Люди обитают в своих биографиях. Окружающий их предметный мир появляется и исчезает с периодичностью от 6000 до 150 лет. Но еще менее, чем объекты, податлива в своих реакциях субъективная сторона: она растет медленно, и для роста ей требуется 12 000 лет или более.

Ссутулившись, расположился хозяин заведения Brusquetta d'Agneau над своей газетой и кофе с молоком. Его жена, работающая с ним на пару, обращает его внимание на трех собак, сцепившихся в подворотне напротив. Вот собаки уже исчезли. Хозяин все еще смотрит (заторможенный с утра) на дверь, через которую они проникли в дом (продолжая до последнего грызню). Всего 31 секунду его голова с равнодушно-любопытным выражением в глазах была повернута в сторону. Теперь он снова возвращается к газете. Он только начинает долгую дорогу в утро, пока не появятся полуденные посетители. Менее 0,0001 процента своей жизни он потратил на то, чтобы глянуть на собак.

Чтобы механически смоделировать то, на что способен мозг, сказал инженер Шефер, потребовался бы, с учетом всех усилителей, агрегат величиной с Лондон, включая его пригороды. Однако как человеческий мозг эта штука смогла бы действовать лишь в окружении других, которые пришлось бы пристроить к ней. Для этого потребуется тоннель под Ла-Маншем, тоннели и эстакады до Азорских островов и так далее.

А ведь к этому надо еще добавить руки, ноги, дыхание как самую алчную часть (и прочие оставшиеся части) и клетки, предполагающие всю историю рода человеческого, так что я заполнил бы — наподобие свайной постройки — всю поверхность планеты инженерными сооружениями, чтобы получить всего лишь одного по-настоящему действующего человека.

Герхард, шести лет, лобастый, светловолосый — до четырех лет косил. Его мать, крестьянка, этого не признавала: он, дескать, прикидывается. Герхард сопел над домашним заданием. Задача из основ понятия множества для начальных классов предлагала при нахождении соответствия (человечков, треугольников и пр.) поставить крестик, если же соответствия не было — минус, то есть черточку. В своем задачнике, куда тут же надо было вписывать ответ, Герхард охотнее зарисовал бы предусмотренные для крестиков и минусов клеточки, то есть признал бы однообразную малость двух треугольников, врисовывая похожий треугольник в клеточку, вместо того чтобы вписывать туда невразумительные крестики и черточки. Ведь одинаковыми равные по величине треугольники или человечки все же не были. Если Герхард смотрел на них достаточно долго, прибавляя к ним кое-что от себя, они начинали постоянно меняться. Однако ему приходилось подчиняться требованиям учебника и немало попыхтеть. За два часа работы крестики стали выглядеть лучше. Сначала они были такие: , теперь стали такие: X.

Мать недолюбливала Герхарда, старшего, Мартин, годом младше, всегда был ей больше по нраву: изящнее, стройнее. А главное, у Мартина была изящная голова. Герхард же был большеголовый. Это неприязненное отношение отягощает мозг Герхарда. Нарисованные в виде человечков, он и Мартин были, безусловно, сравнимы, ведь человечки — это абстрактные значки, так же как крестики и черточки. Он отказывается принять теорию множеств, извлекать из нарисованного сравнимые элементы, потому что ему доподлинно известно, насколько неравным оказывается на практике все равное (или отличающееся по возрасту всего лишь на год). Он противится идеологическому давлению школы, абстрактному человеческому мышлению, которое, хотя его и не разделяет мать-крестьянка, стремится лишить Герхарда особенностей его восприятия.

При этом Герхард очень даже послушен. Когда ветеринар говорит ему: «Держи хвост крепче», — потому что ветеринар собирается заняться коровьей задницей, он хватает коровий хвост крепче крепкого и держит его — ветеринар уже давно все закончил, едет в своей машине в другую деревню, а Герхард все еще держит хвост с напряжением всех сил. Потому что его удостоили прямого взгляда. Ветеринар взглянул на него. Вот это Герхард понимает. Да и вообще он все понимает.

