хищнической политики капиталистических государств. Теперь они сбрасывали с себя колониальные путы. После прихода к власти в 1949 году Мао Цзэдун стремился развивать отношения с Африкой на базе этой общности. В 1960‑х и 1970‑х большое количество молодых африканцев из дружественных стран приезжало по приглашению правительства учиться в китайских университетах. На поверхности все выглядело как демонстрация антиимпериалистической солидарности, хотя для Мао это было в большей степени средством утверждения главенствующей роли Китая среди стран с коммунистическими режимами, а заодно и возможностью насолить своим соперникам в России.

На практике солидарность в отношениях между простыми китайцами и их африканскими товарищами оказалась в большом дефиците. Чувство неприязни между темнокожими иностранцами и местными студентами копилось на протяжении десятилетий и усугублялось еще и тем, что зарубежные стипендиаты субсидировались гораздо более щедро, нежели собственная молодежь. В конце концов зимой 1988 года произошел взрыв. После ссоры на новогодней вечеринке в Нанкине сотни обозленных китайских студентов взяли в осаду общежития, в которых жили африканцы. Массовые студенческие беспорядки, направленные против африканцев, вскоре охватили все основные университетские города, включая Пекин, Шанхай и Ухань. Многим испуганным африканским студентам пришлось искать убежища в своих посольствах и консульствах. Лозунги, скандируемые толпой в эту зиму студенческих волнений, вроде: «Долой черных чертей!» или «Черные черти, убирайтесь домой!» — не оставляли сомнений в природе происходящего: это была вспышка расовой ненависти.

Наконец китайские власти взяли ситуацию под контроль. Нескольких африканцев превратили в козлов отпущения, обвинив их в инициировании беспорядков и с поспешностью депортировав, однако внутри китайского общества, за внешне благополучным фасадом, расистские страсти кипят по-прежнему. Они вновь прорвались на поверхность в 2005 году, когда Кондолиза Райс, афроамериканка и в то время госсекретарь США, посетила Китай с официальным визитом. Китайский Интернет был переполнен злобными расистскими выпадами. «Как могло случиться, что в Соединенных Штатах на должность государственного секретаря назначили самку шимпанзе?» — писал один из анонимных комментаторов. Другие отзывались о Райс как о «черной суке».

Следующая волна расистской мути прокатилась по Китаю в 2009 году, когда студентка из Шанхая Лоу Цзин, чей отец был афроамериканцем, появилась на одном из многочисленных китайских песенных телешоу «Вперед, ангел». Обращение режиссеров передачи с хорошенькой двадцатидвухлетней девушкой было возмутительным. «Шоколадного цвета кожа подчеркивает жизнерадостность ее характера!» — восклицал ведущий. Однако реакция китайского Интернета была намного оскорбительнее. «Все произошедшие от смешения желтой и черной крови по-настоящему уродливы», — высказывается один из авторов. «На месте этой девушки я бы не высовывалась. Не могу представить, что я вышла бы на публику с таким лицом в поисках внимания и симпатии», — заявляет другая.

Враждебность по отношению к иностранцам в Китае простирается далеко за пределы сети Интернет. Ян Жуй, немолодой ведущий транслирующегося на английском языке на государственном китайском телевидении ток-шоу «Диалог», обычно производит впечатление трезвомыслящего и цивилизованного человека. Тем не менее в 2012 году на китайском сайте социальной сети Вэйбо, насчитывающей 800 000 его читателей, телеведущий разразился тирадой, ошеломившей многих живущих в Китае иностранцев из западных стран. «Американцы и европейцы, — декларирует Ян, — приезжают в Китай в целях торговли людьми, они вводят народ в заблуждение, подстрекая людей эмигрировать». Гневно заклеймив «иностранных шпионов», он заключает: «Мы должны заставить замолчать и изгнать из страны всех очернителей Китая». Человек, по статусу эквивалентный самым заметным фигурам в средствах массовой информации, таким, как Джереми Паксман в Великобритании или Ларри Кинг в Соединенных Штатах, впадает в раж демагогической ксенофобии. Тот факт, что Ян часто приглашает на свои ток-шоу иностранных гостей из западных стран, делает инцидент еще более настораживающим.

Пожалуй, наибольшую тревогу вызывает история о расизме китайцев, связанная с британским писателем Мартином Жаком. Его малайзийская жена, по национальности индуска, Хариндер Верайя, в первый день нового тысячелетия в результате эпилептического припадка попала в гонконгскую больницу Раттонджи. На следующий день она скончалась вследствие развившейся легочной недостаточности. Жак вспоминает, что в первые часы после поступления в больницу она жаловалась на пренебрежительно-расистское отношение и игнорирование ее со стороны врачей и медсестер. Несмотря на заключение патологоанатома об отсутствии доказательств небрежности врачей, Жак подал на больницу в суд, и в 2010 году, после длительной тяжбы, ему была присуждена компенсация. Этот болезненный эпизод привел Жака к заключению, что Гонконг и даже более того, китайская нация в целом заражены, по его выражению, «расовой спесью».

Жак — отнюдь не единственный представитель Запада, указывающий на глубоко укоренившуюся в сознании китайцев ксенофобию. В 2012 году Марк Китто, в прошлом издатель, проживший в Китае шестнадцать лет, объявил о своем решении покинуть страну. Одной из приведенных им причин было то, что «для китайцев все некитайцы — это чужаки, к которым они относятся слегка пренебрежительно». Китто также высказывает опасение, что в случае падения теперешнего режима одним из последствий этого станет насилие по отношению к иностранцам.

На ум приходит история боксерского восстания начала двадцатого столетия, когда разъяренная толпа китайцев из сельских районов устроила резню христиан и осадила терроризированных европейцев, живших в иностранных кварталах старого Пекина. Вместо того чтобы подавить восстание, цинские правители встали на сторону боксеров. Это привело к военному вмешательству интернациональной коалиции с целью защиты осажденных в столице европейцев. В наши дни некоторые задаются вопросом, не является ли кампания по «ужесточению визового режима для иностранцев», предпринятая в 2012 году пекинскими муниципальными властями и направленная на депортацию иностранцев с просроченными визами, предвестницей возрождения боксерских настроений.

Высказываются и подозрения иного рода. Для некоторых наблюдателей введенный пекинским режимом в 1979 году закон, запрещающий семьям иметь более одного ребенка, представляется частью политики, направленной на улучшение «качества» китайской расы. Пропаганда, сопутствующая закону, подчеркивает, что важно иметь пусть меньше, но зато «лучшего качества» детей. А в 1979 году власти издали евгенический по сути закон, предписывающий всем беременным женщинам в обязательном порядке проходить ультразвуковое обследование и в случае обнаружения у плода генетических отклонений делать аборт. Профессор психологии Ольстерского университета Ричард Линн утверждает, что в результате такой политики в течение двух ближайших десятилетий на свет появится суперумная китайская раса. Отношение к Линну в научном мире весьма противоречиво; будучи сам энтузиастом евгеники, он, безусловно, преследует здесь свои интересы. Как бы то ни было, мысль о том, что китайское общество отличает расовая нетерпимость, разделяется все большим числом людей. Один серьезный ученый полагает, что количество китайцев, зараженных расовым шовинизмом, «исчисляется миллионами, если не десятками миллионов».

Свой бестселлер 2008 года «Когда Китай будет править миром» Мартин Жак заключает словами: «Возвышение Китая как мировой супердержавы скорее всего приведет… к глубочайшей культурной и расовой реорганизации мира по китайскому образцу. Когда Китай затянет страны и континенты в свои сети… они не только превратятся в экономические придатки чудовищно могущественного Китая, но им также будет отведена позиция культурной и этнической неполноценности». Это уже звучит не как «социализм с китайской спецификой», а устрашающе, как «национал-социализм с китайской спецификой». Возможно ли, чтобы эти пугающие пророчества сбылись?

Прежде всего надо заметить, что Сунь Ятсен был не прав. Население Китая никак не подходит под определение «единой беспримесной расы» с «общей кровью». Оно, напротив, чрезвычайно многообразно. Само государство официально признает существование по крайней мере 56 малых народностей, проживающих главным образом в приграничных районах Китая. Сюда относятся монголы из покрытых травой степей на севере, маньчжуры на северо-востоке вблизи корейской границы, тибетцы на западе в Гималаях и множество народностей, таких как мяо и чжуаны, на тропическом юге, на границах с Бирмой и Вьетнамом. Этнические различия между этими группами чрезвычайно глубоки, достаточно сравнить между собой уйгуров‑мусульман из Синьцзяна и исповедующий анимизм народ ли с острова Хайнань. Некоторые из этих народностей очень многочисленны. К примеру, в Китае живет вдвое больше монголов, чем в самой Монголии. О Китае не раз говорилось, что это не определенная нация, а скорее многонациональная империя, маскирующаяся под нацию.

Некоторые возражают, что общая численность национальных меньшинств составляет всего лишь 105 миллионов из 1300‑миллионного населения Китая и что 93 процента граждан страны относит себя к единой этнической группе — ханьцам. Тем не менее это утверждение также ошибочно, поскольку оно не принимает во внимание культурные и, более того, генетические различия между самими ханьцами. Из предыдущей главы видно, что между отдельными группами ханьцев в Китае не меньше языковых различий, чем между народами, населяющими континентальную Европу. Заявление, что ханьцы представляют собой монолитную в биологическом смысле группу, опять же не выдерживает критики. Ученые, обследовавшие разные группы населения на территории Китая, пришли к выводу, что ханьцы, живущие на севере страны, отличаются по своим генетическим особенностям от тех, кто проживает на юге; это заставляет предположить, что истоки их происхождения лежат в разных географических областях.

В некоторых местах расселения ханьцев встречаются интереснейшие вариации. Так, например, ханьцы, обитающие в Лицяне на границе пустыни Гоби, в засушливом северо-западном районе Китая, известны своими необычными зелеными глазами и светлыми волосами. Согласно легенде, в 53 г. до н. э., после поражения, нанесенного парфянами армии Красса в битве при Каррах, один из отрядов римских солдат бежал в Китай. В 1950‑х оксфордский профессор китайской истории Гомер Хазенпфлаг Дабс выступил с теорией, что этот затерянный римский легион оказался в конце концов в Лицяне. Дабс предположил, что некоторые необычные боевые построения, описанные в древнекитайских текстах, могли соответствовать римским методам ведения наступления. Достойно сожаления, что при раскопках не было обнаружено ни римских монет, ни латинских надписей в поддержку теории профессора. Тем не менее светловолосые китайцы из Лицяня служат подтверждением того, что генетическая история ханьцев более туманна, чем кажется многим.

Несмотря на то что ханьские китайцы могут быть сходны по определенным физическим признакам, идея о том, что они представляют собой единую «расу», не менее фантастична, чем заявление, что они все — потомки древнего Дракона. Подобно «англосаксам» или «латиноамериканцам», ханьцы являются целостным биологическим сообществом лишь в нашем воображении.

Известно, что для людей часто то, во что они верят, важнее правды; убежденность китайцев в том, что они являются совершенно обособленной частью человечества, уходит корнями в далекое прошлое. Профессор истории Гонконгского университета Фрэнк Дикоттер приводит множество примеров широко распространенного враждебного отношения к чужакам, особенно к кочевникам с севера, со стороны интеллектуальной элиты задолго до непрошеного появления европейцев на территории Китайской империи в середине XIX века. В старых текстах о представителях северных племен постоянно говорится как о дикарях или как о домашней скотине. Китайские филологи, придумывая иероглифы для обозначения этих людей, даже использовали некоторые элементы иероглифов, называющих животных. Идея «окитаивания», то есть включения чужаков в китайское культурное пространство, приравнивалась к понятию очеловечивания. Поэтому, когда должностные лица осажденной цинской империи заявили, что европейские оккупанты принадлежат к той же низшей категории живых существ, что лошади и собаки, они попросту продолжили давно существовавшую традицию нетерпимости по отношению к иностранцам.

После крушения империи и перехода Китая к республиканскому правлению положение дел оставалось столь же неприглядным. Газеты и популярные литературные произведения первых десятилетий XX века были полны расистских ремарок и изображений, а в школьных учебниках то и дело встречались пассажи наподобие следующего: «Человечество подразделяется на пять рас. Представители желтой и белой рас довольно сильные и умственно развитые. Поскольку люди других рас слабые и тупые, белая раса их уничтожает. Только желтая раса способна соревноваться с белой расой. Это то, что называется эволюцией. Только желтая и белая расы могут называться высшими среди современных рас. Китай населен людьми желтой расы».

Несмотря на историю ксенофобии, имеющую истоки в далеком прошлом, китайцы сравнительно недавно стали воспринимать себя как «расу» в биологическом смысле. Ученые конца XIX века, такие как Томас Гексли и Герберт Спенсер, использовали вульгаризованную трактовку дарвиновской теории естественного отбора для обоснования собственной теории о различиях между человеческими расами и о естественном соперничестве между нациями. Труды Спенсера и Гексли попали в Китай в переводах китайского ученого, обучавшегося в Военно-морской академии в Гринвиче. Переводы, сделанные Янь Фу, привели к популяризации идеи о китайской расе и ее предполагаемой борьбе за выживание, борьбе, которая представлялась китайским интеллектуалам тем более осязаемой в свете разнообразных военных поражений, на протяжении столетия наносимых Китаю европейцами.

Несомненным упрощением было бы утверждение, что невинные китайские души были заражены европейским расизмом, тем не менее расистские идеи — это еще один пример усвоения китайцами западных интеллектуальных инноваций. Как ни трудно себе это сегодня вообразить, было время, когда теории расового и национального единства представлялись последним достижением прогрессивной научной мысли. Викторианское общество не видело в Спенсере и Гексли расистов, а, напротив, относилось к ним с почтением как к серьезным ученым и мыслителям. Вышесказанное можно отнести и к Китаю того времени.

Именно вследствие ассоциации расы с прогрессом это понятие занимает столь видное место в «Трех народных принципах», прославленном манифесте Сунь Ятсена, посвященном созданию устойчивого республиканского строя. Сунь считал воспитание расового самосознания у китайцев одним из основных механизмов модернизации государства. Разъезжая по миру с целью сбора средств для восстания, он постоянно думал о будущем Китая. Несмотря на декларированную идею пробуждения в китайцах чувства солидарности, основанного на первоначальных инстинктах общей крови и желтой почвы равнин Северного Китая, на деле Сунь пытался создать современное китайское государство по образцу бисмарковской Германии или мадзиниевской Италии. Сунь хотел скрепить китайскую нацию, определяемую им как «слой рыхлого песка».

Повторяющаяся агрессия со стороны Японии в годы, предшествовавшие и следовавшие за образованием Китайской республики, делала усилия по сплочению нации еще более актуальными. Токио пытался оправдать свое вторжение в Маньчжурию в 1930‑х фальшивой риторикой о стремлении просто помочь меньшинствам Тибета, Монголии и в особенности Маньчжурии сбросить с себя многовековое иго китайского владычества и достичь самоопределения. Угроза со стороны Японии еще более повысила в глазах националистических лидеров важность пропагандирования среди китайцев идеи о том, что они являются единой и монолитной расой. Казалось, что не только процветание страны, но даже просто ее выживание зависело от этого чувства расового единства. Как замечает историк Ван ГунУ, сплочение китайцев представлялось «единственным средством спасения страны от развала».

В определенном смысле националисты весьма преуспели. В наши дни китайцы порой называют себя «сыновьями и дочерями Желтого императора». Обычно эти слова произносятся с такой степенью убежденности, что нам представляется, что это народное верование, уходящее корнями в долгую историю Китая. На самом деле культ Желтого императора был создан в основном в начале XX века. Он являлся одним из центральных элементов пропагандистских усилий республиканского правительства Суня и его преемников. В период между революцией 1911 года и падением республики в 1949 году насчитывается шестнадцать официальных обращений, в которых Желтый император называется основателем китайского государства. Официальным лицам предписывалось собираться на месте предполагаемой гробницы божества в провинции Шэньси, чтобы выразить ему свое почтение. Мифическому персонажу даже присвоили день рождения, 4 апреля, и этот день был объявлен национальным праздником.

И все-таки попытки националистов возбудить чувство расового единства нации привели к одной лишь путанице. Труды Сунь Ятсена, которые республиканское правительство трактовало почти как Священное Писание, выдвигают теорию, построенную вокруг идеи общей крови ханьцев. В этом китайском расовом единстве не было места для маньчжурского меньшинства, к которому относились императоры цинской династии и которое националисты обвиняли в продаже страны в полуколониальное рабство. Другие национальные меньшинства также не были включены. Здесь-то и крылась проблема: если эти группы не являются частью китайской монорасовой нации, у них нет причин оставаться в составе китайского государства. Тут был хороший повод для колониальных сил, и прежде всего для Японии, начать вторжение и расчленение китайской территории.

Националистический режим так и не смог прийти к единому решению этого концептуального вопроса. Некоторые ученые пытались доказать, что все население Китая, включая меньшинства, всегда было объединено общим происхождением. Другие утверждали, что множество различных народностей за многовековую историю «слились» в расово единый народ. Все эти теории, конечно, не могли быть правдой. Более того, обе идеи вступали в противоречие с суньятсеновскими неприкосновенными определениями расы.

В этой противоречивой неразберихе нет ничего удивительного, если принять во внимание, что программа китайской расовой категоризации определялась не наукой, а политикой. Целью этих ученых было не установление истины, а доказательство, что расползающаяся и многообразная империя, которую националисты унаследовали после революции 1911 года, основана на чем-то более прочном, нежели цепь произвольных военных завоеваний предшествовавших им цинских правителей.

Некоторые независимые ученые отвергали идею расового единообразия китайцев и настаивали, что правительство должно искать честные пути утверждения национального единства и сопротивления грабительским посягательствам иностранных держав. Например, историк-ревизионист Гу Цзеган подвергал критике «ложь» республиканского правительства о происхождении всех китайцев от одного предка. Он задавал вопрос: «Неужто, когда люди поумнеют, этот обман все еще будет вводить их в заблуждение?» Вопрос этот, как мы вскоре увидим, актуален в Китае по сей день.

Коммунисты, сменившие националистическое правительство в 1949 году, вначале придерживались иного, в каком-то смысле свежего взгляда на расовый вопрос. Следуя ортодоксальной марксистской теории, они отвергали расовую идею, считая ее буржуазной чепухой. Люди подразделялись на капиталистов и рабочих. Первые эксплуатировали вторых, и этим исчерпывались все существующие в мире различия между людьми. Ранняя риторика Мао Цзэдуна проникнута непоколебимо интернационалистическим духом. Председатель Мао превратил в великий символ солидарности Нормана Бетьюна, канадского врача, сражавшегося на стороне коммунистов против японской оккупации и погибшего в 1939 году. «Какая идея могла воодушевить иностранца беззаветно посвятить себя борьбе за освобождение китайского народа, как если бы это был его собственный народ? — вопрошал он в своей речи в тот год. — Это идея интернационализма, идея коммунизма, и на его примере должен учиться каждый китайский коммунист». Мао закончил речь призывом к объединению китайского «пролетариата» с пролетариями всех стран от Японии и Британии до Германии и Соединенных Штатов. Он доказывал, что только путем объединения рабочих всех стран можно одержать победу над мировым империализмом. Коммунисты подвергали критике националистические теории тех антропологов, которые выдвигали идею расовых отличий. Придя к власти в 1949 году, Мао пообещал независимость национальным меньшинствам, а спустя несколько лет предостерегал против опасности «ханьского шовинизма». Казалось бы, долгие дни владычества расистской идеологии клонились к закату.

Это, однако, оказалось иллюзией. Освоившись с властью, коммунисты нарушили свое обещание предоставить меньшинствам национальную независимось. В 1950 году Китай оккупировал Тибет, а вскоре и остальные малые народы были взяты в железные тиски. Даже после 1976 года, когда Китай стал восстанавливать контакты с миром, самоопределение оставалось для меньшинств абсолютно недосягаемым. Пекинские власти переселили в Тибет и Синьцзян десятки тысяч китайских ханьцев, рассчитывая, что, изменив демографический состав населения в этих стратегически важных районах, они тем самым укрепят там свою власть. Этот приток новых поселенцев в сочетании с политикой официально оказываемого новоприбывшим предпочтения послужил причиной массовых беспорядков и столкновений уйгуров с ханьцами в синьцзянской столице Урумчи в 2009 году. Правда, однако, и то, что в Китае сохраняются некоторые черты интернационалистической политики раннего периода коммунистического правления, выражающиеся в предоставлении национальным меньшинствам определенных льгот. Официальная риторика о единстве в многообразии также продолжается, примером ее может служить парад детей — представителей малых народностей на церемонии открытия Олимпиады 2008 года в Пекине. Тем не менее наглядной иллюстрацией фальши, скрывающейся за этим внешне благополучным фасадом, стало открытие, что дети в красочных костюмах национальных меньшинств, промаршировавшие тем вечером по арене стадиона Птичье гнездо, — это всего лишь ханьские актеры.

Национализм коммунистического правительства имеет и другие проявления. Начиная с 1955 года китайцам запрещено иметь двойное гражданство. В наши дни китайцы, желающие получить гражданство другой страны, должны эмигрировать. Неудивительно, что отказ властей признать, что гражданин может сохранять лояльность по отношению к двум государствам одновременно, вызывает у многих подозрение, что пекинские правители относятся к живущим за границей китайцам как к заблудшим овцам, отставшим от стада. Подобное отношение уходит корнями во времена империи, когда правительство настаивало, что все китайцы, в какой бы стране они ни жили и какое бы расстояние ни отделяло их от отечества, остаются китайскими подданными. То же восприятие сохраняется и сегодня. Даже в наше время многие представители китайской диаспоры опасаются, что если они решат посетить родные места в качестве законных туристов, им не позволят вернуться обратно.

Преемники Мао также заимствовали у своих националистически настроенных предшественников пропаганду расового превосходства китайцев. Например, они с одобрением отнеслись к неубедительной теории о том, что китайцы в отличие от всех прочих представителей человеческого рода берут свое начало вовсе не в Африке. В 1920‑х в пещерах Чжоукоудяня неподалеку от Пекина были найдены останки первобытного гоминида, жившего примерно 750 000 лет назад. Этот «пекинский человек» (синантроп) был объявлен прародителем китайцев; некоторые ученые приводят его в качестве доказательства особой природы происхождения китайской расы. В 2011 году коммунистическое правительство присвоило Чжоукоудяню статус «места воспитания в духе патриотизма». Государственные средства массовой информации в последние годы также отдают постоянное предпочтение освещению тех исследований, которые развивают теорию об исключительности происхождения китайцев.

Итак, как мы видим, современный нарратив о происхождении китайцев, основывающийся на понятиях крови и почвы, запутан и противоречив. Похоже, что китайцы одновременно являются сыновьями Дракона, сыновьями Желтого императора, а заодно и потомками «пекинского человека». И хотя не каждый гражданин Китая принадлежит к китайской расе, вся территория современного Китая, по всей видимости, исконно «китайская». Трудно отнестись к подобным утверждениям всерьез, однако любые попытки разобраться в этой странной идеологической сумятице приводят сегодняшние власти в состояние нервного напряжения.

Показателен в этом смысле пример таримских мумий. Согласно официальной точке зрения Пекина, китайские ханьцы жили на территории обширной западной провинции Синьцзян уже 2200 лет назад. Однако в XX веке археологи обнаружили в Таримском бассейне Синьцзяна некрополь с захоронениями четырехтысячелетней давности. Более того, черты погребенных казались скорее европейскими, нежели восточными. Генетический анализ подтвердил, что люди загадочного племени и впрямь имели западное происхождение. Это, в свою очередь, вызывает предположение, что европейцы путешествовали по Великому шелковому пути на сотни лет раньше, чем прежде считали историки; таким образом, велика вероятность, что европейцы появились в Синьцзяне еще до ханьцев. Предки теперешнего уйгурского населения Синьцзяна поселились здесь лишь в IX веке н. э., тем не менее таримские мумии грозили стать еще одним стимулом для современного сепаратистского движения. В 2011 году передвижная китайская выставка на территории Соединенных Штатов под названием «Тайны Великого шелкового пути» была внезапно закрыта. Организаторы выставки ссылались на плохую сохранность мумий, однако многими высказывалось предположение, что какой-то чиновник в Пекине решил, что не следует и дальше привлекать внимание к этому поразительному открытию, проливающему свет на раннюю историю спорной части китайской территории.

Некоторые европейцы и американцы имеют крепкую, почти пуповинную связь с Китаем. Сын двух протестанских проповедников Люциан Пай родился в провинции Шаньси в 1921 году. Он стал профессором Массачусетского технологического института и одним из известнейших в мире ученых-китаеведов. Пай, в частности, полагал, что расовый принцип является центральным в китайской культуре и философии. Он считал этот принцип определяющим не только для китайцев, живущих в Китае, но также и для самой большой в мире, насчитывающей примерно 50 миллионов человек, китайской диаспоры.

«Китайцы, — писал Пай, — считают себя настолько отличными от всех прочих народов, что, даже живя изолированно в отдаленных странах, они называют людей, на чьей земле живут, иностранцами». Этот взгляд на китайцев как на народ, отчужденный от других людей даже за границей, имеет долгую историю. На протяжении XIX века китайских кули, живущих в США, постоянно обвиняли в нежелании смешиваться с другими рабочими и в том, что они всегда держатся вместе. Это положение дел сохраняется и поныне. Часто можно услышать сетования, что команды китайских рабочих, посланные своим правительством в Африку для работы на строительных объектах, таких как дамбы, дороги и электростанции, не покупают ничего в местных магазинах и живут, отрешившись от окружающих, на похожих на крепости огороженных территориях, пока не окончатся работы и не настанет время возвращаться в Китай.

Но все же представители китайской диаспоры отнюдь не всегда соответствуют этому образу от природы замкнутых, шовинистически настроенных людей. В 1970‑х в Шеффилде поженились мои родители: китаец и англичанка. Семья моего отца не только не выразила своего неодобрения, но, напротив, его родители-иммигранты с радостью благословили этот союз, и это было лишь началом новой тенденции. Согласно переписи населения Великобритании за 2001 год, 20 процентов британцев китайского происхождения состоят в зарегистрированном или гражданском браке с представителями других рас. Более того, по прогнозам специалистов, перепись населения 2011 года покажет еще больший процент смешанных браков, в которые вступают британские китайцы. Практически все знакомые мне молодые китайцы, живущие в Великобритании, состоят в официальном или гражданском браке с некитайцами. В противоположность бытующему стереотипу о родителях-иммигрантах, враждебно воспринимающих браки детей за пределами своего этнического круга, старшее поколение, по моим наблюдениям, весьма одобрительно относится к смешанным бракам своих сыновей и дочерей.

Ассимиляция китайцев вовсе не является чисто британским феноменом. Американцы азиатского происхождения, среди которых китайцы составляют значительную долю, наиболее часто находят себе пару за пределами собственной этнической группы. Из общего числа браков, заключенных в 2010 году в США, 28 процентов американцев азиатского происхождения вступили в брак с лицами, принадлежащими к другим этническим группам. Для сравнения: то же относится к 9 процентам белых молодоженов, 17 процентам чернокожих и 26 процентам латиноамериканцев, образовавших семьи в 2010 году. Женщины чаще мужчин заключают браки вне собственной этнической группы: около 36 процентов невест азиатского происхождения вышли замуж за неазиатов.

В некоторых других частях света китайцы демонстрируют еще более высокую способность к ассимиляции. Чернорабочие-кули из Китая, чаще всего принадлежащие к группе хакка, эмигрировали на острова Карибского бассейна, где они работали на сахарных плантациях, в XIX веке. Эти приезжие рабочие быстро пустили корни на новом месте, часто вступая в браки с местными женщинами и используя всякую возможность открыть собственный бизнес. По некоторым оценкам, около 20 процентов жителей Ямайки имеют китайских предков. Потомки переселенцев утратили китайский язык, однако старые фамилии на острове сохранились. Например, потомок китайцев Рэнди Чин был ключевой фигурой в коммерциализации островной музыки регги, записывая в своей студии в Кингстоне, в числе многих других, молодого Боба Марли. Китайцы оставили заметный след в жизни Карибских островов. Так, у сэра Соломона Хочоя, ставшего первым генерал-губернатором Тринидада и Тобаго после провозглашения независимости страны, были китайские предки. Самая многочисленная китайская диаспора проживает в Юго-Восточной Азии. Среди жителей Индонезии, Таиланда, Малайзии, Сингапура, Бирмы, Вьетнама, Лаоса, Камбоджи и Филиппин, вместе взятых, насчитывается от 18 до 20 миллионов этнических китайцев. Считается, что некоторые из них впервые появились в регионе более тысячелетия назад, во времена Танской династии, однако большинство эмигрировало из Южного Китая, спасаясь от беспорядков и гражданских войн девятнадцатого столетия. Эту группу часто характеризуют как «временных жителей», попутчиков, не имеющих никакого желания ассимилироваться в жизни или культуре принявшей их страны. Их также часто называют «евреями Востока» из-за доминирующей роли, которую они занимают в коммерции, и, как считается, преданности скорее международной этнической группе, нежели государству, гражданами которого они являются.

Тан Чжицян из Национального университета Сингапура, проведя обширные исследования среди китайской диаспоры региона, пришел к выводу, что в реальной жизни все гораздо сложнее и сильно отличается от клишированного образа неизменно отчужденного от остальных сограждан народа. Он замечает, что в Таиланде китайцы успешно интегрировались в местное общество, сохраняя при этом присущее им национальное своеобразие. «Сегодня большинство живущих в Таиланде китайцев владеют тайским языком, посещают тайские школы, вступают в тайские сообщества, отмечают тайские национальные праздники и считают себя гражданами этого государства, — пишет он. — Одновременно с этим в стране сохраняются китайские школы и общественные организации, по-прежнему широко практикуются китайские религиозные ритуалы, и большинство членов китайской диаспоры определяют себя как китайцев».

Кроме того, в Юго-Восточной Азии всегда были распространены межнациональные браки между этими, по утверждению некоторых, отчужденными «временными жителями» и представителями местного населения. Хосе Рисаль, национальный герой Филиппин, казненный в 1896 году испанскими колониальными властями, имел китайских предков. Прапрадед первой женщины-президента этой бывшей колонии Корасон Акино был китайским иммигрантом. А человек, титул которого вызывал постоянные насмешки в англоговорящем мире, кардинал Хайме Лачика Син, покойный архиепископ Манилы, был сыном торговца старьем из Сямэня. Прапрадед теперешнего премьер-министра Таиланда Йинглак Чиннават также был китайцем.

В Малайзии и Индонезии потомков китайских иммигрантов, вступивших в брак с местными женщинами, в ознаменование их местных корней называют «перанаканами», что означает «дети почвы». Малайзийские перанаканы говорят на малайском языке, но с включением в него китайских диалектизмов. И хотя их кухня по преимуществу малайская, они употребляют свинину — продукт, запрещенный религиозными правилами для составляющего большинство мусульманского населения страны. Степень культурной ассимиляции и причины, по которым она сильнее в одних странах и слабее в других, остаются предметом для научной дискуссии, но идея о том, что китайцы Юго-Восточной Азии напрочь изолировали себя от коренного населения стран, где когда-то обосновались их предки, и что вызвано это их презрительным отношением к местным, не выдерживает никакой критики.

Похоже, что история повторяется и на новых рубежах эмиграции. Мы часто думаем, что Африка является объектом имперских замыслов для китайцев, что, несмотря на огромные капиталовложения в ее инфраструктуру и постоянный ежегодный приток рабочей силы с востока, китайцы практически не смешиваются с местным населением. И все же этот общепринятый образ не желающих ассимилироваться китайцев обманчив. Все возрастающее число китайских мелких торговцев в Африке женится на местных девушках, как делали когда-то их предшественники в Юго-Восточной Азии, Европе и Америке. Никак не подпадая под стереотип народа, неспособного отказаться от образа жизни, принятого в оставленной ими стране, китайцы показали себя людьми, довольно успешно встраивающимися в жизнь государств, ставших для них новой родиной.

Спору нет, бытовой расизм и ксенофобия на уровне рефлексов — угнетающе обыденные черты в жизни современного Китая. На улице Тунсинь в Гуанчжоу, где живет мой двоюродный дед, воздух часто бывает пропитан дымными ароматами баранины, которую тут же жарят на шампурах на расположенных на углу лотках мусульмане в белых шапочках — представители народности хуэй. Несмотря на присутствие мусульман в этом большом торговом городе начиная с VII века, многие жители до сих пор относятся к ним с подозрением. Как-то вечером в Гуанчжоу, когда, выйдя из ресторана вместе с родственниками, мы остановились, продолжая разговор, на тротуаре, один из моих двоюродных братьев начал суетиться, требуя, чтобы мы поскорее возвращались домой и вообще присматривали за своими вещами. Поначалу я не понял, в чем дело, но вскоре до меня дошло, в чем была причина его беспокойства: на улице было много мусульман.

Пробираясь через лабиринт узких улочек в городском районе Сяобэй, можно набрести на ближневосточных торговцев, продающих дешевую одежду и мобильные телефоны. Однако самый большой процент иммигрантов в Гуанчжоу составляют африканцы; согласно официальной статистике, их в городе около 20 тысяч, в основном из Нигерии, Камеруна и Мали, но также и из множества других стран. И приезжают они в Китай не как продавцы, а как покупатели. Они закупают на фабриках провинции дешевую одежду, обычно второго сорта, и везут ее к себе на родину, где можно продать ее с хорошей прибылью. Эти современные купцы не оплачивают морские грузовые перевозки, как это делают транснациональные западные корпорации, использующие Китай в качестве своего цеха. Вместо этого они отправляют приобретенные товары коммерческими авиарейсами.

Почти ежедневно можно наблюдать африканцев, толпящихся в очередях в международном аэропорту Гуанчжоу. Огромные тюки одежды, туго обернутые в зеленый полиэтилен, балансируя, громоздятся у них на тележках. Это их «багаж», и они ждут очереди на его регистрацию. Это занятие кажется ужасно хлопотным, но импортирование дешевой одежды из Китая является прибыльным делом, и число прибывающих из Африки новых торговцев растет с каждым годом. Водители такси теперь называют Сяобэй «Шоколадным городом».

Как и к мусульманам, китайцы относятся к новоприбывшим с подозрением. По словам местных жителей, эти кварталы наводнены наркоторговцами, ворами, нелегальными иммигрантами и заразой. Похоже, что в сознании многих городских обитателей африканцы и преступность представляются синонимами. Летом 2009 года Шоколадный город дошел почти до точки кипения, когда нигериец по имени Эммануэль Окоро, спасаясь от преследования иммиграционной полиции, выпал из окна второго этажа. Его соотечественники отнесли находящегося в бессознательном состоянии Окоро в полицейский участок и устроили там импровизированный протест против притеснений, испытываемых ими со стороны властей. На протяжении трех часов движение по одной из восьмилинейных супермагистралей Гуанчжоу было заблокировано, что вызвало предсказуемые дебаты об «африканской проблеме» в китайских средствах массовой информации.

Большинство людей, почему-либо очутившихся в гонконгском районе Коулун, скорее всего проходили мимо Чункин-Мэншенз — обветшавшего здания, в котором размещаются дешевые гостиницы и магазинчики. Посетитель, отважившийся заглянуть в эту Вавилонскую башню двадцать первого века, обнаружит внутри индийские ресторанчики, где карри подается на пластиковые столы, африканцев, задешево сбывающих мобильники из своих тесных ларьков, до потолка забитые многоцветными тканями магазинчики, где продаются сари, и непальские заведения, торгующие самопальными компакт-дисками. Подобно Сяобэю, Чункин-Мэншенз пользуется дурной славой среди местных китайцев, которые считают это место рассадником наркомании и преступности. Полиция также особо пристально наблюдает за зданием.

Когда дело касается национальных вопросов, идея политкорректности чужда Китаю. Старое выражение «иностранные дьяволы», впервые вошедшее в употребление в XIX веке, до сих пор бездумно слетает с губ даже самых на первый взгляд просвещенных и вежливых китайцев. Распространено покровительственное отношение к представителям китайских национальных меньшинств и к японцам, или «япончикам», как их часто называют, используя еще одно пренебрежительное словечко, оставшееся в наследство от императорских времен. Можно столкнуться с поразительным отсутствием такта: например, в китайских универсамах до сих пор продается зубная паста «Негр» с изображением черного певца в цилиндре и со сверкающими зубами на упаковке. Многие африканские студенты жалуются на гнетущее чувство отчужденности. Имеются и сообщения об отказе в приеме на работу из-за «неправильного» цвета кожи.

Не следует преуменьшать все эти проявления расизма, однако важно рассматривать их в определенном контексте. В период между 1950 и 1970 годом Китай представлял собой закрытое общество. Председатель Мао превратил страну в гигантскую тюрьму, во многом подобную сегодняшней Северной Корее. Немногим иностранцам, которым удавалось проникнуть за ее высокие стены, не разрешалось оставаться здесь надолго, не говоря уже о возможности вступления в брак с местными гражданами. Несмотря на то что в наше время число постоянно живущих в Китае иностранцев растет, оно все еще сравнительно невелико: около одного миллиона. Старая привычка китайцев, уставившись, с любопытством разглядывать белых людей и других иностранцев, постепенно уходит в прошлое; в больших городах она исчезла уже некоторое время назад, но во многих местах все еще сохраняется. В 2012 году на курорте, расположенном на холмах над Шэньчжэнем, множество улыбающихся китайских туристов просили мою белую жену-англичанку попозировать рядом с ними для фотографий по той единственной причине, что она иностранка и выглядит поэтому необычно. Другие, более тактичные, делали снимки с некоторого расстояния.

В том же контексте не стоит забывать, что еще в 1950‑х Великобритания была страной необузданного расизма; дискриминация против темнокожих иммигрантов с Карибских островов и пакистанцев, касалось ли это расселения или работы, была каждодневным обыденным явлением. Это была эра вывесок на дверях сдававшихся меблированных комнат: «Владельцам собак и неграм не обращаться». А в Америке существовавшие во многих штатах законы «против смешения рас», запрещавшие межрасовые браки, были отменены Верховным судом США как противоречащие Конституции только в 1967 году. Западу потребовалось время для изменения законов и отношения публики к данному вопросу.

Почему то же самое не может случиться и в Китае? Некоторые, пусть еще робкие, знаки, что эти изменения происходят, уже видны. Профессор Гонконгского университета Барри Саутман на протяжении двух десятилетий изучает межрасовые отношения в Китае. Он провел серию интервью с африканскими студентами в Китае после беспорядков 1988 года, фиксируя случаи расизма и враждебности, испытываемые ими со стороны местного населения; он продолжал интервьюировать приезжающих в страну африканцев в последующие годы. Саутман отмечает заметное улучшение во взаимоотношениях, произошедшее с тех пор. В конце 1980‑х и в 1990‑е африканцы часто опасались посещать определенные места в городах, где они жили, из-за угрозы физического насилия со стороны местных жителей. Сейчас положение дел заметно улучшилось. «За последние годы не было ни одного из проинтервьюированных мной африканских студентов, кто считает, что в стране есть места, где они не могут чувствовать себя в безопасности», — рассказал он мне.

Это мнение подтверждает и Лоретта Эванс, американка африканского происхождения, уже восемь лет живущая в Китае. В 2012 году она поделилась своими впечатлениями в интервью на телеканале Си-эн-эн: «Да, иногда люди разглядывают меня в упор или прикасаются к моей коже, как будто хотят проверить, не сотрется ли с нее краска. Но по-моему, причина этому не враждебность, а простое любопытство». Она даже предположила, что в Китае отношение к неграм в каком-то смысле лучше, чем в Америке: «Здесь я не ощущаю негативного отношения из-за цвета кожи, как это бывает у меня на родине. Здесь мне удалось сделать кое-что, например, открыть собственную геофизическую фирму, чего, будучи чернокожей женщиной, я скорее всего не смогла бы осуществить, живя в Штатах. Китайцы относятся ко мне как к необычному человеку. Однако здесь я прежде всего другая и лишь потом черная».

Свидетельство Лоу Цзин, девушки из Шанхая, чей отец был негром, подвергшейся после выступления в телешоу расистским оскорблениям в Интернете, также заслуживает внимания. Она заявила, что была особенно потрясена расистскими комментариями в Интернете, поскольку, живя в Китае, никогда не испытывала на себе такой расовой ненависти. «До сих пор я никогда не ощущала себя отличной от других из-за цвета моей кожи, — рассказала она корреспонденту. — Мне приходилось иногда встречать на улице людей, указывавших на меня и говоривших, что у меня темная кожа, но их тон не был оскорбительным». Кстати, иногда в состязаниях талантов на китайском телевидении чернокожие участники добиваются хороших результатов. Либерийский певец занял второе место в конкурсе «Как стать звездой» на CCTV в 2006 году, а в 2007 году четвертое место занял гражданин Сьерра-Леоне. Оба они пользовались популярностью среди зрителей и были даже впоследствии приглашены на передачу в качестве судей.

Саутман и группа ученых из Университета Гуанчжоу провели в 2009 году исследования, посвященные изучению отношения местных жителей к африканским иммигрантам. Они обнаружили, что китайцы, работающие вместе с неграми, например, торговые посредники и владельцы магазинов, относятся к ним гораздо лучше, чем те, кто не имеет с ними контактов. Чем больше времени проводят китайцы вместе с африканцами, тем меньше остается у них предрассудков по поводу якобы связанной с неграми преступности.

Благодаря результатам своих исследований Саутман испытывает определенный оптимизм относительно будущего межрасовых отношений в Китае. «Не существует данных об усилении с течением времени ксенофобских настроений среди китайцев. Так же, как нет данных о том, что китайцев отличает большая степень ксенофобии по сравнению с другими народами», — пишет он. Это мнение перекликается со взглядами профессора политологии из Городского университета Нью-Йорка Янь Сунь, полагающей, что расширение контактов приведет к реформированию отношений. «По мере того как рыночные отношения и процесс глобализации будут заставлять китайцев вступать в более тесные контакты с иностранцами, конфликты окажутся неминуемы, — утверждает она, — но одновременно будет происходить и улучшение отношений».

Сейчас можно наблюдать все больше признаков этого улучшения. Если можно судить по отзывам в китайском Интернете, с момента избрания Обамы президентом в 2008 году отношение к неграм стало более благоприятным. Когда на съезде демократической партии 2012 года Мишель Обама произнесла речь в поддержку мужа, многие пользователи китайского Интернета отзывались о ней с восхищением, замечая, что невозможно представить жен их собственных руководителей публично произносящими подобные речи. «Китай, когда наконец и у нас появится такая же первая леди?» — вопрошал один из них. Эти эмоции не имели ничего общего с ушатом оскорблений, выплеснутых в Интернете на другую афроамериканку, Кондолизу Райс, семью годами ранее.

Любовь, в свою очередь, также сокрушает барьеры. Количество межэтнических браков в Китае растет, особенно в крупных городах. Количество китайских граждан, сочетающихся узами брака с иностранцами, более чем удвоилось по сравнению с 1985 годом: 22 тысячи браков тогда и 49 тысяч в 2010 году. Вот один из примеров на высоком уровне. Единокровный брат Барака Обамы женат на уроженке провинции Хунань. Марк Окот Обама Ндесандьо, свободно говорящий по-китайски финансовый консультант, живет в расположенном на юге городе Шэньчжэнь и, как кажется, доволен приемом, оказанным ему в Китае. Незадолго до воссоединения братьев в 2009 году он поведал корреспонденту журнала «Тайм»: «Я так рад приезду моего брата в Китай, потому что сам я имел возможность ощутить на себе теплоту и великодушие китайского народа».

Мои собственные родственники с удовольствием рассказывали мне о некоем старом человеке из деревни в Гуандуне, откуда происходят наши предки, внучка которого вышла замуж за врача-африканца, работающего в больнице в Гуанчжоу. Истории такого рода можно слышать в Китае все чаще, и внутренний голос подсказывает мне, что они довольно быстро перестают шокировать местное население.

Наивно было бы утверждать, что расширение контактов с людьми извне само по себе может искоренить свойственный китайцам расизм. Во времена британского владычества Гонконг представлял собой перевалочный пункт для людей всех национальностей. Перед глазами его семимиллионного населения в течение долгого времени проходили представители разных рас и религий со всего света. Европейцы, индийцы, пакистанцы, филиппинцы, индонезийцы, тайцы, южноафриканцы и непальцы составляют почти 5 процентов от общего населения Гонконга. Они являются неотъемлемой частью местной жизни и культуры. Легендарная паромная компания «Стар ферри», перевозящая пассажиров между Коулуном и островом Гонконг на своих весело раскрашенных бело-зеленых судах, была основана индийским купцом в 1888 году. И тем не менее после перехода территории в 1997 году под контроль пекинского правительства гонконгская администрация отговаривала индийцев от принятия китайского гражданства. Многие уроженки Южной Азии, работающие горничными в домах богатых горожан, постоянно жалуются на переживаемые ими притеснения на расовой почве. Система привилегированных частных школ отвергает детей, принадлежащих к национальным меньшинствам, из-за их недостаточного владения китайским. Фраза «гуэй ло», означающая на кантонском диалекте «человек-привидение» и использовавшаяся для обозначения белых людей, настолько распространена, что большинство людей даже не осознает оскорбительности ее этимологии.

И однако же бывшая колония может служить примером того, что перемены в Китае на самом деле возможны. Огласка истории Хариндер Верайя, скончавшейся в больнице Раттонджи и перед смертью жаловавшейся на пренебрежительно-расистское отношение к себе, вызвала такое публичное негодование, что власти в конце концов приняли в 2008 году антирасистский закон против дискриминации. Закон этот далеко не совершенен, не в последней степени потому, что его положения не регулируют работу правительственных организаций, в том числе полиции, но участники кампании за его принятие считают, что это только начало. К примеру, теперь незаконным считается отказ домовладельцев сдавать жилье людям на основании цвета их кожи. Вот таким путем, путем гражданских протестов и просвещения народа, прогресс должен наконец прийти в Китай. В конце концов, именно так наше собственное общество в свое время объявило решительную войну расизму на родной почве.

Обнадеживает, что проявления расизма в материковом Китае теперь не остаются без ответа. После истории с Лоу Цзин обозреватель газеты «Чайна дейли» Рэймонд Чжоу заявил читателям: «Настало, наконец, время ввести какое-то обучение корректному поведению в ситуациях, затрагивающих чье-либо расовое или национальное достоинство, если мы хотим войти в орбиту глобализации. Люди должны понять, что если, по их мнению, у них есть право дискриминации против представителей другой расы, они тем самым автоматически предоставляют другим право дискриминации против них самих».

Можно иногда встретить упоминания о том, что за направленными против африканцев студенческими беспорядками зимы 1988 года последовала волна студенческих выступлений в поддержку демократии в 1989 году. Часто те же самые студенты, которые скандировали призывы убрать «черных дьяволов», спустя шесть месяцев выкрикивали лозунги в поддержку свободы слова и прав человека. Некоторые даже утверждают, что таким образом в основании китайского движения за демократию лежит первородный грех расизма. Эти заявления игнорируют тот факт, что выступавшие за реформы активисты также не раз бросали вызов проявлениям китайского расизма. Когда в 2005 году Кондолиза Райс подверглась оскорблениям на страницах китайского Интернета, герой событий на площади Тяньаньмэнь Ли Сяобо написал статью, проникнутую страстным осуждением расовой нетерпимости, проявленной его соотечественниками.

Ободряет и растущая тенденция критики расизма среди других пользователей Интернета. Многие из них выступили в защиту Лоу Цзин. «Откажитесь от дискриминации, все люди равны», «Послушайте, не надо говорить о ней в таком тоне», «Она наша, родилась и выросла в Шанхае», — вот всего несколько комментариев в ее поддержку. Это демонстрирует тот факт, что внутри китайского общества происходят дебаты о расовых предрассудках. Вопреки нашим представлениям расисты в этих спорах далеко не всегда одерживают верх.

Современные поп-музыка и культура выставляют господствующие в Китае настроения относительно расовых вопросов в весьма двусмысленном свете. Се Тинфэн хорош собой, каким и следует быть классическому идолу Кантопопа — под таким названием известна гонконгская музыкальная индустрия. На протяжении последнего десятилетия он был в основном известен тем, что заводил романы с актрисами и разбивал свои дорогостоящие машины, но во время подготовки к пекинской Олимпиаде 2008 года он принял новый образ поборника националистических идей, выступив с помпезной песней под названием «Желтая раса». В видеоролике терракотовые воины выходят из своей гробницы, выстраиваются в могущественную армию и под предводительством Се идут на камеру. Песня включала в себя фразы: «желтая раса спустилась на Землю, расправь свою грудь» и «только мы, китайцы, самоотверженно напрягаем все силы». Зрелище, казалось, было создано для того, чтобы подстегнуть нашу паранойю по поводу свойственного китайцам чувства расового превосходства.

Тем не менее из виду очень часто выпускается другой момент, относящийся ко взглядам китайцев на расовый вопрос. Эти взгляды отнюдь не всегда столь воинственны, как в примере с Се. Порой на сцену выступает попытка самоанализа, желание разобраться в себе. В 2001 году гонконгская хип-хоп группа «Lazy Mutha Fucka» (LMF) выпустила «1127» — песню о мастере боевых искусств Брюсе Ли. Ли — первый китайский актер, ставший голливудской звездой. В песне (названной так по дню рождения Ли, приходящемуся на 27 ноября) LMF восхваляет его за то, что своим успехом в западной киноиндустрии, где китайцев традиционно изображали злодеями, он пробудил в соотечественниках чувство гордости, а также за утверждение позитивной философии экспериментирования и веры в свои силы. У меня перед глазами картина: в номере гостиницы южного города Дунгуань приятель проигрывает песню в виде караоке. Он не нуждался в субтитрах. Каждое слово было впечатано в его память.

Покойный китайский премьер и правая рука Председателя Мао, Чжоу Эньлай, хвастался как-то по поводу «однозначного отсутствия» расизма в Китае. Как всегда, это был самообман и самодовольная чушь. Китай времен императоров был пропитан ксенофобией, а после падения империи националистическая пропаганда, вдохновляемая идеями Сунь Ятсена об участии Китая в глобальной межрасовой борьбе, способствовала усилению этих настроений. Сегодняшние коммунистические руководители более тонко, но не менее коварно способствуют поддержанию в народе все тех же предрассудков.

Тем не менее страхи, что китайцы в глубине души — это нация свирепых «боксеров», только и ждущих первой возможности заняться истреблением иностранцев, — не более чем параноидальный бред. Как бы ни были несимпатичны и неуклюжи организуемые властями в последние годы рейды по поимке предполагаемых нарушителей визового режима, стоит помнить, что подобные кампании по принудительному обеспечению соблюдения закона обычны во вроде бы свободных от расовых предрассудков странах Запада. Более того, нет оснований предполагать, что живущая в народе ксенофобия не может быть преодолена. «Научный» расизм охватил Китай тогда же, когда он охватил Европу и Америку. И подобно тому, как это произошло на Западе, положение дел можно исправить путем проведения кампаний по просвещению общества и применением закона. Невозможно отыскать в китайской культуре уникальные, присущие лишь ей черты, делающие расизм неискоренимым.

Конечно, Китаю предстоит еще многое сделать в этом направлении; на протяжении десятилетий страна была изолирована от движения людей и идей в мире, и в этом одна из главных причин проблемы. В то же время по сравнению с западными странами Китаю в каком-то смысле потребуется меньше усилий для искоренения расовых предрассудков и связанных с ними зол. В отличие от Европы и Америки XX века Китаю никогда не был свойствен системный политический расизм. В истории страны не было преступлений, сравнимых по масштабам с трансатлантической работорговлей, истреблением и обречением на жизнь в резервациях американских индейцев, расовой сегрегацией в южноамериканских штатах или холокостом. Тот факт, что китайские власти освободили национальные меньшинства от соблюдения государственного закона об «одном ребенке», свидетельствует о внедрении сегодняшним Пекином большой программы по «исправлению» ошибок в национальной политике.

Понимание вопроса в контексте также необходимо. Китайский Интернет часто напоминает расистскую сточную канаву, но то же самое можно сказать и об огромной части кибернетического пространства других стран. Отношение к расовым проблемам в западном обществе отнюдь не столь просвещенное, как нам хотелось бы думать. Социологический опрос 2009 года показал, что 51 процент белых американцев считает, что расизм все еще широко распространен в США. Около 59 процентов латиноамериканцев и 78 процентов американских негров разделяют это мнение. Это ни в коем случае не служит оправданием китайского расизма, но лишь напоминает нам, что в нем нет ничего уникального.

Экономические силы также оказывают позитивное воздействие на реформирование Китая в этой области. Китайское правительство делает все, чтобы убедить заграничных бизнесменов в выгоде прямых инвестиций в экономику страны, а также чтобы привлечь для работы в Китае большее количество высококвалифицированных иностранных специалистов и инженеров. Реформистское крыло партийной верхушки считает, что оба эти фактора чрезвычайно важны для модернизации китайской экономики. Страна с отсталыми, непреодоленными расистскими взглядами не кажется особенно привлекательной. Лозунг, использовавшийся для подготовки китайцев к наплыву иностранцев во время Олимпиады 2008 года, — «Не правда ли, радостно, когда друзья приезжают издалека?» — является древней фразой, заимствованной из первой главы «Суждений и бесед» Конфуция, но его настроение также выражает очень современный экономический императив.

Удивительным образом пример Хоу Дэцзяня демонстрирует возможность перемен. Вслед за успехом песни «Наследники Дракона», в начале 1980‑х, певец эмигрировал в Китай, вызвав тем самым ярость тайваньских властей. Однако вскоре Хоу стал также выводить из себя хозяев принявшей его страны. Вместо того чтобы почивать на лаврах певца расового превосходства, Хоу присоединился к студенческому движению протеста. Он стал одним из неофициальных лидеров демонстрации 1989 года на площади Тяньаньмэнь. И там, в этом горниле общественно-демократической активности, Хоу познакомился со многими представителями национальных меньшинств Китая. Тогда он осознал, что отнюдь не все наследники Дракона наделены «черными волосами, черными глазами, желтой кожей». «Наследники Дракона» по-прежнему были невероятно популярны и стали одним из гимнов студентов тяньаньмэньского протеста; летний бриз разносил песню по широкому простору пекинской площади. И поэтому Хоу решил внести изменения в свои знаменитые стихи: строка «черные глаза, черные волосы, желтая кожа — всегда и навеки наследник Дракона» преобразовалась в «хотите вы того или нет, всегда и навеки наследник Дракона». Песня, начавшая свою жизнь как примитивная фантазия на расовую тему, приобрела более сложное значение. И этот пример может стать уроком для Китая.

В первые месяцы 2011 года сотни тысяч обыкновенных людей в арабском мире довольно неожиданно для всех восстали и опрокинули авторитарные режимы, властвовавшие над ними на протяжении десятилетий. Тем самым они заодно опрокинули и догму: убежденность многих в том, что люди в этих странах не нуждаются в самоуправлении. Арабская весна продемонстрировала правоту веривших в победу демократии оптимистов: обыкновенные люди могут находиться под гнетом очень долго, но это состояние не может длиться вечно; однажды они выйдут на улицы с требованием свобод. В этой пьянящей атмосфере борьбы за справедливость некоторые осмеливались утверждать, что вскоре мы увидим падение следующего авторитарного режима, величайшего из них всех — Китая.

Некоторые китайские борцы за демократию определенно на это надеялись. «Сегодня мы все египтяне, — написал в своем микроблоге в Твиттере художник и правозащитник Ай Вэйвэй в момент, когда толпы людей на площади Тахрир в Каире праздновали окончательную победу над диктаторским режимом Хосни Мубарака. — Всего 18 дней потребовалось для сокрушения военного режима, бывшего у власти на протяжении 30 лет и казавшегося гармоничным и стабильным. Для этой штуки [коммунистической партии], правившей 60 лет, может понадобиться несколько месяцев». Это была, конечно, шутка, но в то же время его слова были вдохновляющим электронным призывом к Китайской весне. И на призыв откликнулись. Активисты Интернета провозгласили 19 февраля днем «Жасминовой революции». Было объявлено, что в крупных городах Китая по всей стране пройдут мирные демонстрации. Надежда была на то, что уличные протесты перейдут в массовое движение, как это случилось на Ближнем Востоке, и в конечном итоге воля народа приведет к свержению власти коммунистической партии.

Что же произошло потом? Да в общем-то ничего особенного. Около двух сотен людей собрались в районе пекинской торговой улицы Ванфуцзин. По словам присутствовавших при этом репортеров, демонстрантов трудно было отличить от покупателей, снующих в тени гигантских рекламных щитов в поисках выгодных покупок. Возможно, человек сто вышли на Народную площадь в Шанхае. Во многих городах полиция и иностранные журналисты превосходили числом демонстрантов. Активисты скандировали свои лозунги. Полиция арестовала нескольких человек. Ай Вэйвэй был посажен в тюрьму за попытку организовать политический переворот. И жизнь покатилась дальше. Демократическая весна в Китае не наступила, жасмин не зацвел.

Высказывались предположения, что вся история является доказательством отличия Китая от других стран. «В обозримом будущем революции в Китае не будет», — таков был вердикт Мелиссы Чан на англоязычном телеканале «Аль-Джазира». «Отчего китайцев не вдохновили египетские события» — заголовок в «Файнэншл таймс». В то время как мощный революционный подъем пробудил угнетенных людей на Ближнем Востоке, Китай остался незатронутым этим движением. Почему? Значит ли это, что большинство китайцев не нуждаются в демократии? Было ли движение, приведшее к событиям 1989 года на площади Тяньаньмэнь и беспощадно подавленное, всего лишь курьезным отклонением от нормы? Действительно ли китайцам не нужна свобода?

Наша убежденность, что китайцам нравится, когда им указывают, что делать, формировалась веками. Немецкому философу XIX века Георгу Гегелю о мировом духе, «Weltgeist», было известно все. Его представление об истории как о разворачивающемся процессе, приводимом в движение грандиозной диалектикой духовных сил и идей, было заимствовано Карлом Марксом, поставлено с ног на голову и преобразовано в более влиятельную теорию диалектического материализма.

Гегель никогда не бывал в Китае, но это не помешало ему выработать поразительно четкое мнение о китайском характере. «Им вовсе не кажется ужасным, — пишет он в своих лекциях, посвященных философии истории, — продать себя в рабство и питаться горьким хлебом рабства». Гегель подхватывает тему, выдвинутую в XVII веке Монтескье, утверждавшего, что «в Азии правит дух раболепства, от которого они никогда не смогут избавиться, и что невозможно найти во всей истории этой страны [Китай] хоть одну строку, которая указывала бы на свободу духа; мы не увидим здесь ничего, кроме неумеренного рабства».

Откуда появилась у Монтескье эта идея? Как и Гегель, он никогда не бывал в Китае и не умел читать по-китайски. Возможно, он заимствовал эту мысль у древнегреческого философа Аристотеля, говорившего, что «жители Азии умны и изобретательны, но им не хватает силы духа, и поэтому они всегда находятся в положении подчинения и рабства».

Не исключено, что Гегель, как и все в Европе в ту эпоху, находился также под впечатлением донесений Маттео Риччи, иезуитского миссионера, жившего в XVII веке в Китае. Риччи, служивший при дворе минского императора, описывает народ, не имеющий претензий к своим правителям. «Они совершенно удовлетворены тем, что имеют, — замечает он. — В этом отношении они отличны от европейских народов, часто недовольных собственными правительствами».