На улице Кайзерштрассе во Франкфурте-на-Майне учебные заведения по переподготовке кадров, нелегальные бордели, недорогие и быстрые закусочные, магазины экзотических товаров лепятся один к другому. Вклинившиеся между ними конторы, например авиакомпаний, спешащий к вокзалу пассажир едва замечает, потому что они предназначены лишь для того, кого специально интересуют. Один из больших городских банков еще в 1982 году разместил свое западноафриканское отделение напротив гостиницы «Франкфуртер Хоф». Руководитель этого отделения, Ингмар Б., ходил после работы на вокзал пешком. Поблизости от работы поставить машину было негде. Проще было добираться до загородного дома, расположенного недалеко от Кронберга, на поезде.

Некоторое время франкфуртская полиция не знала, как ей справиться с марсельскими сутенерами, контролировавшими ситуацию вокруг главного вокзала во Франкфурте. Эта преступная группировка набирала в деревнях бывшей Французской Гвинеи молодых женщин, которые за два года под руководством марсельских специалистов проходили своего рода обучение в квартирах на боковых улочках, выходящих на Кайзерштрассе, и успевали заработать, по меркам своей родины, настоящее состояние. Эти махинации были возможны только благодаря согласию деревенских старейшин, процедура, ставки и гарантии были отработаны. Предполагается, что женщины невредимыми будут переправлены обратно в Западную Африку. Речь идет о своего рода ius primae noctis для белого человека мегаполиса, при посредничестве белых людей, которые с концом колониальной эпохи создали «особые отношения господства»: ограниченное по времени, бережное по отношению к объекту рабство. Если бы кто-нибудь из участников преступного синдиката обладал привычкой размышлять или дискутировать, то сразу обнаружилась бы семейственная основа, сильная УКОРЕНЕННОСТЬ ВО ВЗАИМНОМ СОГЛАШЕНИИ, лежащие в основе лояльности внутри синдиката и законов надежности в деле торговли людьми с Западной Африкой. В то же время могущественные финансовые потоки, управляемые в том числе и в таком крупном центре, как Франкфурт, из-за письменных столов, структурируют жизненные ареалы Юга Франции или Западной Африки гораздо более жестоким образом. Они ведут себя безразлично. Подобно метеорологическим явлениям, они охватывают регионы и племена, не озаботившись перед этим переговорами с сельским старейшиной, выработкой гарантий или принятием обязательств по возвращению людей, подхваченных финансовыми потоками, а потом выброшенных.

Жертвой одной из экзотических проституток, пристроенной синдикатом на Мозельштрассе, стал заведующий отделом Ингмар Б., причем история оказалась с летальным исходом. Дело не ограничилось, как он предположил поначалу, сексуальными отношениями за соответствующее вознаграждение. Он познакомился с девушкой, которую звали то Гиллой, то Франсуазой (а дома, вероятно, у нее было совершенно иное имя; порой Б. считал ее дочерью вождя, «заколдованной принцессой», чью родословную, как он полагал, можно было проследить вглубь африканской истории до восьмого века), в заведении «Райхсштубен». Он заговорил с ней, посчитав было, что его интерес имеет чисто деловой характер. Поскольку он на работе отвечал за Западную Африку, ему, конечно, было интересно познакомиться с обитательницей тех краев и провести с ней за скромный до смешного (соразмеряя с его возможностями) гонорар прелестные часы отдыха после рабочего дня. Поскольку его фантазия сама собой разгулялась, что он заметил не сразу, он был в ударе; ему казалось, что кое-что от его энтузиазма могло бы передаться и партнерше по наслаждению. Она говорила по-французски.

В следующие недели, был ноябрь и наступили недели перед Рождеством, у Ингмара Б. выработалась «непреодолимая зависимость» от чужестранки. Он оставлял свою работу уже в час, искал ее по городу. Он провел с ней ночь в баре, так что его семья в Кронберге обратилась в полицию с просьбой о розыске. Отделение полиции главного вокзала разыскало его в пять утра в «Лобосе», в хорошем подпитии. Дело удалось замять. Жена простила его, хотя едва ли подозревала, в чем дело.

В январе подходил срок, когда молодую женщину в соответствии с договоренностью должны были доставить обратно в африканскую деревню. Контролеры попытались осторожно отвадить Ингмара. Ему предложили замену. От него стали прятать возлюбленную. Когда он ее выследил (ему помогли знакомые в отделении полиции главного вокзала), он стал умолять ее (согласие Гиллы имело смысл лишь постольку, поскольку она могла понять его планы) начать с ним новую жизнь. Он часто думал о том, чтобы сменить профессию, все начать заново.

В день перед сочельником Ингмар встретился с юридическим консультантом марсельской группировки, который объяснился с ним напрямую: поиски женщины пора прекратить. Возвращение женщин невредимыми и в положенный срок — это закон, который нельзя нарушать ни в коем случае, и уж тем более не на основании ЖИТЕЙСКИХ ПРЕДСТАВЛЕНИЙ, СУЩЕСТВУЮЩИХ В МЕТРОПОЛИИ. За Ингмаром оставили право посвататься к красавице по законам ее родины у нее дома. Это было безнадежно, Ингмар знал это. Деревенские старейшины не принимали белых, не принимали чужаков.

Тем с большим пылом обхаживал он свою возлюбленную в часы, когда они оказывались вместе. На нее давили контролеры. В отделе, где Ингмара нельзя было застать, была назначена внутренняя ревизия. Решение о том, как ему жить дальше, какой жизнью вообще, в каких обстоятельствах, приходилось принимать в условиях жесткого цейтнота. Через день наступало Рождество, и он просто не мог себе представить, что на столько свободных дней окажется заточенным в Кронберге вместе с семьей, что ему придется, так сказать, «жить во лжи», вдали от истинной жизни. 48 часов оставалось ему до того времени, когда придется раздавать детям подарки, очень мало, чтобы навести порядок в своей жизни. Возбужденный состоянием, когда времени остается в обрез, он выстрелил в марсельского сутенера, когда тот попытался окончить их свидание в баре. Сутенер стал оттеснять женщину к выходу, и тогда Ингмар выстрелил семь раз. Голова и грудь марсельского мафиози, обитавшего в городе без вида на жительство, превратились в липкое месиво. Франсуаза исчезла (во Франкфурте ее больше не видели, должно быть, ее отправили на родину). Пистолет Ингмар взял на время у одного из сотрудников полиции, который был ему чем-то обязан. Он застрелился в мужском туалете бара, пока прибывшие полицейские пытались разобраться, что же произошло. Бар был лишен лицензии.

Выписывая свидетельство о смерти, судебный эксперт доктор Фриче заметил, что должность покойного, заведовавшего отделом Западной Африки, позволяла превратить эту местность в цветущий край, организовав, так сказать, скачок из африканского Средневековья в современность. Примечательно, сказал он, что в гибели его повинно влияние тех мест, властителем которых он в некотором роде был. Могла ли эта интрижка кончиться счастливо, если бы не цейтнот накануне сочельника, спросил он. Пока прибывшие на место происшествия ожидали двух экспертов из отдела убийств, у них было время поговорить. Невероятно, чтобы эта история кончилась по-хорошему, сказал старший советник юстиции Шмюкер. Почему все любовные коллизии заканчиваются трагически? Не все, ответил Шмюкер. Но всегда в ситуации, когда времени в обрез.