Протестантские миссионеры XIX века вторят этому мнению, замечая, что китайцы всегда готовы склониться перед властью. В их отчетах низкий поклон, при котором кланяющийся касается головой земли, предстает типично «китайским» жестом. Хотя Карл Маркс и отвергал идеалистическое гегельянское учение, его собственная теория «азиатской модели производства», изображавшая Китай страной, застрявшей на дофеодальном уровне принудительного труда, не оставляет места для стремления китайцев к свободе.

Каким бы образом ни родилась эта идея, на протяжении веков западные философы были убеждены в свойственной китайцам от природы политической пассивности. Для некоторых, как для Гегеля и Монтескье, это раболепие было синонимом отсталости и вызывало отвращение. Другие, напротив, восхищались этим свойством китайцев. В своей пользовавшейся популярностью работе «Деспотизм в Китае» французский экономист XVIII века Франсуа Кенэ призывает французских монархов учиться у философов и государственных институтов страны, которую он называет «самым процветающим королевством из когда-либо известных».

Теория о том, что китайцы не нуждаются в свободе в той же мере, что и мы, сохранилась и после падения империи. «У китайцев всегда были хозяева и всегда будут», — эти слова Уильям Сомерсет Моэм вложил в уста лицемерного социалиста по имени Хендерсон — героя своих рассказов, вдохновленных поездкой писателя в Китай. Мнение Хендерсона перекликается с более поздним высказыванием американского китаиста Люциана Пая, заявлявшего, что «китайцам недостаточно жить под управлением закона, они хотят иметь над собой правителей». Согласно Паю, китайцы считают, что «власть должна исходить сверху… факт, признаваемый всем населением».

«Пусть правитель будет правителем, подданный — подданным, отец — отцом, а сын — сыном», — провозглашает Конфуций в своих «Суждениях и беседах». По утверждению Пая, это учение великого китайского мудреца всегда находит отражение в китайской политической практике. «Неослабная настойчивость в воспитании почтительности к родителям приучает китайцев с первых лет жизни воздерживаться от выражения агрессии в отношении лиц, обладающих властью, данной самой природой», — пишет он. Китайцы послушно следуют указаниям своих лидеров, поскольку политические правители являются «гиперболизованным выражением конфуцианской модели отца как средоточия всеобъемлющей власти в семье». По словам политолога Сэмюэля Хаттингтона, чью теорию «Столкновения цивилизаций» многие до сих пор находят убедительной, «Конфуцианская демократия — понятие, несомненно несущее в себе внутреннее противоречие».

Еше один американский китаист, Ллойд Истман, также разделяет эту точку зрения, добавляя, что при любых китайских экспериментах с демократическими структурами результаты всегда оказывались катастрофическими. «Вследствие самой природы китайского общества и свойственной ему политической традиции, по-видимому, причиной одной из пережитых Китаем трагедий XX века была попытка, в поисках жизнеспособной политической системы, ввести демократические институты», — пишет он в 1970‑х. К какому же выводу он приходит? «В своей основе англо-американский тип демократии оказался совершенно неподходящим для Китая». По мнению Истмана, китайцам следует придерживаться органичной для них формы правления, а именно — автократии. Такая правительственная система в Китае была «лучше приспособлена для того, чтобы принести наибольшее благополучие наибольшему числу людей».

Все эти идеи о несовместимости китайцев и свободы стали в конце концов общепринятыми. В серии телепередач 2012 года, посвященных Китаю, историк Нил Фергюсон приходит к заключению: «Китайцы мыслят в той же степени отлично от нас, насколько их письменность отличается от нашей». Он добавляет: «Все базовые идеи, впитанные мной с детства, в особенности идея свободы индивидуума, здесь просто неприменимы».

На Западе правительства приобретают легитимность, выиграв выборы. В Китае это, по всей видимости, не так. Профессор политической философии Университета Цинхуа Даниел Белл утверждает, что коммунистическая партия «недемократическими методами» добивается народного признания. Партия обладает «легитимностью производительности», поскольку под ее руководством на протяжении последних трех десятилетий жизненный уровень населения растет. А оттого что партия является «политической меритократией», позволяя одаренным расти и занимать высшие посты, китайцы признают за ней право на управление страной. «Китайцы более озабочены тем, чтобы иметь высококлассных политиков, нежели самой выборной процедурой», — объясняет Белл. И нужна ли китайцам в принципе свобода западного образца? Порой можно слышать, что китайцы, не связанные бюрократией и многочисленными правилами, принятыми в развитых странах, на деле пользуются гораздо большей личной экономической свободой, чем мы, даже если они и не могут выбирать правительство.

По мнению некоторых, формы политического управления в Китае всегда оставались примерно одинаковыми, и таковыми они будут всегда. В 1957 году Карл Виттфогель, историк, эмигрировавший из нацистской Германии, назвал древний Китай «гидравлической империей». Это означает, что во времена империи формирование государства находилось в прямой зависимости от воды, значение которой в экономике было первостепенным. Засушливый климат Северного Китая требовал проведения колоссальных ирригационных работ — строительства каналов и дамб и рекрутирования для этого населения, без чего невозможно было обеспечить необходимый для страны уровень производства сельскохозяйственной продукции. Эти ирригационные работы были столь грандиозны, что могли быть осуществлены только правителями, порабощавшими крестьян и заставлявшими население работать на нужды государства. Эту систему подневольного труда можно было эффективно координировать только путем действенной бюрократии. А действенная бюрократия, в свою очередь, позволяла правителям в зачатке подавлять любые независимые гражданские институты, такие как профессиональные объединения и купеческие гильдии, которые потенциально могли бы стать угрозой для их личной власти.

Виттфогель, бывший яростным противником коммунизма и писавший свой труд на пике «холодной войны», отмечал сходство между древними гидравлическими империями и бюрократическим тоталитаризмом современных ему Китая и России. «Подобно тигру, источник власти должен обладать физическими средствами для уничтожения своих жертв, — пишет он. — И сельскохозяйственно-административный деспот в высшей степени обладает такими средствами. Он осуществляет неограниченный контроль над армией, полицией и секретными службами; к его услугам — тюремщики, истязатели и палачи и все необходимые механизмы, чтобы поймать, обезвредить и уничтожить подозреваемого». Таким образом, методы императоров прошлого и современных автократов были на редкость похожи; и те и другие были представителями, по терминологии Виттфогеля, «восточного деспотизма». Соответственно маоистская компартия, несмотря на все свои современные внешние атрибуты, была, как считал Виттфогель, не более чем позднейшей правившей Китаем императорской династией.

Реформы представлялись очень отдаленной перспективой. В свое время считалось, что либерализация китайской экономики повлечет за собой также и политическую либерализацию, что по мере выхода средних классов из состояния изнуряющей бедности они неизбежно начнут требовать больших политических свобод. Эта идея, известная как «теория модернизации», в наше время считается выдачей желаемого за действительное и повсеместно отвергается. Американский политолог Роберт Каган доказывает, что на практике произошло нечто прямо противоположное. «Чем богаче становится страна, тем легче будет для автократов удерживать власть, — полагает он. — Буржуазия удовлетворена растущим богатством и не возражает против действий правительства, устраивающего облавы на незначительное число недовольных, выражающих свои чувства в Интернете». Чарлз Купчан, профессор по международным отношениям Джорджтаунского университета, также считает китайский средний класс «опорой существующего порядка, а отнюдь не силой, стремящейся к политическим переменам». Во время своей поездки в Китай в 2012 году телеведущий Би-би-си Джереми Паксман обратил внимание на отсутствие жажды политических реформ среди молодых людей, с которыми ему пришлось общаться в Пекине. «Я не встретил ни одного представителя молодежи, который, хотя бы спьяну, завел разговор о революции», — замечает он. Паксман приходит к выводу: «В настоящее время у большинства дела идут слишком хорошо для возникновения подобных мыслей».

Прошли дни, когда наши интеллектуалы уверенно предрекали конец компартии и рождение демократии в Китае. В наше время вы скорее услышите предсказания об экспорте пекинской модели авторитарного капитализма в другие развивающиеся страны, нежели о либерализации Китая изнутри. В горах аналитических отчетов, составляемых консалтинговыми компаниями по экономике, возможность политического землетрясения в Китае, как правило, не упоминается. Продолжающееся однопартийное правление подразумевается как данность.

Даже поборники реформ внутри Китая придерживаются столь же пессимистических взглядов. Хань Хань, один из популярнейших в стране блогеров, считает, что китайцы если не раболепны, то, во всяком случае, эгоистичны. «Большинству китайцев безразлична жизнь других людей, — утверждает он. — Они поднимают крик, только если сами становятся жертвой злоупотреблений. Они никогда в жизни не смогут объединиться… С точки зрения вероятности революции Китай явно находится на последнем месте среди других стран мира».

В понимании Хань Ханя демократия — это всего лишь фетиш для горстки утративших связь с действительностью интеллектуалов: «За многие годы я побывал более чем в сотне разнообразных провинциальных городов. Их нельзя назвать особенно бедными или изолированными. Там мне приходилось беседовать с очень разными людьми. Их стремление к свободе и демократии вовсе не столь горячо, как это воображают интеллектуалы… Им наплевать на идеи ограничения полномочий властей или контроля за их действиями; они прибегают к фразеологии на тему демократии и свободы, лишь когда у них случаются неприятности и им необходимо ходатайствовать по собственным делам. Они будут всем довольны, если правительство обеспечит их хорошим заработком».

Хань Хань вовсе не является рупором идей партийной власти. Он многократно высмеивал их в своем блоге, к тому же он неизменно выступает за предоставление свободы прессе. Тем не менее даже он считает, что введение свободных выборов и разрешение оппозиционных политических партий в Китае «нереалистично».

В Китае подобные взгляды очень распространены. Вы постоянно слышите, что представительная демократия непременно вызовет насилие и хаос. Свободные выборы откроют дорогу для опасного популизма, а может, даже приведут к возвращению маоизма и к еще большему ущемлению прав человека. При этом часто ссылаются на демагогию секретаря партии Чунцина Бо Силая, возродившего маоистскую риторику и стимулировавшего культ собственной личности; в 2012 году пекинские соперники Бо Силая безжалостно с ним расправились. Этот случай многие используют как пример того, что может случиться со страной, если открыть ворота для широких политических реформ. Повсеместно также высказывается опасение, что в случае победы демократии Китай может повторить путь России, захлестнутой после распада Советского Союза волной гангстеризма и переживающей глубокий социальный кризис. Профессор политологии Пекинского университета Пань Вэй предрекает «распад» Китая в случае, если в стране будут введены свободные выборы. Некоторые считают, что введение демократии откроет шлюзы для ксенофобии и сделает Китай агрессивной страной, опасной для соседей и подрывающей стабильность всего Азиатского региона. Все эти пророчества суммировал в своей речи, произнесенной на острове Хайнань в 2009 году, звезда комедий кунг-фу актер Джеки Чан, заявивший аудитории, что в отличие от прочих народов китайцам просто нельзя предоставлять свободу. «Я не знаю, хорошо это или плохо: иметь свободу, — признался он. — Я постепенно прихожу к выводу, что нас, китайцев, следует держать под контролем».

Стоя на северной стороне площади Тяньаньмэнь в Пекине, вы как будто оказываетесь на линии исторического разлома, разделяющей два Китая. На север от вас — пышный, окруженный выкрашенными в киноварь стенами Запретный город, гигантский дворцовый комплекс, возведенный в XV веке по приказанию императоров династии Мин. На юг простирается почти столь же обширное бетонное пространство площади Тяньаньмэнь, одной из самых больших площадей мира, построенной по приказу Мао Цзэдуна. Архитектура того и другого относится к двум совершенно различным эпохам — императорской и коммунистической, и тем не менее, взглянув сперва на север, а затем на юг, вы испытаете довольно похожие ощущения. Масштаб обоих — площади и дворца — пугает. Оба они, каждый по-своему, служат отражением холодной и безжалостной силы. Оба вызывают в человеке чувство собственной малости и незначительности. На этом месте идея Виттфогеля о том, что политическая история Китая представляет собой долгую и непрерывную историю автократии, кажется правдоподобной. Мы по-прежнему придерживаемся взгляда, что авторитарные лидеры, управлявшие Китаем с 1949 года, — это лишь современное олицетворение древнего строя. В западной печати Мао до сих пор часто называют «последним китайским императором». Ничего удивительного тут нет, ведь и самому Председателю нравилось это сравнение. Мао открыто высказывал восхищение фигурой первого китайского императора, Цинь Шихуанди, который, как мы уже видели, был известен своей жестокостью. Но речь идет не об одном лишь Мао. Американский политолог Фрэнсис Фукуяма считает, что вычищенный из партийных рядов Бо Силай потенциально мог стать еще одним «плохим императором» и что его смещение более здравыми элементами партийного руководства было необходимо. Анализируя современное состояние политики, журналисты также постоянно находят аналогии в далекой истории Китая. В 2010‑м The Economist напечатал на первой полосе статью, посвященную восходящему партийному лидеру Си Цзиньпину, под жирным заголовком «Следующий император». Выглядело это, как если бы последняя цинская династия вовсе не была свергнута в 1911‑м, а продолжила свое существование в несколько видоизмененной форме.

И все-таки в этой тенденции анализировать реалии Китая XX века, глядя на него через лупу прошлого, кроется определенная опасность. Биохимик и синолог Джозеф Нидхэм написал авторитетный семитомный труд, посвященный истории научных достижений Китая. Он документально доказал, что среди прочего такие вещи, как стремена, печатание, компас, порох и плуг, прежде считавшиеся западными изобретениями, впервые появились в Китае. Нидхэм не принимал аргументов Виттфогеля о том, что среди раннекитайских изобретений был и бюрократический тоталитаризм XX века. Он указывал, что мандаринам старого китайского двора часто дозволялось возражать императору и что вплоть до XV века в Китае существовал уровень интеллектуальной свободы, достаточный для обеспечения поразительного прогресса местной науки. «Цивилизация, подвергающаяся столь яростной атаке со стороны профессора Виттфогеля, в свое время набирала должностных лиц из поэтов и ученых», — протестовал Нидхэм… А был ли древний Китай и в самом деле тоталитарной гидравлической империей? Ирригационные работы в долине Желтой реки в ту эпоху вовсе не были столь уж грандиозными. Чем пристальнее вглядываемся мы в виттфогелевскую гипотезу, тем больше обнаруживается в ней дыр.

Однако теория Виттфогеля вводит нас в заблуждение в более глубоком смысле, так как она минимизирует новизну аппарата террора и контроля, созданного коммунистами в Китае, которые, в свою очередь, были вдохновлены на это аналогичными структурами, выстроенными большевиками в России. Несомненно, в истории Китая можно найти ужасающие примеры деспотизма, как, например, кастрация ученых; ей подвергся придворный историк Сыма Цянь, осмелившийся подать голос в защиту обвиняемого. Цинь Шихуанди использовал труд рабов для постройки оснований стены, предшествовавшей Великой Китайской стене, что наводит на аналогии с трудовыми лагерями времен культурной революции. Первый минский император Хун У за время своего правления уничтожил около ста тысяч человек, включая сюда не только неверных ему чиновников, но и их семьи. Имперская бюрократическая система была действительно очень изощренной и часто репрессивной, тем не менее императоры древности никогда даже близко не подошли к такой тотальной реконструкции всех аспектов жизни китайского народа, как это удалось сделать автократам, пришедшим к власти в 1949‑м.

Масштаб общественных потрясений, вызванных коммунистической директивной экономикой XX века, не имеет себе равных во всей предыдущей истории Китая. Осуществить эти изменения возможно было лишь с помощью современных коммуникационных технологий — газет и радио, а также с использованием нового репрессивного госаппарата и в особенности жесткой партийной иерархии. Маниакальная политика Большого скачка, когда крестьянам приказывали плавить собственные кастрюли в печках на заднем дворе для «производства» стали и прочесывать сельскую местность, убивая воробьев, чтобы те не склевывали посеянные семена, беспрецедентна. Кромсающий общественную ткань террор времен культурной революции, при котором учащихся подстрекали к избиению преподавателей, а бывших землевладельцев подвергали мучительным пыткам, также является совершенно новым в китайской истории. Культ личности Мао не имеет аналогов среди императоров древности. Как бы ни были жестоки правители старого Китая, они никогда не переворачивали общество с ног на голову, заставляя людей, как это делал Мао, подвергать уничтожению все, связанное с культурой прошлого.

Занимаясь поисками древних корней китайского тоталитаризма XX века, мы рискуем неправильно понять как прошлое, так и настоящее. Мао нравилось сравнивать себя с древними правителями Китая, однако почему мы должны придавать значение тому, каким воображал себя этот тиран и убийца? Мао не был императором. Стиль его правления гораздо ближе к Иосифу Сталину, нежели к Цинь Шихуанди. Что же касается шайки автократов, каковой является сегодняшнее Политбюро компартии, то как бы громко ни разглагольствовали они о достоинствах «гармонии», они — не конфуцианцы. Их тоталитарное однопартийное правление имеет гораздо больше общего с жесткими лидерами Северной Кореи, чем с учеными бюрократами эпох Цин и Мин.

Вглядываясь в историю, можно прийти и к совершенно другим выводам, весьма отличающимся от вышеизложенных. До XX века в Китае не существовало независимых и влиятельных общественных организаций, подобных тем, что способствовали росту демократии на Западе. Не было ни исполненных чувства собственного достоинства купеческих гильдий, ни буржуазии, способных обращаться в независимый суд с требованием защиты от произвола официальных властей. Не было популярных задиристых газет, чтобы бросать вызов государственным институтам и дразнить их; не было кофеен, где шел бы обмен либеральными идеями. И тем не менее представлять историю китайской философии в виде долгой и непрерывной апологии тирании, как это делали Гегель и Монтескье, было бы карикатурным искажением фактов. Мы находим у Конфуция и в других классических трудах не только почтительность к власти, но также и гуманистические принципы, проповедующие уважение к человеку. Книга «Мэнцзы», один из древнейших классических философских трактатов Китая, ясно указывает на право людей восставать против правителей, нарушающих «волю неба». В интерпретации ученого цинской эпохи Кан Ювэя Конфуций предстает отнюдь не реакционером, а реформатором для своего времени. Мы зашли бы слишком далеко, представив Конфуция и Мэнцзы в виде протодемократов, однако важно, что сами китайцы восприняли эти тексты по-новому. Они не приняли канонические сочинения в качестве морального оправдания репрессивного правления.

Как бы то ни было, с конца XIX века демократия становится центральным элементом китайской политической дискуссии. Будучи всего-навсего купцом, Чжэн Гуаньин не пользовался известностью в кругах чиновников и интеллектуалов. Однако этот самоучка, занимавшийся посреднической торговлей в Шанхае, в поздний цинский период, после выхода в 1893 году из печати его трактата «Предостережение веку процветания», приобрел известность как поборник реформ. Заглавие книги источает иронию, ибо Китай того времени, разграбляемый иностранными государствами, расколотый опустошительной гражданской войной, никак не подходил под определение «процветающего». Тем не менее призыв Чжэна к внутренним политическим реформам был абсолютно серьезен и сразу же нашел широкий отклик. Среди тех, на кого реформаторские идеи Чжэна произвели глубокое впечатление, были Кан Ювэй и его протеже Лян Цичао. Это была довольно странная пара: мечтатель-утопист Кан и радикальный журналист Лян. И все же в период Ста дней реформ 1898 года эти двое предприняли дерзкую попытку трансформировать Трон Дракона в конституционную монархию с ограничением императорской власти. Кан и Лян получили поддержку со стороны молодого императора Гуансюя, понимавшего, что времена империи клонятся к закату. Заручившись одобрением императора, Кан и Лян засели за проект реформ, ведущих к значительной либерализации страны.

Реформаторы были смяты силами заговорщиков: вдовствующая императрица Цыси возглавила клику консервативных маньчжурских аристократов. Однако реакционеры лишь ненадолго отсрочили неизбежное. Более того, их сопротивление постепенным реформам привело к полному разрушению системы. Борцы за установление республики, ведомые революционером Сунь Ятсеном, который, так же как Чжэн, Кан и Лян до него, был убежден в необходимости реформ для спасения Китая, нанесли империи последний удар в 1911 году. Учрежденная Сунем временная конституция была создана по модели либеральной демократии и гарантировала неподцензурную печать, независимое судопроизводство, свободные профсоюзы и возможность состязания для политических партий. Конечно, избирательное право распространялось только на грамотных, обладающих собственностью мужчин, но такова была практика во всех демократических странах Европы той эпохи.

Провозглашенная Сунем либеральная демократия вскоре развалилась, дав путь пришедшим к власти авторитарным военным лидерам, но тем не менее основополагающие либеральные республиканские принципы никогда формально не отрицались. Тот факт, что формы конституционного правительства сохранялись, даже когда за ними ничего не стояло, является молчаливым подтверждением их легитимности, подобно тому как лицемерие является данью, которую порок платит добродетели. И голоса, требовавшие политических реформ, не ослабевали. В 1920‑х Движение за новую культуру, возглавленное учившимися за границей китайскими студентами, сделало политические реформы своей путеводной звездой и призывало к замене «Конфуция и сыновей» на «Госпожу Науку» и «Госпожу Демократию».

Даже китайские коммунисты, по крайней мере теоретически, поддерживали государство, основанное на независимой воле народа. В юности Мао Цзэдун находился под сильным впечатлением от трудов Кан Ювэя. Когда вскоре после прихода к власти в 1949 году его спросили во время интервью, каким образом коммунисты смогут избежать упадка вследствие коррупции, как это случалось со всеми предыдущими китайскими правительствами, Мао ответил: «Мы нашли новый путь, который выведет нас из заколдованного круга. Этот путь называется «демократия». Когда народ контролирует действия правительства, правительство успешно делает свою работу».

В принятой после 1949 года Конституции Народной республики мы находим многократно повторяющееся упоминание демократии. И в наши дни преемники Мао часто обращаются к разговорам о том, что народовластие является краеугольным камнем их политики. «Модернизация не может быть осуществлена без демократии», — подчеркивал в 2006 году бывший Председатель КНР Ху Цзиньтао. «Жажда демократии и свободы и потребность в них народа непреодолимы», — вторит ему в 2010 году его премьер Вэнь Цзябао. Такого рода речи, исходящие от партии, удерживающей монополию на политическую власть и даже близко не подпускающей к ней оппозицию, конечно, приводят на память оруэлловское двоемыслие, и все-таки сквозь все эти риторические построения проглядывает призрак искренности. Коммунистическая партия появилась на свет в той же среде, что и реформаторы Ста дней и Движение 4 мая, для которых политические реформы были необходимым условием модернизации Китая. Основателем КПК был Чэнь Дусю, один из вождей Движения 4 мая. Цель моих аргументов — не попытка оправдать коммунистов, предавших обещанную ими народу демократию, но стремление опровергнуть представление о том, что идея самоуправления чужда негибкому и раболепному сознанию китайцев. Напротив, требование демократии находилось в самом сердце реформаторского движения, послужившего идеологическим основанием современного китайского государства.

В конце 2011 года ничем не примечательная рыбацкая деревня под названием Укань, затерявшаяся между покрытых буйной тропической растительностью холмов южной провинции Гуандун, внезапно превратилась в самую значимую точку на карте Китая. Жителям Укани стало известно о намерении партийных чиновников заключить сделку с некими застройщиками о продаже им принадлежащей деревне общественной земли. Обитатели деревни решили, что, как это уже не однажды случалось, чиновники, вместо того чтобы потратить деньги на общественные нужды, попросту положат их к себе в карман. Однако на этот раз жители не собирались мириться с таким положением дел. Большая группа людей собралась около двух местных представительств власти: у здания партийного комитета и возле полицейского отделения. Разъяренная толпа разгромила оба здания.

Власти отреагировали мгновенно. Тихий человек по имени Сюэ Цзиньбо нехотя согласился на просьбы односельчан вести от их имени переговоры с властями. В один из вечеров его окликнули из микроавтобуса без опознавательных знаков и затем, связав, запихнули внутрь и отвезли в полицейский участок. Живым оттуда Сюэ уже не вышел. Полиция заявила, что он скончался от инфаркта, но явившимся, чтобы забрать тело, членам его семьи было очевидно, что причиной смерти Сюэ стали жестокие побои. Жителей деревни охватил гнев. На этот раз они вывезли из деревни всех партийных чиновников и полицейских и забаррикадировали ведущие к деревне дороги. Власти стянули силы снаружи и прекратили подвоз в деревню продовольствия. Укань оказалась в осаде. Каждому было ясно, что за этим последует. Наверняка государственная машина пустит в ход превосходящие силы и подавит мятеж, подобно тому как это произошло на Тяньаньмэнь в 1989‑м.

Однако Укань не была разгромлена. Напротив, требования жителей деревни были удовлетворены. Партбосс провинции Гуандун, честолюбивый человек по имени Ван Ян, сконфуженный широким откликом мировых средств массовой информации на события в Укани, пообещал провести расследование первоначальной земельной сделки, ставшей причиной бунта. Обитателям деревни также было разрешено провести новые выборы. Со времени роспуска маоистских коммун в начале 1980‑х в китайских деревнях регулярно происходили выборы, однако это был всего лишь фальшивый ритуал, призванный изображать демократию на местном уровне, с кандидатами, которых партийные чиновники заранее проверили на благонадежность. Уканьские выборы не походили на эту модель: они были свободными и честными. Жители сделали новые деревянные урны для голосования, и 85 процентов из семи тысяч зарегистрированных избирателей явились для голосования на избирательный участок. Если принять идею о традиционной непредрасположенности китайцев к демократии, энтузиазм населения Укани по поводу осуществления своих избирательных прав кажется поистине удивительным.

Среди всех нелепостей, воображаемых нами в отношении современного Китая, самая большая глупость — идея о том, что все китайцы как один довольны и бесконечно благодарны коммунистической партии за растущий уровень собственного благосостояния. В уканьских событиях необычен был не мятеж как таковой, а то, что мятежники сумели сообщить о происходящем в средства мировой массовой информации, опередив карательные акции властей. Протесты отчаявшихся обитателей китайских деревень против действий властей становятся по всей стране все более частыми. По понятным причинам точное их количество держится в секрете, однако не вызывает сомнения тот факт, что ежегодно происходят десятки тысяч бунтов, большинство из которых, как и в Укани, вызвано коррумпированностью местных органов власти. По данным Китайской академии общественных наук, в 2006 году произошло более чем 90 000 «массовых инцидентов», в десять раз больше, чем за предшествующее десятилетие. В 2010 году профессор университета Цинхуа Сун Липин подсчитал, что за год произошло около 180 000 случаев массовых беспорядков, то есть примерно 500 в каждый отдельно взятый день. Во многих из этих мятежей участвуют люди, доведенные до такой степени безысходности, что и угроза потери средств к существованию или даже самой жизни не останавливает их перед выражением своего гнева. Добавьте к этому многие миллионы тех, кто молча кипит от отчаяния из-за притеснений, которые им приходится терпеть от коррумпированной партийной власти на местах.

Растущее общественное недовольство в Китае захватывает далеко не одних лишь деревенских жителей. За последнее тридцатилетие Китай превратился из общества, в котором практически каждый был беден, в страну, где разница между доходами разных групп населения — одна из самых больших в мире. Сейчас в Китае насчитывается более миллиона миллионеров в долларовом эквиваленте, на пересчет в долларовой валюте США. В то же время около 170 миллионов человек перебиваются меньше чем на 2 доллара в день. Средние классы при этом не менее, чем самые нищие, рассержены из-за стремительно нарастающего неравенства, поскольку им хорошо известно, что источник доходов китайских супербогатых кроется не в неустанном труде, а в непотизме и коррупции.

Я с особенной ясностью осознал это во время посещения Гуандунского музея изобразительных искусств в 2012 году. Одна из поразивших меня современных скульптурных композиций представляла собой золотой кирпич, парящий над грудой обломков. Я не сразу понял, в чем смысл этой работы, но стоявшие рядом со мной китайские друзья уловили его мгновенно. Это обличение того, что происходит в жизни современного Китая, пояснили они мне; художник изобразил золотое меньшинство, оторвавшееся от большинства и оставившее народ существовать на куче мусора. Никогда ранее мне не приходилось наблюдать, чтобы произведение современного искусства оказывало на зрителей столь глубокое впечатление.

Всепроникающее чувство экономического неравенства и несправедливости оказывает на некоторые слои общества довольно странное воздействие. Многие побывавшие в Китае люди были заинтригованы, более того, встревожены поднявшейся в последние годы волной ностальгии по временам Мао. «Цитатник», состоящий из высказываний Председателя, призванных поднимать людей на подвиг, был в Китае бестселлером на протяжении 1960‑х и 1970‑х годов. Каждый гражданин во избежание неприятностей должен был приобрести эту книжицу, в чем и заключалась причина ее необыкновенной популярности. Благодаря доходам от авторских прав Мао, хотя это и не афишировалось, был богатым человеком в своей нищей и часто голодающей стране. И вот в последние годы продажи «Цитатника» выросли, несмотря на то что никто теперь не заставляет китайцев отдавать дань культу личности. Зарегистрировано резкое увеличение числа посетителей родной деревни Мао в Хунани. Открылись даже так называемые красные рестораны с представлениями кабаре на сюжеты культурной революции, в которых актеры в костюмах той эпохи разоблачают злодеев‑помещиков. Большинство китайцев, с которыми мне приходилось обсуждать происходящее, считают, что причиной неожиданного всплеска любви к человеку, принесшему китайскому народу столько бедствий, является не реальное стремление вернуться обратно во времена коммунизма, а растущее недовольство коррумпированностью властей, приведшей к колоссальному неравенству в обществе.

Решающее значение имеет размах неравенства. В период правления Бо Силая в Чунцине наблюдалось значительное возрастание маоистских настроений среди населения, хором распевавшего вытащенные на свет из небытия революционные гимны. Одним из объяснений этого может служить то, что Бо обильно сдабривал маоистской риторикой популярные местные начинания, призванные помочь беднейшим слоям населения, как, например, предоставление нуждающимся дешевого жилья.

Писатель Юй Хуа, сам бывший хунвейбином («красным охранником») в мрачные дни культурной революции, считает, что стимулом современной маостальгии является тоска по равенству. «Несмотря на то что жизнь эпохи маоизма была нищей и полной ограничений, — говорит он, — в те времена не существовало широкоохватного, жестокого соревнования за выживание, была просто не наполненная реальным смыслом «классовая борьба». Поскольку на самом деле классов тогда не было, вся «борьба» заключалась попросту в скандировании лозунгов».

Можно ли, однако, считать, что народное недовольство способно повлечь за собой революцию? Жители деревни Укань восстали против местных партийных чиновников, но при этом они не призывали к свержению компартии вообще. Они, напротив, обращались к пекинским властям с просьбой о защите от произвола местных чиновников. Некоторые утверждают, что с очагами мятежа всегда в конце концов удается справиться и что, несмотря на возмущение в народе, позиции компартии ничто всерьез не угрожает. Тем не менее мне кажется, что подобный взгляд не учитывает накопившегося в обществе глубочайшего недоверия к политической системе в целом. Личный опыт говорит мне, что мало найдется китайцев, которые, как бы осмотрительны ни были их высказывания на публике, на самом деле столь наивны, что считают единственной причиной всех зол в стране неправомерные действия отдельных чиновников на местах. Они знают, что коррупция пронизывает всю структуру компартии снизу доверху, оставив лишь пустую оболочку от ее клятв беззаветно посвятить себя служению народу. Интернетный опрос, проведенный в 2010 году газетой «Жэньминь жибао», подтверждает это мнение. Согласно опросу, 91 процент респондентов считает, что все китайские богачи так или иначе связаны с политическими структурами. «У кого больше власти: у бизнесменов или у политиков?» — спросил я как-то у своей тетушки. «У политиков ее, конечно, намного больше», — ответила она, не задумываясь.

Суммарное состояние 70 самых богатых депутатов Всекитайского собрания народных представителей оценивается примерно в 90 миллиардов долларов США. Для сравнения: состояние 660 высших представителей американской администрации составляет в сумме 7,5 миллиарда долларов. Сюда входит не только законодательный корпус, но также исполнительные и судебные структуры. Явившийся на Землю с визитом инопланетянин будет озадачен, узнав, что из этих двух стран именно Китай представляет собой коммунистическую систему.

Разоблачение серьезных злоупотреблений, в которых была замешана семья Бо Силая, вновь напомнило китайцам о поразившей страну коррупции. Вплоть до 2012 года Бо был восходящей звездой на партийном небосклоне: он пользовался репутацией руководителя, успешно борющегося с преступностью, справедливо перераспределяющего материальные блага и обеспечивающего необыкновенно быстрое развитие Чунцинского округа. Вдобавок ко всем вышеперечисленным достоинствам он обладал несомненной харизмой — качеством, редко встречающимся среди высших партийных чиновников. Тем не менее все рухнуло, когда Бо поссорился с начальником полиции Ван Лицзюнем. Опасавшийся за свою жизнь Ван попытался получить убежище в американском посольстве, где он, как сообщают, обвинил семью Бо в многочисленных случаях коррупции и других преступлениях. Разгневанные позорной ситуацией пекинские власти без промедления открестились от Бо. Его сместили с занимаемой должности. Жену его суд нашел виновной в убийстве британского бизнесмена. Самого Бо также ожидает суд.

Никто не знает, сколько лжи обрушил режим на семейство Бо с целью очернить его репутацию, однако всплывшие в ходе следствия подробности несомненно выглядят удручающе. Официально месячная зарплата Бо на посту секретаря партийного комитета Чунцина равнялась 1600 долларам США, но при этом его семья владела собственностью на сумму более 100 миллионов долларов. Еще недавно Бо превозносили как борца за счастье и благоденствие народа. Высшие партийные деятели приезжали в Чунцин из Пекина и восхваляли результаты его работы. И вот внезапно он опозорен и посажен в тюрьму. Китайцы не идиоты. Они понимают, что превращение Бо из героя в злодея не могло произойти за один день. Если он был коррумпирован, значит, такой была и система, позволившая ему подняться столь высоко. Если же он ни в чем не повинен, то виновата поглотившая его коррумпированная система.

Действительно ли Китай, как утверждает Хань Хань, — это последняя по вероятности революции страна в мире? С этим трудно согласиться, глядя на так называемых голых начальников. Так народ именует чиновников, умудрившихся отослать за границу почти все свои накопления и родственников. Подобное поведение вряд ли свидетельствует о крепкой вере в стабильность режима. Согласно статье в одном из гонконгских журналов, примерно у 90 процентов членов находящегося у власти Политбюро члены семей живут или работают за границей. Между 1995 и 2008 годом почти 18 000 чиновников покинули страну, вывезя с собой средства на сумму 130 миллиардов долларов США, что эквивалентно 1 проценту ВВП Китая за 2012 год.

Богатые также смотрят в сторону границы. По результатам обследования 2011 года, 14 процентов китайских долларовых миллионеров уже эмигрировали или находились в процессе оформления документов на выезд. Половина рассматривала возможность отъезда. И треть уже имела собственность за границей в форме недвижимости или денежных вкладов. Один проживающий в Великобритании китайский бизнесмен рассказывал мне, что, приезжая на родину, он постоянно сталкивается с богачами, охваченными своего рода паранойей. «Они беспокоятся, что в Китае может произойти что-либо подобное событиям на Ближнем Востоке и все их накопления конфискуют, — объяснил он. — Поэтому они покупают недвижимость за границей, чтобы в случае неблагоприятного развития событий у них по крайней мере были средства к существованию».

Не одни лишь супербогатые ищут способы покинуть страну. У меня есть несколько молодых приятелей, работающих в Европе, Америке и Канаде и изучающих возможные пути для эмиграции из Китая своих родителей. Попробуйте спросить у них, почему их родители хотят оставить страну, у которой, как нам постоянно рассказывают, такие замечательные перспективы, и в ответ вас наградят изумленным взглядом. Мне никогда не приходилось встречать китайцев, которые бы утверждали, что жизнь в Китае, каким бы впечатляющим ни был рост китайской экономики, лучше, чем в демократических странах Европы и Америки.

По правде говоря, Го Цзинмин совершенно не походит на революционера. 27‑летний юноша с тонкими чертами лица — один из наиболее востребованных современных китайских авторов; позирование для журнальных обложек и репортажей интересует его гораздо больше, чем противостояние политике компартии. «Я не понимаю того, что произошло 4 июня[7], — говорит он. — Я мало что про это знаю. Меня не занимает ни история, ни политика. Для меня важна успешная карьера и процветание принадлежащей мне компании». В книгах Го нет места политике, и, по-видимому, это вполне устраивает армию юных поклонниц его сочинений. После чтения его историй о сердечных муках молодых влюбленных, перемежающихся упоминаниями одежды модных дизайнерских брендов, складывается образ в высшей степени индифферентной современной молодежи Китая.

Принято считать, что теперешнее, лишенное братьев и сестер поколение молодежи, продукт государственной политики, разрешающей иметь не более одного ребенка в семье, не унаследовало ничего от радикального настроя студенчества, оккупировавшего в 1989 году площадь Тяньаньмэнь. Смерть низложенного коммунистического лидера Ху Яобана, известного своими либеральными взглядами, спровоцировала массовые демонстрации протеста среди молодежи, сотни тысяч представителей которой вышли на гигантскую пекинскую площадь с призывом к политическим реформам. Они воздвигли статую «Богини демократии» и выступили с требовованием политических прав и свобод. Протест охватил около четырехсот городов Китая. Поддержка студенческого движения росла, к нему присоединились фабричные рабочие. Мнения среди коммунистического руководства разделились, в какой-то момент казалось, что демократия победит. Однако сторонники жесткой линии во главе с обладавшим верховной властью Дэн Сяопином восторжествовали над своими более либерально настроенными товарищами по партии. 4 июня Дэн отдал войскам приказ силой очистить площадь и прилегающие к ней улицы. Невооруженные демонстранты были расстреляны и смяты танками. Окончательное количество погибших неизвестно, но скорее всего оно исчисляется сотнями. В результате этих событий демократическое движение вынуждено было уйти в подполье.

Кому все это теперь нужно? Сегодняшнее молодое поколение растет в тепличных условиях; растущее благосостояние, кажется, освободило их сознание от какого-то ни было политического идеализма. Деятельность уцелевших после событий 1989 года пятидесяти с чем-то известных диссидентов, таких как Лю Сяобо, вызывает у них лишь пожимание плечами или, может быть, зевоту. Всем хорошо известные факты нарушения прав человека в современном Китае, как, например, насильственная стерилизация сельских женщин, посмевших нарушить правило единственного ребенка, пытки, применяемые к членам Фалуньгун, разрушение традиционной культуры Тибета и т. д., их никак не затрагивают. Равно как и факт, что они не имеют права сами выбирать своих политических лидеров.

Корреспондент телекомпании «Аль-Джазира» Мелисса Чан отмечает присущее китайской молодежи комфортное безразличие. «Китайские студенты, возможно, устроят бунт, если у них отберут их смартфоны с компьютерной игрой «Злые птицы», но вряд ли они восстанут в защиту прав человека, — говорит она. — Причина этого в том, что студенты относятся к привилегированному сословию. Они принадлежат к среднему классу и вполне удобно устроены, им есть что терять, поэтому они не будут поднимать шум». Мы привыкли считать, что это поколение не только апатично, но и имеет склонность к самоцензуре. Они не говорят о политике, поскольку перед ними было поставлено условие не затрагивать эту тему. Как замечает двадцатитрехлетняя Цзян Фанчжоу, чья первая книга была опубликована, когда юной писательнице было всего 9 лет, «они не отступят от ортодоксальных взглядов ни на миллиметр, даже все еще находясь на расстоянии 10 метров от опасной черты».

Вглядитесь, однако, в скрытое за фасадом, и образ недалекой, аполитичной молодежи начнет рассеиваться. В особенности любопытно взглянуть на Интернет. Интернет через посредство микроблогов, таких как, например, Вэйбо, стал невиданным ранее средством для выражения инакомыслия, и в первую очередь именно китайская молодежь ухватилась за эту возможность. Правда, восхваляемая государственной системой «Великая Китайская огненная стена», препятствующая доступу к западным новостным сайтам и блокирующая «Твиттер» и «Фейсбук», затрудняет свободу высказываний в Интернете. То же можно сказать и об официальных алгоритмах, отыскивающих и прикрывающих веб-страницы, на которых идет обсуждение спорных тем вроде «Тяньаньмэнь». Попробуйте ввести в китайскую поисковую систему имена высших политических деятелей, и вы не получите никаких результатов. По слухам, 30 000 киберполицейских отслеживают дискуссии в Интернете с целью вылавливания политически крамольных или сексуально откровенных комментариев, что, конечно, делает жизнь скучной. И все же любой технически подкованный молодой китаец может без особого труда проникнуть через сетевой экран с помощью промежуточного сервера. Есть и другие, более тонкие способы одурачить эту огромную армию цензоров и ускользнуть от них. Несколько лет назад китайский Интернет заполонили существа под названием «лошадь Трихомудского» (по-китайски «цаонима», буквально «лошадь в траве и глине»). На вид они напоминали лам. Но весь смысл заключался в звучании этих слов. Изменив тоновое ударение, вы получите: «** твою мать». «Мы обсуждаем наших политических лидеров, используя игру слов, которую цензоры не смогут выловить, — пояснил мне один юный китаец. — Мы практически можем сказать все, что хотим. Иногда, чтобы выразить свое отношение, мы просто размещаем изображение «травяной лошадки» рядом с фотографией политического деятеля».

Также благодаря Интернету стала возможна откровенная дискуссия о трагедиях китайской истории XX века — вещь невообразимая в предшествующие десятилетия. В 2012 году в Интернете прошло широкое обсуждение Великого голода конца 1950‑х и ответственности компартии за происходившее тогда. Интернет помог донести до публики запрещенные властями страницы истории. Молодые пользователи Интернета получили возможность прочитать свидетельства очевидцев, людей, которым от голода приходилось есть грязь и древесную кору, и тех, на глазах у которых умирали от истощения родные.

Микроблоги, тексты в которых по своему объему не могут превышать 140 знаков, идеально подходят для китайского языка. 140 знаков по-английски — это примерно одно предложение, но на китайском это уже будет полноценный текст. В Европе и Америке микроблоги обычно являются порталом к более содержательным блогам, но в Китае они, как правило, сами по себе содержат информацию. По мнению Чжао Цзина, блогера, пишущего в китайском Интернете под псевдонимом Майкл Анти, «это первый общественный форум в истории Китая. Он воспитывает гражданственность, готовит народ к будущей демократии».

В каком-то смысле именно в киберпространстве сейчас разворачивается битва за политическое будущее Китая. Одну из сторон представляют блогеры, выражающие либеральные идеи, на своих сайтах они страстно выступают за радикальные политические реформы; нечего и говорить, что подобные тексты никогда не будут опубликованы в верноподданнических официальных изданиях. Им противостоят реакционно настроенные блогеры, защищающие статус-кво. Последних поддерживает «пол-юаня партии», заполняющие дискуссионные сайты хвалебными комментариями о действиях правительства. Прозвище для этих людей было пущено в ход либералами, обвиняющими своих оппонентов в том, что те получают от правительства по пол-юаня за каждый размещенный ими в Интернете лояльный отзыв.

Виртуальные схватки порой продолжаются уже в реальном пространстве. Летом 2012‑го, после особенно злой перепалки в Интернете, в пекинском парке Чаоян произошла стычка между либеральными и реакционными блогерами. Некоторые полагают, что причиной того, что попытки вызвать в Китае Жасминовую революцию закончились неудачей, является факт, что возглавляли движение китайские активисты, живущие за границей, и что использовавшиеся ими веб-сайты до сих пор труднодоступны внутри страны. Могло ли все обернуться иначе, если бы демонстрации были организованы на местной почве? Учитывая, что китайская блогосфера быстро расширяется — в 2010 году было зарегистрировано 40 миллионов пользователей Вэйбо, а сейчас их уже более 300 миллионов, — можно сказать, что вероятность организованных выступлений растет. Майкл Анти доказывает, что это только начало. «С каждым днем все большее число китайцев осознает, что свобода слова и права человека — это не некая импортированная американская привилегия, а право, принадлежащее им от рождения», — пишет он.

Мы уже становимся свидетелями того, как новые технологии и народное возмущение, соединяясь, приводят к мощным результатам. В 2007 году было решено соорудить химический завод в Сямыне, в прибрежной провинции Фуцзянь. Городские власти были всецело на стороне проекта, и местная пресса заявила, что это замечательная идея. Тем не менее один из горожан, профессор, высказал опасение, что новое производство может нанести серьезный ущерб здоровью населения. Его обеспокоенность подхватили и распространили блогеры. Оппозиция проекту росла, и в конце концов 8 тысяч жителей, организованных через посредство мобильных телефонов и Интернета, промаршировали по улицам Сямыня, наглядно продемонстрировав общественное недовольство. Были также предприняты меры для обеспечения максимальной гласности происходящего: сообщения послали блогерам в Гуанчжоу, а те, в свою очередь, распространили репортажи в режиме реального времени по всему Китаю. Таким образом, Сеть дает людям возможность передавать информацию в обход традиционных СМИ. «Китайское правительство держит прессу под контролем, поэтому новости расходятся через мобильные телефоны и Интернет. Это показывает, что китайская публика может самостоятельно обмениваться новостями», — поясняет один из блогеров. В конечном счете власти Сямыня отказались от первоначальных планов.

Подобные истории теперь случаются все чаще. В 2011 году в расположенном на севере страны городе Далянь был закрыт нефтехимический завод; это произошло в результате 12‑тысячной демонстрации местных жителей, недовольных загрязняющим воздух токсичным дымом. В том же году закрыли производивший солнечные батареи завод в городе Хайнин провинции Чжэцзян после появления данных о том, что его отходы отравляют местные реки. Строительство фабрики по производству медных сплавов в Шифане, провинция Сычуань, было прекращено после возглавленной блогерами кампании протеста. Этот список можно продолжить.

Случаются и кампании меньшего масштаба. Нарастают выступления рядовых граждан на местах против строительных проектов, угрожающих сохранности исторических кварталов, которые, как считает молодежь, следует охранять. Невозможно предугадать, что именно станет очередной причиной общественного недовольства. В 2011 году множество жителей Гуанчжоу собралось для протеста против безобидных планов местного руководства установить фонари на набережной Жемчужной реки. Один из активистов, Оу Цзяян, пояснил: «Я не говорю «нет» по поводу этого решения. Но в прошлом году власти уже истратили на похожий проект 200 миллионов юаней. Я хочу, чтобы мне объяснили, почему городу требуется дополнительное освещение на набережной». Это поразительный сдвиг. Веками китайцы вынуждены были беспрекословно повиноваться любым решениям чиновников. В наше время практически по любому поводу, затрагивающему условия их жизни, китайские граждане автоматически рассчитывают на то, что их голос будет услышан властями предержащими.

Кроме того, они настаивают на подотчетности чиновников. В июле 2011‑го в пригороде города Вэньчжоу скоростной поезд врезался в хвост идущего перед ним другого поезда, в результате чего 40 человек погибли и 192 получили ранения. Министерство путей сообщения заявило, что причиной катастрофы стал необычайный удар молнии, выведший из строя один из поездов. Центральное правительство, только что вложившее миллиарды в строительство сети скоростных железных дорог, велело государственным СМИ замять историю. Телеканалы подчинились приказу. Китайские блогеры его проигнорировали. Они сообщили о случившемся во всех подробностях, включая факт, что один из сошедших с рельсов вагонов был поспешно закопан на месте происшествия, вместо того чтобы тщательно обследовать его в поисках причины аварии. В конце концов правительству пришлось провести полное расследование крушения, в результате которого были выявлены многочисленные нарушения в руководстве министерства путей сообщения. Когда вся правда выплыла наружу, даже, как правило, послушные государственные СМИ обрушились на правительство с резкой критикой.

Личность Ли Куан Ю, великого старца сингапурской политики, часто производит неотразимое впечатление на политических деятелей Запада. «В сегодняшнем мире ему нет равных в сфере стратегического мышления», — восторгается Генри Киссинджер. Бывший премьер-министр Великобритании Тони Блэр называет Ли «самым сильным и умным лидером из когда-либо встреченных мной». Эти исполненные благоговения комментарии выглядят довольно безвкусно, учитывая, что созданный Ли Сингапур далек от представлений «Международной амнистити» и других объединений по защите прав человека о том, какой должна быть свободная страна. Маленький город-государство, расположенный у западной оконечности Малайского полуострова, известен жестким контролем над прессой и общественными организациями, а также наказанием мелких преступников палочными ударами по приговору суда. Сингапур также славится обыкновением отправлять в тюрьму или выживать из страны неугодных авторов, осмеливающихся критиковать государство.

Не исключено, что аргументами, озвученными им в 1992 году, Ли сумел убедить своих западных почитателей в том, что демократия не сочетается с тем, что он определяет термином «азиатские ценности». Он пояснил, что в развивающихся странах невозможно сформировать хорошие правительства на демократической основе. «Азиатская система ценностей вовсе не обязательно совпадает с американской или европейской, — говорит он. — Люди Запада ценят свободу и права личности. Для меня как азиата, человека китайского происхождения и культуры, важно иметь честное, рациональное и действенное правительство».

Давайте рассмотрим это утверждение. Идею о несовместимости системы китайских культурных ценностей с демократией можно проверить опытным путем. Если теория Ли о том, что китайцы в силу своих культурных традиций отвергают демократию, верна, значит, китайская диаспора в других странах не должна быть заинтересована в голосовании или отстаивании своих гражданских прав. В реальной жизни все обстоит совершенно иначе. До середины 1980‑х Тайвань представлял собой авторитарное государство, продолжая линию, унаследованную от своего властного националистического лидера Чан Кайши. Тем не менее, когда в 1996 году на острове были введены свободные выборы и многопартийная система, 23 миллиона тайваньцев, многие из которых происходят из семей, бежавших в 1949 году из материкового Китая после поражения националистов в гражданской войне, восприняли это нововведение с большим энтузиазмом. Конечно, тайваньская демократия далека от совершенства. Страна пережила несколько крупных связанных с коррупцией скандалов, и в настоящее время ее бывший президент Чэнь Шуйбянь отбывает девятнадцатилетний тюремный срок по обвинению во взяточничестве. Несмотря на это, Тайвань отнюдь не впал в пучину анархии, как это постоянно изображается в служащих рупором КПК китайских средствах массовой информации.

О китайских общинах Великобритании и Америки вследствие их слабого участия в общественно-политической жизни часто говорят как о незаметных меньшинствах. Несмотря на более чем столетнее присутствие китайской диаспоры в Великобритании, в истории страны не было ни одного китайца — члена парламента. Картина выглядит еще более неутешительно по сравнению с количеством избранных за последние десятилетия в парламент лиц афрокарибского и южноазиатского происхождения. Почти столь же разочаровывающей кажется и ситуация в США, где за все время существования конгресса его членами была избрана лишь горстка этнических китайцев. При китайской общине числом 3,8 миллиона человек это поразительно низкий результат. Глория Чан из Азиатско-Тихоокеанского института конгресса считает, что сложившийся взгляд на китайцев удерживает их от активного участия в общественной жизни. «Тут всегда присутствует один и тот же стереотип: мы тихони, мы никогда публично не высказываемся, мы не отвечаем, когда над нами смеются, мы ботаники, — говорит она. — Американцам азиатского происхождения нелегко пробиться сквозь этот стереотип».

Тем не менее сейчас становится очевидным, что это всего лишь стереотипы. Ме Лин Ын можно отнести к политическим первопроходцам. Уроженка Малайзии, она стала первой китаянкой, избранной в члены местного руководства, став после победы на выборах 1986 года членом Люишемского окружного совета. Ын, жизнерадостная женщина, исполненная энтузиазма и стремящаяся вовлечь китайскую молодежь в политическую жизнь, объяснила мне, что причиной менее активного участия китайцев в политике по сравнению с другими меньшинствами являются не культурные особенности, а память о политических репрессиях. «Большинство британских китайцев происходит из стран с однопартийной системой, в которых профсоюзы запрещены, — замечает она. — Некоторые приехали из Малайзии или Сингапура, но и это государства с деспотическим режимом. Менталитет таков: «Не высовывайся. Нам бы на жизнь заработать». А в Китае и вовсе: высунешь голову из толпы, так тебе ее оторвут. Причины нашей политической апатии не генетические, а психологические».

Эта психология меняется. В 2009 году Джуди Чу, представитель от штата Калифорния, стала первой китаянкой, избранной в конгресс. В 2012 году Чу добилась от палаты представителей исторического извинения за принятый в 1882 году Акт об исключении китайцев, который на протяжении 60 лет запрещал иммиграцию китайцев в США из Китая (более подробно мы рассмотрим этот унизительный законодательный акт в следующей главе). Если вы все еще думаете, что китайская диаспора равнодушно относится к политике, я бы посоветовал вам посетить одно из регулярно проводимых собраний китайского объединения от какой-либо из британских политических партий, неустанно работающего над избранием в члены парламента Великобритании первого этнического китайца. Особенно вдохновляет на этих собраниях то, что молодые китайцы совершенно свободны от присущего поколению их родителей принципа «не высовываться».

Гонконг порой приводят в качестве примера отсутствия у китайцев подлинной озабоченности проблемами демократии и гражданских свобод. Ведь местные китайцы смиренно возвратились в железные объятия Китая после передачи ему в 1997 году ранее подконтрольной Великобритании территории. Крис Паттен, последний колониальный губернатор Гонконга, вспоминает слова своих советников о том, что «в Гонконге политика никого не интересует». Само собой разумеется, что до проведенных Паттеном в последнюю минуту реформ никто из предшествовавших ему представителей британской администрации не видел смысла во введении на подвластной территории демократических выборов.

Однако те, кто утверждает, что китайцев Гонконга «политика не интересует», просто не следят за событиями. В 2003 году Законодательное собрание, управляющее территорией, по распоряжению Пекина попыталось отменить данные территории гарантии свободы слова и собраний. Оказанный Собранию отпор просто поразителен. Около 500 000 человек, что составляет 7 процентов от всего населения Гонконга, вышли на демонстрацию протеста. Заполнившая улицы и эстакады волна демонстрантов вынудила власти отступить.

Сейчас в бывшей колонии демонстрации становятся обычным делом. В 2009 году прошли массовые протесты против планов строительства скоростной железной дороги, соединяющей Гонконг с материком. Еще большая волна демонстраций прокатилась по территории в 2012‑м, заставив Законодательное собрание отменить навязанное Пекином решение ввести во всех школах Гонконга обязательные «уроки патриотизма». Как и в материковом Китае, в авангарде этих выступлений было молодое поколение. И так же, как в Китае, оппозиция использовала средства современной телекоммуникации в целях как можно более широкого оповещения населения. Друзья в Гонконге рассказывали мне о своих опасениях, что, по их мнению, Китай не оставит своих попыток свернуть законы территории о правах и свободах, но они тверды в намерении до последнего отстаивать свои права.

И в этой борьбе у них будет поддержка. В Гонконге не найти более страстного защитника гражданских прав, чем член Законодательного собрания Люн Квок-Ган. В майке с портретом Че Гевары, с черными волосами до пояса, Люн похож скорее не на политика, а на принадлежащего к крайне левым байкера. Но когда Джеки Чан заявил, что «китайцев следует держать под контролем», Люн ответил на это от лица большинства жителей Гонконга: «Он оскорбил китайский народ. Китайцы — не домашние животные».

Шэньчжэньский музей — образец современности и лоска. Его монументальная навесная кровля своими очертаниями напоминает гигантский самурайский меч, покоящийся на самой большой в мире подставке. Пройдясь по его роскошным залам с кондиционированным воздухом, вы можете познакомиться с историей Шэньчжэня со времени его возникновения, когда на этом месте находилось рыбацкое поселение эпохи неолита, и до его расцвета в наши дни в качестве одного из самых великолепных быстрорастущих городов Южного Китая. Однако, как и почти во всех китайских музеях, вы не найдете здесь беспристрастного отражения событий китайской истории XX века. Тексты на стенах в напыщенных выражениях обличают отсталость Китая во времена императоров и рассказывают о выдающихся преобразованиях, произошедших в стране под руководством коммунистической партии.

Одна из табличек рассказывает о том, как в период Второй мировой войны в провинции Гуандун коммунисты организовали сопротивление японским захватчикам. «Жители Шэньчжэня под руководством КПК (Коммунистической партии Китая) оперативно сформировали вооруженные отряды для противостояния японским войскам», — гласит надпись. Со мной был китайский приятель, 30‑летний художник-оформитель, и мы вместе прочитали текст. Его реакция была неожиданной. Мой друг покачал головой, поцокал языком и проворчал: «Это неверно, с японцами в Гуандуне сражались не коммунисты, а националисты». Я был удивлен, так как прежде мне никогда не приходилось слышать, чтобы он рассуждал о политике, и мне казалось, что история его тоже не особенно интересует.

В Китае поверхностные впечатления часто обманчивы. Со стороны кажется, что люди совершенно аполитичны, но копните поглубже, и вы часто обнаружите страстную заинтересованность. Рядовые китайцы могут часами рассказывать о коррумпированности чиновников, жестокости полиции и роскошной жизни «князьков» — отпрысков высших партийных руководителей. Но вначале они должны убедиться, что вам можно доверять. Меня всегда поражает, что когда я впервые заговариваю со знакомыми китайцами о перспективах политического реформирования страны, я вижу в их глазах страх. Темное облако воспоминаний о событиях на площади Тяньаньмэнь, о жестоких мерах, предпринятых по приказу Дэн Сяопина, до сих пор тяжело висит над страной. Большинство людей хорошо понимает, что режим готов пойти на любые преступления, лишь бы уцелеть. И многие китайцы привыкли жить с опущенной головой. Они прекрасно знают, что властям ничего не стоит лишить их всего, что у них есть, и они не смогут себя никак защитить. Поэтому в противоположность боевому настрою обитателей Интернета они суперосторожны. Они научились осмотрительности. Мне кажется, что люди извне часто принимают осторожность за удовлетворенность или апатию. Хотя китайцы и не выходят на улицы с требованием соблюдения своих политических прав, подобно тому, как это происходит в странах Ближнего Востока, это вовсе не означает, что им безразлична свобода. Если в ответ на требование чего-либо люди получают жестокие побои, тот факт, что они перестают требовать, отнюдь не свидетельствует о том, что они перестают этого хотеть.

Можно понять, почему сторонники жесткой линии в коммунистической партии постоянно муссируют идею о том, что демократия западного стиля несовместима с традиционной китайской культурой. Политические реформы представляют собой угрозу для сплетенной ими непрочной сети власти и богатства. В этом нет ничего необычного. Одна и та же история повторяется во всех автократических режимах мира, от России до Саудовской Аравии. И повсюду в подобных местах можно слышать все те же оправдания репрессий вроде «культурных различий» и запугивание, что на смену существующему режиму может прийти что-то гораздо более страшное и представляющее угрозу для всего мира.

Как же все-таки объяснить живучесть этой идеи о безразличном отношении китайцев к демократическим ценностям? Почему мы видим столько апологетов китайской компартии, в то время как защитников автократов вроде Владимира Путина или Роберта Мугабе сравнительно немного? Я подозреваю, что отчасти тому виной простая неосведомленность. Некоторые из поборников компартии, по-видимому, были втянуты в орбиту партийного начальства и сочувственно настроенных представителей крупного бизнеса и находились в ней достаточно долго, чтобы искренне поверить, что технократическая компартия выражает волю всего народа. Еще одной причиной может служить впечатляющий рост китайской экономики. Мы привыкли ассоциировать экономический рост со свободным обществом, а не с автократией, поэтому если экономика Китая развивается, в стране не может быть по-настоящему диктаторского режима, не так ли? Еще одно объяснение, возможно, лежит в старом предрассудке относительно пассивности и раболепия, присущих китайцам от природы, подкрепляемом идеей о неизменности китайской политической традиции.