До того момента все шло так, как она и могла бы предусмотреть. Она прибыла с хутора у Ошерслебена, в багаже у нее была незаконченная подготовка в школе разведки, где она должна была стать профессиональной патриоткой ГДР. Местом встречи с Западом она выбрала отель «Палас» в Санкт-Морице. На четыре дня денег, взятых с собой, хватало. На вторую ночь она поймала за руку молодого, неврастеничного предпринимателя, вернее — ласкала его под мышками, ласкала его плечи, мошонку, ноги, как ее учили на курсах Высшей школы министерства госбезопасности. Через несколько дней она убедилась, что он принадлежит ей. На четвертый день — она уже перебралась в его номер, потому что не смогла бы оплачивать свой — это был понедельник, он купил ей в бутике Армани, прямо напротив отеля, шубу с капюшоном, осенявшим ее лицо, в то время как свободно скроенная вещь колыхалась вокруг ее стройного тела. Вид у меня, сказала она, «как из конюшни благородного дома», да, как у взнузданной лошади. Сам он, неуверенный в себе, часто поглядывавший хмуро молодой человек, купил себе черную куртку из жатой кожи, к грубым джинсам, врезавшимся в тощий зад. Они вместе красовались перед зеркалом.

И что же дальше? Дело было в 1990 году, у нее еще был паспорт ГДР, а еще фальшивый бельгийский паспорт, позаимствованный из запасов министерства, которого больше не существовало. Ее любовная карьера приближалась к моменту, когда требовалось предъявить паспорт. Ей требовалась легенда.

Она хотела добиться счастья и таскала состоятельного парня с собой, как чемодан. О его делах, о которых он с удовольствием побеседовал бы с ней, она говорить не могла. Поразительно, сколь мало общения могут рождать плотские отношения и первый приступ очарования. Она скучала, он же на свой манер погружался в печаль.

Вспомнив, чему ее учили, она стала расспрашивать его о детских и юношеских годах, о его переживаниях. Он любил поговорить о себе. Критически оценив себя, она сделала вывод, что «пригодна» для житейских дел. Это тоже имеет отношение к счастью: найти для себя применение.

Она поехала в Цюрих, с помощью старых связей ей удалось раздобыть там паспорт с подходящими данными и необходимые справки. Однако она нигде его не предъявляла, потому что не решалась расстаться с прежней жизнью. Два раза она таскала деньги из пиджака своего парня, второй раз — чтобы заплатить за паспорт. Поначалу она стала было сочинять, что происходит из семьи небедной. Необдуманная импровизация очень ее тяготила. В то же время легенда, обходившаяся без этого противоречия, не смогла бы сделать правдоподобным ее появление в отеле «Палас».

Как ни поступи, все будет неверно, сказала она себе, но уже больше не делала ошибок, взращивая нежное деревце любви, благодаря которому юный предприниматель не оставлял ее; да и в ней самой это растеньице помогало поддерживать огонек усердия. Чего не хватало, так это «духовных уз». Она попыталась читать ему вслух. Она пробовала выяснить у него, в чем заключается его предпринимательская деятельность, об этом он говорил с увлечением. Она купила «Путеводитель по мужчинам», тайком читала его. Таким образом она заполняла промежутки между совокуплениями. Ночью она лежала без сна, размышляя о том, как бы продолжить плести счастливо начатую интригу. Ей было бы легче, если бы она «выполняла задание». Тогда бы ее не тревожил вопрос, стала ли она от своих завоеваний счастливее.

Места для чтения в гранд-отеле не было. За едой читать было нельзя, когда она сидела с ним в фойе или баре — тоже. Ночью не получалось, потому что он не мог спать при свете. Когда же они ночью не спали — тем более. Пристрастившаяся к чтению жительница Центральной Германии испытывала к книге такую же тягу, как курильщик к сигарете. Только в одном из туалетов отеля (но никак не в ванной номера) она могла ненадолго раскрыть что-нибудь пригодное для чтения.

Она подумывала о том, чтобы открыться молодому человеку. Она полагала, что он по-прежнему «у нее в руках». Тем временем приближалась октябрьская дата, когда она должна была стать гражданкой федеративной республики. Она ждала, оставляя все в неопределенности. Он улетел по срочным делам в Венесуэлу, она продолжала «занимать позицию» в «Паласе». По возвращении она встречала его в Цюрихе, потому что распоряжалась и его автомобилем. Он подарил ей дорогую побрякушку.