Какого же рода демократию выберут китайцы, даже если им вдруг предоставится такой выбор? В Китае можно встретить множество рядовых людей, искренне опасающихся, что одномоментное введение многопартийной системы и свободных выборов ввергнет страну в хаос. Некоторые интеллектуалы, такие как профессор Пекинского университета Ю Кэпин, ратуют за постепенный переход к новой системе. Они считают, что процесс реформирования должен начаться с демократизации внутри компартии и лишь затем распространиться на другие сферы, как, например, предоставление независимости судопроизводству. В таком режиме демократизация Китая произойдет исподволь, скрыто, подобно тому как это случилось с экономической либерализацией, начавшейся в 1978 году.

Многим эта идея кажется привлекательной. Можно понять страх людей перед возможными потрясениями, к тому же постепенный подход хорошо себя зарекомендовал. Благодаря инициированным Дэн Сяопином экономическим реформам Китай, несомненно, стал более свободной страной. Начиная с 1980‑х годов у китайских фермеров появилось право продавать излишки продукции, право переезжать в город и работать на фабриках, право менять место работы и переходить с одной фабрики на другую. Горожане теперь имеют право открывать свой бизнес, право ездить за границу в качестве туристов и посылать своих детей учиться в зарубежные страны. По сравнению с Западом это не полная свобода, однако вряд ли кто-нибудь из китайцев станет утверждать, что сейчас они менее свободны, чем тридцать лет тому назад. Так не может ли похожий процесс либерализации произойти теперь в политической сфере?

Вечером 20 марта 1913 года в 10 часов 40 минут на шанхайской железнодорожной станции произошло покушение на жизнь Сун Цзяожэня, пуля попала ему в почку. Он скончался в больнице двумя днями позже. Вместе с ним умерла мечта о молодой китайской демократии. Несмотря на свою молодость, тридцатилетний Сун был уже ветераном в революционной борьбе за установление республики и вот-вот должен был получить высокие властные полномочия. Правая рука Сунь Ятсена в Народной партии, только что победившей на первых в истории Китая национальных выборах, Сун, как предполагалось, должен был стать первым демократически избранным премьер-министром новой республики.

Пробыв у власти всего лишь месяц, Сунь Ятсен в попытке удержать молодую республику от соскальзывания в пучину гражданской войны добровольно отказался от президентского поста в пользу бывшего командующего цинской армией Юань Шикая, пузатого мастера выживания с головой круглой, как пушечное ядро. Однако Сунь был полон решимости связать Юаню руки с помощью конституционного правительства и сильного парламента с целью предотвратить перерождение еще не окрепшей республики в диктатуру. Вероломное убийство молодого человека (совершенное, как считается, хотя это и не было доказано, по приказанию Юаня) расчистило препятствия на пути генерала к полному захвату власти. Юань быстро запретил Народную партию, распустил парламент и вынудил Суня покинуть страну из-за опасений за свою жизнь.

В том же году, позднее, известный американский ученый-политолог по имени Франк Гуднау явился в Китай в качестве консультанта по вопросам принятия новой республикой конституции. Гуднау пришел к заключению, что китайцы, к сожалению, просто не готовы к безоговорочной демократии; мнение, разделяемое ныне многими китайцами и иностранцами. Вместо этого до тех пор, пока Китай политически не созреет для демократии, он рекомендовал установление авторитарной конституционной монархии. «Присущее Китаю отсутствие дисциплины и пренебрежительное отношение к правам индивидуума, — пояснял он, — заставляет сделать вывод, что форма правительства, имеющего в себе многие присущие абсолютизму черты, должна сохраняться до тех пор, пока в стране не разовьется большее повиновение власти, пока не наберут силу общественное взаимодействие и уважение прав личности». Мало что могло бы порадовать Юаня больше, чем этот вердикт. Президент, размахивая заключением почтенного американского эксперта, объявил себя в 1915 году императором при, как он выразился, «громком одобрении народа». Честолюбивый старый деспот сменил военный мундир западного образца на пышные одеяния своих бывших цинских хозяев.

Тем не менее китайцы не проявили энтузиазма, вновь оказавшись подданными империи; в еще меньшей степени они были согласны терпеть над собой в качестве императора Юаня. Одна за другой провинции стали провозглашать свою независимость. Выяснилось, что народ вовсе не жаждал иметь рекомендованную Гуднау конституционную монархию с «чертами абсолютизма». Юаню пришлось отступить; он умер в 1915‑м, униженный и осыпаемый проклятиями. К этому времени для демократии было уже слишком поздно. Раздробленные части страны оказались во власти разнообразных военных командиров.

Сегодня перед китайскими демократами стоит трудный выбор. Стоит ли им надеяться на постепенное реформирование страны, согласившись с дальнейшим сосредоточением власти в руках компартии, подобно тому как некоторые прагматики когда-то молча признали продолжение империи Цин? Или же следует бороться за полное осуществление своих демократических прав, зная, что реформизм, как это уже не раз случалось, может предоставить реакционерам возможность подавить волю народа к свободе? Утешает при этом то, что на сей раз Китай сможет самостоятельно найти ответ на этот вопрос, не прибегая к снисходительным советам чужаков о том, для какого рода вольностей созрел китайский народ и нужна ли ему в принципе свобода.

Каждое лето 7 июня в китайских мегаполисах воцаряется необычайная тишина. На стройплощадках умолкает строительная техника. Перекрываются дороги. Полицейские отключают сирены у себя в машинах. Даже водители такси в этот день ведут себя сдержанно и не сигналят изо всей мочи, как обычно. Сумевшая усмирить эти городские джунгли сила кажется порой даже более могучей, чем неугомонный дух китайского капитализма, имя ей — образование. В этот день выпускники школ сдают общегосударственный вступительный экзамен в университеты, называющийся «гао као». Ничто не должно помешать сконцентрироваться на задании миллионам 18‑летних школьников, заполняющих в это время актовые залы школ по всей стране.

«Гао као» в переводе недаром означает «высокий экзамен». Пугающей тенью маячит его перспектива, занимая огромное место в жизни каждой семьи. После длинного школьного дня ученики проводят вечера за зубрежкой, стараясь втиснуть как можно больше информации в свои усталые мозги. В преддверии экзамена многие родители снимают жилье рядом со школой, чтобы дети не тратили время на поездки между домом и школой и могли сэкономленные часы уделить учебе. Процветают всевозможные подготовительные курсы.

Не менее серьезно относится к экзамену правительство. Составителей экзаменационных вопросов селят отдельно на охраняемой территории, и их местонахождение держится в строжайшей тайне, чтобы предотвратить утечку информации. По этой же причине печатают экзаменационные билеты заключенные в тюрьмах. И горе ученику, пойманному во время экзамена за списыванием! Его не только отстранят от экзамена, но и в будущем никогда не разрешат пересдачу. Его имя попадет в общегосударственный черный список, с которым всегда могут свериться работодатели.

С каждым годом крайности, на которые идут ради хороших результатов экзамена дети, их родители и учителя, становятся все более поразительными. Несколько лет назад в печати появились фотографии класса в провинции Хубэй, на которых склонившимся над учебниками школьникам через внутривенные капельницы вводят стимулирующие умственную деятельность аминокислоты. Имеются также сообщения об ученицах из города Тяньцзинь, принимающих контрацептивные таблетки с целью отсрочить менструации из-за страха, что в противном случае они не смогут полностью сконцентрироваться во время «гао као». В борьбе с переутомлением учащихся шанхайским школам приказали ограничить количество задаваемой на дом работы. Нам часто кажется, что эти массовые жертвы на алтарь образования, эта одержимость по поводу официальных экзаменов, этот непомерный нажим со стороны родителей — всего лишь особенность китайской культуры. Многие полагают, что эта традиция уходит корнями во времена Конфуция, что ею можно во многом объяснить переживаемое сейчас страной экономическое возрождение.

С давних времен путешественники выражали изумление перед обычаем китайцев заставлять своих детей отдавать все силы учебе. Испанский миссионер XVII века Доминго Наваррете отмечает, что школьникам в Китае разрешается играть только восемь дней в году и что у них «вообще нет каникул». Как мы уже видели, в Китае был изобретен суперзначимый, состязательный, стандартизованный экзамен. На протяжении столетий императоры отбирали ученых, из которых формировался класс чиновников, получивших от иностранцев название «мандарины»; отбор производился на основании результатов, показанных ими на официальных экзаменах, требованием которых было безукоризненное знание классических конфуцианских текстов. Эти экзамены заронили в почву китайской цивилизации семена глубокого уважения к учености, семена, из которых с той поры выросли могучие деревья.

По-видимому, строгости, связанные с «гао као» наших дней, во многом связаны с системой императорских экзаменов прошлого. В прежние времена экзаменующихся запирали в маленьких кирпичных кельях, где не было ничего, кроме стола и скамьи. В 10 утра им давали вопрос, и к закату им следовало написать сочинение длиной в 2000 иероглифов. Испытания продолжались три дня. Требования были неимоверно высоки: соискателям надо было безукоризненно знать тексты, состоящие приблизительно из 430 000 иероглифов. Количество успешно выдержавших экзамен обычно не превышало 1 процента и лишь в особо удачные годы достигало 2 процентов. Многие сдавали экзамен годами, но так и не добивались успеха. Попадались длиннобородые старцы, продолжавшие сдавать экзамен в надежде, что их в высшей степени формализованное «восьмичленное сочинение» в конце концов признают удовлетворительным. Однако более распространенным настроением было отчаяние. Молодые люди сходили с ума под бременем усилий, необходимых, чтобы прорваться сквозь препоны ученой бюрократии; примером может служить уже встречавшийся нам в первой главе вождь Тайпинского восстания Хун Сюцюань. Хун четырежды провалил «гао као» тех дней, после чего пришел к заключению, что он является младшим братом Иисуса Христа, и поднял мятеж против Цинской династии.

Тем не менее, при всей своей мучительной суровости, экзамен представлял собой инструмент продвижения по социальной лестнице. Бедный, не имеющий связей парень из провинции, прилежно учась и успешно сдав экзамен, мог стать чиновником. Позиция мандарина давала неуязвимую экономическую защищенность, и, таким образом, учеба и образование служили ключом, который в принципе мог открыть врата в более благополучную жизнь. Веками «китайской мечтой» была надежда стать частью этой ученой иерархии. Ради этого сельские общины напрягали силы и собирали средства. Деревенские жители работали на «полях для ламп и книг», называвшихся так потому, что на деньги, полученные от продажи урожая с этих полей, покупались лампы для освещения помещений, в которых по вечерам занимались подающие надежды местные ребятишки. Линь Цзэсюй, герой борьбы за национальную независимость Китая, в XIX веке давший отпор экономическому натиску Великобритании, так описывал вдохновенно учившихся селян: «Морозными днями и нескончаемыми ночами, в ветхом домишке из трех комнат, под сердитое завывание северного ветра, при свете единственной висящей на стене лампы, стар и млад, мы сидели рядом за чтением и рукоделием… пока ночь не сменялась утром».

Экзамен был абсолютно справедливым и беспристрастным, то есть у богатых не было возможности с помощью взяток проложить себе путь к успеху. Как будто в предвидении сегодняшних антикоррупционных мер, каждая работа представлялась на проверку анонимно, переписанная перед этим писцами, чтобы экзаменаторы не могли по почерку определить личность соискателя.

На многих иностранцев, включая Вольтера, система китайского образования производила глубокое впечатление, особенно тот факт, что чиновников выбирали исключительно на основании их академических успехов, а не богатства и семейных связей. Ральф Уолдо Эмерсон восхищался тем, что в Китае образование являлось «не допускающим исключений паспортом» для восхождения по социальной лестнице. А в 1847 году британский дипломат в Кантоне Томас Тэйлор Медоуз зашел и вовсе далеко в своем утверждении, что Китайская империя обязана своей не имеющей равных долговечностью экзаменационной системе. По этому поводу он писал: «Длительное существование Китайской империи обусловлено исключительно использованием принципа, согласно которому… правительство должно состоять из людей, выбранных благодаря их достоинствам и талантам, и только на этом основании им присваивается высокий ранг и они наделяются властью, соответствующей занимаемому ими посту».

Медоуз считал, что британское правительство должно позаимствовать у китайцев систему отбора высших правительственных чиновников. И ему не пришлось ждать слишком долго. В 1855 году была основана Комиссия государственной службы. Одной из главных ее рекомендаций было введение стандартизованного экзамена, результаты которого оценивались независимыми экзаменаторами и к которому допускались все желающие. В самом сердце могущественной Британской империи теперь можно было обнаружить частичку Китая.

Некоторые британцы и поныне зачарованы примером академических успехов школьников в странах Востока. В 2010 году британский госсекретарь по вопросам образования Майкл Гоув опубликовал газетную статью, в которой он буквально захлебывается от энтузиазма по поводу качества системы школьного образования, которую он наблюдал во время своего ознакомительного визита в Китай: «В одной из пекинских школ мне вручили толстую книгу с иероглифическими текстами, среди которых время от времени попадались вставки на английском. «Это учебник?» — спросил я. «Нет, — ответили мне, — это сборник научных статей, опубликованных в научных журналах людьми из нашей школы». «Вот это да! — воскликнул я. — Ваши учителя, как видно, очень образованны, если они в состоянии регулярно публиковать свои новые труды в научных журналах». Мне ответили, что статьи не были написаны учителями. Это были домашние задания, выполненные школьниками».

Гоув вернулся домой с заключением, что «школы на Дальнем Востоке выпускают учащихся, по уровню во всем превосходящих наших собственных школьников».

Британский госсекретарь по вопросам образования в своих выводах отнюдь не одинок. Сэра Гаши, оксфордская студентка, преподававшая в Китае английский язык, суммирует свои впечатления в студенческой газете за 2011 год, где она пишет, что «китайские студенты демонстрируют рабочую этику, исполненную такой преданности учебе, упорства и самодисциплины, что, честно говоря, мне стыдно не только за британских студентов вообще, но и за нас, учащихся в Оксфорде».

С подобным комплексом неполноценности можно встретиться и в Америке. Марго Ландман, директор программы по учительскому обмену, существующей в рамках Национального комитета по американо-китайским отношениям, была в числе первых американцев, преподававших в Китае в конце 1970‑х. Она отмечает «невероятную мотивацию китайских детей в учебе, несопоставимую с отношением, которое мы наблюдаем у наших ребят». Китайских школьников отличает жажда самоусовершенствования, но и качество их обучения также лучше благодаря неустанной работе учителей. Сэра Нисбет, в прошлом возглавлявшая Британскую службу по контролю за проведением экзаменов, Ofqual, говорит, что «если мы обнаруживаем, что у ученика «нет способностей к математике», логическим следствием этого бывает, что он или она попросту бросает изучение предмета. На Востоке учителя и школьные товарищи окажут ему дополнительную помощь, и сам ученик не отступит, а удвоит усилия, чтобы справиться с трудным предметом».

Складывается впечатление, что практически каждый западный специалист в области образования возвращается после визита в Китай с твердой верой в превосходство китайской системы образования.

Результаты этой системы вроде бы говорят сами за себя. Каждые несколько лет Организация экономического сотрудничества и развития (OECD), штаб-квартира которой находится в Париже, проводит исследование в рамках Международной программы по оценке образовательных достижений учащихся (PISA). Оно представляет собой стандартизованный тест для определения уровня учащихся в математике, чтении и естественных науках. В 2009 году пятнадцатилетние школьники из Шанхая заняли первое место по всем трем дисциплинам, со значительным отрывом обойдя своих ровесников из развитых стран, таких как США, Великобритания и Германия.

Судя по отзывам, в высшем образовании Китай также опережает другие страны. В отчете Национальной академии наук США за 2010 год отмечаются «отличное оснащение китайских университетов и огромное количество талантливых выпускников». Согласно результатам исследования, проведенного в 2011 году британским Королевским обществом, за период между 1996 и 2008 годом число научных статей, опубликованных китайскими университетами, возросло в семь раз. Если эта тенденция продолжится, к концу текущего десятилетия Китай обгонит США по количеству опубликованных научных исследований. В отчете Королевского общества также говорится, что начиная с 2000 года затраты Китая на науку и развитие ежегодно возрастали на 20 %, что соответствует второму месту в мире после Америки.

«Будьте готовы к доминированию Китая в науке», — провозглашает заголовок в «Нью сайентист». «Страна, в которой были изобретены компас, порох, бумага и книгопечатание, готовится к возвращению на мировую арену», — таков вердикт корреспондента Би-би-си по науке Дэвида Шукмана.

Это говорит о приоритетах. Мы полагаем, что китайская образовательная система опережает нашу собственную, потому что китайское общество с бо`льшим уважением относится к учебе. Андреас Шлейхер — немецкий статистик, ответственный за Международную программу по оценке образовательных достижений учащихся (PISA). Один из американских новостных журналов называет седовласого, усатого, сурового на вид Шлейхера «всемирным завучем» и «самым влиятельным экспертом в области образования». И всемирному завучу нравится вид сидящего в первом ряду трудолюбивого китайского школьника. Шлейхер отмечает, что в Европе и Америке учащиеся часто объясняют свои успехи и провалы везением или же происхождением и средой, в которой они растут. В Китае это не так. «Они умеют преодолевать трудности и, не сваливая вину на систему, говорят: “Успех зависит от меня самого”.

Некоторые из моих китайских знакомых, имеющие опыт обучения одновременно в Китае и США, рассказывали о разном отношении школьников этих стран к успехам в учебе. «Лучший ученик в Китае может быть старостой класса или активно участвовать в разнообразных школьных мероприятиях, в то время как в США отличников считают “ботаниками”», — поделился со мной один из приятелей.

Сейчас все чаще слышны призывы перенимать определенные принципы, свойственные китайскому образованию. Майкл Гоув говорит, что хотел бы видеть у себя в стране «культурную революцию» в учебе по китайскому образцу. С ним соглашается группа британских политиков‑консерваторов, авторов манифеста «Освобожденная Британия». «Международные таблицы ранжирования демонстрируют, что британские школьники отстают от своих сверстников в Южной Корее и Китае, — предупреждают они. — Надо наконец перестать опускать планку в нашем школьном образовании, заставить учеников изучать большее количество предметов и проводить за учебой больше времени». Американцы также считают, что им есть чему поучиться у Китая. «Нельзя ли нам самим стать немного конфуцианцами, по крайней мере в смысле повышения роли образования в списке наших приоритетов?» — вопрошает Николас Кристоф в «Нью-Йорк таймс».

Пример Китая, однако, рассматривается на уровне более глубоком, чем просто государственная политика, он относится и к тому, как мы воспитываем своих детей. В 2010 году Эми Чуа, профессор права Йельского университета и дочь китайских эмигрантов, опубликовала бестселлер «Боевой гимн матери-тигрицы». Чуа с презрением относится к нашему, как она считает, мягкому подходу к воспитанию, утверждая, что «многие китайцы думают, что они заботятся о своих детях и готовы пожертвовать ради них гораздо большим, нежели люди Запада, не слишком пекущиеся о результатах воспитания своих отпрысков». Чуа уверяет, что ее книга была задумана в виде забавных и самоироничных личных воспоминаний и вовсе не является руководством для родителей, однако это не останавливает многих комментаторов от высказываний о том, что да, наши избалованные, всегда винящие в своих неудачах кого-нибудь другого и ничего не доводящие до конца дети нуждаются в хорошей порции «тигриного воспитания» китайского образца.

Что же случится, если мы не будем следовать образовательной философии по Конфуцию и не примем на вооружение методы матери-тигрицы? Внутри нас живет страх, что неизбежным следствием этого станет упадок, а затем и закат нашей цивилизации. Американские исследовательские центры предупреждают, что к 2030 году в мире будет 200 миллионов китайских выпускников университетов, целый легион башковитых умников, числом равный всему трудоспособному населению США. Более того, нам говорят, что китайские выпускники в основном специализируются в «трудных» дисциплинах, таких как инженерное дело, математика и естественные науки, в отличие от западных студентов, все чаще выбирающих для изучения более легкие гуманитарные и социологические курсы. Нас охватывает трепет перед перспективой, что вскоре суперумные и высокомотивированные китайские специалисты без труда опередят в соревновании на мировом рынке XXI века нашу декадентствующую и невежественную молодежь. Томас Фридман, автор нашумевшей книги 2005 года «Плоский мир», пишет: «Когда я был маленьким, родители говорили мне: “Доешь свой обед. Люди в Китае и Индии хотят есть”. Я говорю своим дочкам: “Доделайте свою домашнюю работу. Люди в Индии и в Китае хотят получить вашу работу”».

Даже Барак Обама заявляет, что «нация, превосходящая нас в образовании сегодня, перегонит нас завтра». Не спрашивайте, какую нацию он имеет в виду. Между тем премудрая британка Эллисон Пирсон видит в родительском стиле матери-тигрицы Чуа отражение глобальной перестановки сил. Она пишет: «Китаянка демонстрирует, как родители Запада дают своим детям установку на то, чтобы вырасти посредственными, заурядными людьми. Ее книга читается как аллегория того, как на смену одной супердержаве приходит другая».

Ирония ситуации, однако, заключается в том, что вся эта паника по поводу рождающейся на Востоке образовательной супердержавы, нации, чья мощь обусловлена тысячелетиями конфуцианской меритократии, вызовет у многих китайцев лишь смущенный смех.

Давайте начнем с истории. Императорская система образования, способствовавшая, как это представлялось иностранцам, выдвижению людей на основании их знаний и способностей, на самом деле никогда не была неподкупным механизмом для подъема по социальной лестнице. Несмотря на то что конфуцианство придает столь важное значение учению, в императорском Китае не существовало универсального, бесплатного государственного образования. Это означало, что семьям приходилось тратить значительные средства, чтобы подготовить своих сыновей (в те времена речь, конечно, могла идти только о сыновьях) к императорскому экзамену. Позволить это себе могла только состоятельная, главным образом землевладельческая, аристократия. Сын обычного крестьянина почти не имел шансов выдержать экзамен даже самого низшего, провинциального уровня. «Китайская мечта» могла осуществиться лишь для тех, у кого были деньги.

Но даже и для тех, кто подготовился к экзаменам, условия игры были не вполне равными. Историк Джон Чаффи в своей работе показал, что в период империи Сун, когда система императорских экзаменов приобрела свою классическую форму, она становится все менее честной. «Цель учредивших экзамены императоров установить меритократию была в значительной степени подорвана, — доказывает он. — Люди научились обманывать систему, пытаясь улучшить свои шансы на успешную сдачу экзамена и обретение чиновничьего статуса». Чаффи описывает случаи, когда соискатели отправлялись в другие префектуры, где нормы были менее строгие; родственники чиновников сдавали там отдельный экзамен, идея которого состояла в том, чтобы уменьшить вероятность каких-либо поблажек со стороны экзаменаторов, но на деле этот трюк давал им преимущество перед другими экзаменующимися. Некоторые же просто жульничали или платили взятки.

Маньчжурские воины с северо-востока, основавшие в 1644 году династию Цин, также внесли свою лепту в понижение экзаменационных стандартов. Их сыновья, из которых в кочевой жизни воспитывали охотников и воителей, вряд ли были способны к зазубриванию древних сочинений конфуцианских авторов. И вот, всем на радость, были изобретены новые пути для доказательства отличия в «науках»: экзамены в искусстве верховой езды и стрельбе из лука.

Коммунисты, взявшие в 1949 году под контроль образовательную систему, так же, впрочем, как и все остальное, не подпали под обаяние мифа о просвещенной системе императорских экзаменов. По мнению Мао Цзэдуна, она попросту помогала государству осуществлять жестокую феодальную эксплуатацию. Правда, из маоистских новшеств в области образования родилось нечто значительно более скверное. Начатая Мао в 1966 году культурная революция — охватившее нацию идеологическое безумие, задуманное как реванш над, по мнению Мао, неверной ему партией, оказалась одним из самых популярных среди обывателей движений в истории. Уничтожались книги подозреваемых в политической неблагонадежности авторов, а заодно с ними — и считавшиеся реакционными произведения классической литературы. Студентов натравливали на «классовых врагов» — их собственных преподавателей. Многих ученых пытками доводили до самоубийства. В течение трех лет в высшие учебные заведения не поступило ни одного нового студента; вместо того чтобы учиться, вышедшие из-под контроля хунвейбины нападали на всякого, кто казался им недостаточно преданным революции. Когда даже Мао увидел наконец, что волна насилия стала неуправляемой, десятки тысяч городских подростков‑хунвейбинов были отправлены для «перевоспитания» на сельскохозяйственные работы. Более чем на десятилетие миллионы рядовых китайцев выпали из образовательной системы, превратившись в потерянное поколение. Право, не знаю, плакать мне или смеяться над заявлением Майкла Гоува, что он желал бы увидеть культурную революцию в британском образовании, «вроде той, что произошла в Китае».

Исторически китайское образование очень часто оказывалось не на высоте. Если слегка поскрести глянцевую поверхность, то же самое можно сказать и о современном состоянии дел. Вряд ли правильно его сравнивать с рвущимся на простор «Роллс-ройсом», как мы себе это воображаем, гораздо больше подойдет сравнение с машиной, в которой вот-вот что-нибудь выйдет из строя. Рост высших учебных заведений в Китае происходит такими же высокими темпами, что и рост экономики. В 1998 году китайские университеты выпустили около 830 000 молодых специалистов. В 2012 году количество выпускников составило уже более чем 6 000 000 человек. Эти поразительные цифры завораживают исследователей. Китайское правительство тоже, конечно, ими гордится. Министерство образования объявило, что «высшее образование в Китае из элитарного стало широкодоступным, совершив рывок, на который у других государств уходит сорок, пятьдесят или даже более лет».

Проблема тем не менее в том, что сектор высшей школы не справляется с таким космическим ростом. В Китае не хватает хороших преподавателей. Одним из губительных последствий культурной революции стало то, что только около трети от теперешнего профессорского состава имеет докторскую степень. К тому же, имея гораздо более низкую зарплату, чем их коллеги на Западе, самые способные стремятся получить преподавательскую работу за границей. Почти никто из китайцев, получивших степень в американских университетах в 2002 году, не вернулся на родину в следующие пять лет.

Не хватает и высококлассных учебных заведений. В Скандинавии на каждый миллион жителей приходится один университет мирового класса. В Китае же, с его 1,3‑миллиардным населением, всего семь высших учебных заведнений попали в число двухсот лучших университетов в опубликованном в «Таймс хайер эдьюкейшн» рейтинге лучших университетов мира за 2011–2012 годы. Самое высокое место под номером 49 в материковом Китае занял Пекинский университет. Согласно другому уважаемому источнику, Китай намного отстает от лучших высших учебных заведений мира в плане капиталовложений, технической оснащенности, качества учебных курсов и уровня выпускников. В 2012 году эта пользующаяся высокой репутацией в области образования супердержава оказалась в рейтингах позади множества стран, включая Словакию и Малайзию.

Результатом вышесказанного является тот факт, что целые пласты армии выпускников китайских университетов попросту не соответствуют приемлемым образовательным стандартам. К тому же они часто совершенно не обладают теми знаниями и умениями, в которых китайская экономика действительно испытывает острую потребность. Несмотря на славу Китая как страны, массово производящей ученых и инженеров, многие работодатели жалуются, что выпускникам университетов не хватает практических знаний, что они не умеют ни электропроводку проложить, ни трубу сварить. «В наших университетах основное внимание уделяется теории и научным исследованиям, и при этом у нас сравнительно немного учебных заведений, дающих профессионально-техническое образование», — говорит специалист, в чьи обязанности входит составление ежегодного доклада для Китайской академии общественных наук о состоянии профессиональной подготовки в стране. «Большинство выпускников школ считает, что социальный статус окончивших профессионально-технические заведения более низкий, поэтому они не хотят туда поступать», — добавляет он.

Все это приводит к возникновению в Китае «муравьиной» проблемы. На скучных окраинах крупных китайских городов, в перенаселенных, давно не ремонтированных квартирах ютятся огромные сообщества университетских выпускников. Часто их жилища представляют собой подвальную комнатушку с коммунальными удобствами. Подорожание недвижимости и рост цен на съем жилья вытеснили их из центра города. Им приходится ежедневно совершать изнурительные поездки на городском транспорте до центра, где они работают продавцами в магазинах, мелкими клерками, портье в гостиницах и кассирами. Многие из этих молодых неудачников выросли в провинциальных городках или в деревнях. Они добросовестно учились в школе и сумели поступить в приличные университеты, где изучали бухгалтерское дело или информатику. И вот теперь они застряли в тупике, на непрестижной работе, для которой они, по крайней мере на бумаге, чересчур хорошо образованны. Это и есть китайское «муравьиное племя».

Авторство термина принадлежит профессору Пекинского университета Лянь Сы. Он не вкладывает в это понятие обидного смысла. «Они во всех отношениях напоминают муравьев. Они живут колониями в ужасной тесноте. Они умные и трудолюбивые, но при этом безымянные и низкооплачиваемые», — поясняет он. По оценкам профессора Лянь, в стране насчитывается около миллиона таких муравьев, в одном только Пекине их проживает примерно сто тысяч.

Британское Королевское общество принято считать колыбелью современного естествознания. Академия, основанная в царствование короля Карла II, является одной из самых чтимых научных организаций мира. В прошлом среди ее членов были такие гиганты науки, как Исаак Ньютон, Чарлз Дарвин и Эрнест Резерфорд. Неудивительно поэтому, что когда в опубликованном Обществом докладе был отмечен взрывоподобный рост числа научных публикаций китайских ученых, это произвело сильное впечатление на научное сообщество. Странно тем не менее, что Королевское общество не сделало никаких комментариев по поводу низкого уровня большинства из опубликованных в последние годы китайских исследований.

Среди десятков тысяч научных статей, ежегодно выдаваемых на-гора китайскими учеными, сравнительно немногие цитируются зарубежными специалистами в соответствующих областях науки. Работы американских и британских ученых пользуются гораздо большим влиянием. В период между 2004 и 2008 годом цитирование работ американских исследователей составляло 30 процентов, а британских соответственно 8 процентов от всего океана научного цитирования в мире. Индекс цитирования немецких научных работ за тот же период составлял 7 %. По контрасту, несмотря на стремительное возрастание числа публикаций, доля цитирования китайских статей в эти годы не превышала 4 процентов.

Сам за себя говорит и факт, что при огромном количественном росте публикаций в Китае новых технологий на их базе создается немного. В 2009 году в США было зарегистрировано 1600 китайских патентов. При этом Япония зарегистрировала более 35 000 патентов, Германия — 9000, а Испания — 6500. Объяснением столь глубокого разрыва между количеством и качеством является огромное финансовое давление на китайских ученых с целью заставить их публиковать больше статей. Средние зарплаты научных работников невысоки, и руководство университетов привязывает премии и продвижение сотрудников по служебной лестнице к количеству статей, опубликованных ими в научных журналах.

Столь грубый нажим является симптомом скрытого недуга, которым страдает китайское высшее образование: отсутствие независимости. Согласно марксистско-ленинскому учению, в целях поддержания ортодоксальной идеологии государство должно осуществлять постоянный и строгий контроль над образовательными учреждениями. Коммунистические лидеры Китая, несмотря на все свои заявления о создании современной и динамичной модели высшего образования, на самом деле никуда не ушли от старого, построенного на директивах и жестком контроле стиля руководства образовательным сектором. Китайские университеты до сих пор являются частью механизма государственного управления. Компартия назначает ректоров, и политическое вмешательство во внутреннюю жизнь университетов является обычным делом. Специализирующийся в вопросах высшего образования профессор Гонконгского университета Ян Жуй объясняет это так: «В Китае образование должно служить правительственным задачам. Образование нужно, чтобы помогать правительству управлять. Или, иными словами, контролировать».

Приезжающие из-за границы посетители, привыкшие к независимости университетов от государства, с трудом в это верят. Особенно принимая во внимание, что внешне китайские университеты ничем не отличаются от всех остальных. В них есть лекционные аудитории, библиотеки, общежития и тому подобное — все, что можно найти в английских или американских университетах. Однако внешнее впечатление обманчиво. До недавнего времени 15 процентов от всех университетских программ отводилось обязательному изучению марксистской диалектической философии. Хотя сейчас это требование и отменили, вместо диалектики ввели обязательные лекции по истории, на которых студентам внушают, что коммунистическая партия спасла Китай от вековых унижений и отсталости.

Коррупция пронизывает всю государственную систему, не избежал ее и академический сектор. В 2009 году было обнаружено, что двое ученых из Цзинганшаньского университета в провинции Цзянси подделали данные в семидесяти статьях по кристаллографии. Обман был раскрыт не университетом, где они работали, а научным журналом, в котором они публиковали свои работы. Непохоже, чтобы руководство университетов всерьез следило за подобными вещами. По утверждению эксперта в области китайской системы образования, сотрудника Ноттингемского университета Цун Цао, подобного рода проступки, даже разоблаченные, очень часто замалчиваются, в особенности если в них замешаны люди, занимающие в университете достаточно высокие позиции. «Когда кого-нибудь находят виновным в неподобающем поведении, в плагиате или фальсификации данных, вероятность, что он будет наказан, намного ниже, чем в подобных же случаях на Западе, — говорит он. — Если вы — мелкая сошка, вас, возможно, и накажут. Однако довольно часто в деле бывают замешаны видные профессора, и тогда это непросто. Некоторые из этих профессоров выдвинулись на высокие позиции при поддержке партии. И вот если теперь их найдут причастными к махинациям, как можно будет объяснить их возвышение? Главный автор статьи скорее всего выйдет сухим из воды».

Цао приходит к выводу, что примеры раскрытого обмана — это всего лишь верхушка айсберга коррупции в научных кругах. Проведенный Китайской ассоциацией науки и технологий в 2009 году опрос среди научных работников показал, что 55 процентов опрашиваемых знали о неправомерных действиях своих коллег, и это, скорее всего, может служить подтверждением безрадостных выводов Цао.

Ма Янь, круглолицая тринадцатилетняя девочка, очень хотела учиться. Однако настал день, когда она услышала от родителей горькую новость: у них нет больше денег, чтобы продолжать учить ее в школе. Ма Янь, принадлежащая к мусульманскому меньшинству хуэй из аграрного Нинся-Хуэйского автономного района, так описывает это в своем дневнике: «У меня были недельные каникулы. Мать отвела меня в сторонку: «Послушай, детка, мне надо тебе кое-что сказать». Я ответила: «Мама, тогда говори скорее». Ее слова прозвучали как смертный приговор: «К сожалению, ты больше не сможешь ходить в школу. Вас трое в школе вместе с твоими братьями. А деньги зарабатывает один отец, этого недостаточно». Так что теперь я не хожу в школу и вместо этого работаю в поле, чтобы были средства на образование братьев. Как мне хочется учиться! Но моя семья не в состоянии себе этого позволить».

Но Ма Янь повезло. Мать сдалась и навалила на себя еще больше тяжелой работы (сбор редких трав, пользующихся спросом у состоятельных горожан), чтобы хватило денег на школьное образование дочери. Мир узнал о трудностях, переживаемых Ма Янь, потому что ее мать вручила дочкин дневник случайно оказавшемуся в деревне иностранцу. Иностранец опубликовал его под названием «Дневник Ма Янь: трудности и надежды китайской школьницы».

Книга о препятствиях, которые приходилось преодолевать Ма Янь, чтобы получить образование в китайской глубинке (она описывает, как в какой-то момент у нее не было денег даже на покупку ручки), стала бестселлером. Пожалуй, самое поразительное во всей этой истории, что дневник Ма Янь относится не ко временам разрухи, поразившей страну в дни распада империи Цин, не к эпохе гражданской войны между коммунистами и националистами конца 1940‑х и не к безумному периоду культурной революции; нет, он написан в 2000–2001 годах, в первые годы века, в котором, как нас уверяют, Китаю предстоит стать экономическим супергигантом.

История Ма Янь демонстрирует, что проблемы китайского образования лежат гораздо глубже, чем просто случаи жульничества в нескольких китайских университетах. Их начало — в массовом школьном образовании. Плата за начальное и среднее образование сейчас отменена, но разрыв между лучшими городскими школами и сельскими школами вроде той, в которой училась Ма Янь, огромен и продолжает увеличиваться. В докладе ЮНЕСКО за 2010 год говорится, что расходы государства в расчете на ученика в Пекине и Шанхае в 18 раз выше, чем в беднейших провинциях. Для ограниченных в средствах и коррумпированных местных властей образование отнюдь не является приоритетом. В результате для сельских школьников поступление в университет становится все менее достижимым. Всемирный банк предупреждает, что многие школьники бросают учебу задолго до окончания обязательного по закону девятилетнего периода обучения. Эта тенденция привела к возрастанию доли неграмотного населения: от 7 процентов в 2000 году до 11 процентов в 2005‑м, что совершенно поразительно для такой быстро развивающей индустрию страны, как Китай.

Даже в быстрорастущих крупных городах неравенство в уровне образования растет. Детей китайских рабочих-мигрантов, переселившихся вместе с родителями в города (число таких детей, по некоторым оценкам, достигает 25 миллионов), отправляют учиться в специальные школы, укомплектованные неквалифицированными преподавателями. Доведенные до отчаяния убогим качеством этих школ, некоторые из работающих в Пекине мигрантов даже стали в складчину открывать собственные школы, нанимая учителей и платя за аренду помещения из своего кармана. По распоряжению городских властей в 2012 году было закрыто около двух дюжин таких самодеятельных школ; в типичной для нее брутальной манере администрация отключила в зданиях водоснабжение, сделав невозможным дальнейшее функционирование этих учебных заведений. Бюрократы пообещали, что все дети будут обеспечены местами в нормальных государственных школах, однако родители заподозрили, что чиновники, недовольные стремительным ростом городского населения, пытаются заставить их отправить детей обратно по своим деревням под присмотр бабушек и дедушек. Они твердо стоят на своем.

Неужели это происходит в той же самой стране, в которой, согласно многочисленным исследованиям, дети получают лучшее в мире образование? Выясняется, что радужная картина, представляющая опередивших всех на свете шанхайских детей, рисуется на основании всего лишь однократного PISA-исследования. С тем же успехом можно было бы судить о стандартах британского и американского образования на примере лучших частных школ этих стран.

Впрочем, PISA-тестирование проводилось не только в Шанхае, но и еще в девяти китайских провинциях. Андреас Шлейхер отозвался о результатах, показанных китайскими школьниками в сельской местности, также как о «замечательных». Однако при этом китайское правительство не разрешило OECD опубликовать конкретные цифры — удивительное решение, в случае если результаты и в самом деле столь выдающиеся. К тому же и тесты PISA не всегда можно считать непогрешимыми. Одно исследование аргументированно доказывает, что в своей табели о рангах PISA занижает результаты британских школьников относительно их сверстников в других странах. Соответственно результаты учащихся из других стран, включая Китай, вполне могут оказаться завышенными.

Огромные государственные инвестиции в образование и науку в Китае — одна из любимых тем западных СМИ, поскольку это легко вписывается в распространенное представление о превращении Китая в мощную супердержаву. Вложения в эти отрасли несомненно растут. За последнее десятилетие ежегодные расходы Китая на научные исследования и разработки в реальном исчислении возросли на 20 процентов. Тем не менее важно рассматривать эти цифры в более широком контексте. Совокупные государственные затраты Китая на образование всех уровней составляют примерно 4,5 процента от ВВП, при том, что для развитых стран этот показатель колеблется от 5,5 до 6 процентов, в то время как бедная Бразилия с ее, как и у Китая, быстроразвивающейся экономикой расходует на образование 5,5 процента своего ВВП. Таким образом, в смысле финансирования образования Китай уступает не только государствам с высоким уровнем дохода, но и равным ему по положению развивающимся странам. И при всех разговорах о грядущем господстве Китая в сфере университетского образования, нам не следует забывать, что в 2009 году менее 5 процентов взрослого населения страны трудоспособного возраста имело за спиной какую-либо форму высшего образования; этот показатель можно сравнить соответственно с 27 процентами в Европе и 41 процентом в Америке. Этой стране предстоит еще страшно много наверстывать, чтобы выйти на мировой уровень.

Нам может казаться, что китайская система обучения всегда строилась на основе классической конфуцианской философии, однако великий мудрец наверняка ужаснулся бы тому, что было проделано со многими поколениями китайских учащихся якобы во имя его учения. Конфуций ясно высказывал свою убежденность в том, что в центре процесса познания должно находиться понимание, а не просто запоминание. «Опасно думать, не уча, — предупреждает он, — но тот, кто заучивает, не думая, тратит время понапрасну». Творцы императорского экзамена, назначением которого было тестирование способности экзаменуемого к запоминанию больших кусков классических текстов, проигнорировали это предупреждение. Результаты оказались весьма плачевными. Сейчас принято считать, что старые экзамены оказались одним из интеллектуальных ограничений, вследствие которых Китай, несмотря на великие изобретения своей начальной истории, оказался неспособен на научный прорыв, благодаря которому стала возможна индустриальная революция на Западе в XVIII веке. Создатели «гао као» также оставили без внимания предостережение Конфуция. Наивысшие баллы «гао као» присуждает прежде всего за запоминание материала. Его критическое осмысление и творческий подход не важны. В разговоре со мной один профессор с горечью сравнивал западную традицию скептицизма в познании с присущим Китаю упором на механическое усвоение неизменной премудрости. «В Древней Греции было принято подвергать сомнению авторитеты, идеи, все, что угодно, — говорил он. — Конфуцианская система всегда была клеткой. Если в вас есть творческое начало, вам предоставят клетку побольше. Но никому не позволено выходить за пределы клетки». Это не просто стереотип. Как-то в лондонском Сохо, в ресторане, китайский бизнес-консультант средних лет описывал мне, как трудно ему было адаптироваться к западной системе образования, когда в 1990‑х он поступил учиться в британский университет на степень магистра и ему задали написать его первую работу. «Я воспроизвел кусок текста из книги, — рассказывал он, — но профессор сказал мне: «Нет-нет, я хочу знать, что вы по этому поводу думаете». Я такое услышал впервые в жизни».

Через подобный опыт проходят, как правило, все студенты, приезжающие учиться из Китая на Запад. Пекинская журналистка Хелен Гао рассказала мне о начале своего обучения в западном университете: «Аналитические эссе, которые я должна была писать на экзаменах по истории, казались мне пугающе, неестественно лишенными структуры по сравнению с прямолинейными вопросами с вариантами ответа, как это раньше всегда бывало при сдаче экзаменов. Я привыкла к жесткому формату дискуссионных тем для сочинений, для которых мне приходилось запоминать сотни абзацев, чтобы потом расположить их наподобие элементов пазла. Письменные работы в характерном для западного образования стиле, например, о значении символов в романе, требовали умения эмоционально и творчески мыслить, к чему мои китайские преподаватели совершенно меня не подготовили».

Но, может быть, китайская система пригодна, чтобы готовить студентов к работе в отечественном народном хозяйстве, на благо китайского общества, живущего по законам, столь отличным от западных? Проблема, однако, состоит в том, что заложенный в «гао као» метод обучения, по-видимому, неэффективен и на китайской почве. Почти никто из выпускников школы, показавших лучшие экзаменационные результаты, не добивается заметных успехов в дальнейшей жизни. Исследование, посвященное судьбе тысячи выпускников, набравших самые высокие баллы на экзамене «гао као» в период между 1997 и 2008 годом, выявило, что «никто из них ничем не проявил себя в сфере науки, бизнеса или политики».

«Гаокаоизм» порождает и ряд других проблем. Из-за исключительной значимости экзамена школы привязывают денежное вознаграждение учителей к результам их учеников на экзамене. Чем больше выпускников учителю удастся протолкнуть в хорошие университеты, тем выше будет его премия. Этот аспект китайской образовательной системы, заключающийся в материальном стимулировании и обязанный более теории свободного рынка Милтона Фридмана, нежели учению Мао, приводит к пагубным побочным эффектам, заставляя учителей требовать от учеников нескончаемой зубрежки, не уделяя внимания действительному пониманию материала.

Конечно, жалобы учеников на учителей можно услышать в любой точке земного шара, однако в Китае степень отчуждения между ними достигла предельного уровня. Журналист и выпускник китайского университета Эрик Му живо описывает свое отвращение к системе, при которой оскорбительное обращение учителей с учениками и преподавание, откровенно ориентированное лишь на занятие высокой позиции в ранговых таблицах, являются повседневной реальностью. Mу рассказывает, что после окончания «гао као» он «вышел из помещения, ощущая себя выброшенным презервативом, использованным и пустым». Хань Хань, блестящий молодой автогонщик и самый популярный в стране блогер, сравнивает учебу в китайской школе с принятием душа, не снимая пальто. «Система образования нацелена на нивелирование личности, как будто это производство палочек для еды, — говорит он. — Идеальные палочки должны быть все абсолютно одинаковой длины».

В высшем образовании также ощущается приближение бунта. В 2012 году анонимный студент-третьекурсник опубликовал полемическое эссе под заголовком «Я не могу простить образование, которое мне дают». Прибегая к известной аналогии, он сравнивает китайскую образовательную систему с обезличивающим и лишающим стимула конвейером.

Одним из отличий китайской образовательной традиции от западной считается взаимопомощь китайских учащихся в процессе обучения. Сэра Нисбет, в прошлом сотрудница Ofqual, обратила внимание, что сингапурские кофейни, в которых собираются китайцы — этнически преобладающая в стране нация, «часто заполнены маленькими группками школьников, в которых сильные ученики помогают более слабым с уроками». В то же время Эрик Му рисует совершенно противоположную картину первобытного соперничества. «Если ты чувствуешь, что твой сосед по парте является твоим потенциальным врагом, могущим встать на твоем пути к жизненному успеху, в твоем поведении не остается места для альтруизма», — говорит он. Может быть, лучшие ученики в Китае и считаются героями, но оборотной стороной медали является отношение к неуспевающим, иногда оказывающимся в положении парий.

Порой искусство может сказать больше, чем свидетельство отдельной личности. Всякому верящему в миф о китайских сплошь блестящих, мотивированных и счастливых юных школьниках следует посмотреть в «Ютубе» сатирический мультфильм «Дневник Куан Куана» — китайский эквивалент «Южного парка». В серии 2009 года под названием «Взорвать школу» показывается, как ручной цыпленок Куан Куана становится террористом-смертником и взрывает школу, чтобы отомстить за своего хозяина, до полусмерти избитого учителями-садистами за то, что он осмелился говорить правду на уроках. В первый же день показа серию посмотрели миллион зрителей.

Каждый человек в Китае слышал о «Гарвардской девочке». Так называется книга, написанная в 2000 году супружеской парой и повествующая о том, как благодаря стараниям родителей их дочери Лю Итин удалось получить стипендию этого американского университета, входящего в престижную «Лигу плюща». Книга имела поразительный успех, ее продажи в Китае достигли полутора миллионов экземпляров, а имя Лю известно теперь в каждой семье. Описанные родителями педагогические методы, направленные на воспитание воли, вроде принуждения едва начавшей ходить малышки Итин к держанию в руках льда, пока ладони не станут фиолетового цвета, представляют собой занимательное чтение. Но причина необыкновенной популярности книги заключается прежде всего в том, что родители Лю Итин сумели осуществить мечту всех китайских родителей: дать своему ребенку заграничное образование.

Высочайший престиж, которым американское высшее образование пользуется среди китайских родителей, свидетельствует об их прекрасной осведомленности о недостатках собственной образовательной системы. В 2011 году количество обучающихся в Соединенных Штатах китайских студентов достигло 157 тысяч человек, вчетверо больше, чем в предыдущее десятилетие. И еще большее число юношей и девушек готовится пересечь Тихий океан. Европейские университеты, включая элитарные британские Оксфорд и Кембридж, также пользуются популярностью. В 2010 году в университетах Великобритании обучалось 90 тысяч китайских студентов. Среди всех учащихся за границей студентов мира китайцы теперь составляют большинство.

Согласно проведенному в 2012 году китайским журналом «Хужунь репорт» опросу, примерно девять из десяти богатых китайцев, чье состояние достигает не менее одного миллиона долларов США, намереваются отправить своих отпрысков учиться за границу. Треть опрошенных также хочет, чтобы и среднее образование их дети получили за рубежом. «Хужунь репорт» интересовали предпочтения богатых, поскольку лишь у них есть возможность оплачивать безумно дорогое заграничное образование. Очень немногие из студентов получают образовательные гранты иностранных университетов, за остальные 93 процента платят родители. Годовая плата за обучение в Гарварде составляет 40 000 долларов. Для сравнения: средний реальный доход городского населения Китая в 2012 году равнялся всего лишь 3900 долларам США. Заграничное образование могут себе позволить только состоятельные люди. Тем не менее по результатам другого опроса видно, что мелкая буржуазия стремится к той же цели.

Из проведенного «Хужунь репорт» опроса становится очевидным, что зарубежное образование — это не просто символ социального статуса вроде дорогостоящих наручных часов или сумочки дизайнерской модели, оно считается значительно более качественным, нежели отечественное. 46 процентов участников опроса с похвалой отзываются о разносторонности и сбалансированности иностранного образования, 23 процента привлекает его упор на раскрытие в учащихся творческого потенциала, 17 процентам нравятся его восприимчивость к новым идеям и 14 процентов ценят индивидуализированный подход к обучению.

У зарубежного образования есть даже скрытая политическая поддержка. В 2010 году дочь лидера китайской компартии Си Цзиньпина поступила в Гарвард, хотя и под псевдонимом. Сын ныне исключенного из партии руководителя Чунцинского партийного комитета Бо Силая — еще один пример. Первоначально обучавшийся в Оксфорде Бо Гуагуа теперь студент Гарвардского университета. Череда прочих политических «князьков» также отправилась учиться в западные университеты, среди них — внук бывшего руководителя Коммунистической партии Китая Цзян Цзэминя.

Конечно, можно услышать и голоса протестующих. В 2011 году ректор Пекинского университета Чжоу Цифэн заявил, что американская система образования, судя по масштабу производимых ею политических лидеров, вряд ли может считаться высококачественной. Он приходит к выводу, что образовательная система США находится «в совершенном беспорядке». По контрасту, утверждает он, китайские университеты развиваются в правильном направлении. Тем не менее вызванная этими рассуждениями дискуссия в Интернете показала, что мало кто поддерживает его точку зрения. Из 40 000 выразивших свое мнение пользователей не более 5 процентов соглашаются с его оценкой качества образования в США и лишь 8 процентов считают, что китайская система образования претерпела изменения к лучшему. К тому же многие обвиняют Чжоу в лицемерии, обращая внимание на то, что сам он учился в Массачусетском университете.

Возможно ли хоть что-нибудь спасти из-под обломков китайского образования? Несмотря на то что книга Эми Чуа «Боевой гимн матери-тигрицы» не была задумана как руководство для родителей, она в чем-то похожа на «Гарвардскую девочку». Так же, как родители Лю Итин, Эми Чуа с раннего детства своих дочерей подчинила их строгому учебному распорядку. «К трехлетнему возрасту, — пишет Чуа о своем старшем ребенке, — София читала Сартра, разбиралась в элементарной теории множеств и умела написать около сотни китайских иероглифов».

Китайские школы и университеты, может быть, и представляют собой вместилища отупляющей зубрежки, однако не являются ли вышеописанные методы родительского воспитания гарантией того, что в конечном итоге китайские дети оказываются впереди остальных? Успехи детей китайских эмигрантов, похоже, служат тому доказательством. В Великобритании девочки из самых бедных китайских семей показывают лучшие результаты на экзаменах GCSE (которые школьники обычно сдают в возрасте шестнадцати лет), чем ученицы, принадлежащие к любой другой этнической группе, и даже чем китайские девочки из более зажиточных семей. Как отмечается в одном из отчетов, они не только преодолевают неблагоприятные семейные обстоятельства, но, как кажется, добиваются больших успехов вследствие этих обстоятельств. В американских школах китайские учащиеся также показывают прямо-таки звездные результаты. На языке социологов китайцев можно назвать «образцовым меньшинством».

Несмотря на вышеприведенные факты, утверждение Чуа о том, что в основании этих успехов лежат «тигриные» методы и что избранный ею стиль воспитания собственных детей типичен для всех китайских родителей, выглядит явным преувеличением. Несомненно, в некоторых семьях встречаются описанные ею одержимость и деспотичность в подходе к воспитанию, как это видно в «Гарвардской девочке», однако из разговоров со многими китайскими родителями у меня сложилось впечатление, что такие примеры становятся все более редкими. К тому же даже если родители и заставляют детей прилежно учиться, описанная Чуа агрессивная методика представляется неэффективной. Вот одна из ее наиболее прославленных угроз детям: «Если в следующий раз ты не сделаешь это на «отлично», я отберу у тебя всех твоих плюшевых зверей и сожгу их».

Мне приходилось слышать от многих китайцев в самом Китае и в других странах, что им отвратительна мысль о мотивации детей в подобной манере. Стереотип матери-тигрицы также заслоняет собой реальную картину меняющегося подхода к воспитанию детей в Китае. Многие городские родители в Китае бесконечно потакают детям во всем, балуют их щедрыми подарками и значительными суммами карманных денег. На Тайване правительство сделало попытку реформировать стиль родительского воспитания, запустив программу под названием «Воспитание любовью», направленную на отговаривание родителей от применения физических наказаний.

Главное впечатление от книги Чуа то, что на самом деле она не столько строгая родительница, сколько женщина, живущая в снобистском мире, где сильный подминает под себя слабого, менее способный по справедливости оказывается на дне общества, а скрипка и фортепьяно являются единственно цивилизованными музыкальными инструментами. «Даже в младших классах одноклассники надо мной смеялись, — в отчаянии говорит она одной из дочерей. — Знаешь, кто они теперь? Дворники, вот они кто». Не приведи бог, чтобы до этого докатилось драгоценное чадо матери-тигрицы. Мрачные взгляды Чуа на человеческие взаимоотношения и ее зацикленность на «изысканном, совершенном» силуэте скрипки — это ее личное дело, но есть ли у нее право выдавать свои уродливые идеи и утомительные увлечения за нечто свойственное 1,3‑миллиардному населению Китая?

Будем откровенны. Образование действительно ценится в китайском обществе очень высоко. Об этом свидетельствуют хотя бы суммы, которые родители готовы потратить на обучение детей за границей. Мои собственные родственники истратили немыслимое количество денег на образование своих дочек. Одну отправили в Нью-Йорк для получения степени магистра современного искусства, другая поехала в Гонконг изучать менеджмент. Суммы, на которые пришлось раскошелиться их родителям, взятые в пропорции к общим доходам семьи, выглядят совершенно немыслимыми; в сравнении с ними плата за обучение английских и американских студентов кажется копеечной. С ранних лет детей также приучают ценить образованность. Я был свидетелем того, как бабушка буквально с ложки кормила супом семилетнего сынишку моего двоюродного брата, в то время как он писал у себя в тетрадке иероглифы. Несомненно и то, что во время экзаменов школьники учатся столь усердно, что порой доводят себя до состояния нервного срыва.

И все-таки вместо того, чтобы считать подобное поведение чертой, от века присущей китайскому характеру, стоит взглянуть на вопрос глубже и задуматься, почему так происходит. Одной из причин является огромная конкуренция. В 2012 году экзамен «гао као» держали около 9,15 миллиона учащихся. При этом мест в университетах было всего 6,5 миллиона. Университеты, как правило, готовят специалистов для определенных отраслей, поэтому поступление в хороший университет дает шанс получить в будущем хорошо оплачиваемую «чистую» работу. Выпускники менее престижных университетов рискуют в будущем превратиться в «муравьев». Тех же, кому не удалось поступить ни в какой университет, ожидает пожизненный тяжелый физический труд. Для детей из провинции, если они хотят поступить в один из двух лучших в стране пекинских университетов, особенно важно иметь отличные оценки, поскольку большое количество мест в этих университетах зарезервировано для местной молодежи. Тектонические пласты китайского городского населения движутся в противоположных направлениях с пугающей скоростью. Для того чтобы оказаться на правильной стороне, надо действовать быстро. Если бы подобные процессы происходили в наших собственных странах, школьники и их родители скорее всего также относились бы к государственным экзаменам с почти маниакальной одержимостью.

Политика одного ребенка в семье делает ставки еще более высокими. В наше время на две пары бабушек и дедушек приходится всего один внук или внучка. Таким образом, если пожилым людям приходится в старости рассчитывать на материальную поддержку семьи, перспектива получения внуками в будущем высокооплачиваемой работы особенно значима.

В деревне финансовое бремя еще тяжелее. Вот как об этом рассказывает в своем дневнике Ма Янь: «Я вдруг поняла, почему мама раньше не обращалась за медицинской помощью. Это для того, чтобы мы могли продолжать ходить в школу. За школу приходится сразу выкладывать десятки юаней. Откуда берутся эти деньги? Мои родители зарабатывают их тяжким трудом и потом. Отец и мать готовы идти на любые жертвы, лишь бы мы могли посещать школу. Мне надо учиться очень хорошо, чтобы потом поступить в университет. Тогда у меня будет возможность получить хорошую работу, и у отца с матерью наконец-то начнется счастливая жизнь».

Нам рассказывают, что одержимость китайцев идеей получения хорошего образования берет начало в конфуцианском учении, однако работающий в Кембридже корейский экономист Чхан Ха Джун утверждает, что у него на родине образовательную манию и прессинг, которому, подобно своим китайским ровесникам, подвергаются школьники, можно объяснить более меркантильными побуждениями. Чхан считает, что причины этого лежат в ненадежности трудоустройства и в скудости социального обеспечения. «Учащиеся вкладывают много сил в учебу, полагая, что лучшее образование сможет в какой-то степени стать охранной грамотой на жестоком рынке труда», — доказывает он. В результате возникает порочный круг. «Оттого что все стараются очень хорошо учиться, приходится работать еще больше, чтобы не сойти с дистанции, — говорит он. — В итоге посвященные учебе долгие часы (вдвое превышающие учебную нагрузку финских детей, показывающих в международном тестировании не менее высокие результаты) накладываются на чудовищный умственный стресс». Подобные процессы происходят и в Китае, где, как мы вскоре убедимся, система социальной поддержки еще менее развита, пенсионное обеспечение и оказание медицинской помощи престарелым находятся на убогом уровне, а пособия по безработице чрезвычайно скудны.

Каковы бы ни были причины столь сильного упора на образование, само по себе это явление является для китайской экономики одновременно благословением и проклятием. Оно порождает рабочую силу, отличающуюся исполнительностью, но боящуюся любого риска, обладающую необходимыми знаниями и умениями, но лишенную творческого начала. Исполнительность и компетентность были необходимыми качествами на первоначальных стадиях экономического возрождения Китая. Для дальнейшего рывка нужны выпускники университетов, способные рождать новаторские идеи. Забавно, что в то время, как в наших странах растет беспокойство по поводу несостоятельности нашей системы образования перед лицом надвигающейся угрозы с Востока, китайские семьи все больше тревожит мысль о конкурентоспособности их отпрысков на мировом рынке дарований.

Китайское образование и методы воспитания обладают рядом несомненных достоинств. Пусть даже конфуцианская система экзаменов не всегда была честной, тем не менее она давала шансы продвижения вверх по социальной лестнице хотя бы тем, кому посчастливилось родиться в семьях мелких землевладельцев, и в сравнении со средневековой Европой эти шансы были более высокими. Коммунистическое правительство также внесло свою лепту, уделяя много внимания массовому образованию. В общенациональном масштабе уровень грамотности возрос с 67 процентов в 1980 году до примерно 90 процентов в настоящее время. Даже допуская некоторую натяжку в определении понятия грамотности, нельзя не признать, что эти результаты впечатляют. Китай опережает другие быстроразвивающиеся страны, такие как Турция и Мексика, по пропорциональному количеству учащихся, получивших среднее образование (65 процентов против 45 процентов). В Индии период обучения ребенка в школе в среднем составляет 4,4 года, в то время как в Китае эта цифра достигает 7,5 года.

«Гаокаоизм», по-видимому, также эффективен при обучении элементарной арифметике. Моя приятельница-китаянка, работающая в лондонской фирме по связям с общественностью, заметила, что благодаря методам механического заучивания в школьные годы она считает в уме гораздо лучше, чем ее западные ровесники. «Просто поразительно, что они пользуются калькулятором для простейшего сложения или вычитания», — делится она своими наблюдениями. Несмотря на все вышесказанное, китайская система образования несомненно нуждается в коренных преобразованиях. Западу пока что не стоит ее бояться и определенно не следует ей подражать.

Как отмечает американский комментатор Роберт Самуэльсон, наша тревога по поводу невиданного подъема науки и образования в Китае напоминает панику, вызванную неожиданным запуском на орбиту советского спутника в 1957 году. Как и сейчас, тогда политики и эксперты были охвачены беспокойством перед перспективой потери первенства в соревновании с рвущейся вперед наукой коммунистического государства. Теперь мы видим, насколько смешон был этот «страх спутника». Наши открытые научные организации намного превосходили аналогичные советские учреждения, в которых ученые, придерживавшиеся еретических взглядов на вполне невинные предметы вроде генетики растений, могли подвергнуться травле и репрессиям. Мы часто не понимаем, что в области высшего образования Китай все еще гораздо ближе к централизованным и политизированным советским научным и учебным институтам, нежели к свободному миру Принстона, Оксфорда и Кембриджа.

Радует, однако, что в Китае ощущается, пусть еще и слабый, ветер перемен. Судя по некоторым признакам, безжалостная система зубрежки постепенно отступает, по мере того как дети начинают понимать, что награда в итоге далеко не всегда стоит затраченных усилий. «В средней школе молодые люди по-прежнему много сил тратят на учебу, но после поступления в университет большинство их, как правило, теряет к ней интерес», — признался мне один из китайских приятелей. Любопытно также, что число учащихся средней школы, желающих сдать экзамен «гао као», сейчас уменьшается. Количество школьников, заполнивших экзаменационные залы 7 июня 2012 года, оказалось миллионом меньше, чем в рекордном 2008 году, когда экзамен держали 10 миллионов человек. Не исключено, что «гаокаоизм» идет на спад.

Качество преподавания в лучших университетах также улучшается. Некоторые свободные от предрассудков преподаватели поощряют в своих студентах способность критически мыслить в противоположность простому усвоению материала. Другой мой китайский приятель, работающий в американском научном центре, с гордостью рассказывал: «Когда я был студентом Пекинского университета, преподаватель учил нас, что нашей первоначальной реакцией на любую сообщаемую нам информацию должно быть ее критическое осмысление, кто бы и о чем бы нам ни говорил». По-видимому, и утечка мозгов приостанавливается. Некоторые ученые, получившие образование и опыт работы за рубежом, возвращаются работать в китайских научных учреждениях. И есть надежда, что за ними последуют и другие «морские черепахи», как их принято называть в Китае.

В 2010 году правительство объявило о целой серии реформ в высшем образовании, включая предоставление университетам большей автономии. Существенную помощь может оказать также частный сектор. Выпускник Гарварда бизнесмен Чэнь Вэймин основал частный университет в окрестностях Шанхая. Прием студентов в колледж Синвэй будет осуществляться не только по результатам «гао као», но также на основании вступительного сочинения и собеседования.

Интересные новшества можно видеть и на более низкой образовательной ступени. В книге Лесли Чан «Фабричные девушки» описывается создание в индустриальном мегаполисе Дунгуане частных вечерних школ для рабочих-мигрантов, которых государственная школьная система вышвырнула, не дав ни аттестата, ни достойного образования. В вечерних школах отсутствуют традиционные атрибуты вроде зубрежки и конкурсных экзаменов; вместо этого внимание уделяется развитию умения говорить на публике, обучению английскому языку и другим практическим навыкам, которые могут помочь мигрантам получить офисную работу.

Мы задаемся неправильным вопросом. Дело не в том, что китайская система образования якобы вот-вот превзойдет нашу собственную. Все это параноидальные фантазии. Настоящий вопрос в другом: сможет ли Китай достаточно быстро реформировать свою систему обучения для обеспечения дальнейшего экономического роста? Бывший заместитель генерального директора Шанхайского комитета по образованию профессор Чжуань Миньсюань считает, что процесс потребует времени. «У нас за плечами больше двух тысячелетий зубрежки, не стоит рассчитывать, что в один день люди поменяют свои привычки», — отмечает он. Руководство университетов, занимающее свои посты благодаря политической конъюнктуре, также будет защищать свои привилегии и бороться против реформ, если почувствует в них угрозу для своей власти и престижа. Высказываются и опасения, что реформы могут отрицательно сказаться на развитии общества. Профессор Гонконгского университета Ян Жуй предостерегает, что снижение статуса «гао као» может создать простор для коррупции и выпускники школ будут поступать в лучшие университеты благодаря «гуаньси» — личным связям своих семей.

В конце концов модернизация в Китае скорее всего все равно произойдет. Вопреки тому, как это выглядит со стороны, в стране уже давно практикуется более рациональный, приспособленный к практическим нуждам подход к вопросам образования. Как мы уже видели, даже закоренелые реакционеры времен династии Цин начиная с 1905 года отказались от конфуцианской системы экзаменов. Сменившее их республиканское правительство понимало необходимость заимствования у Запада «нового обучения» наукам. В 1930‑х это привело к радикальному реформированию структуры университетов. Среди сегодняшних руководителей государства крепнет понимание того, что реформы в области образования являются экономическим императивом.

Можно представить, что в не столь отдаленном будущем при наступлении 7 июня не будет необходимости перекрывать дороги в китайских городах. На строительных площадках работа будет идти по обычному графику, а таксисты будут жать на гудки своих автомобилей, как и во все остальные дни в году. И миллионы сдающих экзамены китайских студентов от этого только выиграют.

Золотой костыль забили прямо в грязь неподалеку от убогого, расположенного среди гор городишки Промонтори в штате Юта. К западу от дорогостоящего желтого штыря протянулась вереница железнодорожных путей, заканчивавшихся в огромном мегаполисе — Нью-Йорке. К востоку до самого Сан-Франциско змеились только что проложенные железные рельсы новой магистрали. Церемония, отметившая окончание строительства первой непрерывной железной дороги, соединившей два побережья Соединенных Штатов Америки, произошла 10 мая 1869 года.

До этого момента поездка между западным и восточным побережьями — в фургоне, по ухабистой орегонской дороге — занимала месяцы. Путешествие по морю было еще изнурительнее: приходилось оплывать мыс Горн, самую южную оконечность Южной Америки. Первая трансконтинентальная железная дорога сократила путешествие из одного конца страны в другой до всего лишь семи дней. Отныне Америка, все еще зализывавшая раны после разрушительной Гражданской войны, была готова к началу экономической революции.

Разглядывая многочисленные парадные портреты, заказанные в память о церемонии, и бесконечное количество фотографий, снятых и напечатанных тогда во всех популярных газетах, трудно догадаться, что новая железная дорога, объединившая Америку, на самом деле должна была бы нести на себе гигантское клеймо «Сделано в Китае». 90 процентов рабочей силы Центральной Тихоокеанской железнодорожной компании, построившей восточную ветку дороги, составляли китайцы. Команда прорубала и прокладывала с помощью взрывов свой путь сквозь Сьерра-Неваду, горную гряду 7000‑футовой высоты, выдержав шесть суровых зим и частые, несущие смерть, обвалы. Считается, что эта работа стоила жизни примерно двум тысячам рабочих; большинство их хоронили тут же, в неглубоких могилах, вырытых по сторонам колеи.

Нашелся, однако, один человек, отдавший должное их титаническому труду. В день, когда был вбит золотой костыль, Эдвин Крокер, юрисконсульт Центральной Тихоокеанской компании и брат одного из ее руководителей, Чарлза Крокера, произнес в Сакраменто речь, в которой особо отметил вклад, внесенный в строительство железной дороги одиннадцатью тысячами китайских рабочих. «Мне хотелось бы напомнить вам, что в значительной степени раннее завершение строительства этой магистрали стало возможным благодаря этому нищему, всеми презираемому разряду рабочих, называемому китайцами, благодаря продемонстрированным ими добросовестности и усердию», — заявил он.

В администрации компании высказывались скептические соображения относительно идеи Крокера нанять на строительство железной дороги китайских рабочих. Распространено было мнение, что «азиаты» окажутся недостаточно физически сильными для предстоявшей тяжелой работы. Тем не менее у Чарлза Крокера никогда не было колебаний в этом вопросе. «Годятся ли китайцы на роль строителей? Не они ли возвели Китайскую стену, величайшее сооружение в мире?» — вопрошал он.

Братья Крокер ценили не одно лишь усердие китайских рабочих. Несколькими годами ранее в письме к калифорнийскому конгрессмену Корнелиусу Колю Чарлз отмечает еще одно замечательное качество, присущее его новым рабочим. «Они почти равны белым в смысле количества выполняемой ими работы, но при этом намного надежнее, — делится он своими наблюдениями. — С ними можно не опасаться забастовок». И впрямь китайцы оказались настолько послушными, что заслужили в среде прочих чернорабочих прозвище «крокеровских любимцев».

Трудолюбивые и послушные — так воспринимались китайцы в те первопроходческие дни 1860‑х в горах Сьерры-Невады. Таким сохраняется образ китайца в нашем воображении и поныне, полтора века спустя.

Наше представление о китайцах как о невероятно трудоспособной и исполнительной нации сформировалось задолго до того, как Крокеры начали нанимать их для работы. Как и почти всегда, католические миссионеры в Китае первыми обратили внимание на эти качества китайцев. Французский иезуит VIII века Жозеф де Премар так описывает их в своем письме на родину: «В Китае в отличие от Европы про бедных не скажешь, что они просто ленивы и могли бы заработать себе на пропитание, если бы работали как следует. Труды и усердие бедных людей не поддаются описанию. Китаец проводит целые дни, копая землю, порой стоя при этом по колено в воде, а вечером бывает сыт ложкой риса и пресной водой, в которой этот рис был сварен».

Живший примерно тогда же, что и Премар, Дэвид Юм присоединяется к этому мнению. Шотландский философ отмечает «трудолюбие» китайцев. Поразительно точно провидя будущее торговой марки «Сделано в Китае», Юм пишет: «Если бы Китай был к нам так же близко, как Франция или Испания, все, чем мы пользуемся, было бы китайским».

В XIX веке этот взгляд еще более укрепился. Уильям Напьер, вспыльчивый шотландец, которому в 1830‑х было поручено представлять в торговых делах в Кантоне Британскую корону, был никудышным дипломатом и терпеть не мог китайскую чиновничью бюрократию. Тем не менее он воздавал должное «работящим и старательным» жителям Кантона, с которыми ему пришлось встречаться.

Марк Твен, наблюдавший в Виргинии труд рабочих в китайских прачечных, придерживается такого же мнения. «Редко можно встретить безалаберного китайца, а ленивых и вовсе не существует», — пишет он. Твен сравнивает их со своими американскими соотечественниками, явно не в пользу последних: «Белый человек часто жалуется на отсутствие работы; от китайца вы таких жалоб не услышите, он всегда найдет себе дело».

Протестантские миссионеры отзывались о трудовой этике китайцев с не меньшим энтузиазмом, нежели их католические коллеги. Артур Хендерсон Смит считал, что это характерная черта китайского общества в целом, сверху донизу. Он замечал, что богатые «не отходят от дел, продолжая отдаваться работе с той же энергией, как это было до того, как они разбогатели». Смит наблюдал учащихся, доводивших себя до изнеможения во время подготовки к экзаменам. Не менее усердными были и крестьяне. Смит видел, с каким «тщанием и заботой склоняются они над каждым ростком капусты, бережно удаляя с него даже самых мельчайших насекомых». Побывавший в 1900 году в Гонконге Редьярд Киплинг был восхищен старательностью китайцев, сновавших вокруг пакгауза. «Ни на Пенанге, ни в Сингапуре, ни здесь мне ни разу не пришлось увидеть заснувшего при свете дня китайца, — писал он. — Не случалось мне наблюдать также, чтобы человек двадцать рабочих просто бездельничали. Каждый был явно занят каким-то определенным делом». Киплингу казалось, что китайский рабочий сделан из металла; писатель размышлял: «Одному лишь Небу, сотворившему его из желтой земли, содержащей в себе так много железа, известно, где прячет он свою любовь к Искусству».

Такое восприятие китайцев оказалось очень устойчивым. В 1930‑х американский журналист и бизнесмен Карл Кроу назвал Китай «страной неустанного труда», в которой «обязанность человека трудиться рассматривается как один из законов природы». Ему видится в этом нечто почти святое. «Если правда, что у дьявола находится занятие только для праздных рук, то в Китае возможности Сатаны весьма ограниченны», — рассуждает Кроу.

Не меньшее восхищение выказывают и другие наблюдатели. Служивший в Китае американский военный моряк Эванс Карлсон высоко оценивал усердную работу китайских промышленных кооперативов 1930‑х и 1940‑х, сформированных для необходимого оснащения отрядов, сражавшихся с японскими оккупантами. По-китайски они назывались «гунъе хэцзо шэ», Карлсон по-английски использовал сокращенное «gung ho». В интервью 1943 года он рассказал: «Я старался возбудить такой же трудовой порыв, какой мне довелось наблюдать в Китае, где все солдаты полностью посвятили себя одной идее и работали вместе для ее воплощения».

Тем не менее далеко не каждый сторонний наблюдатель приходит в восторг от китайской трудовой этики. Немецкий социолог Макс Вебер, наиболее известный своей теорией, посвященной трудовой этике протестантизма, также признает трудолюбие китайцев. Однако он объясняет это их качество определенной степенью умственной неразвитости. Вебер описывает их «бесконечное терпение и неизменную вежливость, крайнюю приверженность к привычному, абсолютную нечувствительность к монотонности, способность к непрерывной работе и замедленность в реагировании на необычные раздражители, особенно в интеллектуальной сфере».

Другие авторы, развивая эту тему, рисуют образ почти пугающий. Джек Лондон видел в трудовой одержимости китайцев нечто нечеловеческое. В эссе 1904 года он писал: «Китаец — это совершенный образец трудолюбия. В работе как таковой с ним не может сравниться ни один труженик мира. Работа для него как дыхание. В ней для него смысл существования. Он находит в ней то, что другие люди находят в открытии и покорении дальних стран или в духовных дерзаниях. Свобода для него выражается в доступе к тяжелому труду. Он хочет от жизни и власть имущих лишь одного: возможности возделывать землю и безостановочно трудиться, используя примитивные инструменты и инвентарь. Более всего на свете он жаждет работать, и он будет делать что угодно и для кого угодно».

Некоторые писатели испытали на себе сильное воздействие этой характеристики. В книге Джорджа Оруэлла «1984» таинственная империя «Остазия» навсегда останется непобедимой из-за «плодовитости и трудолюбия своих обитателей». Нетрудно проследить, из какого литературного источника Оруэлл черпает свое вдохновение.

Отношение китайцев к труду не перестает изумлять нас и по сей день. Глава крупнейшей рекламной корпорации в мире, WPP, сэр Мартин Соррелл, сидя в 1989 году в вагоне поезда на пути из Гонконга в Гуанчжоу, пережил момент прозрения. Он вспоминает, как «глядел в окно и видел тысячи китайцев, работающих в воскресный день. Я подумал: «А чем заняты сейчас британцы? Смотрят футбол, сидя в пабах». Я понял, что у нас нет выбора. Будущее — здесь».

Иностранцы часто поражаются при виде бригад шанхайских рабочих, трудящихся ночью на строительстве нового небоскреба или дороги при свете прожекторов. В газетных фотографиях и на телевидении можно увидеть рабочих расположенного на юге Китая индустриального города Шэньчжэнь, спящих прямо на своих рабочих местах на конвейере во время краткого перерыва посреди 18‑часовой смены. Как мы уже видели в предыдущей главе, после полного школьного дня китайские учащиеся проводят вечера в специальных классах для подготовки к экзаменам. «Трудовая этика побуждает каждого, от богатейшего бизнесмена до последнего фабричного рабочего, отдавать все силы работе», — заключает историк Нил Фергюсон.

И женщины-китаянки в трудолюбии не отстают от мужчин. В 1931 году американская писательница Перл Бак была удостоена Пулитцеровской премии за свой роман «Земля», повествующий о жизни крестьян во времена поздней династии Цин. Героиня книги Бак, О Лан, берется за косу через несколько минут после родов. Роман Бак и снятый по нему в 1937 году фильм оказали значительное влияние на формирование взгляда американцев на Китай в период между двумя мировыми войнами. Отношение китаянок к труду поражает нас и сегодня. Журналист газеты «Файнэншл таймс» Джон Гаппер замечает, что «китаянки, как правило, не делают длительных перерывов в работе в связи с рождением и воспитанием детей; они помещают детей в ясли и возвращаются на свои рабочие места». Будь то поле или фабрика, работа может быть разной, но отношение к ней остается неизменным. Косвенным образом эта способность китайцев к упорному труду затрагивает нашу повседневную жизнь. Мы часто принимаем как должное, что произведенные в Китае товары стоят дешевле, чем продукция других стран. Почему? Потому что мы привыкли считать, что китайские рабочие с радостью готовы работать больше других и за меньшее вознаграждение.

Похоже, что члены китайской диаспоры привезли с собой из родных мест все ту же жадность к работе, как и во времена Марка Твена. «Эти группы населения демонстрируют фантастическую преданность труду. По всему видно, что для них трудолюбие является более ценным качеством, чем для белых», — отмечает журналист «Нью-Йорк таймс» Дэвид Брукс.

Представление о китайцах как о закоренелых трудоголиках, несомненно, превалирует в сознании большинства иностранцев.

У китайцев есть поговорка: «Чи ку най лао»; приблизительно ее можно перевести как «Питайся горечью, живи тяжким трудом». Эту премудрость китаец впитывает с молоком матери. В своем труде, написанном в 1945 году, американский антрополог китайского происхождения Мартин Янг цитирует наставления, обращенные к детям одним отцом из города Циндао. «Вы должны знать, дети: нет на свете ничего, что можно получить без усилий, — поучает он. — За кусок хлеба надо платить потом трудового дня… Мечты о лучшей пище, лучшей одежде, приятном времяпровождении или о легком способе все это получить могут лишь ввергнуть нашу семью в беду».

Этот акцент на необходимости усердного труда, пережив распад империи, в коммунистическом Китае только усилился. Мао Цзэдун, по всей видимости, считал трудолюбие китайцев материалом, с помощью которого он сможет построить свою новую супердержаву. На VII съезде компартии в Юньнани в 1945 году Мао был избран Председателем ЦК КПК. В своем заключительном обращении к делегатам съезда Председатель провел параллель между борьбой за победу коммунизма в Китае и старой народной сказкой о глупом старике, который вместе с двумя сыновьями пытался сдвинуть две горы при помощи мотыг.

Другой седобородый старец, известный под именем Старого Мудреца, увидев их за этим занятием, сказал с насмешкой: «Ну что вы за глупцы! Неужели вы думаете, что сможете срыть две огромных горы?» Старый Глупец ответил: «Когда я умру, мои сыновья продолжат работу; когда и они умрут, на смену им придут мои внуки, затем их сыновья и внуки, и так до бесконечности. Как бы ни были высоки эти горы, они не станут еще выше, поэтому с каждым взмахом наших мотыг они будут становиться чуточку ниже. Так почему же мы не сможем их сровнять?»

Мао объяснил делегатам, что теперь эти две огромных горы, нависшие над Китаем, — это империализм и феодализм, но неустанный труд китайского народа вскоре поможет от них избавиться.

Все это было только началом. Одна из глав в «цитатнике» Мао называется «Самообеспечение и упорный труд». В ней содержится призыв к населению с требованием всецело отдаваться работе: «Что такое труд? Труд — это борьба. На местах, где мы работаем, есть трудности и проблемы, которые мы должны преодолевать и разрешать. Мы приходим на работу и боремся за преодоление этих трудностей. Подлинный товарищ тот, кто стремится работать на самых сложных участках!»

Как и Киплинг, Мао распознавал в китайском народе «железную» силу. Руководитель группы поисковиков‑нефтяников в Дацине Ван Цзиньси стал в Китае символической фигурой благодаря своему беззаветному труду, направленному на открытие и разработку «черного золота» в условиях тридцатиградусных маньчжурских морозов. Он получил прозвище «железного человека из Дацина» и после участия во всекитайском съезде передовиков производства стал звездой государственной пропагандистской кампании.

Пожалуй, одним из самых ярких примеров пропагандирования неустанного труда во имя преобразования Китая стал лозунг «Учись на примере Дачжая». В 1950‑х Мао заставил крестьянство объединяться в коллективные хозяйства. По примеру Советского Союза индивидуальные крестьянские хозяйства были упразднены, а частное владение землей объявлено незаконным. Скот и инвентарь были обобществлены. В сельском хозяйстве страны произошел революционный сдвиг, и Мао требовалось продемонстрировать, что коллективизация приводит к лучшим результатам, нежели старая «феодальная» система. Казалось, что маленькая деревня Дачжай в северной провинции Шэньси может послужить тому доказательством. Для Шэньси характерны бедные почвы, но, несмотря на это, коммуна собирала значительные урожаи зерна. Сообщалось, что крестьяне работали на колхозных полях с поразительной увлеченностью. Мао разглядел в этой истории замечательные пропагандистские возможности. Внезапно в 1964 году лозунг «Учись у Дачжая» распространился по всей стране. Плакаты с этим призывом можно было встретить даже в самых отдаленных ее уголках. Пять иероглифов смотрели на людей со всех стен и мостов. Деревенский бригадир, наделенный сиплым голосом, Чэнь Юнгуй совершил турне по Китаю и, несмотря на свою полуграмотность, был избран членом Политбюро. Другой пропагандистской фигурой стала семнадцатилетняя крестьянская девушка Го Фэнлянь, названная Мао «железной девой», поскольку она играючи справлялась с тяжелыми даже для деревенских мужчин полевыми работами. Пропагандистская ценность примера Дачжая состояла в том, что это коллективизированное хозяйство демонстрировало впечатляющие результаты. При этом подчеркивалось, что секрет успехов Дачжая крылся в преданности коммунистической идеологии и упорном труде его жителей. Мао провозгласил, что если весь китайский народ проявит подобное усердие, он тоже сможет творить чудеса. «Трудитесь ожесточенно и неутомимо, вкладывайте в работу все силы, и через три года наша деревня превратится в еще один Дачжай», — стало лозунгом крестьянства.

Дачжай производил сильное впечатление на посещавших его иностранцев. Побывавший в деревне в 1976 году американский журналист Шелдон Уикс вернулся на родину в убеждении, что ему довелось наблюдать нечто из ряда вон выходящее. Его поразило, что жители деревни не прерывают работу даже в суровые зимние месяцы. Он приходит к выводу, что «уроки Дачжая заключаются в борьбе, спорах, лидерстве, верности долгу, самоотдаче и упорном труде».

Пусть сегодняшнее коммунистическое руководство и отказалось от маоизма, оно тем не менее сохранило веру в то, что китайцы принадлежат к типу железных людей, отличающихся от прочих, более изнеженных народов своей способностью к неустанному труду. В 2011 году председатель Китайской инвестиционной корпорации, крупнейшего государственного фонда национального благосостояния Китая, Цзинь Лицюнь высказался о причинах долгового кризиса Еврозоны. Он заявил, что корни происходящего кроются в несовершенстве трудовой этики Запада в сравнении с Китаем. «Источником неприятностей является обременительная система соцобеспечения, наращиваемая со времен Второй мировой войны в Европе, — заключил он. — Люди должны работать больше, они должны работать дольше, и им следует быть более изобретательными. Мы [китайцы] работаем как сумасшедшие».

С ним соглашается другой китаец. Ли Куан Ю, бывший сингапурский премьер-министр, с которым мы уже встречались в предыдущей главе, считает, что китайская трудовая этика уходит корнями в культуру народа. И в этом он находит объяснение экономического преимущества Китая по сравнению с другой быстроразвивающейся страной, Индией. «У индийцев отсутствует конфуцианская традиция, — рассуждает он. — Трудно ожидать такую же степень самопожертвования от того, кто не впитал в себя традицию, предписывающую индивидууму преодолевать лишения и невзгоды и иметь запас внутренней выдержки, чтобы подчинить свою личность общему делу, бороться, ощущая себя частицей сплоченного общества, ради блага семьи и народа».

Умение китайцев выносить тяготы и лишения прослеживается и в истории моей семьи. Когда в 1960 году родители моего отца эмигрировали в Англию, чтобы открыть там прачечную, им приходилось работать почти безостановочно. Единственные выходные выпадали у них в дни национальных праздников, и то лишь потому, что в эти дни у них практически не было клиентов. Эта традиция неустанного труда продолжается и сегодня. Тосканский город Прато, один из исторически сложившихся центров по производству одежды в Италии, в наши дни насчитывает около двадцати тысяч китайцев, работающих в пошивочных мастерских. Во время работы над своей книгой «Китай, который потряс мир», вышедшей в 2006 году, журналист Джеймс Киндж взял у некоторых из них интервью. Мужчина из расположенного на севере Китая города Шэньян рассказал, что работает по восемнадцать часов в день, на что его товарищ возразил: «Восемнадцать часов? Скорее двадцать. Потом четыре часа сна. Потом опять двадцать часов, потом опять… Это выматывает. Целый день ты мечтаешь главным образом о возможности поспать». Поистине изнурительный режим работы. Но затем Киндж приводит слова присутствовавшего при разговоре еще одного рабочего-мигранта: «Маленький человек с южным акцентом произнес почти неслышно: «Люди с севера ленивы».

Объединив все вышеприведенные свидетельства, вы несомненно получите образ китайца, традиционно запрограммированного не просто на неустанный труд, но, более того, на то, чтобы получать удовольствие от этого труда. И кажется, они с одинаковым усердием работают и у себя на родине, и в других странах. Выходит, прав был Джек Лондон в том, что для китайца свобода заключается в «доступе к тяжелому труду»? Возможно ли, что китайцы живут только для того, чтобы работать?

Наша историческая память бывает очень избирательной. Многим американцам известно, какую огромную роль сыграли китайцы в строительстве первых железных дорог, но скорее всего они будут удивлены, узнав, что эти чернорабочие пытались бороться за свои права. В 1867 году, за два года до окончания работ, две тысячи китайцев, работавших в горах на строительстве Центральной Тихоокеанской дороги, забастовали. Они требовали уравнять свое жалованье с тем, которое получали белые рабочие. Они хотели, чтобы их заработок подняли с 35 до 40 долларов в месяц. Среди других требований было также ограничение продолжительности рабочего дня на открытом воздухе до 10 часов вместо практиковавшихся смен от рассвета до заката. Более того, они заявили, что рабочий день внутри проложенных сквозь горы зловонных туннелей не должен превышать 8 часов. Китайцы обратили внимание, что белым рабочим не приходится выстаивать таких долгих смен. Как заявил представитель китайцев, «Если для белых достаточно работать по 8 часов в день, то и китайцам этого тоже будет достаточно». Кроме того, рабочие потребовали запрета на применение надсмотрщиками телесных наказаний, а также права беспрепятственно увольняться и переходить на другую работу.

Забастовка в горах Сьерры не привела к успеху. Составлявшие меньшинство белые рабочие не поддержали китайцев, и начальство вскоре прекратило доставку продовольствия в лагерь бастующих. В случае решения осуществить свое право покинуть строительство им грозила голодная смерть. Спустя всего лишь неделю рабочие были вынуждены прекратить забастовку и вернуться на рабочие места. Тем не менее бунт «крокеровских любимцев» обеспокоил начальство настолько, что оно стало рассматривать возможность замены китайцев несколькими тысячами чернокожих рабочих.

Американские заправилы железнодорожного бизнеса были отнюдь не единственными иностранцами, использовавшими в XIX веке труд китайских рабочих благодаря их ценным свойствам. С начала 1800‑х Британская Ост-Индская компания, которой тогда принадлежала монополия в торговле со странами Востока, стала нанимать для работы на своих судах китайцев, в основном из южных провинций. Так же, как и железнодорожные рабочие в Калифорнии, китайские члены судовых команд считались дешевой и покорной рабочей силой. Работодатели полагали, что в отличие от буйных британских матросов китайцы ни при каких обстоятельствах не поднимутся на забастовку с требованием повышения оплаты или улучшения условий труда.

После конца монополии в 1833 году компании-преемники вроде ливерпульской «Голубой трубы» продолжили традицию, заложенную Ост-Индской компанией, нанимая пароходные команды в Гонконге и отправляя китайцев работать кочегарами в душных машинных отделениях. Корабельное начальство торгового флота было довольно своими новыми работниками. К 1914 году на британских торговых судах работало около шести тысяч китайских матросов. А во время Второй мировой войны их число возросло до двадцати тысяч за счет увеличения вербовки в Сингапуре и Шанхае. К 1945 году китайцы составляли 15 процентов от общего количества членов судовых команд торгового флота. Рассказывают, что управляющий «Голубой трубы» Альфред Холт завещал в 1911 году, лежа на смертном одре: «Заботьтесь о компании, берегите китайцев». Как и Крокеры, Холт понимал, что успехом своего дела он во многом был обязан трудолюбию и преданности китайских кадров.

Тем не менее вопреки мнению вербовщиков, рекрутировавших матросов для британского торгового флота, о большей покладистости китайцев по сравнению с белыми моряками тут тоже не всегда все было просто. В 1922 году тридцать тысяч китайских матросов объявили забастовку, требуя от судоходных компаний повышения оплаты труда. В 1942 году, в разгар Второй мировой войны, китайские моряки в Ливерпуле также прекратили работу. Они потребовали уравнять свое жалованье с вознаграждением получавших впятеро больше белых матросов. Забастовка продолжалась четыре месяца и в конце концов, как и в случае с мятежом «крокеровских любимцев», окончилась неудачей. Китайцам запретили работать на берегу и пригрозили депортацией в Китай в случае отказа от выхода на работу. Речь не о том, удавалось ли побеждать работавшим за границей китайцам в борьбе за справедливые оплату и условия своего труда, а о том, что в противоположность распространенному мнению они вовсе не хотели мириться с любыми тяготами в награду за возможность просто работать. Из истории становится ясным, что китайцы не колеблясь вставали на защиту того, что считали своими законными правами.

Китайские историки, говоря о традиционной трудовой этике народа, также искажают картину. Любимая деревня Мао Дачжай была разоблачена как надувательство. В отличие от других коллективных хозяйств коммуна Дачжая получала особую поддержку от государства. Так, с помощью предоставленного военными бульдозера стало возможным выровнять холмы и создать впечатляющие, расположенные террасами поля. Крестьяне вынуждены были выполнять зимой работы по мелиорации земель вовсе не во славу коммунистического Китая, а потому что их заставляли это делать. Дачжай на поверку оказался вовсе не блестящим примером достижений вследствие применения принципов социалистического труда в сельском хозяйстве, а потемкинской деревней маоистского Китая. Основной целью этого обмана было убедить китайцев и внешних наблюдателей, вроде упомянутого выше Шелдона Уикса, в успехах коллективизации.

В реальности стимулировать китайских крестьян к усердной работе на огромных колхозных фермах, где вся земля принадлежала государству, а зерно реквизировалось по цене намного ниже себестоимости, оказалось делом практически невозможным. Когда в результате либерализационных реформ Дэн Сяопина конца 1970‑х — начала 1980‑х годов крестьянам разрешили распускать коммуны и возвращаться к индивидуальным хозяйствам на частных земельных наделах, произошел колоссальный рост производства сельскохозяйственной продукции. Тот факт, что в 1985 году, впервые за четверть века, после десятилетий жестокого голода Китай стал экспортировать пшеницу, опровергает идею о том, что голый трудовой энтузиазм китайцев мог заставить бесплодную почву коммунистической экономики приносить обильные урожаи.

Что же можно сказать о сегодняшнем Китае? Не будем повторять ошибку Шелдона Уикса, полагая, что все огромное население этой страны удовлетворено дарованной ему политикой экономической либерализации возможностью предаваться тяжкому труду. Забастовки и протесты запрещены законом, однако их количество в индустриальных районах Китая неуклонно растет. Как бы ни были довольны китайцы созданием новых рабочих мест в быстроразвивающейся промышленности страны, это далеко не единственное, что их заботит. Подобно рабочим других стран, они превыше всего ценят справедливость и свое достоинство.

У моих родственников в Гуанчжоу есть одна проблема. Имя ей — «ба лин хоу» — «поколение поствосьмидесятых», молодежь, рожденная после 1979‑го, в период, когда рождение более чем одного ребенка в семье стало запрещено по закону. Это маленькие императоры и императрицы Китая, до предела избалованные обожающими родителями. Моя двоюродная сестра, работающая в гостинице в Гуанчжоу, в язвительном тоне описывает их апатичность и незаинтересованное отношение к работе. «Тех, кто родился после 1980‑го, страшно трудно заставить хорошо работать, — говорит она. — Они этого попросту не хотят». Похожие жалобы на сложности, связанные с наймом на работу молодых художников‑оформителей, мне приходится слышать и от своей тетки, возглавляющей городскую рекламную фирму. Очень немногие из них готовы работать дополнительно, даже если на носу — сдача важного проекта. Когда же я затрагиваю со своими родственниками тему несравненной китайской трудовой этики, ответом мне бывают лишь смущенные взгляды.

Но как бы то ни было, упомянутые представители «ба лин хоу» по крайней мере работают. Есть и другая категория молодежи, которую журналисты определяют словами «кэнь лао цзу», что можно перевести как «щипать предков». Это молодые люди двадцати с небольшим лет, не озабоченные поисками работы и, по всей видимости, намеревающиеся всю жизнь сидеть на шее у родителей. Эта тенденция изменения отношения к работе характерна не только для материкового Китая. Нечто подобное происходит и на Тайване, где часто можно услышать раздраженные комментарии по поводу молодого «клубничного поколения», неспособного вкалывать и чересчур нежного вроде давшей им название ягоды. Им, ведущим относительно сладкую жизнь, не привелось узнать, что значит «питаться горечью».

Еще одно распространенное в Китае выражение — «фу эр дай» — «детки новых богачей» — относится к тщеславным бездельникам, отпрыскам тех, кто сколотил гигантские состояния на волне недавнего экономического бума. Несколько лет назад никому не известная двадцатилетняя девица по имени Го Мэймэй вызвала возмущенную реакцию в обществе, разместив в Интернете фотографии, на которых она позирует на фоне своего белого «Мазерати» (она называет машину своей «маленькой лошадкой») и являет миру коллекцию принадлежащих ей дизайнерских сумок. Я спросил у китайского приятеля, работающего в Шанхайском муниципальном управлении, что, по его мнению, произойдет, если «фу эр дай» станет больше. С ужасом во взгляде он ответил: «Стране придет конец». Конечно, в созданном журналистами карикатурном образе есть, как всегда, элемент преувеличения; тем не менее само наличие в Китае подобного стереотипа уже подрывает представление о непреходящей, нерушимой трудовой морали китайцев. Более того, становится ясно, что у нового поколения иное мировоззрение и более безмятежное отношение к жизни, чем у поколения родителей.

Слишком часто мы забываем, что Китай — это все еще развивающаяся страна. Несмотря на то что экономика Китая занимает по своему размеру второе место в мире, ВВП на душу населения в стране составляет соответственно пятую часть от среднедушевого дохода в США и четверть в Великобритании. По мере того как воспоминания о голоде и нищете постепенно стираются из памяти большинства людей, отношение к труду, скорее всего, будет приближаться к тому, что мы видим на Западе. И действительно, беспокойство по поводу «ба лин хоу» вполне ощутимо. Как указывает кембриджский экономист, специалист по теории развития Чхан Хаджун, культура не воздействует механически на развитие экономики. Это двусторонний процесс. Часто развитие экономики определяет перемены в культуре, и эти перемены могут оказаться кардинальными. Полтора столетия тому назад европейцам порой казалось, что японцы — ленивый народ. После произошедшей в стране индустриализации это представление изменилось. В грядущие десятилетия представление о китайцах также может поменяться, правда, в противоположном направлении.

В этом отношении примером могут служить другие государства, задолго до Китая прошедшие через стадию индустриализации. В первые десятилетия XIX века на текстильных фабриках Ланкашира, с их оглушающим шумом и опасным производством, работали дети, начиная с шестилетнего возраста; они чистили бобины и освобождали ткацкие станки от застрявших в них нитей, при этом рабочий день доходил до двенадцати часов. Детей использовали и в качестве подмастерьев трубочистов, заставляя их забираться в каминные трубы, чтобы прочистить их от сажи. Важным событием в истории британского законодательства стало принятие фабричных актов, ограничивших продолжительность рабочего дня для детей, работающих на расположенных на севере страны текстильных фабриках. Были также изданы законы, запрещающие использование детского труда при чистке каминных труб. Никто сегодня не станет утверждать, что целью этих законов было обуздание природной склонности к труду, свойственной детям Викторианской эпохи. Их готовность сносить нечеловеческие условия была следствием нищеты, практического отсутствия системы социальной поддержки и того, что в эпоху ранней индустриализации в Великобритании условия на рынке труда диктовались владельцами фабрик. Вышесказанное относится и к неквалифицированным взрослым рабочим того времени. Они вынуждены были работать бесконечно долгие часы, поскольку альтернатива в виде изнуряющих полевых работ или попрошайничества выглядела еще более пугающей. В сегодняшнем Китае мы тоже видим нищету и чрезмерную зависимость от работодателя.

Существуют и другие свидетельства происходящих в традиционной культуре сдвигов. Начиная с 1994 года «Гэллап», компания по изучению общественного мнения, предлагает в своих опросах китайцам выбрать среди нескольких утверждений то, которое наилучшим образом описывает важные для них жизненные ценности. Диапазон этих утверждений простирается от «упорно работать и стать богатым» на одном конце шкалы до «не хочу ни денег, ни славы; хочу просто жить в соответствии с собственными вкусами» на другом. В 1994‑м 68 процентов респондентов выбрали вариант «упорно работать и стать богатым». В 2005‑м пропорция выбравших этот ответ упала до 53 процентов. На другом конце шкалы также произошла подвижка. В 1994 году только 11 процентов участников опроса выбрали «просто жить в соответствии с собственными вкусами». К 2005 году уже 26 процентов заявили себя приверженцами этой похожей на западную жизненной философии.

Благосостояние оказывает влияние на жизненные идеалы. Среди тех, чей годовой семейный доход свыше 30 000 юаней (что равняется среднему доходу китайской семьи), треть респондентов выбрала своим кредо «упорно работать и стать богатым». Среди жителей больших городов — Пекина и Шанхая — только четверть разделяет этот идеал. Около половины населения этих городов хочет жить в соответствии с собственными вкусами. Тем не менее среди китайцев, зарабатывающих меньше 3000 юаней (500 долларов) в год, 71 процент выбрал аскетическую философию тяжкого труда. Подобную цель в жизни ставят перед собой и сельские жители Китая. 65 процентов их остановились на «упорно работать и стать богатым», в то время как «просто жить в соответствии с собственными вкусами» выбрали только 19 процентов. Оказывается, чем беднее человек, тем сильнее влечет его к работе. Следовательно, по мере роста благосостояния желание работать не разгибаясь будет уменьшаться.

Есть и ряд других признаков, указывающих на изменения в культурной традиции, связанной с отношением к изнурительному труду. Китайские газеты теперь печатают статьи о принятом в скандинавских странах «равновесии между работой и жизнью». В противовес распространенному мнению о том, что для китаянок дети вторичны по отношению к карьере, все большее их число предпочитает оставаться дома, если зарплата мужа это позволяет. Знакомая администратор передачи данных в гостинице Гуанчжоу сказала мне, что если бы у нее были дети, она бы оставила работу. «Нет ничего хорошего, когда родители ради работы оставляют детей на попечении бабушек и дедушек», — объяснила она. Эта тенденция все ощутимее. По мере того как Китай становится более богатым и урбанизированным, горячий трудовой энтузиазм начинает затухать. И поскольку экономика Китая находится на подъеме, этот процесс наверняка продолжится. Популярная двадцатисемилетняя блогерша из Пекина Чжао Син так формулирует новые жизненные принципы: «Не подменяйте собственную личность названием своей должности и словами, написанными на вашей визитной карточке. Жизнь дана вам не ради этих нескольких слов. Не жертвуйте своей душой и идеалами ради чего бы то ни было».

Не будем заходить в своих утверждениях слишком далеко. Если по мере роста экономики Китая одержимость работой и идет на убыль, все же вера в то, что усердный труд является одной из основных человеческих добродетелей, не исчезнет полностью из менталитета китайского общества. При этом грубейшей ошибкой будет считать, что побуждает китайцев «питаться горечью и жить тяжким трудом» некая мазохистская любовь к работе. Американский антрополог Стивен Харрелл, изучая трудовую этику китайцев, пришел к выводу, что с большей точностью ее мог бы определить термин «этика предпринимательства». Работа для китайца обязательно подразумевает определенную цель. Этой целью, как правило, является стремление вырваться из бедности и укрепить благосостояние семьи. Китайцы выкладываются в работе тогда и только тогда, когда видят в этом потенциальную пользу для себя и своих близких.

Когда после отказа от маоистской политики коллективизации крестьянам разрешили вернуться к системе частного владения земельными наделами и получать прибыль с избыточной продукции, производство сельскохозяйственных продуктов резко возросло. И случилось это не потому, что китайские крестьяне были тайными контрреволюционерами, стремившимися помешать рождению нового китайского государства (как провозглашал Мао), а потому, что для эффективного функционирования коммун требовался такой уровень контроля, обеспечить который было попросту нереально. Система строилась на дотошном учете, в результате которого члены коммун с более высокой производительностью труда награждались дополнительными «очками за работу», которые можно было обменять на талоны для получения продуктов питания и одежды; тем не менее чиновников, необходимых для точного учета производительности труда каждого работавшего, не хватало. В результате система была разрушена коррупцией и ни у кого уже не оставалось никакой мотивации к добросовестному труду. Крестьяне работали, пока за ними надзирало начальство, и останавливались, как только оставались одни. В годы Большого скачка некоторые голодающие члены коммун организовывали дежурства: дежурный следил, не идет ли бригадир, пока остальные спали. Таким образом, даже неграмотные крестьяне были в состоянии понять, что тяжелая работа не приносила им никакой выгоды. Если считать работу воздухом, китайским коммунарам удавалось этот воздух не вдыхать.

Трудовую этику китайцев можно также рассматривать и в семейном контексте. Профессор Колумбийского университета в Нью-Йорке Вэй Шанцзинь cовместно с Чжан Сяобо из Международного института исследований продовольственной политики приходят к выводу, что ненасытное желание трудиться у современных китайцев в значительной степени является следствием количественной диспропорции между полами среди молодого населения страны. После введения Пекином в 1979 году закона, запрещающего в целях ограничения роста народонаселения иметь более одного ребенка на семью, стремлением миллионов семей стало иметь в качестве единственного ребенка сына, а не дочь. В странах с низким уровнем жизни ребенок мужского пола часто ценится более высоко по сравнению с младенцем женского пола. Исторически сложилось так, что для семьи было экономически выгодно иметь сына, в то время как дочь считалась обузой. К тому же сына рассматривали как будущего продолжателя рода, ему предназначалась важная роль в сохранении семейного имени. В наше время пол будущего ребенка можно определить с помощью ультразвукового исследования. Следствием применения этой процедуры стали массовые аборты зародышей женского пола, что, в свою очередь, привело к дисбалансу между мужским и женским населением Китая. В 1980 году статистически на каждую девочку приходилось 1,07 мальчика. К 2000 году соотношение составляло уже 1,18. А к 2007 году эта цифра выросла до 1,22. Эта математика в реальной жизни означает, что каждый девятый рожденный в Китае мальчик в будущем не сможет найти для себя жену. На национальном уровне это составляет 32 миллиона молодых мужчин.

Вэй и Чжан утверждают, что результатом вышеизложенных обстоятельств стала ожесточенная конкуренция молодых людей и, как продолжение, их семей на рынке невест. Отцы и матери стараются увеличить шансы своих сыновей в этом соревновании и, чтобы сделать их более привлекательными для потенциальных жен, стремятся накопить как можно больше сбережений. Для этого, по мнению Вэя и Чжана, они и работают не покладая рук. Исследователи собрали данные, демонстрирующие, что мужчины из деревень, в которых остро ощущается нехватка молодых женщин, в поисках более высокого заработка чаще выбирают для себя неприятную и тяжелую работу в шахтах и на стройплощадках.

Не важно, насколько убедительной представляется эта теория, с ней далеко не все согласны; главное, что имеется предостаточно доказательств того, что ключ к пониманию трудовой этики китайцев надо искать в экономических стимулах. Страсть к усердному труду отнюдь не является врожденной чертой, присущей китайскому характеру. Интервьюируя китайцев, отрабатывавших двадцатичасовые смены в пошивочных мастерских итальянского города Прато, Джеймс Киндж подружился с одним из них. В разговоре с журналистом рабочий признался, что заработал больше чем достаточно, чтобы можно было вернуться домой, однако он предпочел остаться в Италии, выполняя тяжкую, потогонную работу, по единственной причине: чтобы платить за школьное образование сына, оставшегося вместе с матерью в Китае. «Я все это делаю для сына», — заявил он. Как мне знаком этот мотив самопожертвования во имя семьи! Мои дедушка и бабушка работали по семь дней в неделю в прачечной в Шеффилде вовсе не потому, что им нравилось допоздна кипятить простыни и гладить воротнички. Они делали это, чтобы изменить к лучшему жизнь своих детей. На деле к тому же стремится большинство эмигрантских семей. Нет ничего специфически китайского в надрывающих жилы на работе эмигрантах первого поколения. Трудовую этику китайцев будет легче понять, приняв во внимание, что в настоящее время в Китае насчитывается около двухсот миллионов внутренних мигрантов.

Привычка китайцев к тяжелому труду имеет много объяснений, но самое главное среди них — страстное желание улучшить свою жизнь. Упомянутый выше опрос «Гэллапа» показал, что большинство китайцев мечтают «стать богатыми». Для нас под этими словами подразумевается роскошь, но для многих обитателей китайских деревень «богатство» означает всего лишь возможность прокормить семью и дать образование детям.

Вера в то, что китайцы изнуряют себя тяжелой работой просто потому, что им это нравится, что они получают удовлетворение от работы как таковой, стоит в ряду многочисленных мифов о Китае. Может показаться, что миф этот довольно безобиден. Замечание Марка Твена о трудовой этике китайских иммигрантов в Америке было вполне комплиментарно. Он пишет о китайцах как о «добродушной и благонамеренной расе». Да и станет ли кто-нибудь возражать против того, чтобы выглядеть в глазах посторонних трудолюбивым от природы? Это наверняка лучше, чем считаться ленивым. Тем не менее, как бы ни были благородны намерения пропагандистов этой идеи, на протяжении истории миф об отношении китайцев к труду способствовал проявлениям величайшей несправедливости и жестокости.

Происхождение слова «кули» неясно. По одной теории, оно происходит от португальского слова для обозначения индийского раба. По другой — от китайского слова «ку ли», которое можно перевести как «горькая сила». Слово это связывается в нашем сознании не с индийцами, а с китайцами, однако ассоциация с рабством также уместна.

После того как в 1830‑х годах британский военный флот занялся искоренением торговли африканскими рабами, в колониях и на прежде зависимых территориях Латинской Америки начала ощущаться нехватка рабочей силы. Эта брешь стала заполняться за счет китайских крестьян. Около 95 тысяч их было завербовано в середине XIX века для работы на сахарных и хлопковых плантациях и для сбора гуано на островах Перу, освободившегося к тому времени от подчинения испанской короне. Местные компрадоры вербовали китайских крестьян, суля им возможность неплохо заработать за границей. Китайцы подписывали контракт на определенный срок, чаще всего на восемь лет, после чего их переправляли в португальскую колонию Макао, откуда корабли европейских стран доставляли свой живой груз в Новый Свет. Жизнь этих рабочих по прибытии в Перу, хотя номинально они и считались свободными, мало чем отличалась от существования работавших здесь до них африканских рабов. Их заставляли работать не разгибаясь все семь дней в неделю. Им приходилось платить работодателям за питание и жилье, что часто оставляло их практически без заработка. Пытавшихся бежать ловили и, выпоров, выставляли в качестве наказания под палящее солнце. Многие из них кончали жизнь самоубийством, а в 1870‑м пять сотен кули подняли бунт в расположенной к северу от Лимы долине Пативилка, безжалостно убивая белых перуанцев.

В этот же период на Кубу было транспортировано около 125 тысяч китайцев. Здесь также участь их была ненамного лучше участи рабов. Некоторые из них приезжали сюда добровольно, однако большую их часть завербовали с помощью обмана или силой их же собственные соотечественники. Кубинские плантаторы называли китайских вербовщиков «corredores», ранее этим словом они обозначали африканцев, продававших в рабство своих соплеменников. Сходство на этом не заканчивается. Китайцев перевозили на тех же кораблях, под командованием тех же капитанов, на которых прежде транспортировали африканских рабов. Корабли эти из-за чудовищно высокой смертности среди тех несчастных, кого они перевозили, были известны под прозвищем «плавучие гробы». Из каждой сотни людей до места назначения живыми добирались только семьдесят. По прибытии выживших китайцев размещали в тех же помещениях, где до них жили рабы. Их столь же жестоко наказывали, заковывая в колодки и кандалы за неповиновение. По закону, в случае отказа подчиниться условиям контракта, их могли даже казнить. На Кубе китайцы работали бок о бок с чернокожими рабами, выполняя одинаковую с ними работу. По истечении восьмилетнего срока контракта их часто принуждали подписать новый контракт. Для большинства из них это ничего не меняло, так как они не в состоянии были скопить достаточно денег, чтобы оплатить обратный путь на родину. Китайцы, оказавшиеся на Кубе, как и их собратья в Перу, бежали оттуда при малейшей возможности. Проводившаяся на острове перепись 1872 года зафиксировала, что из 35 000 связанных условиями контракта кули 7000 находились в бегах. Около двух тысяч китайцев сражались вместе с кубинцами, восставшими против испанского владычества. В Гаване есть памятник, воздвигнутый в честь павших в этой борьбе кубинских китайцев. На нем выбиты слова: «Среди кубинских китайцев не было ни одного дезертира и ни одного предателя». В очередной раз китайцы продемонстрировали, что вопреки закрепившейся за ними репутации они вовсе не были такими уж покорными.

В то время как китайцы подвергались безжалостной эксплуатации, интеллектуалы Викторианской эпохи, как вы помните, захлебывались от восторга по поводу их несравненной трудовой этики. Тут не обошлось и без фантазий. В 1873 году сэр Фрэнсис Гальтон, викторианский эрудит, приходящийся двоюродным братом Чарлзу Дарвину, выступил со смелой идеей колонизации Африканского континента с использованием труда китайцев, «в твердой уверенности, что китайские иммигранты не только выживут, но и приумножатся, и их потомки вытеснят низшую негритянскую расу. Я надеюсь, что спустя некоторое время на африканском побережье, сейчас негусто населенном ленивыми, праздными дикарями, будут обитать трудолюбивые, любящие порядок китайцы, которые либо сохранят полузависимость от Китая, либо же будут жить самостоятельно, согласно собственным законам».

Редьярд Киплинг также подчеркивал контраст между трудолюбием китайцев и «этой огромной и ленивой страной» — Индией. Сидя на балконе гостиничного номера в Гонконге, поэт размышлял о том, что «если бы под нашей властью находилось столько китайцев, сколько сейчас находится индийского населения, и если бы они получили от нас десятую часть баловства и мучительного подталкивания вперед, заботливого, даже трепетного внимания к их интересам и устремлениям, от того, что получает от нас Индия, мы бы давно были изгнаны или, напротив, пожинали великолепные плоды этой богатейшей из стран на поверхности Земли».

В устах лорда Рассела, британского премьер-министра от партии либералов середины XIX века, использование труда китайцев представало в виде некоего христианского долга. «Поощряя законодательным путем эмиграцию из Китая и одновременно энергично препятствуя постыдной африканской работорговле, — писал он, — христианские правительства Европы и Америки смогут принести огромной части человечества пользу, значимость которой будет трудно переоценить».

Бельгийский король Леопольд II, пользующийся особенно дурной репутацией даже по сравнению с колонизаторами своего времени, рассуждал примерно в том же духе. «Сколько будет стоить основать пяток больших китайских поселений в Конго? …Две тысячи китайцев по периметру наших границ — во что нам это обойдется?» — задавал он вопрос своему помощнику. В 1892 году, воплощая эту его мечту, около 540 китайских рабочих из Гонконга и Макао погибли на строительстве железной дороги Леопольда в Конго. Из них примерно 300 человек умерли от непосильного труда, а остальные бежали в буш, и о судьбе их более ничего не известно. Бедняга Леопольд, по-видимому, задавался вопросом, что произошло с их прославленной трудовой этикой.

В 1874 году португальцы прекратили использование Макао в качестве центра по вербовке кули, что положило конец этому бизнесу. Который бы тем не менее несомненно продолжился, если бы некоторым знаменитым англичанам, интеллектуальным сливкам общества того времени, не воспрепятствовали в исполнении их планов. Эти люди, гордые своей просвещенностью, выразившейся в отмене африканской работорговли, потирали руки при мысли об усилении эксплуатации азиатских кули.

Но и в местах, где китайские рабочие пользовались большей свободой, судьба их была полна горечи. Китайцы называют Америку «мэй го», что означает «прекрасная страна». Однако, руководствуясь ложными представлениями о ненасытном стремлении китайцев к тяжелому труду, прекрасная страна повернулась к ним своей уродливой стороной. В 1873 году в США начался затяжной экономический кризис. После обвала на фондовой бирже произошло резкое замедление экономического роста по сравнению с бурным развитием экономики середины века. Цены на сельскохозяйственную продукцию упали, что привело к разорению многих фермеров. В результате снижения заработков рабочим семьям трудно стало сводить концы с концами. Безработица достигла предельного уровня. И, как это часто случается в периоды экономического спада, начались поиски козла отпущения. Он вскоре был найден в лице китайских рабочих, иммигрантов, привлеченных в страну вначале калифорнийской золотой лихорадкой, а затем бумом железнодорожного строительства. Китайцы представляли собой легкую мишень для издевательств. Они резко выделялись и внешне, и по своей культуре: низкорослые, со своими косами и непонятным языком. Есть жестокая ирония в том, что работавшие в Калифорнии ирландские и русские мигранты, на себе испытавшие травлю со стороны заполнявшего восточное побережье сброда, теперь сами отыгрывались на китайцах. И в ряду многочисленных поводов для претензий среди этих прибывших из Европы американцев по отношению к своим собратьям по эмиграции главным оказался один: отношение китайцев к работе.

В массах росло возмущение, богатых грабителей — капиталистов обвиняли в том, что в целях экономии на оплате труда рабочих они нанимают усердных и дешево обходящихся китайцев. Однако именно китайцам, а вовсе не работодателям пришлось ощутить на себе всю силу народного гнева. Денис Керни, владелец предприятий по изготовлению тачек в Сан-Франциско, эмигрировавший в Америку из графства Корк, основал группу под названием Партия рабочих Калифорнии. Их девизом стало недвусмысленное: «Китайцы должны уйти». В опубликованном в «Индианаполис таймс» за 28 февраля 1878 года письме Керни излагает свои идеи. Вот отрывок из письма:

«Разжиревшая аристократия шлет своих помощников в Китай, величайшую и древнейшую деспотию мира, за дешевыми рабами. Они прочесывают азиатские трущобы в поисках мерзейшего из рабов, китайского кули, и везут его сюда, чтобы противопоставить его свободному американцу на рынке труда, чтобы еще более расширить пропасть между богатами и бедными, чтобы еще сильнее унизить белых рабочих. Любое место переполнено этими дешевыми рабами. Их одежда дешева и убога. Они питаются рисом из Китая. Они теснятся по двадцать человек в комнате. Это поротые трусы, малодушно покорные, мерзкие, отвратительные и во всем послушные. У них нет ни жен, ни детей, ни прочей родни. Их импортируют компании, для которых они как крепостные, они работают как рабы и в конце концов возвращаются в Китай, увозя с собой все заработанное. Они абсолютно везде, и, кажется, они бесполые. Мальчишки работают, девчонки работают: им все едино. Отец семейства сталкивается с ними на каждом шагу. В состоянии ли он будет найти себе работу? Да ну его! Крепкий китаец обойдется дешевле».

Подобно всем нападкам на иммигрантов на протяжении истории, с экономической точки зрения все это является абсолютной чепухой. Тяжелые времена были вызваны падением уверенности инвесторов, а вовсе не переизбытком рабочей силы. И как мы уже видели, работавшие на строительстве железной дороги китайцы пытались добиться равенства с белыми рабочими в оплате своего труда, но потерпели поражение в борьбе с хозяевами. Им не только недоплачивали, но теперь их за это же и проклинали.

У китайцев не нашлось защитников, способных привлечь внимание общества к этой вопиющей несправедливости. В 1870‑х на западном побережье ни один человек с азиатской внешностью не мог чувствовать себя защищенным от оскорблений и насилия. В 1871 году в Лос-Анджелесе полутысячная толпа повесила семнадцать китайцев. В американской истории это пример суда Линча с наибольшим количеством жертв. Согласно свидетельствам очевидцев, среди повешенных находился мальчик «немногим старше двенадцати лет». В то время как ни в чем не повинных китайцев вздергивали на виселице, один из белых мужчин приплясывал на крыше, подбадривая остальных ликующими возгласами: «Давайте, ребята, поддержите отечественных тружеников!» В последующие несколько недель восемь человек были посажены в тюрьму за убийство, однако вскоре приговор был отменен ввиду несоблюдения юридических формальностей. Постыдная правда состояла в том, что городские власти потворствовали антикитайским погромам. Есть свидетельства, что в тот день в Лос-Анджелесе среди линчевавшей китайцев толпы присутствовали полицейские и даже член городского совета. Печать также не испытывала разногласий в этом вопросе; в те годы местные газеты старались перещеголять друг друга в расистских оскорблениях в адрес китайцев.

Болезнь, однако, была гораздо серьезнее, нежели просто местная эпидемия ненависти к инородцам. Одним из величайших пятен на истории американской демократии является следующий плод скучной законодательной демагогии. В 1882 году конгресс принял «Акт об исключении китайцев», откровенно расистский законодательный документ, воспрещающий иммиграцию в США лицам китайского происхождения. В его преамбуле было записано: «По мнению правительства Соединенных Штатов, приток китайских рабочих на территорию этой страны ставит под угрозу порядок в определенных населенных пунктах». Американские законодатели склонились перед абсурдной аргументацией Керни.