Было ли это то самое счастье, на которое она рассчитывала? То счастье, ради которого могущественные функционеры рисковали карьерой? Несколько дней она провела в терзаниях, ощутила слабость. А потом, ничего не объяснив и не попрощавшись, отправилась через Кур, Линдау, Мюнхен, Ганновер, Магдебург назад в Ошерслебен. Большой мальчик в Санкт-Морице не знал ни ее имени, ни адреса.

Есть власть стихии, не постижимая ни смятенным рассудком, ни тем более растревоженным сердцем. Именно так случилось, когда вдруг стало раздуваться лицо ребенка, пока его навещала Анна Каренина.

Она встретила своего обманутого, упрямого мужа, отлучившего ее от дома. Катастрофа. Правда, за ребенком присматривала гувернантка, тот плакал часами, ничего не ел. Она была встревожена. В то же время она не доверяла своим глазам, полагая, что ей это кажется от перенапряженного внимания. Она не стала звать домашнего врача.

Черты лица у ребенка расплывались. Левую сторону лица раздуло, как от сильного воспаления, быть может, это было связано с незаживающим порезом на лбу, быть может, оттого, что он трогал ранку грязными пальцами, которыми утирал слезы.

Вскоре катастрофическое искажение лица ребенка стало несомненным. Гувернантка побежала к хозяину, отправила посыльного. Вызванный врач никак не мог определиться с диагнозом. Странная картина болезни оставалась для него неясной. Слезы продолжали литься по щекам обезображенного «бутуза», они сбегали и по невероятной опухлости; чудовищное зрелище ужаснуло отца. Он послал за Анной Карениной. Его трезво-расчетливый, «холодный» ум не желал, чтобы его могли обвинить в том, что он выставил из дома жену, после чего сразу же скончался ребенок. Посыльный разыскал женщину, поспешно явившуюся и устроившуюся в комнате ребенка, словно она пришла навсегда. Хотя диагноза они так и не дождались, но несколько дней спустя чудовищная щека, выглядевшая до того как результат несусветной оплеухи, приняла нормальные очертания. Анна Каренина больше не покидала дома. Каренин смирился с этим возникшим в результате импровизации и не обсуждавшимся состоянием, в котором ничего не было решено и который нельзя было считать миром между супругами. Он предпринял ряд декоративных попыток сближения с Анной Карениной. Анна Каренина опасалась кары небесной, увечья сына. В ее смятенном уме жизнь ребенка представлялась ей ее творением, чем-то более глубинным по сути, чем любовная интрига. Ей вспомнилось, что она читала в каком-то романе совершенно такую же историю, и там дело кончилось смертью ребенка[1]. Но ребенок умел колдовать. Его закрытые глаза выражали умиротворение и после смерти.

Герда зажала в кулак хвост омара и обгладывала его. Солнце плавило море. Герда хочет дать Катрин, примостившейся за пляжным креслом на песчаном холме, откусить кусочек. Катрин же, пораженной, что о ней вообще вспомнили, приходит в голову, что ей достанется весь довольно дорогой хвост омара. Она говорит: «Нет, я сохраню его для Карлуши». Карлуша — ее сын, он был бы рад такому подарку. «Ну не весь хвост», — говорит Герда; она разъясняет подруге ошибку: речь идет о том, чтобы только откусить, всего лишь кусочек. «Ах вот как!» — отвечает Катрин. Ей крайне неловко, что она выглядит такой хапугой. В этот момент омар выскальзывает из руки и падает в песок, подругам нужно идти к морю, чтобы его ополоснуть.

Маленькой совместной прогулки оказывается достаточно, чтобы обе, вернувшись к происшедшему, уяснили, что же произошло за эти несколько минут. К обоюдному удовлетворению появляется взаимопонимание: они могли бы разобраться в мгновенных событиях, вызванных недоразумением, и могли бы даже без чувства неловкости обсудить их, но не делают этого, потому что в том уже нет нужды, ведь они ощущают, что стали обладательницами чего-то интересного. В него стоит углубиться, пока они шлепают ногами по мелководью, и стоит в него углубляться именно потому, что больше об этом разговора не заходит. Эта промежуточная стадия между прояснением и непроясненностью — чувство сохранения равновесия.