Период между окончанием Гражданской войны и Великой депрессией часто изображают эпохой, в которую Америка распахнула двери перед миром. Считается, что между 1870 и 1930 годом около 25 миллионов европейцев эмигрировали в Америку, чтобы начать там новую жизнь. В США гордятся строками стихов Эммы Лазарус, начертанными на постаменте статуи Свободы, и считают, что в них отражена американская философия иммиграции. Вот эти строки:

Однако многим ли американцам сегодня известно, что в эпоху иммиграции эту золотую дверь с треском захлопнули перед китайцами? «Акт об исключении китайцев» был отменен только в 1943 году, когда во время Второй мировой войны чанкайшистский Китай стал союзником Соединенных Штатов. Но даже тогда существовала квота на въезд китайцев, ограничивая их число примерно сотней человек в год. Лишь в 1965 году эта официальная дискриминация на почве этнического происхождения была наконец полностью отменена. На протяжении восьмидесяти трех лет политика Соединенных Штатов в отношении китайской иммиграции базировалась на неприкрытом расовом предубеждении.

Джек Лондон является одним из лучших американских писателей своего времени, он революционизировал литературу, его творчество вдохновляло Эрнеста Хемингуэя и Джона Стейнбека. Тем не менее, касаясь в своих сочинениях китайской темы, он макает свое перо в те же чернила нетерпимости к инородцам, что и демагогические вожди калифорнийской черни. Данная Лондоном характеристика трудовой этики китайцев практически совпадает с той, которую мы находим у Керни. Пожалуй, она даже более оскорбительна. В фантастическом рассказе 1910 года «Беспрецедентное вторжение» Лондон описывает, как расплодившиеся в геометрической прогрессии китайцы заполонили всю Азию. Мир отвечает на это геноцидом, уничтожая китайцев с помощью химического оружия, причем, описывая эти события, автор «Белого клыка» ни единым намеком не осуждает происходящее.

Антикитайские настроения, подогреваемые страхом перед китайской трудовой этикой, не ограничивались одной лишь Америкой. В Австралии и Канаде того времени существовали собственные варианты «Акта об исключении китайцев», а британские рабочие начала ХХ века испытывали похожую панику от перспективы оказаться захлестнутыми волной дешевой и послушной рабочей силы. Рост использования кули в те дни часто приводил к протестным выступлениям рабочих. Когда после окончания англо-бурской войны в 1902 году британские фирмы рекрутировали около пятидесяти тысяч китайцев для работы на южноафриканских золотых рудниках Витватерсранда, британские рабочие пришли в ярость. Конгресс тред-юнионов принял постановление, в котором утверждалось, что использование китайских рабочих является свидетельством «упадка» Британской империи. В марте 1904 года в Гайд-парке собралось около 80 тысяч протестующих против «китайского рабства»; эта проблема оставалась животрепещущей и на выборах 1906 года, когда консерваторы потеряли власть, уступив ее либералам. Саркастические вопли по поводу «обладателей кос» раздавались в политических дебатах по всей стране. Протестующим не приходило в голову, что китайцы становились рабами не по собственной воле, а являлись главными жертвами этой порочной практики. Среди погибших на рудниках только в течение первого года 935 китайцев почти половина являлась жертвами убийств, самоубийств и различных несчастных случаев. На протяжении действия их трехгодичных контрактов рабочих содержали практически в трудовых лагерях; при попытке бегства их наказывали плетьми из шкуры носорога. Благодаря исходящему из Великобритании политическому давлению южноафриканские контракты кули для работы на рудниках, к счастью для них, не подлежали продлению. Тем не менее китайцы продолжали работать на кораблях империи, где условия были лучше. По мере того, как торговый флот нанимал все большее количество китайских команд, среди белых матросов все чаще вспыхивали протесты. В 1916 году британские тред-юнионы, объединявшие моряков, грузчиков и пожарных, лоббировали этот вопрос в парламенте. Как и в случае с конгрессом США, реакция правительства на это расистское лоббирование представляет собой одну из позорнейших страниц в истории Великобритании.

Британское правительство не могло легально депортировать китайцев, поскольку они не нарушили никаких законов, однако оно намеренно жестко ограничило дозволенный срок пребывания для китайских судовых команд, устанавливая определенную дату, после которой им не разрешалось находиться в стране. В результате этих действий после окончания Первой мировой войны сотни китайских матросов, осевших в Ливерпуле и часто женатых на англичанках и имевших от них детей, были вынуждены покинуть страну. То же самое, но в еще более крупном масштабе случилось после завершения Второй мировой войны. Согласно данным министерства внутренних дел Великобритании, к 1946 году было репатриировано 1362 китайских матроса, большинство из них насильно. Было разлучено около трехсот полукитайских-полубританских семей, множество детей осталось без отцов. Просьба Альфреда Холта заботиться о его китайской команде, обращенная к новым владельцам «Голубой трубы», была проигнорирована.

Что чувствовали сами китайцы, испытывая такое к себе отношение со стороны Запада? Вот свидетельство одного из анонимных рабочих-китайцев в Америке: «Чтобы хоть что-нибудь тут заработать, нам приходится круглый год сносить лишения и тяжелый монотонный труд. Мы часто вынуждены скрываться под чужими именами, поскольку нас могут изгнать из страны в любой момент. Нам приходится глотать обиды и терпеть оскорбления, которым нас постоянно подвергают!» Основатель первой в Нью-Йорке китайской христианской церкви Хуэй Кин описывает жизнь китайского квартала Сан-Франциско в 1870‑е годы. «Мы были ужасно запуганы, — вспоминает он. — Боялись выходить из дому после наступления темноты из страха получить выстрел в спину. Дети осыпали нас плевками и обзывали крысами». Не правда ли, это составляет некий контраст с образом бесчувственного, лишенного души автомата, который рисуют для нас Керни, Лондон и им подобные? Душу китайского рабочего, как и душу любой жертвы дискриминации и насилия, сжигала обида.

Как мы уже видели, работавшие за границей китайцы, будь то на строительстве североамериканских железных дорог, на британских кораблях или на сборе гуано на островах Перу, были готовы отстаивать свои права, но, несмотря на это, их все равно подвергали неприкрытой дискриминации. Стоит задаться вопросом, почему управляющие железными дорогами, владельцы пароходных компаний и прочие хозяева жизни считали справедливой более низкую оплату труда китайцев по сравнению с выполняющими ту же работу белыми. Частичным объяснением может служить циничная политика эксплуатации рабочих со стороны корыстных работодателей. Нанимая низкооплачиваемую иностранную рабочую силу, они держали в подчинении местных рабочих. Когда китайцы устроили забастовку в Сьерра-Неваде, один из управляющих строительством железной дороги «Сентрал Пасифик», Марк Хопкинс, предложил нанять чернокожих рабочих. Хопкинс описал, как метод «разделяй и властвуй» работает в этническом контексте: «Использование негров в качестве рабочей силы поможет утихомирить китайцев, так же, как раньше присутствие китайцев помогало удерживать в узде ирландцев». Однако не мог ли также сыграть свою роль и миф о пристрастии китайцев к работе? Зачем работодателю безо всякого смысла сокращать свою прибыль и платить китайцу так же, как белому рабочему, если самой своей культурной традицией он запрограммирован на тяжелый труд? Если, как утверждал Джек Лондон, для китайца «смысл существования в работе», стоит ли выбрасывать деньги на создание для него сносных условий?

Миф этот употребляли в своих интересах не одни только белые. Как я уже говорил, сами китайцы с не меньшим упоением рекламировали якобы присущую китайскому народу ненасытную жадность к работе и нечувствительность к тяготам и лишениям. Мао использовал эту идею в кампании по пропаганде Дачжая; она также была поднята на щит в период Большого скачка в конце 1950‑х, когда крестьян призывали оставить работу на полях и энергично заняться выплавкой стали. В результате этой политики страна осталась без урожая и разразился голод. Некоторые исследователи утверждают, что голодомор привел к потере 45 миллионов человеческих жизней. Смерть людей явилась не просто трагическим следствием ошибочной стратегии. Работающий в Китае ученый Фрэнк Дикоттер доказал, что во время Большого скачка, по приказам партийных руководителей, у тех, кто считался недостаточно усердно работающим, в качестве наказания отнимали пищу. Миллионы людей сознательно уморили голодом. Беременных женщин гнали работать в поле, что часто приводило к выкидышам. Маоистская пропаганда установила критерии трудовой этики, и тех, кто им не соответствовал, заставляли за это поплатиться.

Если посреди ночи приходит срочный новый заказ из американской штаб-квартиры гигантской IT-компании, расположенной в калифорнийском Купертино, на заводе «Фоксконз эппл» в Шэньчжэне поднимают с постели спящих в общежитиях рабочих. В 2012 году один из бывших администраторов «Эппл» рассказал в «Нью-Йорк таймс», как «в течение получаса каждый работник, получив чашку чая с печеньем, затем препровождался в цех, чтобы, приступив к 12‑часовой смене, начать вставлять в рамки с пазами стеклянные экраны. Уже спустя 96 часов завод начал производить более 10 000 айфонов в день». Условия работы на многочисленных фабриках южных и прибрежных провинций очень тяжелы. Смены мучительно длинны, и оплата труда низкая. Рабочая неделя часто составляет полные шесть дней, не считая сверхурочных. Рабочие, большинство среди которых составляют приезжие из деревень, живут в скученных условиях в общежитиях. Как правило, им удается навещать семьи не чаще чем раз в двенадцать месяцев, на китайский Новый год. Завод в Шэньчжэне, выполняющий также заказы таких IT-фирм, как «Делл», «ХП», «Моторола», «Нинтендо» и «Сони», привлек к себе внимание мировых СМИ в 2010‑м, после того как несколько его рабочих покончили жизнь самоубийством, бросившись вниз с заводской крыши. Руководство принадлежащего тайваньской компании «Фоксконн», во избежание повторения трагедии, распорядилось установить гигантскую сетку для уловления падающих сверху рабочих. Компания потребовала также, чтобы все ее 450 000 работников дали подписку, что не «имеют суицидальных намерений». «ХЕГ-электроникс» в Гуанчжоу, производящий продукцию для фирмы «Самсунг», обвиняется в использовании на своих предприятиях детского труда.

Организация «Китайский трудовой бюллетень», главный офис которой находится в Гонконге, выступающая против эксплуатации рабочих на китайских фабриках, задокументировала случаи смерти рабочих в результате истощения от непосильного труда, феномен, известный под названием «го лао сы». Согласно заявлению «Китайского трудового бюллетеня», в настоящее время по этой причине ежегодно умирает не менее миллиона рабочих. Оперирующие в Китае фирмы-производители содержат своих работников в спартанских условиях, поддерживая оплату труда на минимально допустимом уровне. При переизбытке живущей в нищете рабочей силы и при действующем в Китае запрете на независимые профсоюзные объединения им это легко удается.

Нельзя недооценивать также и роль Запада в тактике эксплуатации китайских рабочих. Представитель Китайской инвестиционной корпорации Цзинь Лицюнь похваляется отсутствием в Китае европейских «поощряющих леность законов о труде», и это как раз то, что так нравится западным фирмам, использующим труд китайцев в своих международных сетевых корпорациях. Западные клиенты, как правило, не требуют, чтобы владельцы китайских фабрик, на которых они размещают свои заказы, улучшили условия труда рабочих или подняли заработную плату. В тоне американского администратора, описывавшего, как рабочих «Фоксконн» подняли среди ночи и отправили на сборку айфонов, слышится не возмущение, а скорее одобрение. «Скорость и маневренность поражают воображение, — восхищается он. — Ни один американский завод просто не идет ни в какое сравнение».

Фирмы, которые и не помышляют о создании столь же суровых условий труда для западных рабочих, не раздумывая позволяют себе подобное отношение к тем, кто работает на их китайских фабриках-поставщиках. Несомненно, такое положение вещей можно отчасти объяснить цинизмом и лицемерием. «Уже на протяжении четырех лет нам известно об эксплуатации рабочих на некоторых из фабрик, эти нарушения и сейчас продолжаются, — анонимно заявил в прошлом году один из бывших руководителей «Эппл». — Почему? Потому что нас устраивает, как работает система. Если «Эппл» потребует, чтобы поставщики немедленно перестроили производство, они это сделают на следующий день». Как и в прошлом, в случаях с начальством на строительстве железных дорог или с морским командованием, миф о неукротимой жажде китайцев к работе скорее всего сыграл здесь свою разрешающую роль. Западным боссам гораздо легче закрывать глаза на нечеловеческие условия, в которые поставлены рабочие, если они могут успокоить себя доводом, что китайцы, вообще говоря, ничего не имеют против изнурительного труда.

Более того, в последнее десятилетие западные фирмы оказывают еще большее давление на своих поставщиков, вынуждая их ужесточать эксплуатацию рабочих. В 2007 году китайское правительство начало обсуждение нового закона, включающего в себя ряд положений по защите прав рабочих. Это вызвало немедленный протест со стороны западных корпораций и инвесторов во главе с Американской торгово‑промышленной палатой в Китае, заявивших: «Мы полагаем, что новый закон может оказать негативное воздействие на китайский инвестиционный климат». В завуалированной форме была также высказана угроза, что закон может «уменьшить возможности трудоустройства для рабочих КНР».

Не все, однако, считают многонациональных работодателей Запада эксплуататорами. Американка китайского происхождения Лесли Чанг, автор всеобъемлющего исследования, посвященного жизни китайских фабричных работниц, отмечает, что эти молодые женщины имеют право перехода на другую работу и часто им пользуются, что опровергает представление о том, что они не могут оказывать влияния на рынок труда. Она пишет, что китайская молодежь часто по собственному желанию берет сверхурочную работу с целью увеличения заработка и что никто не принуждает их это делать. Чанг советует не подходить к оценке условий труда китайцев с западными мерками. То, что с точки зрения европейцев и американцев представляется нечеловеческими условиями, в китайском контексте может восприниматься совершенно иначе. Жизнь в фабричном общежитии по сравнению с жизнью в деревне предоставляет девушке-китаянке больше независимости и дает надежду на лучшее будущее.

В этом есть своя правда. Согласно отчету независимой Ассоциации справедливого труда (FLA), проведенный в 2012 году на трех заводах «Фоксконн» опрос показал, что 44 процента рабочих предпочитают более длинные смены, так как хотели бы больше заработать. Ли Цян, основатель базирующейся в Нью-Йорке организации Наблюдательный совет по использованию труда китайцев, в задачи которого входит мониторинг протестных выступлений и забастовок на китайских фабриках, указывает, что одной из причин желания рабочих работать сверхурочно является низкая заработная плата, не обеспечивающая прожиточного минимума или же недостаточная для того, чтобы сделать необходимые накопления. В отчете FLA отмечается, что, с точки зрения 65 процентов рабочих, основная зарплата не покрывает необходимых расходов на жизнь. Вряд ли можно считать свидетельством удовлетворенности рабочих возрастание количества массовых беспорядков на китайских фабриках, включающих в себя и те, что произошли на принадлежащем «Фоксконн» заводе в Тайюане в 2012 году, по-видимому, вследствие стресса из-за необходимости в кратчайшие сроки выполнить огромный заказ. Следует принять во внимание и воздействие системы регистрации, хукоу, привязывающей проживание китайцев к месту рождения. В результате этих ограничений сельские рабочие, мигрирующие в города в поисках рабочих мест, оказываются на полулегальном положении, что, конечно, снижает для них возможность добиваться от работодателей более достойных оплаты и условий труда. Работодатели, в свою очередь, не стесняются вовсю использовать это преимущество, удлиняя рабочий день и сокращая зарплаты.

Цян категорически отвергает идею о существовании некоей присущей китайцам врожденной трудовой морали, благодаря которой они легче, чем западные рабочие, переносят тяготы и лишения. «Их вынуждает к этому система, а вовсе не характер или культурная традиция, — говорил он мне. — В Китае нет профсоюзов, нет представителей рабочих, которые могли бы бороться за их права. У них нет выбора. Чтобы заработать, им приходится трудиться долгие часы в очень тяжелых условиях. Другой работы нет. У них нет врожденной склонности к изнурительному труду. Их ставят в безвыходное положение».

Миллионы китайцев из деревень предпочитают фабричный труд сельскохозяйственному. Потому они и переезжают в города. Будет чересчур заносчиво предполагать, что до приезда в город они попросту ничего не знали о том, что их ждет; у них есть друзья и знакомые, которые их наверняка информировали. Тем не менее существование ресурса добровольно согласной на тяжелые условия рабочей силы недостаточно для оправдания или игнорирования многочисленных вредоносных аспектов китайской индустрии. Нет ничего непоследовательного в поддержке развития промышленного потенциала Китая и одновременно в требовании от западных корпораций повышения уровня безопасности производства и улучшения общих условий для работающих на их китайских заводах-поставщиках рабочих.

Не надо слушать тех, кто заявляет, что эти улучшения приведут к снижению заработков китайских рабочих. В британских дебатах XIX века по поводу принятия «Фабричного акта» многие предприниматели Викторианской эпохи, в попытке сохранить выгодный для себя статус-кво, использовали ложные аргументы о том, что закон, направленный на улучшение условий жизни рабочих, приведет к массовой безработице. Ничего подобного не произошло. Ничего не произойдет и в случае, если похожие реформы будут предприняты для исправления условий жизни промышленных рабочих Китая.

Китайские чернорабочие на Западе испытывают на себе столь же злостное пренебрежение, как и их соотечественники у себя на родине. Многих мигрантов, незаконно ввезенных сюда торговцами людьми, так называемыми змееголовыми, по сути вынуждают работать как рабов в нелегальном бизнесе, на ресторанных кухнях, подпольных фабриках по пошиву одежды и на выращивающих овощную продукцию фермах. В 2004 году двадцать три не предупрежденные о потенциальной опасности китайца, отправленные такой же бессовестной бандой в бухту Моркамб на сбор моллюсков, погибли, затянутые зыбучими песками, когда их группа оказалась застигнутой врасплох смертельно опасным приливом. В результате этой трагедии британское правительство приняло закон, позволяющий находить управу на подрядчиков, нанимающих людей на такого рода эпизодическую работу. Закон этот, однако, применяется далеко не всегда. Слишком часто британские власти оказываются под воздействием идеи о том, что если китайские мигранты работают в тяжелых и опасных условиях, они делают это по своей воле.

В прошлом году основатель британского Центра исследований экономики и бизнеса Дуглас Макуильямс выступил в Лондоне с лекцией, содержание которой не могло не вызвать тревогу у аудитории. Макуильямс заявил, что в контексте быстроразвивающейся мировой экономики западные страны, такие как Великобритания, постепенно утрачивают свою конкурентоспособность. В доказательство этого тезиса Макуильямс привел аргумент, что если суммировать часы работы, окажется, что в населенных этническими китайцами богатых Гонконге и Сингапуре люди работают на пять месяцев в году больше, чем на Западе. «Они ведут себя как жители бедных стран, несмотря на то что на самом деле они богатеют, — сказал Макуильямс. — Преуспев в делах, они не воспринимают свое благосостояние как нечто само собой разумеющееся. В Сингапуре ВВП на душу населения уже теперь на 30 процентов выше, чем в Великобритании. В Гонконге этот же показатель выше на 50 процентов. Тем не менее они работают ничуть не меньше, чем во времена бедности». Если мы не сумеем осознать масштаб и угрозу «вызова», брошенного нам Востоком, утверждает Макуильямс, такие страны, как Соединенное Королевство, будут двигаться в направлении стагнации, что в итоге приведет к резкому снижению жизненного уровня населения.

Как мы уже видели, в свое время тред-юнионы выступали с утверждением, что трудовая этика китайцев представляет собой экономическую угрозу. Сегодня обеспокоенность высказывают уже поборники капитализма. Политики правого толка и комментаторы бьют тревогу по поводу того, что наше общество проигрывает в соревновании с целеустремленными азиатскими соперниками.

Группа принадлежащих к партии консерваторов политиков‑неофитов опубликовала в прошлом году трактат «Раскрепощенная Британия», в котором она сетует по поводу ущербности британской трудовой этики. «По лености, проявляемой на рабочем месте, британцев мало с кем в мире можно сравнить, — сокрушаются они. — Наш рабочий день один из самых коротких, мы рано выходим на пенсию, и производительность труда у нас низкая». Как и Макуильямс, в качестве контраста эти политики указывают на трудолюбивое китайское население Сингапура и Гонконга. Британцам, утверждают они, следует брать пример с восточной трудовой традиции и «заново открыть для себя утраченные достоинства упорного труда».

В Америке также слышатся тревожные голоса, предупреждающие об угрозе конкуренции со стороны китайского рынка рабочей силы. «Даже если все рабочие места передвинутся из США в Китай, предложение на китайском рынке рабочей силы все равно будет избыточным», — предупреждает Сандра Поласки, бывший специальный представитель Госдепартамента по международной организации труда. Смысл подобных заявлений обыкновенно сводится к тому, что по мере перевода транснациональными корпорациями производства на дешевый Восток рабочие места будут перетекать за границу. Некоторые западные интеллектуалы полагают даже, что вскоре у нас не будет иного выхода, как только выйти наконец из спячки. «Став доминирующим игроком в мировой экономике, китайцы будут требовать от каждого не меньшей отдачи в работе, чем та, что демонстрируют они сами», — утверждает Нил Фергюсон в своем посвященном Китаю документальном телефильме 2012 года.

Здесь надо разобраться с часто разноречивой информацией и путаницей. Результаты исследований неоднозначны, но, похоже, рабочий день в Китае действительно длиннее, чем в Европе и Америке. По данным ОЭСР, китайцы проводят на рабочем месте 340 минут в день; британцы и американцы, по контрасту, тратят на работу лишь соответственно 261 и 289 минут. Несмотря на это, по сравнению с другими развивающимися странами продолжительность рабочего дня в Китае не кажется чем-то из ряда вон выходящим. Цифры, представленные тем же ОЭСР, показывают, что, например, мексиканцы работают даже чуточку больше, чем китайцы. По другим данным, рабочий день китайцев короче, чем у жителей Бангладеш, Таиланда и Индонезии. Более того, часы, потраченные на работу, сами по себе почти ничего не говорят нам об успехе экономики. Греки тратят на работу больше времени, чем другие европейцы, что не помешало в недавние годы стремительному погружению их экономики в хаос.

Не одним лишь политикам-консерваторам может показаться удивительным тот факт, что в развитых странах производительность труда рабочих все еще намного выше, чем в Китае. Это означает, что средний рабочий в Европе или Америке затрачивает меньше времени на производство условного количества продукции. В этом причина и более высоких заработков у нас по сравнению с Китаем. У нас выше производительность, потому что в нас делается больше «капиталовложений», чем в среднего китайского рабочего: у нас больший материальный капитал (машины и механизмы), больший человеческий капитал (образование) и технологический капитал (компьютеры). Работник на тракторе может вспахать за день больше земли, чем крестьянин с мотыгой, даже если их рабочий день будет одинаковым по продолжительности. Образованный коммерческий директор будет более успешен в бизнесе в сравнении со своим не имеющим высшего образования коллегой. Фирма, использующая компьютерную базу данных, преуспеет скорее, чем та, что до сих пор не ушла дальше картотеки. Эти преимущества позволяют Западу действовать более эффективно.

Однако нельзя ли сказать, что китайцы догоняют нас в привлечении этих капиталовложений? И, поскольку их рабочий день длиннее нашего, не станут ли они в конце концов богаче нас? К такому заключению приходит Дуглас Макуильямс, обращая наше внимание на то, что китайское население Сингапура и Гонконга, несмотря на значительное улучшение своего материального положения, по-прежнему работает больше нас. Не получится ли так, что за этими «маленькими драконами» последует великий дракон — Китай? И не рискуем ли мы в результате оказаться беднее китайцев?

Совсем не обязательно. Жители Гонконга, Сингапура, а также Тайваня, несмотря на то что у них на каждого рабочего приходится капиталовложений примерно столько же, что и в развитых странах, все еще отстают в производительности труда от американцев, британцев и североевропейцев. Дополнительные рабочие часы всего лишь уравнивают их заработки с американскими, не приводя к существенному увеличению. В среднем по сравнению с британцами они имеют большие заработки, но не по причине более высокой производительности, а в результате удлиненного рабочего дня. Из вышесказанного напрашиваются определенные выводы. Даже если предположить, что в Китае по мере возрастания доходов населения рабочий день все-таки не станет короче (тезис, который, как мы видели, находится под большим вопросом), само по себе это не приведет к увеличению заработков китайцев в сравнении с рабочими развитых стран. Чтобы сравняться с нами в доходах, они должны научиться работать так же эффективно, как мы.

Отсюда следует другой важный вывод: жизненный уровень населения во временной перспективе возрастает благодаря росту производительности труда, или, иными словами, благодаря способности рабочих выпускать больше продукции за каждый проработанный час. На протяжении трех последних десятилетий подъем уровня жизни в Китае происходит не за счет увеличения рабочего времени, а оттого, что из года в год повышается эффективность труда рабочих. В результате перехода от аграрных работ к индустриальным произошел резкий подъем производительности труда миллионов китайских рабочих. Работа в сельском хозяйстве обычно направлена на обеспечение пропитания. У крестьянина остаются небольшие излишки, но в основном семья кормится тем, что сумела вырастить на своем участке. Работающие на конвейере рабочие в результате использования современных промышленных технологий производят больше национального валового продукта, чем если бы они обрабатывали поля или выращивали свиней. Неоценимую пользу принесло также стране освоение передовых мировых технологий. Таким образом, вовсе не непревзойденная трудовая мораль, а простая относящаяся к производству реальность продвинула Китай вперед. Или, другими словами, не героические трудовые усилия, а, наоборот, охрана труда привела к росту благосостояния в Китае.

Но сможет ли Китай удержать заданные темпы? Сверхзадача — сохранить рост производительности труда рабочих на уровне предшествующих десятилетий. Простора для дальнейшего развития предостаточно. Производительность труда должна возрастать. По мере того как в стране увеличивается импорт новейших западных технологий, все большая часть рабочей силы получает соответствующее образование и происходит дальнейшее перераспределение населения из сельскохозяйственного сектора в промышленный. На определенном этапе китайцы XXI столетия могут сравняться по уровню жизни с населением развитых стран.

Тем не менее непрерывное поступательное развитие отнюдь не гарантировано. Целый ряд ближневосточных и латиноамериканских государств, пройдя в 1960‑х и 1970‑х годах стадию быстрой индустриализации, не смог поднять доход на душу населения свыше 15 тысяч долларов. Исчерпав возможности привлечения дешевого труда сельских жителей и использовав преимущества, полученные от импорта новейших западных технологий, они застряли в ситуации, определяемой термином «ловушка среднего дохода». С исчерпанием средств по увеличению производительности происходит замедление экономического роста. На смену импортированным с Запада технологиям, подтолкнувшим развитие экономики, не приходят отечественные новшества. Китай с его среднедушевым доходом в 9000 долларов еще не подошел к опасному рубежу, однако он быстро двигается в направлении черты, за которой маячит остановка.

Нельзя упускать из внимания и такой важный фактор, как структура производства. В настоящее время в экономике Китая доминируют строительный сектор и трудоемкие сферы промышленности. Стране не удастся достичь западного уровня жизни просто за счет прокладывания большего количества дорог или сборки на конвейерах продукции по зарубежным образцам. Для того чтобы стать по-настоящему богатой страной, Китаю необходимо научиться самому создавать востребованную на мировых рынках продукцию. Стране также следует наладить выпуск высококлассных отечественных товаров и расширить сектор услуг с целью увеличения рыночных цен и, как следствие, повышения заработной платы. В этом контексте рассуждения о продолжительности рабочего дня лишь сбивают нас с толку, а похвальба Цзинь Лицюнь по поводу «работающих как ненормальные» китайцев и вовсе не имеет к этому никакого отношения. В ближайшие десятилетия Китаю потребуются не реки пролитого пота, а вдохновение.

В доводах этих нет ничего нового или трудного для понимания. Элементарные принципы того, что ученые именуют «экономическим ростом», можно найти в любом вузовском учебнике. Так велика ли цена повсеместных славословий по поводу долгих часов, проводимых китайцами за работой, и нелепых предостережений о том, что восточная трудовая этика таит в себе приговор для всех нас и приведет нашу экономику к упадку? Иногда причиной подобных заявлений является неосведомленность, наивная вера в зависимость экономического роста от продолжительности рабочего дня. Однако гораздо чаще мы сталкиваемся с политической стратегией, направленной на то, чтобы запугать наших рабочих и вынудить профсоюзы к согласию на более низкую оплату и худшие условия труда. Все это рассчитано на домашнее потребление и говорит не столько о Китае, сколько о нас самих.

Задымленный город Кайпин в провинции Гуандун не знает покоя даже по воскресеньям. Навещая в один из выходных старую подругу моей бабушки, я обратил внимание на громоздящиеся прямо посреди окруженного жилыми домами двора большие штабеля ярко-малиновых джинсов. Рядом с каждой такой грудой, прилежно склонившись над шитьем, сидели на маленьких стульчиках пожилые женщины. Выполнение сдельной работы по заказу местного экспортера давало им возможность получить небольшой дополнительный заработок, чтобы немного помочь семье. Казалось, женщин нисколько не волновала перспектива провести весь выходной за этой монотонной работой. Они вскинули на миг глаза, глядя, как мы припарковываем машину, но тут же вновь сосредоточились на шитье. Часом спустя, покидая дом нашей знакомой, мы обнаружили, что ближайшая к машине стопка одежды выросла настолько, что заблокировала выезд. Нам пришлось расчищать себе путь, чтобы проехать. При виде подобных сцен безмолвного усердия очень легко уверовать в миф о несравненной трудовой этике китайцев. Этих женщин легко представить на месте крестьянок, которых веком ранее Артур Хендерсон Смит наблюдал за прилежным сбором насекомых с ростков капусты.

Однако это впечатление может оказаться обманчивым. В Китае все быстро меняется. Первое поколение китайских рабочих-мигрантов, испытавшее в юности голод и потрясения эпохи культурной революции, было обречено на тяжелый труд в то время, когда в Китае началась так долго откладывавшаяся индустриализация. Тем не менее их дети все чаще демонстрируют совершенно иное отношение к работе. Многим из них непонятно, зачем горбатиться ради скудного заработка. Сегодня рабочие на конвейере, многие из которых покинули свои деревни, так и не вкусив прелестей тяжелых сельскохозяйственных работ, лучше образованны и начинают требовать более достойной оплаты своего труда.

И их требования не остаются без ответа. В последние несколько лет «Фоксконн», на заводах которого в Китае работает более миллиона человек, стал давать своим работникам премиальные надбавки в выражающихся двузначными цифрами процентах, хотя и от очень низких зарплат. На стороне этого нового поколения рабочих оказалась также и демография. Вследствие вызванной политикой одного ребенка на семью низкой рождаемости население трудоспособного возраста, достигнув вскоре пика своей численности в размере примерно миллиарда, начнет вслед за этим сокращаться. Это означает, что предложение на рынке труда в ближайшие годы начнет падать, приводя тем самым к повышению зарплат. Предприниматели переводят свои фабрики в глубь страны, где рынок труда шире, а оплата труда ниже, однако и там по уже названным причинам демографического и культурного порядка зарплаты рабочих растут. Те экономисты и политики, которые продолжают пугать нас угрозой неудержимого соревновательного вызова, исходящего от Китая, отстали от жизни. В наши дни оплата ручного труда в Китае обходится дороже, чем в других развивающихся странах, таких как Мексика и Шри-Ланка. Эпоха «дешевого Китая» подходит к концу.

Мы увидели, как миф о присущей местному населению трудовой этике столетиями использовался для оправдания эксплуатации. К счастью, возможностей для этого становится меньше. Китайские рабочие учатся отстаивать свои права. Однако предрассудки, пусть и в смягченном виде, все еще остаются. Один ученый муж из правых заявил мне как-то, что отказ в британском гражданстве жителям Гонконга после передачи колонии Пекину в 1997 году был огромной ошибкой. Он объяснил, что Великобритании следовало переселить в Ливерпуль все трудолюбивое население Гонконга, обменяв на них ленивых обитателей Мерсисайда. «Мы, таким образом, получили бы граждан с высокой трудовой моралью, а те, кто клянчит социальные пособия, смогли бы попытать счастья с коммунистической партией», — провозгласил он, придя в восторг от собственной идеи в духе Свифта. Он и не догадывался, что высказал слегка осовремененную версию фантазий сэра Фрэнсиса Гальтона на тему заселения Африки усердными китайцами и вытеснения ими ленивых и «праздных» коренных обитателей.

Если на Западе все еще живы викторианские предрассудки, то в современном Китае не исчез дух маоистского догматизма в отношении к работе. Как и в 1950‑х, суд по-прежнему может приговаривать диссидентов к «исправлению трудом». В 2008 году именно к такому наказанию приговорили Лю Шаокуня, учителя, добивавшегося справедливого суда над виновниками гибели детей, оказавшихся во время сычуаньского землетрясения под обломками некачественно построенного здания, стены которого сравнивали с соевым сыром тофу. И поныне существует система секретных лагерей, известных под названием «лаогай», в которых диссидентов заставляют работать, производя дешевые товары на экспорт. Работа все еще используется в Китае в виде наказания, как форма идейного перевоспитания.

Невозможно, конечно, отрицать, что китайцы часто изнуряют себя работой до полного изнеможения. Тем не менее мы чересчур долго без всяких сомнений связывали такое поведение с особого рода ментальностью кули. В большинстве же случаев китайцы не щадят себя в труде, чтобы преодолеть нищету и неуверенность в завтрашнем дне. Они не являются ни бездумными автоматами, ни послушными рабами. Они рационально просчитывают, когда надо и когда не надо работать. Не представляют они собой и племя железных людей, демонстрирующих поразительную выносливость и самопожертвование ради процветания Отчизны, как, преследуя собственные цели, провозглашал некогда Председатель Мао. Не существует китайцев, мечтающих о том, чтобы до смерти заморить себя работой. Оказывается, в том, что касается условий работы и производительности труда — этого решающего фактора в достижении будущего процветания, — не нам предстоит догонять Китай, а совсем наоборот.

Банкетный зал «Дорчестер» переполняла толпа из воротил бизнеса, банкиров и политиков. Среди присутствующих находился Лю Сяомин, посол Китая в Великобритании. Здесь же был и его американский коллега, Луис Сусман. Банкет в прославленном «Парк-Лейн» отеле был посвящен празднованию китайского Нового 2011 года; присутствующим мужчинам по протоколу предписывалось явиться в смокинге и черном галстуке-бабочке. Принимающей стороной был клуб «Группа 48», организация, основной задачей которой является развитие торговых связей между Великобританией и Китаем. На подиум поднялся председатель «Группы 48» Стивен Перри. Он явился сюда, чтобы вознести хвалу китайской экономике. С этой задачей он справился блестяще. Перри рассказал аудитории, что лидеры страны демонстрируют глубочайшую мудрость в управлении экономикой. Ее народ является самым трудолюбивым на планете. Перри произносил панегирик экономике Китая с такой энергией, что, казалось, его восхваления рикошетом отскакивали от зеркальных стен роскошно убранного зала. Но затем голос его упал и лицо приобрело грустное выражение. «Сейчас, — произнес он, — мы вступаем в эру лидерства Китая». Все присутствующие закивали головами. Каждый знал, что сказанное было правдой. Китайцы теперь оказались в авангарде капитализма.

Какие удивительные перемены случились за прошедший век! Сто лет тому назад китайцев считали никуда не годными предпринимателями. В 1915 году отец-основатель социологии Макс Вебер выступил с утверждением, что «мировоззрение китайцев», под которым он подразумевал присущее китайской культуре уважение к учености и бюрократии, не может служить подходящей почвой для зарождения «рационального капиталистического предпринимательства». Грубо говоря, для китайцев гораздо важнее было занять позицию в чиновничьей иерархии, нежели начать свое дело. Их ум не был направлен на поиски путей развития, заимствование новых технологий, открытие новых нестандартных подходов. В этом, конечно же, есть смысл. Как еще объяснить тот факт, что на пороге XX века, в то время как Запад покорял новые высоты в промышленности и торговле, Китай оставался империей, населенной нищими крестьянами? Причину явно надо было искать в традиционной культуре этой страны.

Указывая на культуру в качестве причины отсталости Китая, Вебер развивает достаточно старую теорию. Еще в XVIII веке шотландский философ Дэвид Юм, никогда в отличие от своего современника Вольтера не принадлежавший к разряду синофилов, называл присущую Китаю однородность («обширная страна, изъясняющаяся на одном языке, управляемая по единому закону и придерживающаяся одинаковых обычаев») причиной, по которой страна оказалась неспособной к научным достижениям, сравнимым с европейскими. Юм высказал гипотезу, что в Китае «ни у кого не хватало смелости противопоставить свои идеи общепринятым. Потомкам недоставало отваги, чтобы оспаривать унаследованные от предков догмы».

В наши дни теория Вебера о враждебности китайской культуры капитализму и прогрессу, когда-то казавшаяся столь очевидно верной, оказалась перевернута с ног на голову. Теперь можно часто услышать рассуждения наших ученых и политиков о том, что конфуцианские ценности, такие как преданность семье, благоговение перед образованностью, врожденное чувство личной ответственности, являются неоценимой поддержкой для китайских предпринимателей, помогая им, как вы уже догадались, находить новые пути развития, заимствовать новые технологии и открывать новые нестандартные подходы. Мы полагаем, что именно этими ценностями объясняется поразительный успех в делах китайских торговых общин Южной Азии, от Таиланда до Сингапура. Эти ценности лежат в основе динамичной коммерческой жизни Гонконга. Ими же, несомненно, объясняется внушительный рост экономики материкового Китая. Причины процветания, по-видимому, следует искать в особенностях национальной культуры.

Действительно, в наши дни о китайцах часто отзываются как о капиталистах более успешных, нежели мы сами, когда-то так над ними насмехавшиеся. Бизнес-специалисты пишут теперь статьи и книги, призывающие Запад учиться динамизму у китайских предпринимателей. Политикам тоже есть чему поучиться. По мнению Стивена Роуча, в прошлом возглавлявшего азиатское отделение гигантской банковской уолл-стритовской корпорации «Морган Стэнли», Китай обязан своим успехом умению его руководителей планировать на долгосрочную перспективу. «Китай скроен по модели, очень отличающейся от экономики развитых стран Запада, — утверждает он. — Заинтересованный в долговременной стабильности, он с легкостью идет на краткосрочные задержки в росте производства, коль скоро это способствует поддержанию общей стратегии развития экономики». Не есть ли в этом одно из проявлений «терпеливости Азии»?

Лауреат Нобелевской премии Гэрри Беккер из Чикагского университета считает, что авторитарная политическая система Китая дает ему преимущество. «Мудрые лидеры достигают большего успеха, действуя в рамках не демократических, а автократических правительств, поскольку, претворяя в жизнь свои планы, они не испытывают сдерживания со стороны законодательной и юридической систем или прессы», — заявляет он. С ним соглашается известный менеджер британского инвестиционного фонда Энтони Болтон. Он с похвалой отзывается о том, что в Китае «делается дело, в то время как в других странах все часто увязает в политике».

Похоже, китайцы понимают, каковы необходимые условия успешного бизнеса. Джон Хамре, заместитель министра обороны США в правительстве Билла Клинтона, передает наводящую на размышления историю двух западных бизнесменов, с которыми ему случилось разговориться в аэропорту Хитроу, в качестве иллюстрации к тому, как китайские власти помогают предпринимателям в отличие от их западных коллег, постоянно ставящих бизнесу всевозможные препоны: «Один из бизнесменов возвращался домой из Китая. Он провел там неделю, прорабатывая детали строительства крупного предприятия в одном из процветающих индустриальных комплексов страны… Мэр города пообещал ему обеспечивать на протяжении двух лет бесплатную транспортировку рабочих между жилыми районами и фабрикой. Местный университет вызвался ввести специальную стажерскую программу для студентов инженерного профиля. И так далее, и тому подобное. Другой бизнесмен поведал о трудностях, с которыми ему приходится сталкиваться на своей фабрике в Америке. Он хотел вдвое увеличить размер фабрики, однако прежде обращения в планировочную комиссию от него потребовалось новое заключение экологов. В надежде получить помощь в финансировании расширения производства он рассчитывал встретиться с федеральными чиновниками, распоряжающимися «стимуляционными» фондами. В ответ ему сообщили, что его встреча с помощником председателя не состоится, поскольку это может привести к «конфликту интересов».

Особую популярность идея о превосходстве китайского капитализма над нашим приобрела начиная с 2008 года, когда американская финансовая система оказалась на грани краха. «Китай демонстрирует свое искусство в использовании всех преимуществ глобализации, сводя при этом к минимуму ее опасные последствия», — считает сотрудник Совета по международным отношениям Чарлз Купчан. Профессор Гарвардского университета Дэни Родрик полагает, что процветание Китая обусловлено тем, что лидеры государства «уверены в своих силах и отвергают навязываемые им извне схемы».

Энтузиазм по поводу взятого Китаем направления охватил представителей всего политического спектра. Несмотря на действующий в Китае запрет на деятельность свободных профсоюзов, некоторые западные тред-юнионисты с восторгом отзываются о китайской модели. Энди Стерн, бывший президент Международного союза работников сферы обслуживания, называет китайский государственный капитализм «непревзойденным» и доказывает, что США следует учиться у Востока: «Америке надо поступать так же, как поступают представители некогда успешных фирм или спортивные команды, если они начинают проигрывать: они изучают составляющие успеха своих соперников».

Считается, что китайцы замечательно умеют справляться с ситуацией во времена кризисов. Благодаря умелым действиям руководства, использовавшего в нужное время пакеты мер по стимулированию экономики, Китай вышел из мирового финансового кризиса без потерь. В то время как Запад поразил наихудший со времен Великой депрессии 1930‑х экономический спад, рост китайского валового продукта ни разу не опустился ниже 9‑процентной отметки. «Китайское правительство блестяще руководит национальной экономикой, в компетенции этого государства не приходится сомневаться!» — восхищается британский журналист Мартин Жак. Это общепринятая точка зрения. Дэвид Пиллинг, редактор азиатского издания «Файнэншл таймс», возносит хвалу китайскому «чрезвычайно компетентному руководству», которое, «несмотря на все присущие ему недостатки, сумело за последние 30 лет добиться небывалого экономического роста».

Нам также говорят, что без особой суеты Китай сумел обеспечить за собой будущее. Среди основных экономических игроков один лишь Китай оказался достаточно дальновидным для того, чтобы предусмотреть для себя постоянный приток все более истощающихся мировых ресурсов, считает замбийский экономист, в прошлом банкир, Дамбиса Мойо. Бывший сотрудник Международного валютного фонда Арвинд Субраманиан полагает, что к концу следующего десятилетия китайский юань может заменить доллар в качестве основной мировой валюты. Мы станем свидетелями того, как «красные» вытесняют могущественных американских «зеленых».

Еще недавно мы высмеивали «пятилетние планы» коммунистических государств, видя в них олицетворение расточительных капиталовложений и недобросовестной статистики, однако теперь к пекинским планам развития на несколько лет вперед стали относиться с чрезвычайной серьезностью. «Всегда нужно внимательно следить за действиями [китайского] правительства, так что если хотите узнать, на что нацеливается правительство, изучайте пятилетний план», — мудро советует известный своей высокой репутацией американский инвестор Джим Роджерс. В чем же причина? А в том, что в разительном контрасте с коррумпированной старой советской системой китайские пятилетки оказались очень действенными.

К тому же их капитализм впечатляет и с экологической точки зрения. По утверждению британского эколога Джонатана Порритта, Китай установил жесткие нормы, направленные на сбережение воды и энергоресурсов, а также провел серьезные исследования, учитывающие соотношение ВВП и его воздействия на окружающую среду. Порритт предсказывает, что в ближайшие годы Китай может совершить прорыв в области зеленых технологий, таких как фотоэлектроэнергия или использование водородных двигателей в автомобилях. По его мнению, китайские лидеры в отличие от своих западных коллег «прекрасно осознают» всю серьезность угрозы, связанной с изменением климата.

В свое время «Вашингтонский консенсус» в лице США и финансовых распорядителей, таких как Международный валютный фонд, предписывал испытывающим трудности странам приватизацию промышленности, либерализацию финансовой системы и открытие своего рынка для иностранной конкуренции в целях развития экономики. Тем не менее Китай продемонстрировал возможность экономического роста без соблюдения этих условий. Теперь некоторые стали поговаривать о конкурентном «Пекинском консенсусе». Глава Европейского совета по международным отношениям Марк Леонард доказывает, что в эпоху глобализации китайский государственный капитализм выигрывает в соревновании с западной разновидностью свободного рынка. «Впервые со времен окончания «холодной войны», — говорит он, — Европа и Америка оказались перед лицом серьезной альтернативы в виде китайской модели развития».

В каком-то смысле энтузиазм приверженцев китайской модели объясним. Пример стремительного подъема китайской экономики последних трех десятилетий и впрямь выглядит вдохновляюще. В 1979 году китайская экономика уступала в своих размерах британской, при том, что население Китая в двадцать раз превосходило по численности население Великобритании. С тех пор примерно каждые восемь лет экономический потенциал Китая удваивался, в теперешнем состоянии экономика страны в 22 раза мощнее, чем она была на момент начала реформ. В 2009 году Китай перегнал Японию и стал вторым среди развитых экономик мира. Предполагается, что в 2017 году Китай обгонит и Соединенные Штаты. В истории трудно найти более разительный пример экономического роста. Для индустриализации Великобритании потребовалось столетие. Китай справился с этой задачей всего лишь за тридцать лет.

Страна также является примером невиданной в истории миграции рабочей силы. С тех пор как Дэн Сяопин ослабил в начале 1980‑х контроль за миграцией населения, около 200 миллионов китайских крестьян переселилось в города; многие из них стали рабочими на фабриках вроде той, что мы видели в предыдущей главе. Скорость урбанизации была просто невероятной. К началу периода реформ в Китае было 80 процентов сельского населения. В наши дни более половины 1340‑миллионного населения страны живет в городах. В 1989 году протяженность китайских автомагистралей составляла менее 160 км. Сегодня сеть автодорог страны по своему размаху уступает в мире одной только Америке.

Китай превратился в мастерскую мира. На территории страны производится одна пятая мировой промышленной продукции. Компьютеры, микроволновые печи, телевизоры, мобильные телефоны, мебель — все это «сделано в Китае». 80 процентов мирового производства папиросных зажигалок и прочих пластмассовых штуковин сосредоточено в городе Вэньчжоу. Почти половина елочных украшений, представленных на мировом рынке, изготовляется в «Рождественском городе». 70 процентов детских игрушек делают в Китае. Кроме того, Китай нас одевает. В 2011 году городок в провинции Чжэцзян произвел столько носков, что каждому обитателю земного шара хватило бы по паре. Практически каждая пара джинсов в мире шьется еще в одном из китайских городов. Все это можно выразить только в превосходной степени. Китай является крупнейшим в мире производителем стали, самым большим рынком по автомобильному импорту, крупнейшим мировым экспортером, первенствует в мировых закупках эксклюзивных товаров.

Бурная экономическая деятельность оказывает на жизнь китайского населения глубоко позитивное воздействие. Средний доход на душу населения в стране вырос в десять раз. По оценке Всемирного банка, благодаря росту китайской экономики с конца 1970‑х более 500 миллионов человек выбралось из бедности. Эта цифра более чем в полтора раза превышает сегодняшнее население Соединенных Штатов. Модернизация китайской экономики оказалась самой успешной, не знающей мировых аналогов программой по искоренению нищеты.

Я лично стал свидетелем происходивших перемен к лучшему. Во время моего первого приезда в Гуанчжоу в 1986 году все пожитки семейства моего двоюродного деда могли бы уместиться в одном ветхом комоде. Приобретение бытовой техники в те времена было, как правило, сопряжено с большими сложностями, сделать это часто удавалось лишь с помощью живущих за границей родственников.

За год до нашей поездки отец получил письмо от своего старшего двоюродного брата; на страничке из тонкой бумаги содержалась отчаянная просьба: «Дорогой брат, мне срочно нужен холодильник. Подойдет двухдверный, на 150–170 литров, японского производства, обычной модели — «Мицубиши», «Тошиба» или «Хитачи». Согласно таможенным правилам, каждый живущий за границей китаец раз в год имеет право на беспошлинный ввоз в Китай холодильника. Пожалуйста, купи одну из упомянутых моделей холодильника в китайском торговом центре в Гонконге. С сертификатом и счетом я смогу забрать твою посылку в Гуанчжоу. Я, конечно же, верну тебе стоимость покупки и пересылки в иностранной валюте».

В 1986‑м пришла еще одна просьба:

«Дорогой брат. Китайское бюро путешествий в Гуандуне открыло большой универмаг, предназначенный исключительно для китайцев из-за рубежа, китайцев с заграничными паспортами и им подобных. Не смог ли бы ты взять нас туда с собой и купить для нас стиральную машину? Получится ли у тебя найти свободный день, чтобы приехать?»

Сегодня у моего двоюродного деда есть огромный плазменный телевизор, а диван гораздо больше того, что стоит в моем лондонском жилище. Если ему понадобится купить холодильник, стиральную машину или какой-либо иной предмет современной домашней техники, он не станет просить родственников привезти эту вещь из-за границы, а просто пойдет в универмаг, расположенный в модерновом торговом квартале Тяньхэ. «Ты и сам видишь, насколько у нас улучшилась жизнь», — произнес он с гордостью, когда во время моего последнего визита мы разговорились с ним об ушедших днях.

Мои родственники переселились из Чунволэй в город. Однако и условия, в которых сегодня живет сельское население, также кардинально изменились. Вакцинация, доступ к чистой питьевой воде, базовая медицинская помощь не идут ни в какое сравнение с тем, что было прежде. Теперь у многих детей, которые в старые времена могли бы умереть сразу после рождения, появились хорошие шансы на выживание; с конца 1970‑х младенческая смертность сократилась в четыре раза, на три четверти. Впечатляет и снижение показателей смерти рожениц. Подъем китайской экономики спасает человеческие жизни в буквальном смысле этого слова.

Создается впечатление, что коммунистическая партия успешно заботится о благополучии китайского народа. Опрос общественного мнения, проведенный в 2011 году институтом Гэллапа, продемонстрировал, что 80 процентов населения думают, что экономическая мощь Китая растет, и только 5 процентов респондентов полагают, что экономическое положение ухудшается. Для сравнения: такой же опрос в США показал, что лишь 48 процентов американцев считают, что их личные обстоятельства улучшились; 43 процента ответили, что ожидают снижения жизненного уровня.

На протяжении всего лишь трех десятилетий Китай смог совершить невиданный рывок в развитии экономики, это история успеха грандиозного масштаба. Может ли что-либо помешать стране в этом головокружительном и, кажется, не имеющем предела движении вперед? Правы ли приверженцы китайской капиталистической модели в своих призывах учиться у Востока?

Что ж, для того чтобы понять некоторую искусственную раздутость подобных идей, давайте рассмотрим, что кроется за поразительным ростом экономической мощи Китая.

Красивые остроконечные крыши швейцарского городка Интерлакен прорисовываются сквозь туман. Правда, туман этот соткан не из спускающихся с альпийских склонов облаков. Он происходит от загрязнения атмосферы и скапливается на холмах над городом Шэньчжэнь, расположенным на южном побережье Китая. Китайская фирма построила здесь копию живописного швейцарского городка. Этот эксклюзивный курорт, дополненный отелем и оздоровительным центром, был построен для китайцев, которым недостает времени или денег для того, чтобы, преодолев на самолете путь над половиной земного шара, провести отпуск в горах Швейцарии. При желании они даже могут приобрести для себя шале в этом китайском Интерлакене. Только вот со времени открытия курорта в 2007 году очень немногие из шале были проданы. Домики сиротливо жмутся к склонам холмов, шторы на их окнах никто никогда не задергивает. Отель тоже как будто вымер. Когда я приезжал сюда в 2012 году, улицы курорта показались мне совершенно безлюдными.

Это не единственный клон европейского города в округе. Вглубь от побережья, в провинции Гуандун, вырос Гальштат — точная копия австрийской деревни. А в пригороде Шанхая можно найти городок с берегов Темзы. Его особняки в тюдоровском стиле и ярко-красные почтовые тумбы — воплощение английской классики — напоминают картинку на коробке с шоколадными конфетами. В Шанхае находится и Антинг — копия немецкого городка в архитектурном стиле «баухауз». Как и Интерлакен, все эти города-стилизации были спроектированы и построены в расчете на то, что китайские богатеи будут проводить здесь свой отдых. Но и тут покупателей не находится. Кто-то теряет на этом большие деньги.

Кто-то другой также теряет деньги на самом большом в мире торговом центре. С тех пор как в 2005 году открылся новый южнокитайский торговый центр в Дунгуане, большая часть из полутора тысяч его торговых помещений пустует. Даже копии парижской Триумфальной арки и венецианской колокольни не могут привлечь посетителей. Одной из причин незаинтересованности покупателей, возможно, является удаленность торгового центра от города, что делает доступ к нему практически невозможным для большинства жителей десятимиллионного Дунгуаня, население которого состоит в основном из бедных рабочих-мигрантов.

Китайские застройщики придерживаются философии «построй, и они сами придут», но «они», к сожалению, часто так и не появляются. Город Ордос, построенный вблизи угольного месторождения посреди пустынного плато Внутренней Монголии, рассчитан на миллион жителей, однако количество его обитателей не достигает и пятидесяти тысяч. Его улицы так же безлюдны, как и окружающая пустыня. Под лучами палящего солнца сгрудились незаселенные многоквартирные дома. На противоположном конце страны, в субтропической провинции Юньнань, новый город Чэнгун тоже стоит пустой, его школы, офисные здания и жилые дома покрываются пылью. Он был спроектирован на сто тысяч жителей, которые так пока сюда и не переселились.

Не одна только недвижимость используется в Китае нерационально. Подвесной мост через залив Цзяочжоу на северо-восточном побережье — самый длинный в мире. Мощная двадцатишестикилометровая бетонная конструкция легко могла бы соединить берега пролива Ла-Манш. Несмотря на это, шесть транспортных линий моста, соединяющего город Циндао с одним из его удаленных районов, недогружены. Пропускная способность моста была рассчитана на 30 тысяч машин в день, а проезжает по нему за день всего около 10 тысяч. Причина, возможно, в том, что на момент открытия моста для движения в 2011 году этот же маршрут обслуживался прекрасно справлявшимся с потоком транспорта туннелем. Только что построенные автомагистрали — Шихуан в провинции Хэбэй и Тайцзин в Цзянси — имеют ту же проблему. Через них проходит так мало транспорта, что насмешливые пользователи интернет-сетей предлагают Китаю сделать заявку на проведение на них соревнований Гран-при «Формулы‑1».

Некоторые считают, что не стоит беспокоиться по поводу этих бессмысленных инвестиций. При определении потенциала развития какой-либо страны экономисты суммируют общую стоимость принадлежащих ей заводов и фабрик, портов, линий электропередач, учреждений, дорог, жилых домов и механизмов, то есть всего того, что определяется термином «недвижимый капитал», и затем делят полученную сумму на душу населения. В 2012 году доля недвижимого капитала из расчета на одного жителя Китая составляла одну десятую от того же показателя в Соединенных Штатах и 15 процентов от объема, приходящегося на среднестатистического жителя Южной Кореи. Судя по этому показателю, Китаю предстоит еще вкладывать очень большие средства в развитие национальной экономики, пусть даже финансирование некоторых проектов бывает явно неразумным. Как мы уже видели в предыдущей главе, для повышения производительности труда Китаю необходимо наращивать капиталовложения.

Однако поразительно, как мало средств инвестируется в современном Китае в те отрасли, где их особенно не хватает. Очевидно, например, что в стране необходимо строить больше жилья. В Чэнду, столице западной провинции Сычуань, люди зимой ходят дома в шапках и куртках, поскольку в старых, построенных еще в коммунистическую эпоху многоквартирных домах нет центрального отопления. Нет отопления и в учреждениях, и в других общественных местах. В старой части Шанхая в сумерки можно наблюдать рабочих-мигрантов, умывающихся возле колонки на улице, поскольку в трущобах, где они ютятся, нет водопровода. Десятки тысяч живущих на нищенскую зарплату выпускников вузов снимают сырые комнатушки в подвалах многоэтажных зданий на окраинах Пекина. Считается, что около трети горожан обитает в плохо приспособленных для жизни перенаселенных многоквартирных домах. В крупных городах на человека приходится в среднем всего лишь 7,1 кв. м жилой площади. Мой двоюродный дед, проживающий в просторной квартире, относится к категории счастливчиков.

Вместо того чтобы строить жилье для улучшения жизненных условий людей с низким и средним достатком, застройщики заняты возведением новых роскошных отелей, рассчитанных на состоятельных бизнесменов, и постройкой элитных апартаментов. За последнее десятилетие ситуация только ухудшилась: если в 2002 году доля дешевого жилья в общем жилищном строительстве составляла 16 процентов, то к 2012 году она упала до 3 процентов.

Китаю нужны новые автомобильные дороги. Для того чтобы добраться до родины моей бабушки, запрятанной в сельской глубинке провинции Гуандун деревни Чунволэй, вам придется свернуть с разбитого шоссе на покрытую ухабами грунтовую дорогу. По возвращении в Гуанчжоу двумя часами позже вы обнаружите прилипшую к колесам вашей машины желтую грязь с этой дороги. Похожая ситуация характерна для всех сельских районов Китая. Около 40 процентов деревень не имеют дорог с твердым покрытием для сообщения с близлежащими городами. Это создает существенные трудности для крестьян, доставляющих свою продукцию на городские рынки. Тем не менее местные власти, вместо того чтобы прокладывать дороги в сельской местности с ее неразвитой инфраструктурой, вкладывают средства в строительство межгородских скоростных автострад с гладким покрытием, потребность в которых, во всяком случае на сегодняшний день, незначительна.

Транспортная система Китая нуждается в серьезном совершенствовании. Дороги крупных городов забиты чудовищными пробками. В утренние часы пик вагоны метро едва не разрывает от переполняющей их толпы пассажиров. Несмотря на это, партийное руководство в последние годы большую часть ресурсов направляет на строительство крупнейшей в мире сети скоростных железных дорог. Их не смущает тот факт, что даже с учетом значительных государственных субсидий цена проезда на скоростных поездах недоступна для большинства китайских граждан.

На улицах китайских городов часто можно увидеть длинные очереди перед входом в какие-то учреждения. Это, как правило, поликлиники. Люди пытаются попасть к стойкам, чтобы описать там беспокоящие их симптомы и, если повезет, получить рецепт на лекарства. Китаю отчаянно требуется большее количество поликлиник и больниц. Особенно нуждается в них сельская местность, где часто попросту отсутствуют современные медицинские учреждения. Здесь история все та же: строительство ведется где-то в другом месте.

Все вышеприведенные факты указывают на колоссальные диспропорции в распределении ресурсов. Вместо того чтобы сосредоточиться на строительстве скромных объектов, необходимых для реального улучшения качества жизни населения, местные чиновники предпочитают вкладывать средства в осуществление престижных проектов, таких как новые аэропорты, скоростные автомагистрали, небоскребы, городские площади и стадионы. А поскольку карьерные перспективы региональных чиновников находятся в зависимости от годовой отчетности подведомственных им территорий, они не особо задумываются о рентабельности одобренных ими проектов в долговременном плане. Они надеются, что ко времени, когда обнаружатся потери, сами они уже сменят свои должности на более высокие. Оставаясь «планирующими на перспективу» лишь в нашем воображении, китайские политики капиталистической эры на самом деле опасно озабочены только тем, что «здесь» и «сейчас».

Китайский бессмысленный инвестиционный бум вызывает беспокойство не только лишь сопровождающими его потерями; он также содержит в себе риск возможного финансового кризиса. Стремительный рост строительства последних лет практически полностью финансировался за счет кредитов. Щедрые экономические стимулы, которые государство широко использовало в период мирового финансового кризиса, состояли в основном из банковских ссуд. Общая сумма кредитов, предоставленных китайскими банками, за период между 2009 и 2012 годом выросла более чем вдвое. В настоящее время непогашенные ссуды эквивалентны более чем 170 процентам стоимости всей экономики Китая. Эти цифры означают, что в случае существенного роста неплатежей может произойти коллапс большей части финансового сектора.

Охвативший Китай кредитный бум действительно помог государству избежать втягивания в общемировой кризис, однако появляется все больше знаков того, что его последствия были лишь отсрочены и их не удастся избежать. В феврале 2012‑го китайское правительство отдало банкам распоряжение о предоставлении местным администрациям отсрочки по выплате коллосальных займов, эквивалентных в сумме 1,7 триллиона долларов США. Это наводит на мысль, что, несмотря на официальные отчеты банков об очень небольшом количестве обесцененных кредитов, в действительности многие заемщики испытывают трудности с выплатой долга. У экономистов в ходу понятие «экономический цикл»; под этим термином они подразумевают свойственную всем мировым экономикам историческую тенденцию наступления банкротств вслед за инвестиционным бумом, по мере того как происходит осознание неудачного инвестирования и ослабление уверенности. Похоже, что Китай приближается к конечной фазе одного такого грандиозного цикла.

Район Шанхая Синтяньди с его гламурным лоском может поспорить с любым другим местом на нашей планете за право служить рекламой космополитического капитализма. Посреди элегантных, тщательно отреставрированных каменных домов вам встретятся кофейни «Старбакс» и кафе-мороженое «Хааген-Датц», а также множество дорогих бутиков, торгующих модными сумочками и прочими предметами роскоши. Богатые шанхайцы потягивают кофе латте, сидя в прохладной тени соединенных между собой внутренних двориков. Случайный посетитель, пройдясь по превращенным в пешеходную зону улочкам Синтяньди, возможно, придет к убеждению, что и весь Китай наших дней являет собой образец продвинутой рыночной экономики. Однако Синтяньди скрывает в себе неожиданную вещь. Здесь находится помещение, в котором в 1921 году проходил первый съезд Коммунистической партии Китая. В самом сердце квартала, олицетворяющего собой капитализм, можно найти партию. И такая же картина характерна для страны в целом.

Стороннему наблюдателю сложно понять, до какой степени в современном Китае правительство доминирует в номинально негосударственной экономике. Власть государства присутствует повсюду, даже если это и не заметно на поверхности. Фойе отеля «Гарден», одного из первых в Гуанчжоу западных отелей, поражает своей роскошью. Над длинной регистрационной стойкой из черного мрамора подвешен великолепный позолоченный рельеф со сценами из романа восемнадцатого столетия «Сон в красном тереме». Уровень обслуживания в этом «платиновом» пятизвездочном отеле ничем не отличается от того, что можно найти где-нибудь в Париже или Дубае. Тем не менее «Гарден» принадлежит контролируемой государством «Линнань груп». Это примерно то же, как если бы были национализированы лондонский «Ритц» или нью-йоркская «Уолдорф-Астория».

Вы повсеместно наткнетесь на одну и ту же историю. Так называемые государственные предприятия являются крупнейшими игроками в банковской, телекоммуникационной, энергетической и строительной отраслях. Как минимум 30 процентов китайской экономики прямо или косвенно находится в руках подконтрольных государству организаций. А по некоторым оценкам, этот показатель составляет более 50 процентов. Значительная часть числящихся в списке Китайской фондовой биржи фирм все еще находится в собственности государства. Только четыре из сотни крупнейших китайских фирм по рыночной капитализации не контролируются государством. А поскольку на многих рынках запрещено присутствие иностранных компаний, значительное число этих фирм является монополиями.

Неудивительно, что принадлежащие государству предприятия ввиду своей вездесущности стали в 2009 году основными получателями пакетов мер по стимулированию, воспользовавшись, как считается, 85 процентами новых кредитов. Контролируемые государством банки по распоряжению местных властей давали кредиты подконтрольным государству компаниям, чьи руководители часто приходились родственниками тем же самым правительственным чиновникам на местах. В этом кровосмесительном мире коррупция просто обречена на процветание. Чэн Ли из вашингтонского Брукингского института утверждает, что сегодня размах взяточничества «не имеет аналогов ни в истории Китая, ни в мировой практике».

Аналитики часто затрудняются с определением, что же это такое — постмаоистская экономическая система Китая? Компартия любит описывать ее как «социализм с китайской спецификой», хотя в современном Китае трудно отыскать что-либо соответствующее термину «социализм», разве что пренебрежительное отношение к правам человека. Некоторые описывают эту систему как «управляемый капитализм» или «государственный капитализм», что подчеркивает доминирующую роль государственных компаний в экономике. Иногда используется также выражение «рыночный ленинизм». Тем не менее, учитывая преобладающую роль личных связей между представителями бизнеса и чиновничеством, самым точным термином, возможно, будет «клановый капитализм». Карл Уолтер и Фрейзер Хови, двое западных специалистов с продолжительным опытом работы в китайской финансовой системе, утверждают, что «государственная экономика, номинально «принадлежащая народу», на самом деле находится во владении китайских лидеров, их семей, родственников и приближенных, которых не интересует ничто, кроме извлечения доходов ради собственной пользы».

Часто приходится слышать о динамизме цепких китайских предпринимателей; и действительно, есть целый ряд лиц, которые, начав дело на пустом месте, сумели построить грандиозный бизнес. Лу Гуаньцю, например, превративший мастерскую по ремонту велосипедов в гигантский промышленный комплекс. Или Шэнь Вэньжун, ставший владельцем крупнейшей в Китае частной компании, преобразованной из деревенского сталеплавильного заводика. Однако же эти истории успеха относятся к первой фазе китайского капитализма 1980‑х, когда только открылись возможности для бизнеса перед тем, как государство вновь восстановило свою власть над экономикой. Реальность такова, что климат сегодняшнего кланового капитализма оказался чрезвычайно неблагоприятным для небольших частных фирм. В Китае граждане, открывающие новый бизнес, часто не могут получить кредит от государственных банков, чтобы развернуть свое дело. Несмотря на существенный рост негосударственного кредитования начиная с 2009 года, государство довольно успешно его вытесняет. Многим приходится обращаться к запрещенным законом ростовщикам, запрашивающим с клиентов безумные проценты.

Что же касается западных бизнесменов, испытывающих иллюзии по поводу благотворной помощи, оказываемой частному сектору со стороны государства, я бы посоветовал им рассказать об этом Джеку. Я повстречал его на песчаном берегу острова Шамянь, расположенного на Жемчужной реке в Гуанчжоу. Джек, мелкий торговец с кривыми зубами, родом из провинции Хэнань, арендовал помещение в старом, сохранившемся от колониальной эпохи пакгаузе, промышляя продажей туристам традиционных китайских курток и платьев. Его мечтой было открыть фабрику, чтобы крепить на кроссовки дешевые стразы и, таким образом, ввести моду на новый фасон. «В следующий раз, когда вы к нам приедете, — пообещал он мне, — у меня тут уже все будет отлично, и я вас приглашу в ресторан». В то же время Джек очень расстраивался оттого, что вся прибыль уходила у него на взятки государственным чиновникам. «Чтобы открыть мастерскую, мне приходится платить полиции и местным властям. Я должен их всех кормить. Занятие бизнесом ужасно дорого обходится», — жаловался он мне.

Такого рода хищническая коррупция со стороны властей не только душит бизнес, но и приводит к тому, что предприниматели, стремясь увеличить прибыль, ведут себя недобросовестно. «Если тебя обворовывает государство, почему ты сам не можешь обмануть клиента?» — рассуждают они. Вот как описывает такого рода настроения писатель Мужун Сюэцунь: «Не существует четкой границы между законным и незаконным. Практически каждая фирма идет на обман при уплате налогов, и почти все хотя бы в чем-то нарушают законы… Возьмем, к примеру, владельца небольшого магазинчика. В стремлении нагреть руки на его бизнесе чуть ли не каждая государственная организация, будь то отдел торговли, налоговая инспекция, полицейское управление, пожарная инспекция или отдел здравоохранения, может пригрозить ему закрытием магазина. Если он рискнет не выполнить требования этих организаций, ему и его семье будет угрожать полное разорение. Вследствие вызванной таким положением незащищенности большинство граждан не предпринимает долговременных проектов, а сосредоточивается на бизнесе, приносящем быструю прибыль. Слишком много людей в правительстве, бизнесе и в частной жизни ничуть не озабочено этической стороной своих действий и печется только о деньгах».

Прежде всего это относится к пищевой промышленности; руководители предприятий этой отрасли известны тем, что в погоне за удешевлением себестоимости добавляют в свою продукцию всевозможные опасные для здоровья химикаты. В 2007 году корм для животных китайского производства стал причиной гибели сотен собак в Америке. Смерть большого количества людей, случившуюся в Панаме в этом же году, связали с найденной в произведенной в Китае микстуре от кашля химической добавкой. В марте 2013 года на поверхности реки Хуанпу, вода из которой снабжает водопроводную систему Шанхая, были обнаружены плавающими сотни тысяч зараженных свиных туш. Происхождение туш осталось невыясненным, однако есть предположение, что какой-то сбой в системе незаконного, но широко распространенного сбыта больных животных производителям мясной продукции заставил фермеров выбросить свиней в реку.

Самый же крупный на настоящий момент скандал произошел в 2008 году, когда выяснилось, что производитель детской молочной смеси популярной торговой марки с целью удешевления продукта добавлял в него химикат под названием меламин. В результате употребления этого продукта заболело около 300 тысяч младенцев, 860 из них были госпитализированы и шестеро погибли. Первоначальной реакцией властей на произошедшее до того, как возмущение в обществе привело к громкому скандалу, была попытка скрыть правду. Такого рода поведение подорвало доверие общества к китайскому бизнесу. Теперь матери-китаянки стараются по мере возможности покупать импортное детское питание. Беспокойство по поводу безопасности пищевых продуктов стало своего рода национальным неврозом.

Строительные фирмы также не пользуются доверием публики. В Китае распространены слухи о строительстве зданий с использованием поставляемого недобросовестными фирмами некачественного цемента. Когда в 2008 году в провинции Сычуань произошло разрушительное землетрясение, унесшее жизни 68 тысяч человек, в обществе широко распространилось мнение, что причиной разрушения нескольких школьных зданий стало нарушение строительных стандартов во имя экономии средств.

Особенно подозрительно бывает общество, когда дело касается экологии. Вопреки утверждению Джонатана Порритта о том, что пекинские власти «прекрасно понимают» важность защиты окружающей среды, факты говорят об обратном. Несмотря на многолетние обещания партии установить строгий контроль за деятельностью загрязняющих окружающую среду производств, власти на местах в союзе с алчными застройщиками продолжают плодить сотни новых работающих на угле электростанций и отравляющих окружающую среду фабрик. Возможно, правительство и увеличило бы инвестиции в разработку новых энергетических технологий, однако, ограничив цены на энергоносители для потребителей, оно лишь усугубило ситуацию. В результате промышленники стали использовать в качестве энергоносителей самые дешевые и вредные с точки зрения экологии сорта угля. Последствия этих действий очевидны и смертельно опасны. В северном шахтерском городе Датун в провинции Шаньси вода в реках черна от сажи, а в воздухе столько угольной пыли, что даже днем машинам часто приходится ехать с включенными фарами. Мои приятели в Гуанчжоу шутят, что если они в состоянии разглядеть 600‑метровую Кантонскую башню, значит, день действительно ясный, — до такой степени затруднена видимость из-за загрязненности воздуха. В гуандунских деревнях работающие на рисовых полях крестьяне окутаны удушливым покровом ядовитого тумана, производимого тысячами разбросанных по всей провинции фабрик. Неудивительно, что побудительной причиной многих из ежегодно случающихся на местах «массовых инцидентов» бывают планы властей одобрить строительство очередной новой фабрики. Полагаю, что зарубежные почитатели пекинской политики, с ее слабым контролем за экологией и планированием, быстро бы изменили о ней свое мнение, приведись им ежедневно глотать китайский смог.

Шестнадцать из двадцати самых загрязненных городов мира находятся в Китае, и, по данным Всемирного банка, плохое качество воздуха ежегодно приводит к тремстам тысячам преждевременных смертей и является причиной двадцати миллионов случаев легочных заболеваний. За последнее десятилетие в Пекине, где особенно сильный смог, количество случаев заболевания раком в расчете на тысячу человек возросло на 60 %, при том, что доля курильщиков среди населения осталась прежней. Вследствие чрезмерного забора воды расточительными предприятиями реки по всей стране пересыхают. Исследования, проведенные в 2011 году министерством по охране окружающей среды, показали, что в шестидесяти четырех из ста восемнадцати городов запасы грунтовых вод «в значительной степени загрязнены». В течение последних сорока лет была сведена половина лесов в Китае. Общая стоимость экономических потерь от этого массированного уничтожения природы ошеломляет. Один из китайских министров экологии, Пан Ю, подсчитал, что ухудшение качества воздуха и истощение других природных ресурсов ежегодно обходятся стране в сумму, составляющую от 8 до 13 процентов ВВП. Это означает, что все экономические достижения Китая за последнее тридцатилетие были сведены на нет уничтожением его окружающей среды.

Идея о том, что китайская компартия блестяще руководит экономикой, — это попросту миф. Сотни миллионов китайцев, за последние три десятилетия вырвавшихся из тисков нищеты, сделали это благодаря собственным усилиям, а вовсе не из-за мудрости и великодушия партии. Заслуга Дэн Сяопина заключалась в том, что в 1978 году он открыл дверь «железной девы» маоистского изоляционистского государства и демонтировал безрассудную командную экономику Великого Кормчего.

Дэн, миниатюрный партийный ветеран, триумфально выплыл из политического водоворота, образовавшегося после смерти Мао. Он понимал, что покойный Председатель, несмотря на всю свою риторику о победе в соревновании с Западом, отбросил Китай на десятилетия назад. На момент смерти Мао в 1976 году около 60 процентов населения Китая существовало на сумму менее одного доллара в день. «Бедность — это не социализм», — таким был приговор Дэна оставшемуся от Мао наследию.

Дэн, не теряя времени, открыл для китайской экономики все внутренние и внешние шлюзы. Крестьянам разрешили продавать излишки, и производство сельскохозяйственной продукции сразу же резко возросло. Благодаря тому, что детям китайских крестьян больше не чинили препятствий для переезда в города и устройства на находящиеся в зоне свободной торговли фабрики, промышленность начала развиваться бурными темпами. Китайские фабрики стали получать многочисленные заказы, поскольку из-за границы хлынули инвестиции и новые технологии. Гражданам разрешили открывать собственные магазины и торговать в них иностранными товарами, что привело к расцвету предпринимательства. Экономический взлет Китая был не «чудом», как его часто называют, а следствием возврата населению определенной степени свободы; расцвет Китая был обусловлен не «государственным капитализмом», а свободной конкуренцией. Мифы о мудром руководстве этим процессом со стороны компартии совершенно необоснованны, поскольку на самом деле в последние два десятилетия результатом вмешательства партии в функционирование китайской экономики стали неравномерность и нестабильность ее развития.

В 1990‑х китайское правительство решило обеспечить для своих производителей более широкое участие в системе мировой экономики с помощью сдерживания роста курса собственной валюты — такую практику обычно называют «меркантилизмом». Чем ниже курс юаня по отношению к доллару США, тем выгоднее для китайских экспортеров торговля на мировых рынках. С целью сдерживания курса валюты органы денежно-кредитного регулирования начали покупать доллары в больших количествах, используя вырученную прибыль для покупки облигаций американского государственного долга. Метод сработал: китайский экспорт расцвел, и прибыль от торговли резко возросла. Обычно, когда в стране случается экспортный бум, происходит усиление ее национальной валюты вследствие притока иностранного капитала, однако китайское правительство не собиралось этого допускать. Оно хотело продолжить рост экспорта. Поэтому правительство отказалось от открытия собственного рынка ценных бумаг и продолжило политику меркантилизма. Оно приобрело еще больше долларов, сдерживая рост курса юаня и зафиксировав курс обмена валюты для отечественных производителей. Накануне мирового финансового кризиса 2008 года китайский валютный запас достиг 10 процентов от общего объема производства, и государство аккумулировало ценные бумаги стоимостью около 1,5 триллиона долларов США. С тех пор эта цифра возросла до 3,4 триллиона долларов. Большая часть этих активов размещена в долгосрочных казначейских облигациях США, что однозначно делает Китай крупнейшим кредитором правительства Соединенных Штатов.

Можно было бы предположить, что обладание столь обширными долларовыми обязательствами США обеспечивает Китаю сильнейшую геополитическую позицию. В защиту такого предположения выдвигаются аргументы о том, что в переговорах с Америкой Китай может усилить свои позиции, угрожая избавиться от американских долговых обязательств и вызвать тем самым фатальный взлет американских процентных ставок. Однако эта теория лишь сбивает с толку. Если, решив почему-либо наказать Америку, Китай начнет избавляться от американских долговых обязательств, он прежде всего обрушит мировой рынок фондовых ценностей и, кроме того, понесет огромные потери собственного портфельного капитала. Более того, сейчас уже постепенно происходят изменения обменного курса валюты. Восстанавливаются фундаментальные принципы мирового спроса и предложения. Доллар падает, а юань постепенно растет, что отражает американский внешнеторговый дефицит и соответственно усиление позиций Китая. Это означает, что накопленные Китаем долларовые активы постепенно обесцениваются. Огромные инвестиции китайского правительства, эквивалентные сумме 2500 долларов США, приходящихся на каждого китайского мужчину, женщину или ребенка, похоже, начинают существенно таять.

Кроме того, используя репрессивную политику в отношении отечественных вкладчиков, китайское правительство вызвало к жизни нестабильный инвестиционный бум. Китайским гражданам запрещается вывозить из страны значительные суммы денег или хранить сбережения в иностранной валюте. У них нет выбора, кроме как хранить деньги в подконтрольных государству банках. У этих банков есть инструкция удерживать низкие процентные ставки для отечественных вкладчиков и выдавать дешевые ссуды компаниям по торговле недвижимостью и государственным строительным фирмам. Вследствие того что максимальные процентные ставки на банковские депозиты установлены ниже инфляционного уровня, индивидуальные вкладчики ежегодно несут потери по своим вкладам. В то же время оттого, что кредитные ставки удерживаются ниже уровня инфляции, долги крупных заемщиков постепенно сокращаются в реальном исчислении. Неудивительно, что при подобном режиме финансового благоприятствования крупные корпорации неустанно берут кредиты и строят так много, что кажется, будто ими движет принцип «сейчас или никогда». Таким образом, китайская финансовая система действует как Робин Гуд наизнанку, отбирая у тех, кто и так не много имеет, и перенаправляя деньги тем, кто и без того богат.

Репрессивная финансовая политика внесла свою лепту и в другие достаточно опасные тенденции в китайской экономике. Как-то, когда мы вместе с тетушкой ехали на машине через район Тяньхэ в Гуанчжоу, она указала на незнакомое мне жилое здание. «Видишь? — спросила она. — У меня здесь есть квартира». «Ты тут живешь?» — спросил я слегка озадаченно, поскольку мы только что отъехали от ее дома. «Нет, это квартира, в которую я инвестировала деньги». Выяснилось, что она в этой квартире никогда не жила. Более того, она ее даже не сдавала. Вложение накопленных средств в недвижимость было для нее просто альтернативным способом хранения денег.

В Китае это обычная история. Видя, как тают их сбережения из-за инфляции и низких процентных ставок, люди вкладывают деньги в жилье в надежде, что в будущем оно подорожает. Согласно статистике, около трети от имеющих собственное жилье китайских семей владеет еще одной или несколькими квартирами или домами. Неудивительно, что такое положение вещей раздуло цены на недвижимость до невероятных размеров. Впереди в этой игре, конечно, оказались богатые. В 2012 году в шанхайском деловом квартале Пудун я обедал с работающим в городской администрации приятелем. Из окна нашего ресторана открывался вид на небоскребы города. «Посмотри вон туда, на здание с золотой крышей, — сказал мой друг. — Апартаменты в этом доме продавались по 20 тысяч юаней за квадратный метр. И они все уже распроданы. Но вечером в окнах почти нигде нет света. Как ты думаешь, почему? Потому что люди здесь не живут. Для них это просто инвестиции».

Считается, что около половины элитного жилья в Шанхае было приобретено в качестве инвестиций. Некоторые аналитики, основывая свои выводы на показателях электросчетчиков, утверждают, что количество пустующих квартир по стране может доходить до 65 миллионов. Из-за спекуляций на рынке жилья цены достигли умопомрачительных высот. В 2010 году стоимость маленькой квартиры в Пекине в двадцать раз превышала среднестатистический чистый годовой доход. Для сравнения: в Великобритании стоимость жилья превышает годовой доход всего лишь в 4,5 раза (соотношение взято на пике цен на рынке недвижимости в Британии). В 2011 году китайское правительство, понимая, что для многих граждан покупка жилья стала совершенно недоступна, и желая снизить цены, издало указ, запрещающий иметь в собственности более двух квартир.

Раздутые цены на недвижимость — это еще не самое плохое, хуже будет, если этот пузырь лопнет. Это может привести к серьезному снижению экономического роста, поскольку доля жилого строительства составляет примерно 13 процентов от ВВП. Это также обанкротит местные администрации, которые, не имея особой возможности использовать налоговые средства и имея при этом значительные задолженности, в последние годы выкручивались, реквизируя у населения общественную землю и продавая ее застройщикам. Еще хуже, что те же местные власти закладывали земли банкам в обмен на кредиты. В случае если обрушатся цены на недвижимость, а как следствие этого — на земельные участьки, это потянет за собой и разорение бюджетов многих местных администраций. У китайского правительства благодаря низкому госдолгу и огромному валютному запасу, конечно, будет возможность помочь им выпутаться из затруднений, однако освобождение местных органов власти из фискальной западни может обойтись чрезвычайно дорого, поскольку суммарные долги местных администраций по стране составляют, по разным оценкам, от одной пятой до половины ВВП Китая. Более того, в случае если Пекину придется в дополнение к вышеозначенным суммам еще и выкупать у банков заложенную землю, и все это на фоне замедления роста, финансы даже такой страны, как Китай, могут оказаться на пределе.

Таким образом, китайское правительство оказывается в экономической западне. Если ему удастся успешно снизить цены на рынке недвижимости, оно рискует тем самым запустить финансовый кризис и разорение местных администраций. Однако если правительство продолжит тенденцию вздувания цен на жилье путем репрессивной финансовой политики, банкротство все равно в конце концов наступит, и оно будет куда страшнее. Кошмар этот партия сотворила собственными руками. Китайское правительство вполне могло не допустить образования этого огромного пузыря на рынке недвижимости, если бы оно либерализовало финансовую систему и установило для вкладчиков нормальные процентные ставки. Ответственность правительства за неустойчивое положение китайской экономики на этом не заканчивается. Если бы оно отказалось от системы, при которой государственные инфраструктурные фирмы получают кредиты при посредничестве коррумпированных местных администраций, волна кредитов оказалась бы более эффективной. Если бы Пекин не придерживался меркантилистской торговой политики, рост китайской экономики меньше зависел бы от экспортного производства и правительство не сидело бы сейчас на колоссальной груде сомнительных долларовых активов. Более жесткая экономическая политика и отмена субсидий на энергоносители также могли бы внести свой вклад в обеспечение устойчивой экологической составляющей экономического развития.

Несмотря на то что ограничения в этих направлениях могут замедлить стремительный рост ВВП Китая, это та цена, которую стоило бы заплатить за укрепление устойчивости экономики. Вместо этого мы наблюдаем огромное количество ошибок экономического и финансового характера, допущенных китайскими лидерами в безудержном наращивании ВВП. Если мы посмотрим на вещи с этой позиции, то поймем, что подъем уровня жизни китайских граждан в последние десятилетия произошел не благодаря политике партийных властей, а вопреки ей.

Большинство исследований, посвященных будущему китайской экономики, проиллюстрировано нарисованными учеными-экономистами графиками, на которых с помощью прямых линий современный курс развития экстраполируется на будущее. В последние три десятилетия ВВП Китая ежегодно увеличивался в среднем на 10 процентов. Если предположить, что эта тенденция продолжится, то задолго до конца текущего десятилетия экономика Китая станет первой в мире в терминах паритета покупательной способности. Еще одна излюбленная метода экономистов — рассматривать сближение уровня жизни в Китае и на Западе. В настоящее время в Китае среднедушевой доход составляет лишь четверть от этого же показателя в развитых странах. Это означает, что в течение столетия доход на душу населения в Китае должен увеличиться вчетверо. Сегодня половина китайского населения проживает в городах. В развитых странах городское население составляет около 80 процентов. Значит, считают некоторые, города Китая, какими бы огромными они нам ни казались, заселены только наполовину. В таком подходе есть некоторый смысл. Он показывает возможный пункт назначения, но, однако, ничего не говорит о процессе движения к нему. Кроме того, он затушевывает самое важное, а именно — правду о том, что современный рост нестабилен.

Труднейшим испытанием для Китая станет процесс сдутия искусственного двойного пузыря инвестиций и недвижимости, который надо будет осуществить, не вызвав при этом общего обрушения экономики. Главная надежда здесь на то, что удастся совершить поворот к новому источнику экономического роста — потреблению.

Всякая экономика поддерживается четырьмя различными видами расходов: вложения в основной капитал, государственные расходы, потребительские расходы и иностранные расходы в форме экспорта. До наступления финансового кризиса торговля представляла собой значительную движущую силу. Однако после 2009 года впечатляющий рост китайской экономики происходил за счет вложений в основной капитал, а в Китае, как мы уже видели, это примерно то же самое, что и государственные расходы. Доля от ВВП совокупных государственных и негосударственных затрат на инфраструктуру, строительство и расширение промышленных мощностей достигла ошеломительных 50 процентов. Чтобы понять, как это много, можно сравнить эту цифру с долей вложений в основной капитал в таких странах, как США и Великобритания, где она составляет всего 15 процентов от ВВП. Некоторые оптимисты доказывают, что нации, проходящие через период бурной индустриализации и имеющие сравнительно небольшой основной капитал, всегда чересчур увлекаются инвестициями и это является закономерной частью процесса ликвидации отставания от развитых стран. Это действительно так. Тем не менее доля инвестиций в Китае беспрецедентно высока в сравнении с любыми историческими примерами. Доля вложений в основной капитал Японии и Кореи даже в разгар бешеной по темпам индустриализации 1960‑х и 1970‑х никогда не превышала 40 процентов. В Китае же на протяжении большей части последнего десятилетия этот показатель был выше. Профессор экономики университета Беркли в Калифорнии говорит об этом так: «Ни одна экономика не может эффективно инвестировать столь значительную часть своего национального дохода на любом временном отрезке».

С другой стороны, уровень потребления в Китае ненормально низок. Пусть вас не вводят в заблуждение ни дорогие бутики в шанхайском торговом квартале Синтяньди, ни передающиеся из уст в уста рассказы о растущем интересе китайцев к дорогостоящим товарам модных западных фирм. Несмотря на то что вид лихорадочно опустошающих дорогие магазины Нью-Йорка, Парижа и Лондона китайских туристов стал теперь привычным, доля потребления в Китае составляет лишь около 35 процентов ВВП, то есть примерно вполовину меньше, чем в развитых странах.

К счастью, это означает, что в качестве движущей силы расходов потребление потенциально может обогнать инвестиции. Такой сдвиг может запустить нужный механизм. Он простимулирует слаборазвитую отечественную сферу услуг, малоразвитые секторы здравоохранения и розничной торговли, а также подстегнет развитие новых технологий, что позволит китайской экономике увеличить добавленную стоимость на производимую продукцию. Уровень жизни станет расти быстрее, и возможно даже, что людям будет по карману проживание в элитных квартирах, которых так много понастроили в последнее время. Короче говоря, китайская экономика восстановит так необходимый ей баланс. Но как этого достичь? Как заставить китайцев тратить деньги?

Чтобы тратить больше денег, китайцам надо меньше их копить. Сегодня в больших городах более половины населения откладывает в сбережения 25 процентов своих доходов. А треть пускает на накопления более 35 процентов заработка. Это очень много. Даже самые бережливые из европейцев, немцы, откладывают только около 16 процентов. Так почему же китайцы так не любят тратить деньги?

Популярная в Китае поговорка «Государство богато, а люди бедны» хорошо объясняет, в чем надо искать причины нарушения нормального функционирования экономики. Благодаря проводимой государством меркантилистской торговой политике в стране накоплены огромные резервы иностранной валюты, однако при этом на систему социальной защиты граждан отпускаются весьма скудные средства. Во времена Мао существовала так называемая железная миска риса, обеспечивавшая рабочим гарантированный пожизненный доход, бесплатные жилье, медицинское обслуживание и школьное образование, а также пенсии по возрасту. Конечно, эти социальные гарантии и пособия нельзя назвать щедрыми (вспомните крошечную квартирку моего двоюродного деда в Гуанчжоу), однако в нищей стране того времени они давали людям определенное чувство социальной защищенности. В эпоху экономических реформ 1980‑х и 1990‑х от «железной миски риса» мало что осталось, и китайские лидеры ничего не предложили народу взамен. Людям теперь предоставили заботиться о себе в основном самим, особенно это касается десятков миллионов китайских рабочих-мигрантов, которым практически не положено никакой социальной поддержки. Либертарианцы, мечтающие о радикальном урезании социальных затрат в собственных государствах, могут в этом смысле считать Китай раем.

В настоящее время китайское государство расходует на образование и здравоохранение лишь около 10 процентов своего ВВП, что составляет половину от этого показателя в большинстве развитых стран. В 2000 году в Китае был создан государственный фонд пенсионного страхования, однако обеспечиваемое им страховое покрытие можно, мягко выражаясь, описать как неоднородное. Фонды, находящиеся в ведении местных администраций, финансируются в недостаточном объеме и иногда бывают не в состоянии производить выплаты. Опросы показывают, что люди откладывают в сбережения слишком большую часть своих доходов именно потому, что государство тратит на них слишком мало денег. Они копят деньги, чтобы быть в состоянии оплатить то необходимое, что раньше содержала в себе «железная миска риса»: образование, пенсии, пособия по безработице и медицинское обслуживание. Политика одного ребенка также способствовала откладыванию сбережений на всякий случай, так как на одного ребенка, когда он становится взрослым, теперь ложилось бремя поддержки не только обоих престарелых родителей, но также двух пар дедушек и бабушек. Китайцы понимают, какую нагрузку это оказывает на молодых, оказавшихся на острие этой перевернутой семейной пирамиды, и, чтобы ее облегчить, копят деньги на старость.

Повысить уровень потребления станет возможным только в случае создания достойной системы социальной защиты. Люди с осторожностью будут тратить деньги на покупки, если у них не исчезнет страх перед полным разорением из-за непредвиденных расходов на лечение или перед перспективой абсолютно нищенского существования в старости. Для китайского правительства было бы экономически более выгодно обеспечить общество более эффективной системой социальной защиты и снять это бремя с плеч индивидуальных граждан. Повышение зарплат также может помочь восстановлению равновесия в экономике. В развитых странах доля зарплат в валовом национальном доходе обычно колеблется между 60 % и 80 %, при этом доходы компаний в форме прибылей и избытков финансовых средств равняются примерно 20 процентов. В Китае, однако, зарплаты составляют всего лишь 50 процентов от валового национального дохода, а доходы компаний — целых 45 процентов. Разница состоит в том, что на протяжении многих лет китайские работодатели, пользуясь притоком из деревни нищей рабочей силы, платили своим рабочим очень низкие зарплаты. Для того чтобы восстановить равновесие в китайской экономике, необходимо увеличить зарплаты рабочим и снизить прибыли работодателей. И этот переход должен произойти быстро для того, чтобы смягчить удар по экономике вследствие потенциального финансового кризиса и падения инвестиций. Если этот пузырь лопнет, придется рассчитывать на спрос единственно со стороны китайского потребителя. Экспорт тут вряд ли поможет, так как остальной мир все еще будет испытывать трудности.

Есть и еще одна причина, по которой не следует откладывать с давно назревшим восстановлением экономического баланса, — демографическая. Произошедшие за последние десятилетия невиданный экономический подъем и, как следствие, рост ВВП Китая, в значительной степени обязаны притоку в города из села молодого работоспособного населения. Когда, чтобы повернуть колесо индустриализации, Китаю понадобилось множество рабочих рук, на помощь тут же явилась колоссальная, усердная рабочая сила. Однако с начала 1980‑х стало рождаться меньше детей; благодаря политике одного ребенка рождаемость упала на треть. В результате, начиная скорее всего уже с 2015 года, рабочая сила в стране начнет количественно сокращаться.

В ближайшие десятилетия пропорция пожилых людей среди общего количества населения будет возрастать, к 2030 году пенсионеров будет вдвое больше, чем трудоспособного населения. Сегодня 11 процентов населения — это люди старше 65 лет; к середине века их доля вырастет почти до 40 процентов. Обеспечение этой категории пенсиями станет растущим финансовым бременем как для государства, так и для всех работающих. Китай попадает в эту переломную демографическую ситуацию на необычно ранней ступени своего экономического развития. Большинство развивающихся стран на протяжении всего процесса индустриализации опирается на очень большую группу трудоспособного населения. Тот факт, что в Китае дела обстоят по-другому, вызывает опасения, что судьба страны — «состариться, не успев разбогатеть». Если китайская экономика не сможет повысить добавленную стоимость продукции, более полагаясь на технологическую модернизацию производства, нежели на возрастание притока дешевой неквалифицированной рабочей силы, такой исход станет вполне вероятным.

В общем и целом Китай, конечно, может смотреть в будущее с оптимизмом. У страны есть колоссальный потенциал для устойчивого роста и развития. Большинство китайцев на сегодня — это все еще крестьяне, кое-как сводящие концы с концами. В будущем многие миллионы их переселятся в города, и уровень их жизни повысится. Впереди у китайцев есть еще много возможностей для роста, будь то строительство удобного жилья, расширение сети автомобильных и железных дорог или развитие базовой сферы услуг, которую мы с вами привыкли воспринимать как должное. Китайская экономика поразительно неэффективна в области использования энергоносителей. Если бы Китай даже просто перенял стандарты энергосбережения, существующие в развитых странах, можно было бы значительно понизить уровень загрязнения окружающей среды. Кроме того, несмотря на бурный расцвет пиратства в области авторских прав, Китай остается еще очень отсталым в сфере инновационных технологий. Нет причин, которые могли бы помешать Китаю вспомнить о своих древних традициях и в ближайшие десятилетия приумножить рост экономики за счет развития новых технологий и нахождения новых путей для увеличения продуктивности.

Тем не менее для обеспечения роста Китаю необходимо провести глубокие структурные реформы в экономике. Это означает широкое развитие сети государственного здравоохранения и пенсионного обеспечения, благодаря которым население смогло бы пойти на уменьшение доли сбережений в семейном бюджете. Это означает переход названных служб из рук недофинансируемых местных администраций под контроль правительства. Это означает реформирование земельного кодекса с целью оградить крестьян от произвола местных властей при продаже принадлежащих им по праву земельных участков. Это означает либерализацию финансового сектора, что позволило бы людям получать достойные проценты с банковских сбережений. Это означает более высокие зарплаты для рабочих и снижение прибыли для фирм. Это означает сокращение субсидий на развитие инфраструктуры и промышленности, включая сюда практику скрытого стимулирования за счет обменного курса валют. Это означает создание правовой системы, способствующей появлению новых отечественных технологий с помощью действенной защиты авторских прав и прав на интеллектуальную собственность. Это означает отказ от системы кланового капитализма и поощрение предпринимательства путем приватизации и дробления вездесущих государственных фирм.

Это означает также отказ от политики одного ребенка. Дэн Сяопин ввел закон об ограничении рождаемости из опасения, что быстрый рост народонаселения приведет к торможению в развитии китайской экономики. Это «лекарство» угрожает теперь стать причиной самой болезни. От него следует отказаться. По мере того как благосостояние китайского общества будет расти, люди, возможно, сами, как это принято в других странах, захотят ограничить размеры семьи. В настоящее время большинство молодых китаянок, с которыми я обсуждал эту тему, хотели бы иметь как минимум двоих детей. Снятие запрета не решит демографическую проблему Китая, но оно хотя бы поможет приглушить ее остроту. Короче говоря, Китаю настоятельно необходимо, чтобы государство перестало вмешиваться в те сферы экономики, где его вмешательство в настоящее время только вредит, и в то же время утвердилось в сферах, где его руководящая роль была до сих пор недостаточна.

Реструктурализация экономики принесла бы Китаю немало пользы, однако правительству непросто претворить ее в жизнь. Причина этого кроется в том, что влиятельные силы, имеющие собственные интересы в корпорациях, банках, промышленности и в местных администрациях, извлекают очень хорошие прибыли благодаря крупным несбалансированным инвестициям и экспортно ориентированной модели экономики. Владельцы компаний не желают поднимать зарплаты своим рабочим, поскольку это приведет к сокращению их собственных прибылей. По той же причине они не хотят платить более высокие проценты по кредитам. Управляющие банков также против повышения заемного процента, так как это может привести к банкротству некоторых из их клиентов, а следовательно, к убыткам на бухгалтерских балансах банков. Чиновникам на местах не нужны более дешевые цены на землю и жилье, поскольку им тогда придется навести порядок в собственных сомнительных финансовых делах или, что еще хуже, просить правительство о финансовой помощи. Экспортеры не захотят отказываться от меркантилистской политики. И так далее…

Некоторые из партийных лидеров осознают, что коренные реформы необходимы для обеспечения устойчивого роста китайской экономики. Восстановление равновесия в экономике и ее рост за счет расширения потребления являются приоритетными задачами, внесенными в Пятилетний план 2011–2015 годов. Тем не менее многие представители высших партийных кадров лично обогащаются за счет своей доминирующей позиции в обширной государственной системе, основанной на личных связях и покровительстве нужным людям, которая, в свою очередь, удерживается благодаря действующей неустойчивой модели. И им совершенно не хочется отказываться от столь выгодного для них положения вещей. Их поддерживают верные старой идеологии противники компромиссов, отвергающие реформы, которые могут ослабить их контроль над экономикой и населением, как это неизбежно и произойдет при проведении такого рода либерализационных реформ. Некоторые из них верят даже, подобно зарубежным апологетам Китая, что мировой финансовый кризис 2008 года продемонстрировал превосходство китайской экономической модели, а значит, у страны нет необходимости что-либо менять. Во многих государствах существуют значительные противоречия между интересами общественными и частными, однако в демократических системах перемены обычно происходят потому, что политикам в конце концов приходится, если они не хотят потерять власть, откликаться на запросы общества. По контрасту в закрытых политических системах, подобных китайской, лидеры неизбежно будут связаны в первую очередь обязательствами по отношению к своим внутренним кругам, политическим или деловым, а уж затем будут думать о нуждах общества. Нарушен механизм, способный запустить структурные перемены в экономике. Из-за своей отсталой политической системы Китай рискует поплатиться будущим экономическим процветанием.

Почему многим так трудно увидеть эти уязвимые места китайской экономики? Конечно же, не все являются ее апологетами. Существует множество «зубров» от экономики, предупреждающих о возможной катастрофе. И все-таки слишком многие из нас, ослепленные триумфальными цифрами в новостях и газетных заголовках, не замечают опасности. Мы также часто следуем распространенному мнению, что Китай представляет собой не имеющее себе равных в мире поле для успешного бизнеса. С давних времен посещавшие Китай иностранцы с восхищением отзывались о перспективе нажиться на богатствах этой страны. Рассказы Марко Поло о том, что у Кублай-хана «больше сокровищ, чем у любого властелина во вселенной», распаляли воображение европейцев. А британский автор записывал в 1840‑х годах, что «если бы нам удалось уговорить каждого китайца удлинить подол своей рубахи на фут, ткацкие фабрики Ланкашира могли бы работать круглосуточно». От подобных излияний не так уж и далеко до восторженного панегирика в Дорчестере, с описания которого я начал эту главу.

По правде говоря, наш энтузиазм по поводу «китайской модели» капитализма довольно неуместен. Эта модель привела к ужасным перекосам в таких масштабах, что сегодня сотням миллионов граждан угрожает потеря средств к существованию. Существующая сейчас модель обанкротилась. Вопрос в том, способна ли китайская партийная аристократия вовремя сменить ее на новую, чтобы предотвратить превращение величайшего в истории успеха в оглушительный провал.

2030 год. В большой, радующей современным дизайном аудитории, осененной гигантским портретом Председателя Мао, китайский профессор рассказывает китайским студентам о причинах падения великих империй. «Древняя Греция, Рим, Британская империя, Америка… Они все совершили одну и ту же ошибку: отвернулись от принципов, которые в свое время сделали их великими. Америка пыталась найти выход из великого экономического кризиса за счет увеличения налогообложения и расходования. Неудивительно, что они оказались должниками, в основном нашими». Профессор издает сухой смешок. Затем глаза его злобно сужаются. «Теперь они работают на нас». Студенты на своих местах покатываются со смеху.

Этот сценарий был представлен в рекламном ролике, снятом в 2010 году американской влиятельной группой правого толка «Граждане против расточительности правительства». Сюжет заканчивался призывом: «Вы можете изменить наше будущее, вы должны это сделать! Присоединяйтесь к «Гражданам против расточительности правительства», чтобы остановить расходы, банкротящие Америку». Сочинителям сего пропагандистского шедевра, возможно, было неизвестно, что инструменты, избранные ими для продвижения своих консервативных политических идей и возбуждения в обществе страха перед перспективой попасть в подчинение к правящим миром китайцам, использовались ранее уже бессчетное количество раз.

Предчувствия по поводу грядущего поглощения Запада китайцами одолевают нас с начала Викторианской эпохи. Во время своего пребывания в Гонконге в 1899 году Редьярд Киплинг отобедал с группой местных колониальных предпринимателей. Эти «тайпаны», как выяснил Киплинг, финансировали строительство железных дорог в материковом Китае с целью укрепления торговых связей с «восточным монстром». Разумно ли, задавался вопросом поэт и писатель, внедрять в этой обширной и опасной стране подобные «западные стимуляторы»? «Что произойдет, — спрашивал он, — когда Китай, по-настоящему пробудившись ото сна, станет оперировать на железнодорожной линии от Шанхая до Лхасы, откроет линию перевозящих иммигрантов пароходов под императорским желтым флагом и на самом деле начнет осуществлять контроль над собственными оружейными фабриками и арсеналами?»

Подобные же беспокойные мысли одолевали многих известных викторианцев. Фельдмаршал Гарнет Джозеф Вулзли представлял собой тип военного супермена, каких много было в ту эпоху. Биография этого лихого вояки читается как каталог чуть ли не всех драматических событий, в которых отметился британский империализм XIX века. В донесениях сообщается о его доблестном поведении во время Крымской войны, когда Британия и Франция воевали с Россией за превосходство на Черном море. Он отличился при освобождении Лакхнау во время Индийского восстания. Он присутствовал при сожжении британскими войсками Летнего дворца цинских императоров в 1860 году. Репутация Вулзли в военных делах была столь высока, что фраза «все сэр Гарнет» стала в викторианской Англии синонимом для «все идет как надо». В мемуарах 1904 года Вулзли вспоминает свои контакты с представителями разных народов, случавшиеся на протяжении его военной карьеры, и приходит к выводу, что самыми опасными противниками среди них являются китайцы. «[Они] представляют собой самую выдающуюся расу на земле, я всегда так считал и по-прежнему верю, что в будущем они станут править миром, — пишет он. — Им лишь надо дождаться своего Петра Великого или Наполеона, чтобы это осуществить».

О превосходстве китайцев говорили и другие. Артур Хендерсон Смит, самый известных из американских протестантских миссионеров в Китае на рубеже XX века, почтительно высказывался о нации, которую пытался обратить в свою веру. «Если когда-нибудь настанет время, — предрекал он с некоторой напыщенностью, — а оно может настать, и далекий Запад вступит в тесное и реальное состязание за право на существование с терпеливым китайцем, один из них проиграет в этом забеге. И я рискну предсказать, что это будет не китаец!»

И почтительность от страха отделяет один лишь шаг. Нарисованный Смитом портрет как будто воплотился в созданном Саксом Ромером пугающем образе китайского суперзлодея Фу Манчу, который, как, затаив дыхание, повествует автор, «не остановится ни перед чем, чтобы утвердить господство желтой расы над миром!».

После окончания Первой мировой войны идея о приближении эры китайского владычества продолжала мучить наше воображение. В рассказе Уильяма Сомерсета Моэма, написанном в 1920 году, китайский философ на своем необъяснимо прекрасном английском говорит автору, подтверждая таким образом киплинговские страхи, что Запад совершил ужасную ошибку, насильно и жестоко вытолкнув Китай в современный мир:

«Разве вам не известно, что мы — гениальные механики? Разве вам не известно, что в этой стране живет четыреста миллионов самых талантливых и трудолюбивых людей на свете? Неужели вы думаете, что нам потребуется много времени на учебу? И что останется от вашего превосходства, когда желтый человек научится делать такие же хорошие ружья и стрелять из них так же метко, как белый? Вы говорили с нами языком пулеметов, и пулеметы совершат над вами суд».

Однако не вторят ли эхом высказывания процитированных выше авторов словам, произнесенным когда-то Вэнь Сяном?

Когда в XIX веке Китай вынудили открыть свои границы для торговли с европейцами, цинских правителей также заставили передать сбор импортной пошлины британцам. Некоторое количество денег передавалось в императорскую казну, однако большая их часть шла на уплату штрафов, или «контрибуций», наложенных на Китайскую империю за то, что она посмела оказать сопротивление британскому вторжению. Европейские таможенные чиновники управляли этим процессом, восседая в величественных, построенных в неоклассическом стиле зданиях в Кантоне, Ханькоу и на шанхайском Бунде. Возглавлял всю эту иностранную бюрократию сэр Роберт Харт, британец из Ольстера, занимавший пост Генерального инспектора с 1863 по 1908 год, — невероятно долгий срок даже по викторианским стандартам. В своих мемуарах, написанных в 1901 году, сэр Роберт вспоминает о предостережении, услышанном им от старшего императорского советника при цинском дворе, Вэнь Сяна, и обращенном к странам Запада, чьи войска по воле случая открыли границы Китая. «Вы так озабочены тем, чтобы пробудить нас и направить по новому пути, и вы это сделаете, — сказал Сян. — Тем не менее вы об этом пожалеете, ибо, пробудившись и начав действовать, мы пойдем быстро и далеко — дальше, чем вы думаете, и намного дальше, чем вам бы того хотелось».

И в самом деле грозное пророчество. Только взаправду ли эти слова принадлежат Вэнь Сяну? Или, может быть, Харт, одним из первых пустивший в оборот выражение «желтая опасность», просто использовал знаменитое пророчество о будущем Китая, приписываемое Наполеону Бонапарту? Согласно легенде, французский император, указав однажды на карте мира на эту большую часть Азии, изрек: «Пусть Китай спит, ибо когда Дракон проснется, он сотрясет мир».

Впрочем, на протяжении первой половины XX века Китай был скорее похож не на наполеоновского дракона, а на побитую собаку: страну опустошала сперва японская оккупация, а затем гражданская война между националистами и коммунистами. Однако после окончательной победы коммунистов и прихода к власти Мао страх перед грядущим господством Китая над миром вернулся. В 1964 году министерство обороны США выпустило пропагандистский фильм под названием «Милитаристские планы красных китайцев». Поверх саундтрека из воинственных, зловещих звуков духового оркестра голос диктора повествует о планах Мао «расчленить, окружить и завоевать». Заключение: «именно таким агрессивный коммунистический Китай и Мао Цзэдун представляют себе день, когда Пекин станет идеологическим центром порабощенного мира». От «желтой опасности» к «красной опасности»; цвета изменились, но смысл остался прежним.

И вот теперь мы имеем «китайскую капиталистическую опасность». В последние годы в литературе появилась популярная тема: западные лидеры, униженно склонившиеся перед своими китайскими коллегами. В романе «Супергрустная история настоящей любви» писатель-сатирик Гари Штейнгарт описывает будущее Соединенных Штатов, находящихся на грани экономической катастрофы, и китайских кредиторов, размышляющих, не настало ли уже время перекрыть Америке кислород. В этом сюжете прослеживается сходство с беллетризованным начальным эпизодом вышедшей в 2011 году книги Арвинда Субраманиана «Затмение», в котором президент США в 2021 году обращается за финансовой помощью в подконтрольный китайцам Международный валютный фонд. Впечатление от содержания книги усиливается картинкой на обложке, на которой изображен Барак Обама, пожимающий руку и одновременно кланяющийся бывшему китайскому президенту Ху Цзиньтао.

Еще один поражающий воображение сюжет содержится в книге стэнфордского историка Иана Морриса «Почему Запад господствует — пока». В отличие от Штейнгарта и Субраманиана Моррис обращается не к будущему, а к прошлому. Он открывает свою амбициозно заявленную всемирную историю человечества воображаемой сценой в лондонских доках в стиле «как это могло бы быть», в которой королева Виктория отвешивает низкий поклон победоносному китайскому генералу. В показанной в 2012 году серии телевизионных фильмов о Китае историк Нил Фергюсон, отбросив иносказания, напрямик заявляет: «Нам придется склониться перед новыми азиатскими хозяевами».

«Запад есть Запад, Восток есть Восток, и вместе им не сойтись», — писал Киплинг. Однако в наш век родился новый трюизм, формула, без которой не может обойтись ни одна серьезная работа на тему геополитической премудрости: «Центр силы перемещается с Запада на Восток». Эта фраза или ее вариации встречаются в бесчисленных газетных статьях, отчетах аналитических центров и речах политических деятелей. Они несут на себе печать интеллектуальной значительности и кажутся столь же необходимыми, как «Аминь» в конце молитвы. Эти же слегка элегические слова осеняют разговоры за обеденными столами и барными стойками. Идея о том, что будущее принадлежит Китаю, является неотъемлемой частью общепринятых взглядов.

Инвесторы и финансовые аналитики поют ту же песню. «Девятнадцатый век принадлежал Англии, двадцатый век принадлежал Соединенным Штатам, а двадцать первый век принадлежит Китаю. Инвестируйте соответственно». Таков совет самого успешного в мире приобретателя акций Уоррена Баффетта. И банкиры, и промышленные магнаты, как мы могли убедиться в предыдущей главе, послушно выстраиваются в очередь, чтобы вознести хвалу «веку Китая».

И это не просто перераспределение экономических сил. Нам говорят, что Китаю присущи имперские устремления. Согласно американскому политологу-теоретику Роберту Кагану, у Китая «душа девятнадцатого века». Это означает, что страна «исполнена националистической гордыни, амбиций, обид и поглощена идеей территориального владычества». С другой стороны, бывший советник Белого дома рейгановской эпохи Стефан Халпер считает, что в основе современного китайского империализма лежит не столько идеология, сколько прагматические соображения. Он доказывает, что китайская компартия должна поддерживать в сознании народа легитимность своего правления, что может быть достигнуто только за счет устойчивого экономического роста, а это, в свою очередь, заставляет ее «эксплуатировать и присваивать» принадлежащие остальному миру природные ресурсы.

Как бы то ни было, мир стоит перед лицом новых империалистических битв. «Вообразите возвращение англо-германского противостояния начала 1900‑х, только поставьте Америку на место Британии и Китай на место Германии», — предостерегает Нил Фергюсон. Ведущий экономист банка HSBC Стивен Кинг говорит, что «солнце экономики начинает согревать» нации за пределами западного мира, вспоминая угрозы кайзера Вильгельма II о том, что Германия не потерпит посягательств других европейских колониальных хозяев на свою долю африканских богатств. Двое испанских журналистов, Хуан Пабло Кардиналь и Эриберто Араухо, считают, что идет «молчаливое и непреклонное завоевание мира Китаем».

Эти страхи были озвучены на саммите по американской политике. В речи, произнесенной в 2011 году в Замбии, бывший госсекретарь США Хилари Клинтон заявила, что китайцы с их большой инвестиционной программой являются «новыми колонизаторами» африканского континента. «Мы уже наблюдали такое во времена колониализма, — предостерегла она, — это очень легко — прийти, присвоить природные ресурсы, заплатить властям и уйти». В том же году Комиссия по правам человека опубликовала отчет, отмечающий «нечеловечески длинные смены», которые приходится отрабатывать рабочим на принадлежащих китайцам медных рудниках этой страны, что, казалось бы, подкрепляет это сравнение с эксплуататорами XIX века.

Заголовок статьи в газете «Дейли мейл» предостерегает об опасности: «Китай утверждает свои позиции в Африке, это серьезная угроза для Запада». Автор публикации говорит о том, что «населению этого поражающего своей красотой континента, где в Великой рифтовой долине находилась колыбель человеческого рода, отчаянно нужен прогресс. Однако китайцы здесь не для того. Они явились сюда для разграбления. После столетий страданий и войн Африка заслуживает лучшей участи».

Некоторые уверены, что так же, как полтора века назад Британия отправляла своих сынов управлять колониями Британской империи, так и Китай сейчас начал тайную колонизацию мира своими людьми. Как пишет в журнале «Форбс» Джоэл Коткин, «возвышение Китая утверждает триумф нации и культуры. Действительно, на протяжении большей части истории Китая самым важным его экспортом был не шелк и не фарфор, но люди. Чтобы оценить значение восхождения синосферы, следует учитывать не только сам Китай, но и… «сыновей Желтого императора». Для Коткина, как и многих других, 50‑миллионная китайская диаспора — это всего лишь авангард. Все происходит очень быстро. Быть может, мы уже являемся частью современной китайской империи, но просто еще сами того не осознали?

Янь Сюэтун смотрит на меня неодобрительно. «Вы, очевидно, мало что знаете о Китае», — говорит он. С моей стороны было ошибкой спрашивать у декана Института современных международных отношений при пекинском университете Цинхуа, считает ли он потенциально возможной военную интервенцию Китая на Тайвань.

Мне твердо ответили, что Тайвань является частью Китая, поэтому «вторжение» Китая на остров будет выглядеть примерно как вторжение США на Гавайи или интервенция Британии на остров Уайт. Поставив меня таким образом на место, Янь, мой сосед по столу на обеде во время Всемирного экономического форума в швейцарском Давосе, рассказал присутствующим о том, что, по-видимому, рано или поздно Китаю придется участвовать в военных действиях на чужой территории, возможно в Африке, чтобы защитить своих граждан, если им будет угрожать опасность в случае местных беспорядков. Китайская общественность этого потребует. И китайское руководство, объяснил он, найдет способ ответить военной силой. Речи Янь Сюэтуна не оставляют сомнений, что Китай «поднялся с колен».

Первое предупреждение об этом мир получил 21 сентября 1949 года. Мао Цзэдун выступил на сессии Китайского народного политического консультативного совета в Пекине. Националисты во главе с Чан Кайши бежали на Тайвань. Завершилась долгая гражданская война. Теперь для выдающегося коммунистического лидера настало время высказаться об историческом значении свершившегося. «Китайцы всегда были великим, отважным и трудолюбивым народом, — заявил Мао делегатам. — И только в современную эпоху они отстали. Произошло это исключительно из-за гнета и эксплуатации со стороны иностранного империализма и собственных реакционных правительств… Никогда впредь наш народ не станет терпеть унижений и обид. Мы встали с колен».

Несмотря на одержимость Мао идеей превращения Китая в супердержаву, эти хвастливые речи на протяжении многих десятилетий прикрывали собой лишь пустоту. Некомпетентность Мао в экономике разорила страну и погрузила ее во мрак. Теперь, после тридцатилетнего головокружительного подъема, последовавшего за смертью Мао в 1976 году, мир начал воспринимать эту основополагающую речь о современном Китае в новом свете. Китай и впрямь встает на ноги.

Что же это означает для остального мира? Ничего хорошего, по мнению многих, учитывая растущую агрессивность господствующего в Китае менталитета. В 1996 году группа китайских ученых опубликовала ставший бестселлером сборник полемических эссе под заголовком «Китай может сказать: “Нет”». На его страницах развивалась мысль о том, что Китай уже достиг достаточного экономического уровня для того, чтобы начать диктовать миру свои условия. Та же группа авторов выпустила в 2008 году новую книгу, «Недовольный Китай», доказывая в еще более резких терминах, что Китаю пора наконец занять на мировой арене ту позицию, которая полагается ему по праву. «При беспрецедентном росте мощи страны Китаю следует прекратить самоуничижение и понять наконец, что у страны есть достаточно сил, чтобы занять лидирующее место в мире», — пишут они. Бросая прямой вызов иностранным державам, они продолжают: «Вы можете начать войну, если у вас хватит на это храбрости, в противном же случае — помалкивайте». Эти авторы получили прозвище «неокоммунисты», поскольку в отличие от осторожных технократов из Политбюро они считают, что Китай должен занять лидирующую позицию на мировой сцене в соответствии с заветами Великого Кормчего.

Давление со стороны неокоммунистов определенно нашло отражение в международной политике Китая за последние годы, сделав ее более жесткой. США обвиняют Китай в блокировании в 2009 году на саммите ООН в Копенгагене переговоров по новому международному соглашению о сокращении выброса в атмосферу углерода. Многие восприняли эти споры по поводу допустимых норм выброса углекислого газа как свидетельство скрывающейся за фасадом частных разногласий серьезной битвы между существующей сверхдержавой и государством, претендующим на ее место.

Есть и другие знаки борьбы за самоутверждение, в которую вступил Пекин. В 2010 году Япония задержала капитана китайского рыболовного судна, протаранившего японский сторожевой корабль в Восточно-Китайском море. Спустя несколько месяцев Китай резко сократил экспорт в Японию редкоземельных металлов. Это сырье жизненно необходимо для обеспечения работы высокотехнологичного сектора японской промышленности, и Токио обвинил Китай в противоправном акте экономических репрессий.

Похоже, Китай все меньше заботит мнение мирового сообщества. Несмотря на усиливающийся хор возражений со стороны международного лагеря, Пекин продолжает сотрудничать с наиболее репрессивными режимами планеты от Северной Кореи и Бирмы до Ирана и Зимбабве. Похоже, что Китай намеревается возглавить складывающуюся в Центральной Азии новую ось автократии. Шанхайская организация сотрудничества, собравшаяся на первую встречу в китайской деловой столице в 1996 году, объединяет Китай с рядом других известных нарушениями прав человека государств, включая Россию, Узбекистан, Казахстан и Таджикистан. Как будто возвращаясь ко времени, предшествовавшему разрыву советско-китайских отношений 1950‑х, в 2005 году Китай провел совместные военные учения с Россией Владимира Путина. Китай не останавливается перед блокированием многосторонних акций, направленных западными государствами против нарушающих международные нормы стран. Так, в 2012 году Китай совместно с Россией наложил вето на резолюцию Совбеза ООН по принятию санкций против Сирии Башара аль-Ассада.

Китай к тому же наращивает военную мощь. В последнее двадцатилетие оборонный бюджет с каждым годом увеличивался в среднем на 16 %; предполагают, что в 2020‑х расходы Китая на оборону сравняются с американскими. Китайская армия, насчитывающая 3 миллиона человек, — самая большая в мире. Она оснащена современными истребителями, ракетами дальнего радиуса действия и имеет флот атомных подводных лодок. На вооружении Китая теперь есть авианосец, и, кроме того, Пекин инвестирует в технологии малой заметности и рассматривает возможности развития военно-космического потенциала. В Китае есть свои очаги напряженности, могущие при определенных обстоятельствах превратиться в горячие точки. Не разрешены споры о территориальных и морских границах с Вьетнамом, Филиппинами, Японией и Индией. Присоединение Тайваня с применением силы в случае необходимости по-прежнему остается частью официальной политики. И высказывания китайских генералов по поводу всех этих конфликтных зон в последние годы звучат все более самоуверенно.

Официальные лица говорят в основном о «мирном подъеме» в стране, однако Дэн Сяопин, человек, сумевший вывести Китай из маоистского тупика, выдвинул более амбициозный лозунг: «тао гуан ян хуэй» — «не показывайте свои возможности и ожидайте подходящего момента». Возможно ли, что, имея зловещие планы, Китай лишь выжидает время? Быть может, такой стиль поведения, подспудные шовинистические настроения являются свидетельством того, что Пекин, экспансионистский по своей природе, тайно стремится к мировому господству? Не становимся ли мы свидетелями рождения гегемона?

Прежде чем ответить на этот вопрос, давайте разберемся, что на самом деле кроется под эмоциональными фразами: мировое господство и новый гегемон.

Осенью 2011‑го Китай был призван к спасению Еврозоны. Европейским журналистам сообщили, что тогдашний президент Франции, Николя Саркози, председательствующий на встрече Большой двадцатки, собирается в ближайшее время позвонить своему китайскому коллеге Ху Цзиньтао. Нам сказали, что сговорчивый Ху согласится вложить изрядную порцию государственных накоплений своей страны в европейскую схему страхования государственных долговых обязательств (которая отличалась такой сложностью, что даже лучшие брюссельские умы были не в состоянии объяснить, как она работает). «Придет ли Китай на помощь Западу?» — вопрошал редактор отдела бизнеса Би-би-си. «Китай придет на выручку?» — вторил ему «Экономист». Конечно же, ничего подобного не произошло. Очевидно, никто заранее не проинформировал Ху о французском сценарии. И Пекин в конце концов решил, что если европейцы не желают взять на себя финансовый риск, чтобы поддержать собственную валюту, то Китаю и вовсе не стоит этого делать.

Помимо картины потрясающего нахальства Саркози и отчаянности положения, в котором оказались еврократы, этот эпизод продемонстрировал глобальное перераспределение финансового могущества. Характерно, что никому не показалась странной идея, что Китай может выручить Европу из финансовых затруднений. Почему бы и нет? Всем известно, что Китай теперь богат. Будучи новой экономической супердержавой, он, если пожелает, может себе позволить кредитование любого государства на планете.

Реальное положение вещей в современном Китае опровергает подобные построения. Страна велика, но в то же время сравнительно небогата. Исходя из расчетов, основанных на покупательной способности национальной валюты, к 2016 году Китай может обогнать Соединенные Штаты и стать крупнейшей экономикой мира. Однако если поделить этот огромный объем производства на почти столь же огромное население, получится, что подавляющее большинство людей живет чрезвычайно скромно. В 2012 году доля ВВП, приходящаяся на душу населения, составляла чуть больше 9000 долларов США. Сравните эту цифру соответственно с 50 000 долларов на душу населения в США и 37 000 долларов в Великобритании. Даже в самом бедном государстве Еврозоны, Греции, ВВП на душу населения в том же году составлял 25 000 долларов, превосходя китайский показатель более чем в два с половиной раза.

В 2012 году среднегодовой располагаемый доход городского населения Китая составлял всего 4000 долларов, в то время как сельским жителям, которые до сих пор составляют более половины от общего населения страны, приходилось выживать на 1300 долларов — в США это цена примерно двух с половиной планшетников. По Индексу развития человеческого потенциала ООН, использующего такие показатели, как уровень грамотности и ожидаемая продолжительность жизни, Китай занимает 101‑е место в общемировом списке. Даже такие не отличающиеся высоким уровнем развития страны, как Шри-Ланка и Алжир, оказались и богаче, и здоровее. За последние десятилетия Китай проделал большой путь, однако для того, чтобы встать в ряды самых развитых стран планеты, ему предстоит идти еще очень далеко.

Несмотря на это, страх перед экономическим возвышением Китая буквально носится в воздухе. Согласно проведенному в 2012 году социологическому опросу, почти половина американцев считает, что рост китайской экономики окажет негативное воздействие на экономику США. Часто приходится слышать, что экономический рост Китая представляет собой «вызов» процветанию Запада. «Мир получит больше, а мы — меньше», — сокрушается обозреватель либеральной газеты «Гардиан», комментируя предсказывающий усиление Китая прогноз о состоянии мировой экономики на 2060 год. Тревога, которую я ранее назвал словом «китаебоязнь», обыкновенно пронизывает общественные дискуссии на эту тему.

Это не более чем заблуждение. Как правило, судить о государствах, как если бы они были людьми, — занятие неблагодарное, однако мне кажется, что в данном конкретном случае такой эксперимент может быть оправдан. Вообразите, что ваш бедолага-сосед вдруг каким-то образом сумел изменить свою судьбу и вытащил сам себя из нищеты. Может ли это ухудшить вашу собственную жизнь? Значит ли это, что лучшие условия жизни вашего соседа и его семьи теперь несут в себе угрозу благополучию вашей семьи? Большинство из нас ответит на этот вопрос отрицательно, а реакцию тех, кто ответил «да», будет считать несправедливой, может, даже отчасти параноидальной. При этом, воспринимая рост благосостояния в Китае как некую угрозу, мы руководствуемся такими же эксцентричными, предвзятыми умопостроениями. Были ли бы мы на самом деле счастливее, если бы жизненный уровень китайцев не повышался, а, напротив, падал? Отбросьте в сторону все клише о «перемещении сил на Восток», и обнажатся довольно несимпатичные эмоции, лежащие в основе нашего отношения к экономическому подъему в Китае.

Когда-то мы умели смотреть в будущее дальше. Политические деятели понимали, насколько выигрышным для мировой экономики и безопасности было бы освобождение Китая из маоистской изоляции; антикоммунистически настроенный американский президент Ричард Никсон ошеломил мировое сообщество, первым посетив Срединное государство в начале 1970‑х. В 1980‑е американские и европейские транснациональные компании, переводя в Китай капиталы, делясь технологическими и организационными наработками, помогали стране интегрироваться в мировую экономику, так же как поступали их викторианские предшественники в позднюю эпоху Цин, а затем во времена республики. После открытия Китаем своих границ американские и британские университеты стали с удовольствием принимать на обучение китайских студентов. Правительства поощряли торговлю. Это была мудрая политика, поскольку именно благодаря ей жизненные стандарты в Китае выросли и страна интегрировалась в мировое сообщество. «Если мы будем свободно торговать с Китаем, время окажется на нашей стороне», — сказал в 2000 году Джордж Буш, объясняя, почему сотрудничество с репрессивным режимом лучше, чем его изоляция. Бывший президент был в этом абсолютно прав. Жаль, что в наши дни столь многие из нас, кажется, теперь с сожалением относятся к неизбежным следствиям этого полезного экономического сотрудничества.

Что можно сказать о пагубном воздействии экономического «вызова», которым, как часто утверждают политики и эксперты, угрожает нам Китай? Правда ли, что усиление Китая наносит нам реальный вред, поскольку рабочие места и центр мира неотвратимо перемещаются на восток? Ответ на это отрицательный. Идея о предполагаемой опасности подъема благосостояния в Китае не только основана на заведомо предвзятом отношении, она еще и базируется на ложных с точки зрения экономики выводах. Несомненно, с момента открытия границ рост китайской экономики в колоссальной степени стимулировался за счет дешевизны производства. По этой причине на Западе действительно была потеряна определенная доля рабочих мест, они переместились в Китай (хотя более всего пострадали от «китайских цен» как раз другие развивающиеся страны, утратившие собственную нишу дешевого производства). Однако следует учесть, что потери в значительной степени компенсируются для нас выгодами от более дешевого импорта готовой продукции. Произошел стремительный рост экспорта в Китай со стороны таких стран, как Германия, с ее специализацией в области точного машиностроения.

Хотя у нас и принято переоценивать объем китайского рынка, все же нельзя не признать, что в ближайшие годы многие фирмы будут использовать открывающиеся возможности для торговли с Китаем и, следовательно, для создания новых рабочих мест. В наши дни свободная торговля, как и всегда, взаимовыгодна, пусть даже некоторые из нас утеряли веру в эту истину.

Сокращение дистанции, разделяющей Китай с развитыми странами, не несет угрозы снижения нашего жизненного уровня. В любом государстве повышение заработков напрямую связано с длительным ростом производительности труда или, иными словами, с количеством продукции, производимой за час работы. Как уже говорилось ранее, Китай в состоянии и, более того, должен повысить производительность в целях дальнейшего роста доходов населения. Тем не менее, каковы бы ни были действия Китая, ничто не мешает нам двигаться в том же направлении. Конечно, вполне вероятно, что зазор между доходами наших граждан и доходами китайцев будет сокращаться, поскольку нереально рассчитывать на то, что мы можем сравняться с ежегодными 7–10-процентными темпами роста китайской экономики, однако история учит нас, что между относительным экономическим спадом и реальным обнищанием дистанция огромного размера. В 1870‑х американская экономика переросла британскую, тем не менее сегодняшние британцы гораздо богаче, чем их предки во времена королевы Виктории. Почему? Потому что за это время в Великобритании увеличилась экономическая продуктивность, вызвав, таким образом, постепенный рост жизненного уровня населения.

Может ли развитие экономики повлиять на какие-либо еще процессы? Станет ли Китай после обретения статуса крупнейшей мировой экономики самым могущественным государством планеты? Вовсе не обязательно. Большой ВВП — это далеко не единственное условие экономического лидерства. Несмотря на впечатляющий рост китайской экономики, в стране до сих пор не возникло ни одной высокотехнологической компании мирового уровня, способной вступить в соревнование с такими фирмами, как «Эппл», «Роллс— Ройс» или «Сони». Какими бы многообещающими ни были «Леново» или «Хэйер», им еще далеко до такого же уровня. Китайские фирмы богаты, а принадлежащие государству фонды национального благосостояния с удовольствием скупают западные компании, однако находящиеся в государственной собственности отечественные предприятия неэффективно управляются и малопроизводительны. Результаты их работы в области инновационных технологий достаточно плачевны. Несмотря на то что количество зарегистрированных патентов на изобретения в Китае растет, каких-то существенных плодов это пока что не принесло. Многие из этих патентов, как кажется, скорее прикрывают собой попытки получения государственных субсидий, нежели знаменуют реальный прорыв в мире инновационных технологий. Если лишить китайские корпорации их охраняемой государством монополии, большинство из них вынуждено будет уступить иностранным соперникам свое место на отечественном рынке. Как подметил художник-диссидент Ай Вэйвэй, хотя планшетник «Эппл» собирают в Китае, пока еще трудно представить, чтобы подобное устройство было здесь же и разработано.

В любом случае смещение экономического центра тяжести в сторону Китая скорее всего не приведет к тем драматическим последствиям, о которых нас часто предупреждают. Согласно отчету Организации экономического сотрудничества и развития, в 2011 году доля США в мировом производстве составляла 28 процентов, доля Китая — 17 процентов, на долю Еврозоны также приходилось 17 процентов. ОЭСР предполагает, что к 2030 году эти показатели распределятся таким образом: Китай — 28 процентов, США — 18 процентов и Еврозона — 9 процентов. Поразительно, что прогноз на 2060 год почти такой же: Китай — 28 процентов, США — 16 процентов, Еврозона — 9 процентов. Если предсказанные цифры верны, столь популярный образ правящего миром китайского экономического колосса кажется нескоторым преувеличением.

А что же насчет финансового могущества? В последние годы китайские лидеры действительно часто говорят о создании альтернативной американскому доллару резервной мировой валюты, и некоторые крупные западные банки, чуя возможность получения прибылей на этом новом рынке, начали пропагандировать юань в качестве альтернативы. Однако скорее всего это не более чем фантазии. Захотят ли международные инвесторы выражать свои активы в китайской валюте при том, что деятельность финансовых органов в Китае непрозрачна, а рынки ссудного капитала в стране закрыты для внешних инвесторов? Уже сам поставленный вопрос демонстрирует смехотворность этой идеи. Пока китайская финансовая система остается закрытой, большинство инвесторов будет хранить свои сбережения в привычной для них валюте. Как бы то ни было, Китай выдвинул эту идею скорее от отчаяния, нежели по здравому размышлению. Пекину хотелось бы иметь новую резервную валюту, поскольку, как мы видели в последней главе, он перевел колоссальную часть государственных накоплений в долларовые активы, которые теперь, по мере падения юаня по отношению к доллару, медленно тают.

Американский политолог Джозеф Най, известный своим вкладом в изучение международных отношений, ввел в оборот термин «мягкая сила». Этим понятием Най обозначает способность государства утверждаться в мире не за счет экономического или военного могущества (что является классическим примером «жесткой силы»), а через привлекательность своей культуры для других народов. Китай в этом плане пока мало что может предложить, и в Пекине об этом знают. Бывший премьер-реформатор Вэнь Цзябао сказал об этом так: «Китай обладает колоссальным торговым балансом, но при этом его культурный дефицит в международных отношениях огромен».

Китайское руководство открыло в разных странах сотни Институтов Конфуция, назначение которых состоит в пропаганде китайского языка и культуры. Подобные инициативы по-своему полезны, однако неоспоримым остается факт, что официальная культура по силе своего воздействия на умы и души не идет ни в какое сравнение с многообразием культуры негосударственной. Американские города Мотаун и Голливуд распространили американские музыку и кинематограф не только в Вашингтоне, но и во всем мире. В Китае, безусловно, имеется собственная развлекательная отрасль, однако за исключением кинематографической эпопеи о боевых искусствах Чжана Имоу она остается практически неизвестной за рубежом. И положение вещей вряд ли изменится до тех пор, пока государство не перестанет применять по отношению к своим художникам цензурные ограничения.

При этом Пекин ни в коей мере не собирается ослаблять свой контроль над культурой. В 2012 году кинорежиссер Лоу Е снял свое имя с титров нового фильма «Тайна», после того как пекинское Государственное управление по радиовещанию, кинематографии и телевидению накануне выхода фильма на экраны вырезало некоторые эпизоды. Лоу жалуется на своем веб-сайте: «Многие китайские режиссеры избегают снимать кино о реальной жизни, чтобы избежать проблем с цензурой… От нее не застрахованы ни один фильм, ни один продюсер, ни одна режиссерская работа». В 2012 году Нобелевскую премию по литературе получил Мо Янь; такой же премии до него в 2000 году был удостоен другой китайский писатель — живущий ныне во Франции Гао Синцзянь. Однако писатели в Китае также несвободны от вмешательства государства. «Я явственно ощущаю давление цензуры, когда пишу, — заявляет Мужун Сюэцунь, писатель, препарирующий в своих книгах мрачную изнанку жизни современного Китая. — К примеру, в голове у меня складывается фраза, но я тут же понимаю, что ее наверняка уберут. Поэтому я ее даже не записываю. Самоцензура — это худшее, с чем приходится сталкиваться». Часто цензура осуществляется совершенно открыто: как сообщает группа активистов Независимого китайского ПЕН-центра, в тюрьмах за инакомыслие томятся 143 китайских писателя. Вряд ли нужно объяснять, что державы, претендующие на лидерство в культуре, так себя не ведут.

Проводимая государством политика также может играть роль мягкой силы. Престиж США и Европы в значительной степени определяется тем, что многие люди из разных стран хотели бы жить в этих государствах. Как бы агрессивно и безответственно ни вели себя некоторые из развитых стран на мировой арене, открытость западного общества и сравнительно низкий уровень коррупции остаются для многих чрезвычайно притягательными. О руководимом компартией Китае такого не скажешь. Авторитарное правительство и массовая цензура мало кого в мире могут привлечь, за исключением разве горстки тиранов, интересующихся новыми репрессивными технологиями. Мой сосед за обеденным столом, неокоммунист Янь Сюэтун, высказался как-то, что «победа будет за страной, где власть принадлежит людям». Если принять это утверждение в качестве критерия, то можно сразу считать Китай с его теперешним подавляющим права человека режимом проигравшим, а наши интеллектуальные терзания по поводу непредсказуемых последствий ожидаемого экономического возвышения Китая — ничем не оправданной потерей веры в ценности открытого общества.

Как уже говорилось на страницах этой книги, мы пытаемся понять настоящее Китая, глядя на него сквозь призму истории. Однако мы не делаем надлежащих выводов из одного важного урока. До середины XIX века Китай имел крупнейшую в мире экономику. В 1820 году в стране призводилось 30 процентов от общемировой продукции, больше, чем в Европе и Соединенных Штатах, вместе взятых. При этом за пределами Восточной Азии влияние Китая в то время практически не ощущалось. Напротив, гораздо более бедные морские державы Европы сумели опрокинуть могущество Китая. Размеры экономики вовсе не означают автоматического превосходства. Если в Китае не произойдут серьезные преобразования, страна, даже имея крупнейшую в мире экономику, может снова оказаться лишенной существенного влияния за пределами своих границ.

Если отодвинуть в сторону страшилки об авторитарном Китае, стремящемся занять лидирующее место в мире, возникает более конкретный вопрос: насколько опасен пекинский режим? Может ли он, угрожая странам Восточной Азии, вовлечь США, обещавшие поддержку своим союзникам, в региональный конфликт? Такая опасность кажется преувеличением. В настоящее время даже у себя на границах Китай в военном отношении представляет собой мелкую рыбешку в сравнении с американским китом. Несмотря на многократное увеличение военного бюджета в последние десятилетия, Китай сильно уступает Америке, чьи расходы на вооруженные силы в 2012 году в восемь раз превосходили китайские. Если военный бюджет Китая составлял в тот год 143 миллиарда долларов, то в США эта сумма равнялась 700 миллиардам. Даже в относительных показателях доля Китая была меньшей: в США затраты на оборону составляли 4,7 процента от ВВП, а в Китае — только 2 процента.

И это лишь один из аспектов американского военного превосходства. США связаны союзническими договорами с пятьюдесятью странами мира и содержат за границей войска численностью в полмиллиона человек. Вашингтон намерен и впредь размещать в Тихоокеанском регионе около 60 процентов своих военно-морских сил. В дополнение к этому американские войска и военно-морские базы располагаются в Японии, Австралии и Южной Корее, в то время как союзниками Китая являются только Северная Корея и Пакистан. И наконец, Америка в двадцать раз превосходит Китай по количеству имеющихся на вооружении ядерных боеголовок. Боеспособность китайских войск также вызывает вопросы. У Китая имеется трехмиллионная армия, но очень немногие из солдат и офицеров обладают боевым опытом. После бомбардировок Вьетнама в 1979 году Китай больше не принимал участия в войнах. Сравните это с войсками США, которые только за последние пятнадцать лет вели боевые действия на Балканах, в Афганистане и Ираке.

Подобно всем нетвердо стоящим на ногах автократиям, китайское правительство непредсказуемо. У власти находится некоторое количество параноидально настроенных приверженцев старой идеологии. В военном командовании также есть высшие офицеры, которые наряду с неокоммунистами из академических кругов убеждены, что Запад и в особенности Америка намерены помешать экономическому возвышению Китая. То, что в последние десятилетия Китаю оказывалось постоянное экономическое содействие извне, в расчет не принимается. Высокопоставленный офицер Народно-освободительной армии Китая полковник Лю Минфу утверждает, что военный конфликт с США неизбежен, и обещает, что это будет «поединок века».

Вопреки этому заявлению ничто не свидетельствует о том, что Китай хотел бы подчинить себе другие страны и сделать из них колонии или что он собирается распространить свое военное влияние на все уголки земного шара. Политику Китая в африканских странах, которую Хилари Клинтон в резких выражениях охарактеризовала как неоколониализм, часто интерпретируют в совершенно искаженном виде. Инвестиции Китая в экономику африканского континента несомненно стремительно возрастают в объемах, увеличившись со 100 миллионов долларов в 2003 году до 12 миллиардов в 2011‑м; к тому же Китай подозрительно скрытен относительно целей и масштабов своей программы государственной помощи. Тем не менее, по утверждению американской исследовательницы Деборы Бротигам, подробно изучавшей деятельность китайских компаний в Африке, эти инвестиции вовсе не являются скрытым поползновением на чужие территории, а представляют собой совершенно прозрачные сделки: китайцы строят дороги и фабрики в обмен на предоставление им долгосрочных сырьевых контрактов. Они часто инвестируют в Африку с целью получения прямой прибыли.

В конце XIX века в Конго, бывшем в эпоху правления короля Леопольда II бельгийской колонией, вследствие истребления, голода и болезней погибло около 10 миллионов человек. Если конголезские крестьяне недовыполняли установленные хозяевами-колонизаторами нормы сбора каучуковой смолы, в деревню присылали отряд наемников для кровавой расправы. Бельгийские власти требовали, чтобы наемники, вместо того чтобы тратить зря пули, отрубали несчастным руки. В начале XX века в германской Юго-Западной Африке (современная Намибия) Второй рейх подверг геноциду племена гереро и намо, вытеснив восставших скотоводов в пустыню Омахеке и оставив их там умирать голодной смертью. Тех, кто выжил, загнали в концентрационные лагеря и использовали в качестве рабов.

То, что происходит в Африке сегодня, когда в экономику вливаются щедрые китайские инвестиции, ни в коей мере нельзя сравнивать с XIX столетием, когда желавшие иметь свое «место под солнцем» европейские страны варварски обращались с африканским населением. Многие африканские государства предпочитают китайские инвестиции западной помощи. Разумеется, следует внимательно отслеживать поведение китайских фирм в Африке; нельзя игнорировать эксплуатацию рабочих, выявленную на принадлежащих китайцам медных рудниках в Замбии. В то же время стоит отметить, что Международная правозащитная организация в своем отчете о злоупотреблениях правами рабочих обвиняет замбийское правительство в неиспользовании собственного трудового законодательства для исправления ситуации. Красноречиво говорит за себя факт, что, согласно результатам опроса 2012 года, жители африканских стран, являющихся объектом китайских инвестиций, гораздо благожелательнее относятся к росту экономического могущества Китая, нежели мы на Западе. Около 89 процентов нигерийцев и 75 процентов кенийцев положительно расценивают рост влияния Китая в мире, в то время, как в Америке этот показатель составляет 42 процента, а в Великобритании — 37 процентов. Вместо того чтобы полагаться на «мифы о Китае», африканцы доверяют собственным глазам.

Поток китайских инвестиций в Африку наглядно демонстрирует, что для Пекина приоритет — отечественная экономика. Не империалистическая идеология, а недостаток сырья на отечественном рынке вынуждает Китай искать удачи за границей. Потребность в сырье отчасти является причиной поддержки Пекином стран с репрессивными режимами, таких как Иран и Судан. Для Китая нефть важнее, чем одобрение со стороны наших правительств. Иными словами, международная политика Пекина диктуется скорее не силой его, а слабостью.

Ли Цзяньли избили до полусмерти просто потому, что он сидел за рулем машины «неправильной» марки. 15 сентября 2012 года 51‑летний фабричный рабочий из Сианя вместе с женой и сыном отправился на своей «Тойоте Королла» осмотреть квартиру, которую они собирались купить. В центре города семью окружила разгневанная толпа. Навалившись на машину, нападавшие начали разбивать стекла металлическими прутьями. Ли вышел из машины, умоляя их остановиться. Это действие моментально превратило его в мишень для нападения. Один из хулиганов ударил его по голове железным прутом; Ли, у которого из раны на голове хлынула кровь, сполз по капоту белой машины на землю. К моменту, когда Ли доставили в госпиталь, он был уже частично парализован.

Нападение на Ли Цзяньли произошло по одной-единственной причине: у него была машина японского производства. Произошедшее в Сиане стоит в ряду столь же отвратительных инцидентов, зарегистрированных в тот месяц в 85 китайских городах. Буйные толпы на улицах атаковали все «японское», что только попадалось на пути. Они мародерствовали на фабриках, громили магазины и корежили автомобили. Взрыв насилия был вызван обострением давно тянущегося территориального спора между Китаем и Японией о принадлежности крошечных необитаемых скал в Восточно-Китайском море, известных под китайским названием Дяоюйдао, а под японским соответственно Сенкаку.

Случаи, подобные нападению на Ли Цзяньли, естественно, вызывают вопрос: действительно ли китайцы такие националисты? Может ли случиться, даже допуская, что для правительства стабильность внутри страны важнее внешней экспансии, что настроения в народе подтолкнут партийных лидеров к вооруженному конфликту с соседом? Многие указывают на подобную пугающую тенденцию. Во времена правления Мао Цзэдуна и Дэн Сяопина демонстрации националистов были редким явлением, однако в последние пятнадцать лет взрывы народного возмущения происходят все чаще. В 1999 году по Пекину прокатились яростные антиамериканские демонстрации, вызванные случайным попаданием натовской бомбы в здание китайского посольства в Белграде во время Балканской войны, в результате которого погибли трое китайских журналистов. Протестующие пытались поджечь американское консульство в Чэнду. Многие работавшие в Китае иностранцы были потрясены яростью толпы, вызванной этим инцидентом, и убежденностью многих китайцев в том, что бомбардировка посольства была осуществлена намеренно. Очень показателен в этом смысле гневный тон одного из писем, опубликованных в газете «Гуанмин жибао», в которой прежде работали двое из погибших журналистов. «Я считаю, что нам не следует называть бомбардировку нашего посольства самолетами НАТО «варварским актом», правильным термином будет «террористический акт», — говорилось в письме. — Причина «варварства» — в невежестве, в то время как неописуемое злодеяние, совершенное возглавляемым американцами НАТО, было, несомненно, заранее спланировано. Это была во всех смыслах террористическая атака».

Спустя два года после этого события над островом Хайнань американский разведывательный беспилотник столкнулся с китайским самолетом, вследствие чего погиб пилот; результатом случившегося стала новая волна гневных протестов. Когда в 2005 году Токио одобрил школьный учебник, в котором приуменьшались военные преступления Японии в Китае в период 1930‑х и 1940‑х годов, на улицах начались антияпонские протесты. Перед пекинской Олимпиадой 2008 года демонстранты, выступающие за независимость Тибета, пытались сорвать проведение эстафеты олимпийского огня на улицах Лондона и Парижа, что привело к вспышке волнений, направленных против иностранцев. В отместку за произошедшее пользователи электронных сетей организовали бойкот расположенных на территории Китая сетевых французских супермаркетов «Каррефур».

Попытки противостоять бесчинствующим националистам часто вызывают агрессивную реакцию с их стороны. В том же 2008 году китайская студентка из Университета Дьюка в Северной Каролине, 21‑летняя Ван Цяньюань, попыталась примирить стороны в происходившем на кампусе противостоянии между митингующими за освобождение Тибета и студентами-китайцами. После того как видеозапись с ней в миротворческой роли появилась в Интернете, ее стали называть «предательницей нации». Националистически настроенные пользователи Интернета опубликовали адрес семьи Ван в Циндао с призывом напугать их как следует.

Националисты становятся моложе. «Фэнь цин», что в переводе означает «сердитая молодежь», становится все более привычной чертой в жизни Китая. Эти парни и девушки, в большинстве своем появившиеся на свет после 1990 года, чрезвычайно чувствительны к малейшим проявлениям пренебрежительного отношения к Китаю со стороны иностранцев и имеют тенденцию отвечать на него насилием. Часто приходится слышать, что юные горячие головы вызывают беспокойство даже среди партийного руководства, издающего публичные заявления с призывами к спокойствию, когда демонстрации начинают угрожать общественному порядку.

Тем не менее образ китайского населения, ожесточенно националистического и бессмысленно агрессивного, представляет собой всего лишь вводящую в заблуждение карикатуру. Многие люди в Китае с осуждением отнеслись к агрессивному поведению участников антияпонских демонстраций 2012 года. Во время волнений в Сиане некий неравнодушный человек стоял на обочине шоссе с самодельным плакатом, предупреждающим водителей машин японских марок об опасности нападения и рекомендующим разворачиваться назад. Его действия вызвали горячую поддержку со стороны пользователей Интернета.

А после нападения на Ли Цзяньли на обидчиков обрушился поток осуждающих комментариев в Интернете. Один из комментаторов с жаром доказывал, что иностранным СМИ не следует считать агрессивные толпы представителями всего китайского народа: «Дорогие иностранные репортеры, рассказывая о антияпонских протестах в китайских городах, не могли бы вы, пожалуйста, воздерживаться от выражений вроде «население Пекина» или «обитатели Шанхая», так как вы невольно можете этим обидеть ни в чем не повинных людей? Не могли бы вы высказываться более точно и прямо? Например: «сотни подозрительных типов в Пекине», «большая группа болванов в Шанхае» или «скопление психопатов в Шэньчжэне».

В высказываниях этого комментатора, безусловно, есть смысл. Я живу в Лондоне, и меня определенно очень бы задело, если бы во время волнений 2011 года какой-нибудь сторонний наблюдатель, вместо того чтобы рассказать, что поджоги на улицах совершало преступное меньшинство, приписал бы эти действия всем жителям британской столицы.

Атаки китайских хулиганов на принадлежащую японцам собственность вызывают отвращение; тем не менее слишком поверхностно будет интерпретировать их просто как вспышки бессмысленной ярости. Их нельзя оправдать, конечно, однако следует понять контекст, в котором они происходят. В Китае до сих пор живы воспоминания о бесчеловечной жестокости японской военщины по отношению к китайскому населению в период Второй мировой войны. Мой двоюродный дед рассказывал, как во время японской оккупации Гуандуна мирному населению пришлось на поезде спасаться от наступавших войск генерала Хидэки Тодзио и как они были близки к голодной смерти. В 1937 году японские военные уничтожили в городе Нанкине более 250 000 человек, по большей части гражданского населения. Двое армейских офицеров, Тосиаки Мукаи и Такэси Нода, устроили между собой соревнование, кто из них двоих сможет обезглавить большее число китайцев. Они даже не пытались скрыть эти военные преступления. Вот заголовок в номере токийской газеты «Нити-нити симбун» от 13 декабря 1937 года: «Потрясающий рекорд: Мукаи — 106, Нода — 105. Оба лейтенанта второго ранга переходят к следующему этапу состязания».

Моя двоюродная сестра работает в большой гостинице в Гуанчжоу, там часто останавливаются японские бизнесмены. «Отношения у нас с ними хорошие, нам надо вести себя дружелюбно, — рассказала она мне. Но тут же добавила: — Но чего мы не можем принять, так это их отрицания того, что случилось во время Второй мировой войны». Такая позиция не кажется мне безосновательной. Представьте, какая была бы реакция в Европе, если бы немецкое правительство одобрило школьные учебники, отрицающие зверства нацистов в период Второй мировой войны. То, что сделал Токио в 2005 году, является эквивалентом вышесказанного. А что бы произошло, если бы канцлер Германии Ангела Меркель почтила своим присутствием церковную службу в память нацистских военных преступников, а ведь события именно такого масштаба имели место, когда Дзюнъитиро Коидзуми в бытность свою премьер-министром в 2000‑е годы неоднократно посещал храм Ясукуни в Токио? Надо полагать, что гневная реакция мирового сообщества прозвучала бы очень громко. И стоит ли говорить, что она была бы совершенно справедливой?

Оценивая поведение «фэнь цин», следует посмотреть на него в определенном ракурсе. Незадолго до антияпонских протестов 2012 года мне случилось побывать в Шанхае. В специализирующемся на блюдах из лапши ресторанчике на Нанкинской улице я разговорился с группой жизнерадостных студентов, которые, как оказалось, происходили из родной провинции моего отца — Гуандуна. Это, как мне торжественно было объявлено во время совместного поедания лапши с говядиной, делает нас «старой родней» — «лао сян». Тем не менее наша родственная связь оказалась под угрозой разрыва после моего замечания о том, что мне непонятно, откуда столько эмоций по поводу необитаемых островов Дяоюйдао. Почему бы, поинтересовался я вслух, попросту от них не отказаться? Чтобы ими не владела ни та, ни другая сторона. Это совершенно немыслимо, объяснили мне. Девушка, представившаяся английским именем Хелен, сказала, что Китаю просто невозможно отказаться от своих территориальных претензий: «Для Китая важно сохранить лицо». С ней согласилась ее подруга Черри: «Это все равно как если бы кто-нибудь отнял у тебя часть твоего дома. Никто на такое не согласится».

Были ли они частью этой разгневанной молодежи, спрашивал я себя? Если это так, они не показались мне особенно возбужденными. Проблема Дяоюйдао их не слишком интересовала. Студенты больше говорили о своем желании учиться за границей. Мне кажется, что в большинстве своем китайская молодежь скорее похожа на Хелен и Черри, нежели на тех, кто нападает на водителей японских «Королл», или на бесноватых «фэнь цин», заполонивших Интернет своими шовинистическими комментариями. Образ китайцев‑протофашистов, только и ждущих повода принять участие в какой-нибудь агрессивной милитаристской заварушке, карикатурен по своей сути и не соответствует действительности.

Китайцам, несомненно, присуще крепкое чувство патриотизма, но для того, чтобы понять его природу, следует обратиться к истории Китая за несколько последних столетий. Согласно господствующей тенденции, считается, что когда китайские лидеры отказались от маоизма, в обществе на его месте образовался идеологический вакуум, который был безрассудно заполнен агрессивным национализмом. Некоторые утверждают, что китайские антиколониальные настроения являются продуктом массированной пропагандистской кампании, начатой партией в конце 1980‑х, когда школьников взращивали на «волчьем молоке» воинственно националистических учебников истории.

В этих учебниках, когда дело доходит до «опиумных войн» XIX века, эмоции зашкаливают, что определенно не помогает делу. Как отмечает Юань Вэйши, профессор гуанчжоуского Университета имени Сунь Ятсена, в учебниках Китай изображается пассивной жертвой империалистической агрессии, при этом случаи коллаборационизма китайцев с европейцами игнорируются. Но даже учитывая этот фактор, неверно истолковывать антиколониальные настроения китайцев просто как следствие государственного промывания мозгов.

В 1839 году китайский чиновник Линь Цзэсюй, уже встречавшийся нам в главе, посвященной образованию, уничтожил партию выращенного в Индии опиума, который британцы вопреки императорскому законодательству импортировали в Китай. В ответ на это британские моряки нанесли карательный удар по старому Кантону. Китайские войска быстро потерпели поражение, и императору Даогуану пришлось разрешить британцам импорт опиума в Китай. Британцы также установили свой контроль над островом Гонконг.

В 1840 году будущий британский премьер-министр Уильям Гладстон (который, как можно предположить, не находился под влиянием современных китайских учебников) выступил против собственной страны: «Я не знаю и никогда не читал о войне более несправедливой по своим первопричинам, более расчетливой в своих методах и покрывающей нашу страну вечным позором… нашим флагом прикрывается постыдная контрабандная торговля, и лучше бы он никогда не был водружен на берегах Китая, нежели находиться там по такой причине; нам следует в ужасе отшатнуться при виде его и никогда больше не позволять нашим сердцам трепетать, как трепещут они теперь, наполняясь ликованием при виде нашего флага, величественно и горделиво реющего на ветру».

Цинские правители, с целью предотвратить пагубное воздействие опиума на население, запретили его продажу на своей территории. Британское государство под давлением торгового лобби вступило в борьбу и силой навязало наркотик китайскому рынку. Можно доказывать, как это делают многие китайцы, что стремление цинских императоров изолировать страну от европейского влияния было глупостью. Тем не менее странно выглядело бы заявление, что китайский изоляционизм может служить оправданием поведения англичан или других европейцев, наводнивших страну после того, как Великобритания вошла в нее, силой вышибив дверь. Одним из все еще раздающихся аргументов является утверждение, что англичане всего лишь удовлетворяли существовавший в Китае спрос на наркотики. Если рассуждать таким образом, можно договориться до того, что мексиканских военных справедливо было бы сегодня оправдать за бомбардировку приграничных американских городов на том основании, что кокаин пользуется в Америке спросом и исходящий от США запрет на него приносит убытки мексиканским наркокартелям. Некоторые апологеты говорят, что определенные представители цинской аристократии страдали наркозависимостью. Неужели они всерьез считают, что в основе международных отношений должен лежать принцип, согласно которому вторжение в государство, где на престоле находятся лицемерные правители, можно считать законным? В реальности все эти отчаянные поиски рациональных обоснований демонстрируют продолжающееся отрицание вины, когда речь заходит о нашей колониальной истории.

Китай никогда не был колонией в том же смысле, как Индия или некоторые части Африки. Тем не менее многие китайцы не видят тут большой разницы. Китай силой вынудили передать в управление часть территорий и предоставить торговые привилегии. Кроме того, страна пережила ряд карательных экспедиций, в которых участвовали европейские, японские, американские и русские войска; во время одной из них в 1860 году был разграблен и сожжен Летний дворец. Фельдмаршал «все сэр Гарнет Вулзли», описывая это событие в своих мемуарах, ясно дает понять, что в основе действий британской армии лежало намерение терроризировать население. «Легкий ветерок относил в сторону Пекина густые облака дыма от этого разрушительного пожара, и на улицы города падал дождь из горящих головешек как молчаливое свидетельство нашего возмездия, понятное всем слоям населения. Не сомневаюсь, наш намек о том, что может случиться с городом и его дворцами, в случае если наши условия не будут приняты, был правильно понят». Вулзли затем добавляет: «Главная и необходимая цель нашей тактики состояла в том, чтобы заставить Китай осознать, что наша нация неизмеримо сильнее и могущественнее, чем их собственная».

Другие европейские народы также всегда были рады преподать китайцам похожий урок. После боксерского восстания 1899 года в Китай были отправлены немецкие войска для защиты европейских граждан, а также коммерческих интересов Второго рейха. Перед отплытием корабля с солдатами в порту Бремерхафен на Северном море к войскам обратился с речью кайзер Вильгельм II: «Встретив врага, уничтожайте его. Никого не щадите. Пленных не берите. Те, кто попадет к вам в руки, должны заплатить жизнью. Когда-то, тысячу лет назад, гунны под водительством короля Аттилы покрыли себя славой, отголоски которой и поныне слышны в легендах и обычаях. Должны и вы прославить слово «немец», так чтобы в Китае даже через тысячу лет помнили его, чтобы ни один китаец никогда не посмел даже просто косо взглянуть на немца!»

Немецкие войска действовали в полном соответствии с данными им отвратительными инструкциями. Они, правда, прибыли слишком поздно и не были уже в состоянии подавить и в самом деле кровожадное боксерское восстание, но это не помешало им действовать с чрезвычайной жестокостью в окружающих Пекин деревнях. В Европе об этом было хорошо известно. От упоминания Аттилы в речи кайзера произошло прозвище «гунны» — так часто называли немецких солдат во время Первой мировой войны. Впрочем, солдатня других государств отличалась не меньшей хищностью. В дни наступившего после боксерского восстания хаоса французский романист и искатель приключений Пьер Лоти не раз вторгался в пределы Запретного города. «Так интересно каждый день открывать шкафчики и сундуки, находя здесь все новые сокровища. Я уехал из дома с одним чемоданом. Я возвращусь с целой кучей багажа», — хвастался он в письме к жене. Не обязательно быть воинственным «фэнь цин», чтобы подобные описания вызывали у вас отвращение. Историкам свойственно, качая головой и цокая языком, указывать на то, что в эпоху династии Мин Китай «повернулся к миру спиной», после того как император запретил путешествия в чужеземные страны. Тем не менее легко представить себе, что в конце жестокого XIX века многие простые китайцы желали, чтобы европейцы были в равной степени настроены заниматься собственными делами и не лезть в чужие.

В китайском национализме есть еще один элемент, на который, как правило, не обращают внимания, а именно его близость к реформаторскому движению. Путеводная звезда китайской реформаторской интеллигенции поздней эпохи Цин, Лян Цичао, стал радикалом после поражения, нанесенного Китаю со стороны модернизированной японской армии в неравной войне 1895 года. Лян писал, что поражение пробудило китайский народ от «четырехтысячелетнего сна». Изучение трудов европейских политических философов привело Ляна к выводу, что причина могущества индустриализованных стран Запада лежит в их конституционном строе. Эти государства сильны благодаря своему демократическому устройству.

Лян ратовал за конституционную монархию, которая могла бы гарантировать свободу личности и привлекла бы народ к принятию воздействующих на судьбу страны решений, в то же время сосредоточившись на обеспечении безопасности государства. Соперник Ляна, диссидент-республиканец Сунь Ятсен, также выстраивал свою программу вокруг националистической идеи, объявив ее одним из «Трех народных принципов». С годами связи между демократами и националистами крепли. Студенческие протесты и участие интеллигенции в так называемом Движении 4 мая были в 1919 году вдохновлены охватившим население гневом по поводу завершившего Первую мировую войну Версальского договора, по которому, согласно решению европейских сторон, власть над прежде подконтрольными Германии китайскими территориями в Шаньдуне, вместо того чтобы вернуться к Китаю, передавалась Японии. Идейный вдохновитель Движения 4 мая Чэнь Дусю объяснял, почему национализм и демократия в равной мере необходимы для спасения нации. «Мы должны откликаться на требования времени, и национализм стал воистину лучшим средством, с помощью которого китайцы смогут найти путь к спасению, — доказывал он. — Но чтобы вооружиться этой идеей, китайцам надо сначала понять ее смысл… современный национализм является чертой демократических наций, а не наций рабов».

В наши дни идеология, связывающая национализм с политическими реформами, сильна как никогда. Националисты призывают не только к более жесткой внешней политике, но также и к политической либерализации. После протестов 1999 года перед американским посольством в Пекине Ван Сяодун, один из представителей китайской неокоммунистической идеологии, выступил с критикой в адрес подконтрольных государству новостных каналов, не сообщивших о том, что китайское правительство согласилось оплатить ущерб, нанесенный зданию посольства в Пекине во время протестов. Ван заявил, что Китаю нужны правдивые средства массовой информации и правительство, интересующееся мнением народа по поводу подобных уступок. Он пошел дальше, бросив прямой вызов партии своим высказыванием о том, что у народа есть право требовать отставки тех политических лидеров, которые не могут защитить национальные интересы. В более недавнее время, в 2012 году, участники антияпонской демонстрации в Гуанчжоу вышли с транспарантом: «Преобразуйте ярость в силу. Требуйте политических реформ». Коммунистическая партия может раздражаться по поводу выступлений отбившихся от рук и представляющих угрозу китайской экономике уличных националистов, однако в гораздо большей степени партийные кадры напуганы перспективой оказаться сметенными движением националистов, ратующих за демократию.

Один из националистически настроенных блогеров, Ли Чэнпэн, написал недавно о том, что разочаровался в политике своего правительства после того, как стало известно, что школы, под обломками которых во время сычуаньского землетрясения 2008 года погибли сотни детей, разрушились из-за строительных нарушений, произошедших по вине коррумпированных местных чиновников. Ли призывает к новому виду патриотизма, такого, который бы поставил во главу угла внутренние политические реформы. «Патриотизм означает сокращение строительства новых роскошных офисов для бюрократов и возведение полезных построек, нужных крестьянам, — пишет он. — Патриотизм означает поглощение меньшего количества байцзю (китайская водка) за государственный счет. Патриотизм означает свободу передвижения по собственной стране для наших граждан и предоставление нашим детям права самим выбирать город, в котором они хотели бы учиться. Патриотизм означает возможность говорить правду. Патриотизм означает чувство собственного достоинства у народа».

Я не утверждаю, что китайский национализм абсолютно безобиден по своей сути. Тем не менее не следует упускать из виду его прогрессивную составляющую. Важно также понять, что в китайском обществе ведется живая дискуссия о том, каким образом народ может достойно выражать свой патриотизм. Историк Юань Вэйши приобрел известность в 2006 году после того, как опубликовал статью в «Точке замерзания» — приложении к государственному изданию «Чжунго циннянь жибао» (ежедневная газета «Китайская молодежь»), в которой раскритиковал китайские школьные учебники истории. В этой статье Юань выступает за прогрессивный и непредвзятый патриотизм. «Не подлежит сомнению, что мы должны любить Родину, — пишет он. — Однако существуют два вида любви к Отечеству. Один из них — возбуждение националистического угара… В том, как отбираются и преподносятся исторические материалы, прослеживается тенденция обращаться лишь к тем из них, которые говорят в пользу Китая, неважно, являются ли они правдой или выдумкой. Я предлагаю иной подход: беспристрастный анализ фактов; справедливо то, что справедливо, и дурно то, что дурно; следует спокойно, объективно и всесторонне рассматривать все конфликты с внешним миром».

Контроль над школьными программами, осуществляемый компартией, и постоянное упоминание пережитого Китаем «века унижения» безусловно не содействуют обретению той зрелости, к которой призывает Юань Вэйши. Не помогает и неспособность режима объективно оценивать даже собственную историю. Двойное бедствие двадцатого столетия — Большой скачок и культурная революция — преподносится в школьных учебниках в приглаженном виде, поскольку является продуктом деятельности компартии. И все-таки нет оснований считать, что китайский народ никогда не придет к более зрелому и толерантному патриотизму. И нет причин полагать, что мировоззрение китайцев всегда будет отражать историческое «чувство обиды» в большей степени, чем мировоззрение тех европейских народов, которые так же мучительно страдали в огне пожаров девятнадцатого и двадцатого столетий. Подобно России, Китай должен найти выход из тоталитарного коммунизма. Подобно Индии, он должен преодолеть наследие колониального насилия. Перед Китаем стоят серьезные задачи, но не нужно думать, что эти задачи уникальны по своей природе.

Кстати сказать, нам стоит сделать попытку честного самоанализа. Постоянные разговоры и фантазии на тему «правящего миром» Китая выдают подсознание, до сих пор наполненное канонерками и пробковыми шлемами. Китайские инвестиции в африканские страны, увиденные через эту призму, воспринимаются не как взаимовыгодные коммерческие соглашения между равными партнерами, а как совершенный в колониальном стиле захват ресурсов, повторение тех «подвигов», которые творили бельгийцы в Конго, немцы — в Юго-Западной Африке, а британцы — в Кении. Хотя мы и рассуждаем о защите «либерально-демократического устройства», наша зацикленность на колониальном прошлом вызывает предположение, что на самом-то деле нас волнует перспектива того, что у Китая появится возможность вести себя на мировой арене в той же манере, как это делали европейские страны 150 лет назад.

В бесконечных разговорах о том, что Китай превращается в «сверхдержаву», также достаточно ясно проявляется их подоплека, и при этом сама тема порядком устарела. Нет сомнений во влиятельности и могуществе Америки, особенно со времени распада Советского Союза, однако силу ее нельзя назвать беспредельной. Милитаристская трясина, в которую угодила Америка в Афганистане и Ираке, продемонстрировала несостоятельность США в стремлении чисто силовыми методами перекроить мир по своему желанию. Со всей своей мощной экономикой и доминирующей военной силой, Америка все же не «правит миром». И, ближе к теме, то же самое можно сказать о Китае. А также о любом другом государстве в ближайшую сотню лет. В эру атомного оружия и возрастающего равноправия наций концепция мирового доминирования одного государства является иллюзией. Чем быстрее повышение жизненного уровня населения в Китае, а также в Индии, Бразилии и Турции поможет рассеять эту иллюзию, тем лучше. Меняющаяся ситуация в экономике также ведет к значительным переменам в мире. В отличие от Советского Союза и США в прошлом Китай и Америка взаимозависимы. В Китае производится значительная доля импортируемых в США товаров, кроме того, китайцы помогают Вашингтону в финансировании внешнеторгового дефицита.

Наша одержимость расплывчатыми идеями о гегемонии опасна, так как она отвлекает внимание от реальных геополитических проблем нашего века. После окончания холодной войны между наиболее могущественными государствами уже не существует серьезных идеологических различий в отношении будущего экономики. Коммунистическая партия Китая остается коммунистической только по названию. Всех основных игроков на мировой арене объединяет общий интерес к целому ряду областей, начиная с антитеррористической борьбы и нераспространения ядерных вооружений и кончая безопасностью морских путей, поддержанием стабильности мировой торговли и устойчивостью мировой финансовой системы.

«Экономист» утверждает, что экономический подъем Китая уже привел к ухудшению ситуации в развитых странах, так как потребности страны в природных ресурсах взвинтили мировые цены на нефть и вызвали подорожание горючего. Это одна достаточно эгоистичная точка зрения на происходящее. Другой, более конструктивный подход заключается в том, чтобы воспринять рост цен на энергоносители как сигнал мировым экономикам со стороны рынка о необходимости развивать альтернативные устойчивые формы энергетики, способные сократить зависимость от лимитированных и вызывающих загрязнение окружающей среды углеводородных ресурсов, таких как нефть.

Самое же главное, что объединяет все страны мира, — это общая заинтересованность в экологической стабильности и в предотвращении неконтролируемых глобальных изменений климата. Китай, возможно, и превосходит все остальные страны по выбросу в атмосферу углекислого газа, однако если разделить этот показатель из расчета на душу населения, окажется, что он в семь раз ниже того же показателя в США. Всего 3 процента китайского населения владееет автомашинами. Биосфера просто не выдержала бы, если б каждый китаец вел такую же энергорасточительную жизнь, как средний американец XXI века — «большая машина, большой дом и биг-мак для всех», как определяет американский стиль жизни Томас Фридман. Копенгагенская конференция 2009 года оказалась неуспешной, однако настоятельная необходимость кооперации между странами мира с целью ограничения выбросов СО₂ в атмосферу и развития новых форм низкоуглеродных энергетических технологий становится все более актуальной.

В случае если изменение климата не удастся взять под контроль, на всей планете произойдет катастрофа. По мере подъема температур резко снизятся урожаи, города, расположенные низко относительно уровня моря, будут затоплены, и в мире появятся сотни миллионов экологических беженцев. На ранних стадиях глобального потепления Китай, по-видимому, окажется даже более уязвим, нежели Европа и Америка, поскольку ему приходится кормить пятую часть населения Земли, при том, что пахотные земли составляют менее 10 процентов от общей территории страны. Срединное государство прочно располагается в глобальной «дуге нестабильности», которая уже к 2025 году может начать испытывать резкую нехватку водных ресурсов.

В контексте стоящих перед страной вызовов планетарного масштаба концепция «управления миром» представляется бессмысленной. Западные паникеры, как и воинственные китайские националисты, рассуждающие о неизбежности вооруженной конфронтации, суть лишь две стороны одной медали, как будто оправдывающие существование друг друга. В эпоху, когда экологическая катастрофа является главной угрозой для человечества, чрезвычайно опасно превращать международные отношения в подобие шахматной игры, в игру с нулевой суммой, в которой один игрок должен выиграть, а другой — обязательно проиграть.

Наши правительства не могут себе позволить благодушие по поводу возможных действий китайского руководства. США и Европа должны отдавать себе отчет, что имеют дело с традиционно нестабильным автократическим режимом. Вполне реально, что в один прекрасный день безрассудные пекинские лидеры могут начать вооруженный конфликт в районе Восточно— или Южно-Китайского морей, чтобы отвлечь своих граждан от каких-либо внутренних проблем. Или же они могут оказаться недостаточно сильными, чтобы избежать втягивания в военные действия в случае, если их будут к этому подталкивать хаотично развивающиеся события. И для таких событий существует широкий простор. Произошедшее несколько лет назад столкновение между японским и китайским кораблями в Восточно-Китайском море уже привело к взрывоопасной ситуации. Отвечающие за свои действия нации, не имея особого выбора, должны реалистично трактовать подобную опасность и оценивать ее как данность, а также должны стремиться подавить конфликт на ранних стадиях или же, если это невозможно, разрешить его путем переговоров.

Янь Сюэтун, возможно, небезосновательно считает, что угроза для жизни находящихся за границей китайских рабочих может привести к китайской военной интервенции. В этом нет ничего необычного. В аналогичной ситуации на плечи западных лидеров лягут абсолютно такие же политические запросы. Ответственный руководитель государства не станет обманывать ожидания своих граждан, но перенаправит их во всемирные многосторонние организации, такие как ООН. Платформа для этого есть: количество китайских войск и полицейских (1870 человек в 2012 году), участвующих в миротворческих миссиях ООН, превышает число миротворцев от США, России и Великобритании, вместе взятых.

В ближайшие десятилетия нам наконец надо избавиться от сковывающей нас паранойи и покончить со сбивающей с толку одержимостью неуместными концепциями вроде надвигающейся гегемонии Китая. Терзания по поводу совокупных размеров китайской экономики ведут не к осмыслению ситуации, а к бессмысленным страхам. В зависти нет никакого смысла. Многие ли из нас хотели бы променять жизнь в достатке в стране с не очень крупной экономикой на нищее существование в стране с экономикой процветающей?

Если мы будем относиться к Китаю как к врагу, он им и станет. Ментальность мира, где есть лишь один победитель, может накликать беду. Нам необходимо принять неизбежность большего равенства между государствами и пеструю многосторонность мироустройства, чтобы попытаться ответить на вызовы, стоящие перед всеми народами, а тем более чтобы найти правильные решения. Мир нуждается не в гегемонии, а в спасении.

Все китайские школьники заучивают наизусть это короткое стихотворение поэта XI столетия Су Ши. Оно прославляет красоту одной из самых воспетых гор страны — окутанной облаками Лушань в провинции Цзянси. Но смысл стиха глубже: он побуждает читателя к размышлениям о важности того, в каком ракурсе мы воспринимаем жизнь. Главы этой книги призваны были продемонстрировать, как часто на протяжении веков наше восприятие Китая бывало на редкость далеким от реальности.

Почему так происходило? Почему столь часто мы начинаем играть в «китайский шепот», прислушиваемся к искажающим действительное положение дел рассказам о стране и населяющем ее народе? Может быть, наше ложное восприятие Китая происходит оттого, что на самом деле мы размышляем не о Китае, а о себе самих?

Португальский первооткрыватель Мендес Пинто описывает в мемуарах свои впечатления от Китая XVI столетия. Удивительный мир открывается перед нами под его пером. Рассказывая о системе социальной защиты в стране, Пинто упоминает пенсии для пожилых проституток, финансируемые за счет сборов, налагаемых на более молодых шлюх. Он пишет также о приютах для бездомных, оплачиваемых путем налогообложения нечестных юристов и недобросовестных судей. Вряд ли найдется историк-китаевед, способный найти в описанной картине что-либо похожее на реальность, и тому есть свои объяснения. Ведь Пинто вместо фактического описания Китая эпохи Мин рисует сатиру на жизнь родного ему лиссабонского общества. Подобно Джонатану Свифту, потешающемуся в «Путешествии Гулливера» над мелкими стычками между Лилипутией и Блефуску, Пинто использует фантастический образ далекой страны для создания пародии на общественное устройство и обычаи у себя на родине.

Немногие прибегали к столь же явной выдумке, как Пинто, однако же ясно, что самые горячие апологеты Китая предшествующих столетий были на самом деле озабочены идеей нравственного реформирования Европы. Именно по этой причине иезуиты, чьи отчеты до XIX века были единственным окошком, через которое большинство европейцев только и могло взглянуть на Китай, без конца твердили о всевозможных достоинствах этой страны. Как писал путешествовавший по Китаю испанский монах Доминго Наваррете: «Благодаря Божьему промыслу китайцы не ведают того, что творится в христианском мире; узнай они об этом, среди них не оказалось бы ни одного человека, не пожелавшего плюнуть нам в лицо». Рассуждения о добродетельности китайцев и греховности людей Запада в то время были общим местом, и их воспринимали на полном серьезе. Немецкий философ Готфрид Лейбниц высказывал пожелание, чтобы китайцы отправили в Европу XVII столетия своих миссионеров, дабы те просветили Запад о путях конфуцианского исправления мира.

Всплеск ответной негативной реакции на это засилье синофилии был неизбежен. В опубликованном в 1719 году романе «Дальнейшие приключения Робинзона Крузо» Даниэль Дефо отправляет своего героя в путешествие по Китаю, где он встречает «варварскую нацию язычников, немногим отличающихся от дикарей». Китай в его описании ничем не напоминает воспетый иезуитами блестящий образец эффективного государственного правления: «Все силы империи, пусть даже это будут собранные воедино и отправленные на поле два миллиона мужчин, не смогут сделать ничего, кроме как разрушить страну и уморить себя голодом». По замечанию ученого-китаиста Джонатана Спенса, Дефо очерняет Китай главным образом для того, чтобы представить в выгодном свете Великобританию.

Эта ситуация в стиле Тянитолкая сохраняется и в дальнейшем. Позднее, в XVIII веке, безграничная любовь Вольтера ко всему китайскому шла рука об руку с его антиклерикальными идеями. Представляя Китай как апофеоз не имеющей священнослужителей, благодатной формы управления, Вольтер таким образом пропагандирует собственную революционную программу, предназначенную для Франции. Точно так же, как представитель следующего столетия, Джон Стюарт Милль, характеризуя Китай как «неподвижное» общество, рассчитывал воздействовать на англичан, убедив их, что с ними произойдет то же самое, если они перейдут на сторону антилиберальных тори.

Искусственность всех этих построений совершенно очевидна. Ни Лейбниц, ни Дефо, ни Вольтер, ни Милль никогда не бывали в Китае и не имели возможности собственными глазами увидеть, что представляет собой страна, которую одни из них осуждали, а другие превозносили. Более того, есть подозрение, что никто из них и не горел желанием эту страну посетить, ибо их главная цель состояла не в том, чтобы действительно увидеть и понять расположенную на другом конце земли «Процветающую империю», но в том, чтобы добиться перемен в тех обществах, к которым они сами принадлежали. Китай, созданный их воображением, был полем битвы, на которое они проецировали реальную, более важную для себя схватку.

Британский ученый и пацифист по имени Голдсуорти Лоуз Диккинсон доводит такой подход до его логического конца. После боксерского восстания 1901 года, когда антикитайские настроения на Западе достигли своего пика, Лоуз Диккинсон опубликовал собрание писем, якобы написанных побывавшим на Западе китайцем и озаглавленных «Письма китайца Джона». Автор язвительно отвергает идею о неполноценности китайской цивилизации. В опровержение этой идеи он рисует яркий образ страны, где «человек с рождения вступает в те отношения с миром, которые и сохраняются на протяжении всей его жизни». У китайца «есть и природное чутье, и возможности для того, чтобы наслаждаться дарами Природы, оттачивать манеры и бескорыстно и гуманно относиться к окружающим его людям». Конечно же, это была всего лишь утопия, ничем не напоминающая Китай конца XIX века, место, скорее подходившее под гоббсовские построения, где большая часть населения была обречена на краткое существование в чудовищных условиях. Тем не менее Лоуз Диккинсон решился атаковать присущие, как ему казалось, его современникам самодовольство и безнравственность. Как бы мы ни симпатизировали его намерениям, нельзя не признать, что созданный им мир является смехотворно карикатурным изображением Китая.

Даже в тех случаях, когда западные философы действительно посещали Китай и затем публиковали свои впечатления под собственным именем, правда порой приносилась в жертву идее. Во время своего лекционного турне по стране в 1920 году Бертран Рассел увидел, как ему казалось, место, соответствующее его собственным пацифистским убеждениям. «Если их не загонят в милитаризм, они смогут создать подлинно новую цивилизацию, гораздо лучше той, что мы когда-либо могли сотворить у себя на Западе», — рассуждает философ. Глядя назад, нельзя не признать эти выводы совершенно нелепыми, ибо как раз во время пребывания Рассела в Китае шел процесс распада страны на пеструю мозаику феодальных вотчин во главе с полевыми командирами, контролирующими колоссальные территории лежащей в руинах новой республики.

Рассел между тем продолжает: «В случае если бы китайцы восприняли западное мировоззрение, они, едва обезопасив себя от агрессии со стороны иностранных государств, сами превратились бы в агрессоров… Они принялись бы эксплуатировать свои природные ресурсы, что привело бы к возникновению некоторого количества жирных плутократов у них на родине и миллионов умирающих от голода людей за границей. Ведь именно таких результатов достигает Запад с помощью науки». Это утверждение выдает реальную подоплеку расселовских рассуждений. Подобно Лоузу Диккинсону, философ под видом размышлений о присущих Китаю достоинствах на самом деле критикует духовные и нравственные изъяны того общества, к которому сам принадлежит.

Наша привычка рассуждать о внутренних проблемах, используя для этого тему Китая, сейчас как никогда сильна. В 2012 году задуманная как атака на политических противников реклама, созданная по заказу кандидата на выборах в сенат от штата Мичиган республиканца Питера Хекстры, была показана во время телепрограммы «Суперкубок». Героиня этого рекламного ролика, молодая китаянка, едет на велосипеде по дамбе между двумя рисовыми полями. Остановившись, она говорит на камеру, обращаясь к оппонентке Хекстры от демократической партии Дебби Стейбнау: «Дебби, вы тратите столько американских денег, все больше и больше берете у нас в долг. Ваша экономика становится все слабее. А наша — все крепче. Мы получаем ваши рабочие места. Спасибо, Дебби, трать еще и поскорее».

Некоторые из американских либералов обратили внимание, что пейзаж на заднем плане с женщинами в конических шляпах, занятыми посадкой рисовых саженцев, напоминает скорее не Китай, а Вьетнам. Но по большому счету это не имеет значения. Ведь достоверное изображение Китая вовсе не было основной целью для Хекстры и его команды. Главным для них было вызвать обеспокоенность общества предполагаемой расточительностью американского правительства.

Реклама вызвала негативную реакцию в обществе из-за обращения к расистскому стереотипу и в особенности из-за того, что китаянка разговаривала на ломаном английском, после чего Хекстра попытался дать задний ход. Его пресс-секретарь заявил: «Вы видите китайскую девушку, говорящую по-английски, и я особенно хочу обратить ваше внимание на систему образования. Тот факт, что китайская девушка умеет говорить по-английски, свидетельствует об их возможностях в соревновании с нами, в то время как совершенно невозможно вообразить, чтобы американский парень того же возраста мог говорить по-китайски, или, во всяком случае, немыслимо на данном этапе». Эта довольно-таки неуклюжая защита невольно демонстрирует, что весь рекламный сюжет на самом деле посвящен Америке, а не Китаю.

Ошибка Хекстры, однако, заключалась в том, что он не проявил достаточной изобретательности. Политики правого спектра привыкли использовать Китай в качестве скрытого оружия в крестовом походе против государственных трат и за численное сокращение правительственных органов. Митт Ромни, кандидат от республиканцев на президентских выборах 2012 года, выступал как противник Китая, критикуя Пекин за занижение стоимости юаня с целью отобрать у Америки рабочие места в промышленности. При этом бывший король частных инвестиций предостерегал, что Китай становится более привлекательным местом для бизнеса, чем Америка. «Когда я услышал от главы компании «Кока-кола», что деловой климат в Америке не столь благоприятен, как в Китае, мне сразу стало ясно, что мы стоим перед проблемой», — сетовал он в своей речи на мероприятии по сбору средств для благотворительной кампании.

В таком же тоне высказывается и Куаси Куартен, британский политик-консерватор, утверждающий, что жители Соединенного Королевства «во многом утратили трудовую этику» и что им следует лучше работать, чтобы не отстать в соревновании с Китаем. Он описывает, как посещение китайской фабрики открыло ему глаза на неотвратимую реальность. «Им дается час на выполнение определенного задания, и если они успевают выполнить работу за 58 минут, у них остается две свободные минуты, во время которых им можно присесть и поболтать с приятелями», — с явным восхищением вспоминает Куартен.

Эта же идея озвучивается и на самом верху. В своей речи на партийной конференции консерваторов в 2012 году Дэвид Камерон заявил, что мир поделен на страны, находящиеся «на подъеме», как Китай, и на страны, «сползающие вниз», вроде Великобритании. Премьер-министр сказал, обращаясь к делегатам: «Что общего между странами, находящимися на подъеме? Они здоровы, подтянуты, фанатично привержены идее предпринимательства и вкладывают средства в будущее — в образование, в потрясающую инфраструктуру и технологии. А что объединяет страны, «сползающие вниз»? Они страдают избыточным весом, склеротичны, чересчур зарегулированны и тратят деньги на неподъемные социальные программы, колоссальные пенсионные счета и устаревшую систему госслужбы. Я присутствую на всех этих заседаниях Европейского совета, принимая участие в нескончаемых разговорах о Греции, в то время как на другом конце света Китай действует столь стремительно, что каждые три месяца наращивает свою экономику в размере всей Греции. Я не собираюсь, будучи премьер-министром, позволить своей стране присоединиться к когорте «сползающих».

Обратите внимание, что именно характеризует «сползающие» страны с точки зрения премьер-министра: регуляция бизнеса, затраты на социальные нужды, государственные институты. Какие из этого проистекают выводы и какое решение можно найти для предотвращения дальнейшего упадка британской экономики? Дальнейшее разрегулирование частного сектора, сворачивание социальных программ и приватизация государственных служб. Эти идеи с энтузиазмом поддерживают теоретики и руководители бизнеса, никогда не упускающие случая выступить с заявлением, что Западу следует пересмотреть свою экономическую модель, если он не хочет рухнуть под натиском своих азиатских соперников с их системой низкого налогообложения.

Слушая высказывания Ромни, вы в жизни не догадаетесь, как сложно бывает китайским предпринимателям получить ссуду от подконтрольных государству банков, настолько сложно, что им приходится занимать деньги на процветающем черном финансовом рынке. В равной степени игнорирует Куаси Куартен и рост числа нелегальных забастовок на китайских фабриках, а также множащиеся требования о повышении зарплаты со стороны рабочих промышленного пояса прибрежного Китая. То же самое можно сказать и о Дэвиде Камероне, который, как кажется, не имеет представления о том, что значительная часть «потрясающей инфраструктуры» Китая никак не используется и что страна «на взлете» раздула инвестиционный пузырь до потенциально катастрофических пропорций. Скорее всего это означает, что политиков вовсе не волнует реальное положение дел в Китае, для них это только повод изложить свое видение экономических реформ у себя дома.

Сходное искажение фактов просматривается также в превознесении политиками и экспертами китайских образовательных институтов. Подобно иезуитам прошлого, эти современные миссионеры на самом деле пекутся о реформировании нравственности в собственных государствах. Уже встречавшийся нам в посвященной образованию главе статистик ОЭСР Андреас Шляйхер после своего визита в Китай с одобрением отметил, что самое лучшее здание в бедном городе скорее всего окажется школой. На Западе, полагает Шляйхер, таким же статусом будет обладать торговый центр. «У вас складывается впечатление, что это общество [в Китае] инвестирует скорее в будущее своей страны, нежели в сегодняшнее потребление», — говорит он.

Шляйхер, однако, не упоминает, что Китай все еще тратит на образование меньший процент от своего ВВП, чем любая развитая страна. Он, кажется, также упустил из внимания, что во время сычуаньского землетрясения 2008 года многие школы обрушились, погребя под обломками находившихся там в это время детей. Эти «самые лучшие здания», как оказалось, были построены с использованием некачественного бетона, поскольку коррумпированные чиновники и строители в целях экономии пренебрегали строительными нормами. Местные жители называют эти постройки «зданиями из тофу», так как во время землетрясения они крошились как кубики соевого творога. Но кажется, рассуждения Шляйхера не имеют ко всему этому отношения, поскольку на самом деле он не столько говорит о китайской образовательной системе, сколько сетует по поводу упадочной потребительской культуры западного мира.

Привычка использовать Китай, проецируя его реалии на проблемы собственных стран, отнюдь не является прерогативой политиков правых партий и консерваторов от культуры. Прогрессисты в ничуть не меньшей степени склонны обращаться к Китаю для продвижения собственных идей. Вспомним доклад Американской академии наук за 2005 год под названием «Грядущая буря», вызвавший широкий резонанс своим тревожным предупреждением о том, что быстроразвивающиеся страны, такие как Китай, догоняют, а в некоторых отношениях даже опережают Америку в области научных исследований. Последовавший за ним доклад 2010 года оказался еще более настораживающим; в нем отмечается, что Китай занимает теперь уже второе место в мире по количеству публикаций по биомедицинской тематике, недавно опередив в этой области такие страны, как Япония, Великобритания, Германия, Италия, Франция, Канада и Испания. В отчете, однако же, никак не отмечен тот факт, что в китайских университетах действует система бонусов, в результате чего ученых поощряют на основе объема публикаций, что приводит к снижению их качества за счет количества. Затушевывается также, как мы уже видели, и то, что индекс цитирования китайских научных статей другими исследователями впечатляет намного меньше, чем их количество. Почему не упомянута такая важная деталь? Опять же возникает подозрение, что цель американского академического истеблишмента состояла вовсе не в серьезном анализе китайских научных стандартов, а в лоббировании идеи увеличения государственных инвестиций в американскую науку. Говоря о Китае, авторы доклада думают об Америке.

Левые тоже иногда разыгрывают китайскую карту, хотя тактика, которую они рекомендуют в ответ на вызов Востока, прямо противоположна той, что предлагают правые. Вместо сокращения правительственных структур они хотели бы видеть большее вмешательство со стороны государства. Недавно я обедал с бывшим британским тред-юнионистским деятелем, и он сокрушался о неспособности правительства утверждать долгосрочные инфраструктурные проекты. «Вы можете что угодно говорить о китайском руководстве, однако когда Пекин заявляет, что хочет что-либо построить, оно будет построено», — говорил он с оттенком зависти в голосе.

Припев этот приходится слышать все чаще. Сотрудник Совета по международным отношениям Чарлз Купчан доказывает, что «оказавшись перед лицом [китайского] государственного капитализма… западные демократии не имеют иного выбора, как только приступить к стратегическому планированию экономики в неслыханных масштабах. Для восстановления конкурентоспособности нам необходима ведущая роль государства в инвестировании в рабочие места, инфраструктуру, образование и науку». Тем не менее, как мы уже видели, китайский вариант государственного капитализма привел к потерям и опасным перекосам в экономике. Однако же это не важно, поскольку Купчан, как и мой собеседник за обедом, на самом деле заинтересован в увеличении государственных расходов на инфраструктуру у себя на родине.

И так во всем. Нам говорят, что поскольку у Китая есть теперь программа космических исследований, Америка, чтобы не отстать и не остаться унизительно прикованной к поверхности Земли, тоже должна вкладывать средства в этот сектор. Дейл Кетчам, директор Института исследований и технологии космопорта Университета Центральной Флориды, желая подчеркнуть необходимость инвестирования в освоение космоса, приводит в пример историю морских экспедиций минского адмирала Чжэн Хэ: «Они плавали к берегам Восточной Африки, Индии. Они покоряли Индийский океан. Это было потрясающее достижение задолго до Колумба. А потом они остановились. Китайцев охватили бездеятельность и слабость, поэтому позднее их с легкостью подчинили себе вторгшиеся в страну колониальные войска. Для американского образа мыслей характерно осознание, что в нашей истории были великие флотилии и замечательные свершения. Если мы остановимся в своих открытиях, если мы отступим, это со всей очевидностью станет знаком того, что мы клонимся к упадку».

А теперь скажите, кого может оставить равнодушным трагический образ Америки, не только проигрывающей сегодня Китаю, но и погружающейся в экономическую и нравственную стагнацию минской эпохи?

Перелистывая этот каталог гиперболизированных страхов и восторженных похвал, можно подумать, что мы обращаемся к теме Китая с сугубо утилитарными целями, что страна упоминается лишь в качестве инструмента, с помощью которого стараются выиграть преимущество в политических баталиях на домашней сцене или получить финансирование из государственной казны. Порой оно так и есть, но это не единственная причина, тут присутствует более сложная психологическая составляющая. В нашем воображении Китай вырастает до угрожающих размеров не только потому, что иногда это бывает полезно, но также и оттого, что страна представляет собой своеобразный экран, на который проецируются наши мечты и кошмары.

Начнем с мечтаний. Иезуитские миссионеры XVI века изображали Китай страной, в которой люди вроде их самих могли стать советниками императора, игнорируя тот факт (или не будучи о нем осведомлены), что на самом деле конфуцианская императорская система экзаменов была поражена коррупцией и непотизмом. Физиократы рисовали Китай государством, якобы отвечающим их теориям о трансцендентальной ценности земли. Эта традиция сохраняется по сей день. Идеализация китайской экономики в среде крупных предпринимателей и экспертов достигла своего пика и содержит в себе какие-то даже исступленные нотки. Тем не менее, как мы уже видели, сотворенный ими образ волшебной страны со свободным рынком так же далек от реальности, как фантазии физиократов, представлявших Китай гармоничной страной под управлением философов на троне.

Сегодня многие западные предприниматели видят в Китае некий новый капиталистический Иерусалим, землю с заоблачно высоким ростом ВВП, крупнейший в мире почти нетронутый рынок, место, где государство считает своей основной задачей помощь частному сектору в его обогащении. Время от времени они сталкиваются со странными фактами, вступающими в противоречие с их мечтами: то появляются сообщения о детском питании, в которое китайский производитель добавлял опасные для жизни младенцев химические вещества, то вдруг выясняется, что огромный торговый центр никак не используется на протяжении целых восьми лет, однако все это воспринимается лишь как испытания, укрепляющие веру. Просто непозволительно допускать, чтобы подобные факты набрасывали тень на блистательный образ.

Теперь перейдем к китайским кошмарам. В XVII столетии Монтескье обличал Китай как страну, где правит «дух холопства». Викторианцы считали Китай местом, где интеллектуальный прогресс навсегда остановился. Они воображали Китай антиподом всех достоинств, которые им бы хотелось видеть в собственной нации, — свободолюбие, энергию и открытость новым завоеваниям. В работах Карла Виттфогеля 1950‑х годов можно наблюдать ту же тенденцию. Как мы уже видели, этот беженец из нацистской Германии изображает Древний Китай в виде деспотии, поразительно напоминающей тоталитарное государство XX века. Следуя давней традиции, Виттфогель затушевывает фактические свидетельства и проецирует на Китай кошмар XX столетия.

На Китай часто смотрели как будто на отражение в кривых зеркалах. Запад XIX века особенно часто обвинял Китай в высокомерии и чувстве собственного превосходства. Британский миссионер Дональд Мэтисон утверждал, что причиной «опиумной войны» было не оказываемое китайским государством противодействие импорту вызывающего деградацию наркотика, а скорее «надменная убежденность в превосходстве своем и своих подданных над монархами и народами других стран, которую демонстрировал китайский император». Подобные претензии высказывали не только британцы. Шестой президент Соединенных Штатов Джон Квинси Адамс также возлагал вину за «опиумные войны» на «высокомерные и необоснованные притязания Китая на коммерческие отношения с остальным человечеством не на принципах равноправия и взаимовыгоды, но в форме оскорбительного и пренебрежительного отношения господина к своему вассалу». Но наиболее тяжкие преступления совершила именно Великобритания. Премьер-министр лорд Пальмерстон гневно обличил китайские «претензии на собственное превосходство» и тут же отправил несколько канонерок, чтобы выстрелами привести китайцев в чувство.

Все эти разговоры о высокомерии можно объяснить в свете теории Зигмунда Фрейда о психологической проекции, согласно которой индивидуум приписывает собственные постыдные побуждения другому человеку. Можно утверждать, что в противостоянии Китая и Великобритании именно Британию отличало экзальтированное чувство собственного превосходства. В 1792 году во время визита лорда Маккартни в Китай, предпринятого с целью уговорить императора Цяньлуна открыть свое царство для торговли, члены британского посольства наверняка были поражены тем, что предложенные ими взору императора механические диковинки, начиная с часов и заканчивая телескопами, не вызвали со стороны китайцев бурного восторга по поводу технического превосходства европейской нации.

Когда лорда Маккартни попросили пасть ниц перед императором Цяньлуном, он, оскорбленный самим допущением подобной мысли и, видимо, не замечая иронии своего ответа, сказал: «Я встаю на одно колено перед своим королем и на два колена перед своим Господом, но идея о том, что джентльмен может распластаться на полу перед азиатским варваром, совершенно абсурдна».

Сегодня мы наблюдаем иной тип проецирования. Мы уже видели, что Китай часто изображают в виде агрессивного националистического монстра, собирающегося завоевать весь мир. Вот краткий список книг о Китае, опубликованных за последние 15 лет; у них говорящие названия: «Грядущий конфликт с Китаем», «Гегемон: планы Китая на господство в Азии и в мире», «Китайская угроза», «Решающий поединок: почему Китай хочет войны с Соединенными Штатами», «Восход Красного Дракона: военная угроза Америке со стороны коммунистического Китая», «Остерегайтесь Дракона: Китай — 1000 лет кровопролития». Глядя на этот поток паранойи, можно вообразить, что Китай имеет за плечами ужасающую историю колониальной агрессии. Действительно, на протяжении своей истории Китай не был образцом пацифистской Шангри-Ла, однако отнюдь не Срединное государство посылало в XIX столетии свои корабли на край земли, отнюдь не оно силой прокладывало себе путь в страну иной культуры и вовсе не оно нечестными способами втянуло отдаленную империю в сферу своего влияния. Это были мы.

Когда наши политические лидеры мрачно сообщают нам о «неоколониалистской» политике Китая в Африке, когда экономисты предостерегают, что Пекин хочет занять свое «место под солнцем», а писатели говорят, что настанет день, когда Пекин «будет править миром», не означает ли это, что именно они, а не «исторически настроенные» китайцы не в состоянии расстаться с призраками прошлого? Все это смахивает на какую-то интеллектуальную патологию. Нас по-прежнему захватывает течение тех же мыслей, тех же туманных мечтаний и страхов, которые всегда были нам свойственны при наших контактах с Китаем. Большинство из нас даже не подозревает, что мы озвучиваем некую древнюю чепуху, впервые извергнутую иезуитскими миссионерами пять столетий тому назад, или параноидальные фантазии викторианских авторов готических романов, или даже порой некоторые догмы маоизма.

Мы очень упрямы. Как мы пытались показать на страницах этой книги, присущее нам на протяжении столетий восприятие Срединного царства демонстрирует впечатляющую способность пренебрежительно относиться к фактам. Еще в XVIII веке наш старый знакомый Монтескье описывал Китай как «страну с никогда не меняющимися традициями». К такому же выводу приходит американский социолог Геррит Лэнсинг, написавший в 1882 году: «… китайцы век за веком, поколение за поколением оставались все теми же, всегда согласными жить и умирать в тех условиях, которые предписывает им Судьба». Сравните эти высказывания со словами работавшего в Шанхае в 1930‑х годах специалиста по рекламе Карла Кроу: «… в Китае во всем, будь то распорядок жизни или социальные институты, присутствует постоянство». Наконец, уже в 2009 году британский автор Мартин Жак пишет: «Китай на протяжении своей истории переживал огромные потрясения, нашествия и разрушения, но каким-то образом единая традиция оставалась стойкой, нерушимой и в конечном счете доминирующей».

Как мы уже видели, этот существующий четыре сотни лет стереотип застылости не имеет под собой оснований. Во времена Монтескье заимствованный из Индии буддизм давно привел к коренным преобразованиям в духовной жизни Китая, маньчжурские правители обязали мужчин отращивать волосы и заплетать их в длинную косу, а обычай бинтования ног у женщин становится все более популярным в среде аристократии. К тому времени, когда Лэнсинг взялся за перо, завезенные из обеих Америк новые сельскохозяйственные культуры привели к троекратному росту населения, культ, возглавленный свихнувшимся новообращенным христианином, разжег мятежи в большей части страны, а «движение самоусиления» ширилось по мере того, как цинские правители пытались модернизировать свою армию в надежде отразить грабительское вторжение европейской военщины. К тому моменту, когда Кроу приступил к созданию национального портрета, китайцы свергли империю, объявили вне закона варварское бинтование ног у девочек и обрезали свои унизительные косы. К 2009 году, когда Жак высказывал свои взгляды на Китай, страна, пережив погружение в коммунизм, перешла к государственному капитализму. Немногие народы переживали в своей истории столь глубокие и часто мучительные периоды социальных и институциональных преобразований. И при всем при этом Китай остается в наших глазах страной, которой самой судьбой предназначено оставаться застывшей в веках, подобно родине моих предков, гуандунской деревушке Чунволэй, в которой никогда ничего не происходит и не меняется.

Сравнительно свежая идея о том, что ненасытный Китай поглощает мировые природные ресурсы, родилась в ответ на происходящее в последние десятилетия экономическое возрождение страны. Замбийский экономист Дамбиса Мойо задала в 2012 году вопрос: «Что произойдет в мире при игре с нулевой суммой, если Китай окажется победителем в битве за ресурсы? Другие страны, кажется, спят, в то время как Китай скоординированно продвигается к цели». Эту же тему влияния Китая на развивающиеся страны затрагивают испанские журналисты Хуан Пабло Кардиналь и Эриберто Араухо: «… мы становимся свидетелями медленного, но упорного завоевания, которое отразится на судьбе каждого из нас и которое скорее всего уже заложило основы нового мирового порядка XXI века: мира, в котором будет доминировать Китай».

На самом деле тема империалистических устремлений Китая в отношении мировых ресурсов муссируется на протяжении уже нескольких десятилетий. Еще в 1965‑м прозвучало предостережение от одного политолога о том, что «поползновения Китая в направлении Индокитайского полуострова и островов Малайского архипелага со всей очевидностью нацелены на захват имеющихся там в изобилии полезных ископаемых и сельскохозяйственных угодий и на установление контроля над Азиатско-Тихоокеанским регионом, Ближним Востоком и Африкой». К более отдаленным временам относится теория Томаса Мальтуса, изложенная им работе 1798 года «Опыт о законе народонаселения», в соответствии с которой китайцев чересчур много в пропорции к имеющимся в стране природным ресурсам. По утверждению англиканского пастора, народонаселение Китая в пропорциональном отношении к необходимым для выживания ресурсам намного выше, чем в любой другой стране мира». Именно этим фактором Мальтус объяснял регулярно случавшиеся эпидемии голодной смерти, приводившие к убыли китайского населения. Можно было бы надеяться, что механистические теории о прямой зависимости количественного роста населения от наличия природных ресурсов дискредитировали себя, опровергнутые тем фактом, что со времен Мальтуса население Китая увеличилось в четыре раза. Однако же эти теории до сих пор имеют сторонников.

Нас продолжают преследовать древние страхи о том, что гигантское население Китая неминуемо выплеснется через границы страны и вторгнется в другие государства. Французский миссионер-иезуит XVIII века Жозеф Премар в письме, отправленном на родину из Кантона, отмечает: «При всей обширности и плодородии этой страны, она не в состоянии прокормить свое население. Для этого потребовалась бы территория вчетверо большего размера». В 1910 году выходит в свет мрачная утопия Джека Лондона, в которой он рисует безмерно большое население Китая, «растекающееся за пределы своей империи… просто перетекающее на граничащие с ней территории с неотвратимостью и вызывающей ужас медлительностью наступающего ледника». В 1960‑х подобные идеи были все еще весьма популярны. В это время американский географ Престон Джеймс, преследуемый теми же кошмарами, что и Лондон пятьюдесятью годами ранее, высказывает мысль, что «Китай являет собой пример одной из тех несчастных стран, что обречены на удушение из-за огромного числа собственного населения». Джеймс далее пишет: «Что произойдет, если Китай содрогнется от абсолютной безысходности, в которой окажутся миллионы его жителей, и если эти люди осознают, что причина их отчаяния — географическая данность; какой путь изберут они, чтобы спастись? Будет ли он лежать к северу, через Маньчжурию, на малонаселенные просторы Восточной Сибири? На юг ли, через Южную Азию, а может быть даже — в редконаселенную Австралию? Или на запад, вдоль древних путей, по которым когда-то приходили враги, и далее, в Европу?»

В наших умах китайское вторжение представляется неизбежным.

На протяжении сотен лет наши предрассудки по поводу характера и обычаев китайцев остаются неизменными. Американец Бойе Лафайет де Мент сочиняет руководства для бизнесменов, отваживающихся на освоение азиатских рынков; среди названий его книг встречаются такие, как «Стратегии самураев» и «Как научиться читать выражение лица азиатов». В публикации 2009 года под названием «Китайский характер» де Мент описывает некую «традиционно китайскую этику», о которой в первую очередь должны быть осведомлены иностранцы: «Люди дадут вам тот ответ, который кажется им наиболее выгодным в данной ситуации, и никогда не позволят вовлечь себя в неприятности или даже просто доставить себе неудобство». Иными словами, приготовьтесь иметь дело с нечестным поведением. Неужели китайцев всегда будут считать безнравственными людьми?

Впрочем, быть может, не столько безнравственными, сколько исповедующими фундаментально иные нравственные ценности. Сэр Мартин Соррелл — босс крупнейшего мирового рекламного агентства — WPP. В 2005 году он писал о том, что «мы на Западе имеем склонность считать, что у нас с китайцами одинаковые убеждения и система ценностей, что понятия о хорошем и плохом у нас совпадают. Однако это далеко не всегда так, и для нас чрезвычайно важно приобрести более глубокое понимание китайского характера». Эти слова эхом вторят сделанному сотню лет тому назад заявлению Джека Лондона о том, что «…их способ мышления радикально отличается от нашего». По мнению Лондона, «западное мышление, попытавшись проникнуть в сознание китайца, вскоре окажется в непостижимом лабиринте».

Мы постоянно снова и снова возвращаемся к этой теме. Тезис о «загадочности» китайской души остается столь же распространенным, каким он был во времена Редьярда Киплинга. «Тридцать лет назад нам на Западе были известны только непостижимые китайские лидеры», — заметил в 2009 году корреспондент Би-би-си Ангус Фрэйзер. А в 2012 году журналист «Файнэншл таймс» Филип Стивенс написал, что новый президент Си Цзиньпин олицетворяет собой «идеальное воплощение непостижимости».

Для многих из нас также остается мрачно притягательной тема жестокости китайцев по отношению к детям. Монах XVII столетия, брат Доминго Наваррете, обращаясь к западной публике, описывал виденную им сцену, когда родители нежеланного младенца, девочки, наблюдали за ее смертью: «Ее крошечные ручки и ножки распрямились, она лежала на спине на твердых камнях в грязи и сырости… ее крики пронзили мое сердце, но нисколько не тронули этих тигров». Возможно, это описание могло вдохновить издателей мемуаров Эми Чуа о том, как она терроризировала собственных детей в подлинно китайском стиле. Они придумали идеальное, способное завлечь читателя название для изданной в 2010 году книги: «Боевой гимн матери-тигрицы».

Мы как будто боимся отступить от сложившихся стереотипов и фантазий. Возьмем фразу, которая для многих из нас олицетворяет способность китайцев мыслить веками: «Сейчас еще рано об этом говорить». Считается, что именно так Чжоу Эньлай ответил Ричарду Никсону в 1972 году, когда американский президент поинтересовался мнением учтивого китайского премьер-министра о результатах Французской революции. Эта байка теперь развенчана. Государственные архивы в Пекине, так же как и свидетельство одного из американских официальных лиц, подтверждают, что Чжоу посчитал, что Никсон спрашивал его о последствиях протестов французских студентов 1968 года, а вовсе не о казни короля Людовика XVI и штурме Бастилии, отчего его ремарка и казалась содержащей в себе непроницаемость сфинкса. Иными словами, его высказывание относилось к событиям, произошедшим всего четырьмя годами ранее. Тем не менее миф о мыслящих в категориях столетий китайцах продолжает жить, так как прекрасно вписывается в систему наших предрассудков.

Или рассмотрим выражение: «Да придется вам жить в интересные времена». В Китае никто не слыхал о такой фразе. При этом на нее без конца ссылаются как на бессмертный образчик китайской мудрости. Почему? Не потому ли, что она укладывается в наше представление о китайской загадочности?

Мы уже видели, что, согласно расхожим представлениям, китайцы являются заложниками собственной истории. Тем не менее очень часто не они, а мы сами одержимы прошлым этой страны. Коммунистических лидеров всегда представляют императорами наших дней. «Гао као» воспринимается как продолжение императорских экзаменов. Некоторые даже интерпретируют политику одного ребенка как своего рода трансформацию убийства младенцев. Даже современные политические протесты в Китае трактуются иностранцами в терминах имперской истории. «Этнические восстания и антикоррупционные протесты в прошлом сокрушили многие китайские династии; возможно, в скором будущем они приведут к такому же результату», — предполагает историк из Стэнфордского университета Иан Моррис. В 1776 году, провозгласив в одностороннем порядке Декларацию независимости, Америка торжественно освободилась от оков британского империализма. В 1789‑м во Франции разразилась Великая революция, положившая конец эпохе феодализма. Оба эти события стали вехами в истории преобразования мира, важными страницами в летописи человеческой свободы. А Китай? Если что-то и происходило в Китае, очевидно, что это было всего лишь очередное крестьянское восстание.

Считается, что коррупция в Китае является манифестацией традиционного принципа «гуаньси», то есть верности индивидуума семейным связям. «Эти обычаи уходят корнями в толщу тысячелетий, они основываются на традиционных принципах верности, ответственности и долга», — провозглашает издаваемый компанией «Блумберг» журнал «Бизнес уик». Однако нелегко понять, в чем тут отличие от характерного для развивающихся государств (как, впрочем, и определенных развитых стран) злоупотребления родственными связями. Можно ли считать, что это специфически китайская форма коррупции?

Заблуждением будет мыслить о Китае в подобных терминах, поскольку страна отнюдь не живет прошлым, а, напротив, уже на протяжении полутора веков стремится к модернизации. Начиная с движения самоусиления XIX столетия, основания республики в 1911 году, Большого скачка 1950‑х и вплоть до недавних колоссальных государственных вложений в развитие скоростного железнодорожного сообщения, Китай отчаянно пытается встроиться в современный мир. Как пишет историк из Университета Сингапура Ван Гун У: «Китайцам не то что не хватало желания стать современными, наоборот, порой этого желания было чересчур много». Ван указывает также, что национализм, социализм, капитализм, либерализм и коммунизм — все политические и экономические поветрия, через которые прошел Китай за последнюю сотню лет, были восприняты им извне. Этот факт опровергает наше мнение о Китае как о стране, проникнутой конфуцианской антипатией к любым чужеземным влияниям. На самом деле страна предалась западным утопическим идеям с большим рвением, чем какое-либо еще государство. Как доказывается в этой книге, такие факты перечеркивают набирающие популярность утверждения о том, что Китаю всегда будут чужды либеральная демократия и политический плюрализм. Раз китайцы смогли поменять конфуцианство на коммунизм, почему они не будут в состоянии сменить коммунизм на либерализм?

Философ XIX столетия Герберт Спенсер наложил дарвиновскую теорию эволюции на человеческое общество, создав таким образом современную теорию рас и расовой конкуренции. Спенсер также считал, что культура — это судьба. «Пока характер граждан остается неизменным, — утверждал он, — в политическом строе, который постепенно из него возник, не будет происходить каких-либо существенных перемен». Несмотря на то что мы больше не признаем спенсеровскую теорию социального дарвинизма, его концепция зафиксированных культур и застывших политических форм остается чрезвычайно популярной, особенно когда это касается Китая.

Возможно, нам пора пересмотреть свои взгляды. Китайская культура отнюдь не статична и никогда такой не была. Более того, скорость перемен в жизни Китая становится все более головокружительной в самых разных областях. Отношение к работе, образ жизни, секс, пищевые привычки — все эволюционирует чрезвычайно быстро. Одна из самых значительных перемен проявляется в отношении к младенцам женского пола. Прошлое желание иметь только сыновей исчезает по мере того, как родители начинают понимать, что в современном мире женщины могут зарабатывать не меньше мужчин. Если подходить к Китаю с представлением, что страна заключена в своего рода культурную клетку, можно легко пропустить происходящие трансформации или отмахнуться от них как от чего-то случайного.

Наша привычка оценивать Китай, глядя на него сквозь призму культурного детерминизма, особенно несправедлива, так как предполагает неспособность китайцев к реформированию наиболее несимпатичных черт их общества, таких как бытовой расизм, нетерпимость и часто безразличное отношение к человеческой жизни. Западное общество когда-то было повинно в тех же грехах, по крайней мере отчасти, и освободилось от них лишь через естественным образом происходившие контакты с внешним миром и постепенную эволюцию взглядов в следующих поколениях. Китай может пойти тем же эволюционным путем, и это непременно произойдет.

Мифы о Китае отвлекают наше внимание от чрезвычайно важных процессов, происходящих сейчас в стране. «Для такой революционной идеи, как коммунизм, в Китае просто нет подходящей почвы», — к такому выводу приходит Карл Кроу в своей напичканной стереотипами книге 1937 года «Китайцы как они есть». Он сообщает читателям, что идея классовой борьбы совершенно чужда китайцам, представляющим себе устройство мира в виде разветвленных семейных кланов. Как известно, двенадцатью годами позже Мао Цзэдун, стоя на трибуне Врат Небесного Спокойствия на площади Тяньаньмэнь, провозгласил образование коммунистической республики.

Победа Мао вызвала в США дебаты, известные под названием «Кто потерял Китай», — озлобленное расследование членами Конгресса обстоятельств этого стратегического поражения в холодной войне. Сам формат дебатов говорит уже о многом. Вашингтону представлялось, что все события находились у него под контролем и что Америка могла каким-то образом «потерять» Китай. Дебаты также красноречиво продемонстрировали, что практически все их участники довольно наивно представляли себе реальную обстановку в Китае или же были ослеплены собственной идеологией.

Американские военные советники явно переоценили возможности националистов под предводительством Чан Кайши и недооценили потенциал беспощадных коммунистов. Опытные специалисты по Китаю в Госдепартаменте оказались точнее в своих прогнозах, предсказав победу коммунистов. Тем не менее эти самонадеянные эксперты, многие из которых были учеными-китаистами, специализировавшимися на культуре Китая, слишком преувеличивали степень популярности среди населения жестокой и кровожадной коммунистической армии. Их легко ввело в заблуждение то, что Мао позиционировал себя в качестве умеренного сторонника земельных реформ. Что же касается конгрессменов, то они возложили всю вину на Госдепартамент, обвинив его сотрудников в сочувствии коммунистам; они были больше заинтересованы в нагнетании атмосферы угрозы на домашнем фронте, нежели в том, чтобы попытаться извлечь реальные уроки из произошедшего в Китае. Одним из наиболее активных участников дебатов стал печально известный сенатор от штата Висконсин Джозеф Маккартни, развернувший отвратительную истеричную охоту на ведьм, повсюду отыскивая тайных коммунистических агентов, внедрившихся в жизнь американского общества.

В Великобритании тоже было полно опытных специалистов по Китаю, ученых-дипломатов, прекрасно говоривших по-китайски и презентовавших себя легковерным политикам в качестве обладателей секретов, необходимых для постижения загадочных китайцев. Увы, результаты их деятельности оказались столь же бесполезными, как и у их американских коллег. Как мы уже видели, они посоветовали Лондону установить в колониальном Гонконге представительное правление. Они также допустили серьезные просчеты в интерпретации кризиса 1989 года и событий на площади Тяньаньмэнь. Бывший губернатор Гонконга Крис Паттен вспоминал, как вместе с британским послом в Пекине сэром Аланом Дональдом проезжал на машине мимо протестующей толпы. «Обратите внимание, у полицейских на ногах коричневые кеды, — сказал сэр Алан. — Вы не станете надевать кеды, если собираетесь топтать людей». Паттен рассказывает, как дипломат объяснил ему, что противостояние между студентами и правительством представляет собой «замысловатый спектакль, в котором каждая из сторон разыгрывает свою роль, и уверял, что разделяемые обеими сторонами государственные амбиции и традиция помогут найти такой способ примирения, при котором те и другие смогут сохранить лицо». Если бы только это было правдой!

Сегодняшним лидерам тут есть из чего извлечь урок. Если в своих отношениях с Китаем они продолжат ориентироваться на мифы и стереотипы, о которых говорится в этой книге, им не избежать повторения одних и тех же ошибок. Как им надо реагировать, если в китайских городах вновь вспыхнут массовые демократические протесты? Как следует себя вести внешним игрокам в случае возможного дипломатического кризиса в отношениях между Китаем и каким-либо из его соседей? Должны ли наши университеты по-прежнему принимать огромное количество китайских студентов? Можно ли разрешать китайским фирмам приобретать европейские и американские компании? Как найти управу на необузданных компьютерных хакеров, работой которых, судя по всему, руководят китайские военные? Как реагировать на угрозы Китая отказаться от инвестиций в те страны, чьи лидеры встречаются с Далай-ламой? На эти вопросы не существует простых ответов, однако важно, принимая решения, руководствоваться не мифами о Китае, о которых повествуется на страницах этой книги, а незамутненным и объективным пониманием сути китайского режима и характера китайского народа.

Глубоко ошибочными могут оказаться суждения о Китае, составленные по беглым зарисовкам. Вот лишь несколько примеров таких заблуждений. Китайцы покупают руководства по изучению конфуцианских принципов — следовательно, они отъявленные конфуцианцы. Некоторые жители Чунцина распевают песни эпохи культурной революции — они, по-видимому, неисправимые маоисты. В китайских городах происходят бурные антияпонские протесты — значит, Китай является агрессивной неоколониалистской державой. В Шанхае вырос еще один небоскреб — понятно, что китайцы заново строят капитализм. Дети упорно готовятся к экзаменам — ясно, ведь они живут в стране матерей-тигриц. Молодые люди отрабатывают 12‑часовые смены на фабриках в Шэньчжэне — само собой, они принадлежат к нации трудоголиков.

Вместо того чтобы делать выводы из разрозненных фрагментов информации, нам следует научиться понимать жизнь китайского общества в целом. Возьмем, к примеру, экономику. Если обращать внимание только на впечатляющие показатели роста ВВП, можно легко упустить из виду более значимый факт, заключающийся в опасной несбалансированности экономического развития и в чреватом социальным взрывом неравенстве. К тому же можно не заметить произошедший между 1990‑ми и 2000‑ми годами обратный разворот от движимой предпринимательской инициативой экономики к государственному контролю. Кроме того, сосредоточиваясь на одних лишь экономических перспективах, вы оставляете без внимания тот факт, что среднедушевые доходы китайцев все еще даже после трех десятилетий поражающего воображение экономического роста составляют менее четверти от того же показателя в Европе и Америке. Не принимая во внимание слабое развитие системы социального обеспечения, трудно будет понять, почему китайцы считают необходимым откладывать в сбережения столь значительную долю своих заработков.

Теперь обратимся к политике. Предположив, что китайцы представляют собой однородную массу, мы оставим без внимания рост социальной напряженности, презрительное отношение многих горожан к живущим среди них рабочим-мигрантам. Неудивительно, что, не осознав эти противоречия, мы удивляемся, видя в стране всеобщее поклонение тени Мао и сбивающее с толку увлечение Конфуцием. Слишком часто мы упускаем из виду социальный контекст и прежде всего поиск китайцами новых форм общественной жизни.

Теперь обратимся к сфере международных отношений. Если предположить, что маниакально подозрительная и агрессивная коммунистическая партия неизменно будет оставаться у власти благодаря всеобъемлющей поддержке благодарного населения, нам, естественно, надо будет опасаться растущего влияния Китая на мировой арене. Однако если мы поймем, насколько неустойчивой является позиция партии, а также осознаем, что многие китайцы с презрением относятся к своим руководителям, наш взгляд на перспективы международного сотрудничества на ближайшие десятилетия изменится. Власть партии не может быть вечной. При нашей одержимости идеей о том, что Китай будет «править миром», мы часто не видим куда более значительного факта, а именно, что для нас всех гораздо более выгоден тот факт, что 1,3 миллиарда китайского населения не пребывает в изоляции в экономической тюрьме северокорейского типа.

Тут чрезвычайно важна перспектива. В 2012 году Бостонская консалтинговая группа опубликовала результаты опроса, свидетельствующие о том, что 83 процента китайцев считает, что их дети будут жить лучше, чем они сами. При этом аналогичные чувства присущи лишь 28 процентам британцев, 21 проценту американцев и 13 процентам немцев. Мы интерпретируем эти цифры как еще один признак смещения глобальных центров силы, как еще одно доказательство того, что будущее мира принадлежит китайцам. Однако давайте рассмотрим контекст, в котором китайские респонденты отвечают на этот вопрос. В 1978 году Китай был одной из беднейших стран мира. К концу маоистской эры калорийность питания среднего китайца составляла всего лишь две трети от того же показателя во времена династии Цин. Сегодня Китай приближается к статусу государства со среднемировыми доходами населения, и практически каждый китаец может позволить себе есть досыта. Стоит ли удивляться, что китайцы среднего и пожилого возраста верят, что у их детей жизнь будет лучше, чем у них самих? Я сам наблюдал, насколько изменился жизненный уровень на протяжении поколения у моей собственной семьи в Гуанчжоу, которая, как мы видели, переехала из занимаемых ею трех убогих комнатушек в обветшавшем доме в современную комфортабельную квартиру.

Особенно важно смотреть на вещи в перспективе, когда мы говорим о современном китайском национализме, феномене, вызывающем особую тревогу. Историк и переводчица Джулия Ловелл считает, что менталитет китайских националистов представляет собой несбалансированную комбинацию «жалости и отвращения к себе». Однако это определение упускает одну из важнейших составляющих китайского национализма, а именно историческую связь этого движения с борцами за политические реформы. Власти коммунистического Китая недовольны активностью фанатично настроенной «сердитой молодежи», так как боятся, что антияпонские демонстрации могут трансформироваться в требования смены режима.

Конечно, следует понимать, что китайский национализм представляет собой сложное и неустойчивое явление и может при определенном развитии событий, наоборот, послужить опорой действующего режима. Нам бывает трудно понять, что компартия, принесшая в XX веке столько смертей и страданий китайскому народу, до сих пор пользуется уважением среди населения. Редкий западный документальный фильм на тему Китая не продемонстрирует толпу благоговейных китайских туристов, отдающих дань памяти Мао на его родине, в деревне Шаошань в провинции Хунань. Это явление отчасти можно объяснить тем, что коммунисты, несмотря на все беды, принесенные ими в XX веке, до сих пор воспринимаются как сила, содействовавшая в 1945 году освобождению страны от жестокой японской оккупации. Этот факт проливает свет еще на одно распространенное заблуждение. Озабоченность общества по поводу целостности Китая отражает не стремление народа жить под авторитарным правлением, как это кажется многим из нас, а скорее связь в умах многих китайцев между упадком централизованной власти и социальным разладом.

Именно поэтому прогнозы иностранцев относительно экономического «краха» страны вызывают у многих китайцев столь сильное раздражение. Для них это звучит так, как будто мы желаем Китаю погибели. В историческом фильме-притче 2002 года «Герой», снятом режиссером Чжан Имоу, персонаж, которого играет актер Джет Ли, ради единства нации ценой собственной гибели сохраняет жизнь жестокому императору Цинь. Такая концовка вызвала осуждение со стороны некоторых из западных критиков, увидевших в фильме прославление тирании и даже пропаганду коммунистического строя. Тем не менее для китайского зрителя, ассоциирующего разобщенность нации с великими страданиями народа, развязка фильма несет в себе глубокий смысл.

По той же причине большинство китайцев придерживаются антиимпериалистских убеждений. Для них империализм, начиная с появления в 1839 году у берегов Гуандуна британских канонерок и кончая изгнанием японских вояк в 1945‑м, ассоциируется с хаосом и смертью. Конечно, до некоторой степени массовое негодование на тему «века унижений» подогревается коммунистической пропагандой. К тому же экономическая статистика свидетельствует, что это было время ужасающей нищеты. За период между серединой XIX и серединой XX века среднедушевой доход в Японии вырос втрое, в Европе — вчетверо, а в США — в восемь раз. В Китае же он, напротив, снизился. И ошибкой будет считать, что коммунистическая пропаганда является главной причиной таких настроений в обществе. Фигура отбывающего тюремное заключение правозащитника Лю Сяобо в Китае воспринимается неоднозначно. Многие были возмущены, когда в 2010 году он стал лауреатом Нобелевской премии мира. Причина недовольства состояла не в призывах Лю к политическим реформам, а в высказанной им однажды мысли, что для того, чтобы вписаться в современный мир, Китаю может понадобиться триста лет колониализма. Это высказывание Ли, необдуманно сделанное им во время интервью, подхватили и затаскали до тошноты с целью очернить его имя его ультранационалистические враги. Пример этот приведен не для того, чтобы рассказать о конкретном эпизоде охоты на ведьм, а чтобы продемонстрировать, что подобные идеи не вызывают сочувствия у рядовых китайцев.

Сложная природа общественных эмоций в отношении к национальной гордости нашла выражение в радикальном по настроению документальном фильме 1988 года «Элегия о Желтой реке». Как мы уже убедились в первой главе этой книги, основная идея фильма принадлежит к той же иконоборческой традиции, что и антиконфуцианское Движение 4 мая. В ней содержится призыв к китайцам отказаться от отупляющей традиционной культуры и открыть для себя внешний мир. Язвительную критику правителей старого императорского Китая в фильме многие интерпретировали как завуалированную атаку на компартию, и скорее всего авторы сценария именно это и имели ввиду. При этом основной посыл «Элегии» был сформулирован в патриотических терминах. Такая противоречивость возможна потому, что в Китае, каким бы парадоксальным нам это ни казалось, призывы к освобождению от традиций считаются выражением патриотизма. Развенчание китайского «феодального» прошлого остается чертой официальной партийной пропаганды. Этим объясняется, почему власти так долго не накладывали запрет на показ фильма, разрешив даже его повторную демонстрацию на государственном телевидении, и лишь позднее «Элегия» попала наконец под топор цензуры.

Наша привычка проводить параллели между поведением современных руководителей Китая и представителей императорских династий основывается на безосновательном заблуждении. Лидеры сегодняшнего Китая противопоставляют себя императорскому прошлому. Считать членов китайского Политбюро прямыми продолжателями цинской и минской династий столь же нелепо, как видеть во Франсуа Олланде наследника Людовика XVI или полагать, что Барак Обама является потомком короля Георга III. На самом деле в основе современной китайской политики лежит разрыв с императорской традицией.

Нам также следует понять, что присущее китайцам чувство расовой идентичности является важным элементом национального менталитета. Реформаторы XIX века считали, что только расово однородный Китай может быть сильной страной. Чувство расовой принадлежности считалось одним из столпов модернизации. Вера в этот принцип сохраняется и поныне. В 1989 году демонстранты на площади Тяньаньмэнь пели воспевающий единение расы гимн Хоу Дэцзяня «Наследники Дракона» не потому, что были слепыми фанатиками, а из-за традиционной для китайской ментальности исторической ассоциации расовой идентичности с демократией.

Модернизация подразумевает национализм. Национализм подразумевает демократию. Расовое единство подразумевает национализм. Национальная разобщенность подразумевает страдания и произвол в управлении государством. Если мы хотим понять Китай, нам необходимо понять роль этих ассоциаций в сознании современных китайцев.

Замечательное стихотворение Су Ши содержит в себе еще один скрытый смысл: необходимо смирение, чтобы осознать ограниченность наших знаний. Некоторые пользователи Интернета не колеблясь нашли связь между смертью Ван Юэ, бедной маленькой девочки, сбитой в 2010 году машиной и оставленной равнодушными прохожими безо всякой помощи, и отсутствием у китайцев нравственных принципов. Некий аналитик утверждал на новостном американском веб-сайте АВС: «Типичнейшая черта китайского характера — равнодушное отношение к тем, кому нужна помощь, если только эти нуждающиеся не являются родственниками, да и то только в том случае, если из этого можно извлечь денежную или еще какую-нибудь выгоду». Другой комментатор связал происшествие с геополитикой, заявив: «Китайцы — это отвратительная нация, но, к сожалению, в ближайшие годы они займут доминирующую позицию. После того как они станут самым могущественным народом на Земле, выйдут из употребления подлинные человеческие эмоции и привычный нам уклад жизни, и механический бесчувственный идиотизм, проявившийся в этом эпизоде, станет еще более ординарным явлением». Еще один автор, показывая, что все факты о Китае вписываются в единую схему, пишет: «Загрязненный корм для собак, игрушки, покрытые краской с содержанием свинца, детское питание, содержащее опасные для здоровья добавки. Можно ли ожидать чего-либо иного от бессердечных людей?»

Я обсуждал историю Ван Юэ со своими родственниками в Китае, и они отреагировали на этот случай с не меньшим ужасом, чем люди на Западе. Почему люди не помогли? Прохожим показалось, что тут кроется какое-то мошенничество, предположили мои родные. Это объяснение кажется неправдоподобным, однако хитроумные жулики — обычное явление на китайских улицах. Пару лет назад, оказавшись на пропитанном удушливыми автомобильными выхлопами пекинском автовокзале Дэшэнмэнь, я обратил внимание на кланяющегося прохожим мужчину. Рядом с ним посреди тротуара находилось скелетообразное тело старой женщины, завернутой от плеч и ниже в белый саван. Тут же на земле возле мужчины лежала картонка с написанной на ней просьбой пожертвовать сколько-нибудь на похороны его матери, так как из-за бедности он не в состоянии был похоронить ее сам. Я наблюдал за этой сценой с некоторого расстояния. Спустя несколько минут они оба — мужчина и его мать — встали, сложили простыню, подхватили с тротуара картонку и в надежде на бо`льшую удачу отправились попрошайничать куда-то еще. Возможно ли, что прохожие в случае с Ван Юэ ошибочно предположили, что являются свидетелями похожего обмана? Или, согласно другой бытующей в Китае теории, не могли ли они пройти мимо, находясь под воздействием целого шквала сообщений в прессе о случаях, когда людей, пришедших на помощь жертвам уличных происшествий, ложно обвиняли в нанесении физического ущерба пострадавшим, после чего стесненные в средствах больничные администрации заставляли их оплачивать лечение? Ответ на эти вопросы могут дать только участники самого события. Как бы то ни было, не стоит торопиться выносить приговор нравственному состоянию всего общества, основываясь на единственном случае, даже если сами китайцы и склонны это делать. На середине пути к вершине горы Лушань нам следует признать, что есть вещи, которых мы попросту не видим.

Мне кажется, что все попытки объяснить такого рода события совершенно бессмысленны без понимания серьезных противоречий, существующих в китайском обществе. Жизнь людей полна пищевых скандалов, удушающего загрязнения окружающей среды и необузданной коррупции. Это страна, в которой внезапная болезнь может привести к разорению и нищете всей семьи заболевшего. Распространенное в 2012 году в социальных сетях сообщение отражает настроение безысходности, испытываемое обществом из-за неподъемных цен на самое необходимое: «Мы не можем позволить себе появиться на свет, потому что операция кесарева сечения стоит 50 000 юаней (5000 фунтов/8000 долларов); не можем позволить себе получить образование, потому что затраты на школьное обучение составляют как минимум 30 000 юаней; не можем позволить себе жить где бы то ни было, потому что каждый квадратный метр жилой площади стоит по меньшей мере 20 000 юаней; не можем позволить себе заболеть, потому что доходы фармацевтических компаний выросли в десятикратном размере; не можем позволить себе умереть, потому что кремация стоит не менее 30 000 юаней».

Чувство незащищенности усиливается недоверием к чиновничеству. Китай — это страна, где правительство вечно лжет, где должностные лица скрыли в 2003 году распространение смертельно опасного вируса гриппа, где бюрократы от здравоохранения потворствовали практике коммерционализированного донорства, в результате которого целые деревни оказались зараженными вирусом СПИДа. Эта страна так до сих пор и не выступила с публичным покаянием за каннибальскую социальную политику маоистской эпохи, когда детей натравливали на родителей, учеников — на учителей и миллионы были сознательно уморены голодом или непосильным трудом. Люди и сейчас продолжают страдать в результате волюнтаристских решений партии. Политика одного ребенка привела к тому, что детская жизнь теперь измеряется в денежном выражении. По некоторым оценкам, преступные группировки каждый год похищают около 20 тысяч детей, чтобы затем продать их для усыновления, проституции или в качестве рабов.

Несмотря на повышение уровня жизни, десятки миллионов китайцев до сих пор живут в ветхих, перенаселенных домах. Зарплаты у населения низкие, и, несмотря на впечатляющий прогресс в экономике, перспективы для большинства остаются безрадостными. Китай — страна подавляемых эмоций, и молодые люди здесь порой исподтишка крушат упаковки с сухой вермишелью на полках супермаркетов, давая таким образом выход своему недовольству жизнью. Но это также и страна, в которой богачи, пользующиеся дарованными им государством монополиями и имеющие доступ к дешевым кредитам от подконтрольных государству банков, становятся еще богаче, страна, в которой отпрыски людей со связями могут безнаказанно попирать закон.

Писатель Юй Хуа так передает свое восприятие китайской действительности: «Соперничество за место под солнцем настолько обострено и стресс, под которым приходится жить, так невыносим, что для многих китайцев борьба за выживание превращается почти в войну. В такой обстановке сильные охотятся на слабых, для собственного обогащения люди используют грубую силу и обман, и робкие и скромные страдают, а наглые и беспринципные процветают».

Это описание выглядит, конечно, очень мрачно. Однако это преувеличение. Параллельно с чувством тревоги и стрессом присутствует ощущение перспективы и манящих возможностей. «В Китае что угодно может произойти — хорошее или плохое», — сказала мне как-то моя тетушка. В жизни китайцев присутствует и радость, особенно у старшего поколения, прошедшего через ад маоистской эпохи. Когда, закрыв глаза, я думаю о Китае, передо мной встает образ старой бабушкиной подруги, которая, стоя в лучах восходящего солнца на асфальтированной площадке перед гонконгским многоквартирным домом, в котором она живет, выполняет вместе с другими пенсионерами медленные элементы упражнений цигун. Или же мне представляется мой двоюродный дед, совершающий утреннюю прогулку в парке Юесю в Гуандуне. Или пожилая пара, играющая в бадминтон у подножия эскалатора на станции метро в Шанхае в 8 часов вечера, после часа пик, когда поредела толпа пассажиров. Или пенсионеры в том же городе, вальсирующие в свете уличных фонарей под музыку из переносного проигрывателя на маленьком клочке асфальта на краю Народной площади. Крошечные размеры квартир не позволяют им заниматься дома своими хобби, и доступных для публики заведений для отдыха и занятий спортом совсем немного, поэтому им приходится выходить на улицу в поисках подходящей площадки, чтобы насладиться своими незамысловатыми увлечениями. Чувство собственного достоинства и защищенности, которое есть у них теперь, отсутствовало на более ранних этапах их жизни.

В каком же направлении вальсирует Китай? Автор книги не ставил перед собой цели дать ответ на этот вопрос. Нет у нас и намерения принимать чью-либо сторону в дебатах о возможном движении китайской экономики к своему краху или рассуждать о перспективе военного противостояния между Пекином и Токио, хотя мы и затрагивали эти вопросы. Нашей главной задачей была попытка исправить давно сложившиеся стереотипы, слишком часто влияющие на наше восприятие Китая.

Трудно не поддаться игре в «китайский шепот», в то время как пекинский режим и влиятельные круги в наших собственных странах всячески ее поощряют. Несмотря на это, путь к лучшему пониманию реального положения вещей существует. Прежде всего следует отказаться от ориенталистских клише. Давайте наконец избавимся от навязчивых идей об «экзотическом Востоке», «терпеливой Азии», «матерях-тигрицах», «непостижимости», «желтой угрозе», «восточном коварстве» и «комплексе превосходства». Нам нужно задуматься, есть ли какая-нибудь польза в незрелой концепции «китайскости», пытающейся свести в одно целое характер людей, населяющих столь многообразную и сложную страну. И конечно, надо отбросить двухполярную философию, согласно которой Китай — это либо рай на Земле, либо — ад.

Пора положить конец долгой традиции позитивной или негативной проекции, при которой Китай или превращается в отталкивающую противоположность величественного Запада, или же являет собой блистательную модель будущего, при виде которой Европе и Америке остается лишь устыдиться.

Китайцы не являются ни сверхлюдьми, ни недочеловеками. Давайте попытаемся воспринимать китайское общество в реальном контексте, а именно как бедный народ, все еще находящийся в процессе интегрирования в мировое сообщество после десятилетий насильственной изоляции. И начать надо со взгляда на китайцев не как на некую однообразную и пугающую человеческую массу, но как на собрание индивидуумов. Каждый из них уникален, подобно ста миллионам фарфоровых семечек подсолнуха, расписанных вручную по заказу Ай Вэйвэя для его выставки 2010 года в лондонской художественной галерее Тейт Модерн. Среди них, как и повсюду, есть люди хорошие и плохие. Есть среди них люди коррумпированные и честные. Есть жестокие и гуманные. Есть жадные и непритязательные. Есть скупые и щедрые. Есть расисты и есть толерантные. Некоторые из них придерживаются узконационалистических взглядов, другие же — всеядно космополитичны.

Нет на свете такого явления, как «непостижимая китайская душа». Реакция китайцев на затрагивающие их события экономического или общественного плана ничем не отличается от реакции на подобные вещи любого другого народа на планете. Китайцы стали проводить больше времени за работой на своих полях, потому что после роспуска маоистских коллективных хозяйств у них появилась возможность самим реализовать часть произведенной их трудом продукции. Дети часто учатся, напрягая все силы, так как образование является одним из немногих путей вверх по социальной лестнице в быстро окостеневающем обществе. Всепроникающая государственная коррупция разъедает гражданскую психологию, разворачивая людей против самих себя. Жестокие политические репрессии рождают страх и нежелание выступать против несправедливости (до тех пор, конечно, пока на смену страху не приходит отчаяние). Под боязнью и тревогой у китайцев таятся такие же амбиции и надежды для своих детей, как и у любых других родителей. Китайцы не «особенные». Китай — это своеобразная и многообразная, бесконечно интересная страна, однако ошибкой будет считать, что он развивается отдельно от общемирового исторического процесса.

В 1920‑м, проталкиваясь сквозь «вызывающую раздражение толчею» в каком-то китайском городе, Уильям Сомерсет Моэм ощутил отсутствие сопереживания с этими людьми, пропасть, эмоционально отделяющую его от них, которую он, возможно один из самых известных писателей своего времени, не смог преодолеть: «Вы не в состоянии проникнуть в жизнь тысяч людей, из которых состоит эта колышущаяся вокруг вас толпа. Понимание и симпатия к представителям собственного народа дают вам точку опоры: вы можете проникнуть в суть их жизни, по крайней мере в своем воображении, в каком-то смысле овладеть ими. По прихоти своей фантазии вы можете как бы вжиться в их роли и сами можете стать их частью. Но эти люди [китайцы] столь же чужды вам, как вы чужды для них. У вас нет ключей к разгадке их тайны. Их сходство с вами в столь многом ничуть не помогает, оно скорее подчеркивает их отличие от вас».

Писатель был, по крайней мере, честен по поводу своей неспособности проникнуть во внутренний мир китайцев. Однако теперь настало время преодолеть эту стену непонимания. Вы не откроете для себя никакой китайской тайны. Чтобы понять, вам надо лишь прислушаться к своему сердцу.