Схватить разом весь кусище (а из-за неожиданности доставшегося ей Катрин хочет его сохранить, продлить радость обладания, ошарашив сына точно так же, как она сама была ошарашена предложенным омаром), это СОСТОЯНИЕ ПАРЕНИЯ, в которое молниеносно всасываются целые десятилетия накоплений. Такая молния стоит 10 000 омаров. Но такое возможно только при условии, что ей еще никогда не предлагали такой мясистый кусок членистоногого. Если его проглотить, то это оборвет ощущение, точно так же как взаимное объяснение оборвало бы состояние, в котором обе женщины возвращались от воды к пляжному креслу. Кому же теперь достанется омар? Ни у той, ни у другой нет особого желания. Герда заворачивает отмытый хвост. Он уже никому не нужен.

Киномеханику Зигристу уже вскоре после начала задержавшей его дискуссии (потому что из-за нее последний сеанс сдвинулся на еще более позднее время) стало ясно: зрители, пожелавшие выступить, говорили не для того, чтобы что-либо сказать, а чтобы показать себя перед знаменитым гостем. А тот, в свою очередь, говорил или отвечал ради того, чтобы не ударить в грязь лицом перед публикой. Киномеханику Зигристу это показалось таким же ненужным занятием, как и «ожидание утренней зари». Он знавал одного учителя, вставшего в три часа ночи, чтобы «стать свидетелем утренней зари». Это, полагал учитель, было необходимо для того, чтобы предложить ученикам, у которых слова «утренняя заря» в стихотворении вызывали лишь общие представления, конкретные знания. Ничто на свете не смогло бы подвигнуть их подняться летом в такую рань ради наблюдения за переливами света во время восхода солнца. Они были нелюбопытны. Так что он сделал это за них. Но он не мог принести увиденную зарю ученикам. К восьми часам она растаяла. Остались только слова его рассказа. Заспанным ленивым ученикам эти слова были безразличны. В ответ на совершенное учителем они пытались как-то реагировать, таращили глаза, чтобы показать себя, как он показал себя, поднявшись им в пример в такую рань.

Зато киномеханик Зигрист знал, как выглядит утренняя заря, и знал он это по одному австралийскому фильму, действие которого происходило в Южной Африке. Солнце там вставало около половины пятого, величественно поднимаясь из моря, обращенного к Азии, и двигаясь от Индии над скалистым силуэтом побережья. Напротив, то есть спиной к западу, сидели на металлических стульях из кафе[2] двое несправедливо приговоренных к смерти. Стоявший с восточной стороны взвод солдат своим залпом смел их вместе со стульями.

На пленке были царапины. Ее прислали в кинотеатр по ошибке. У механика было время, и он знал, как можно было восстановить копию. Он был бы готов обработать царапины, находившиеся на обратной стороне пленки, и получить таким образом из покрытой царапинами копии первоклассный восход солнца в половине пятого без единой царапины. Но ему не хотелось заниматься этим, чтобы какой-нибудь негодный механик в другом месте повредил пленку (может быть, на других местах). Он сделал бы это, только если бы он один мог показать на экране безупречный восход солнца. Но это было бы нарушением существующих правил, потому что копия должна была прежде быть прокручена в кинотеатре категории А, прежде чем ее могли прислать в это кино, относившееся к категории Б[3].

Киномеханика раздражала затянувшаяся дискуссия, из-за которой нельзя было освободить зал. В ней совсем не говорилось о зримых вещах, вроде восхода солнца или царапин на пленке. Ему оставалось только безучастное ожидание. Дискуссия шла за его счет, потому что из-за нее он ляжет спать чуть не на час позднее. Для него такая потеря была бы оправдана только демонстрацией абсолютно безупречной копии любого фильма. Зигрист считался придирчивым в том, что касалось качества пленки. Он не терпел ни склеек, ни повреждений поверхности. Поскольку таких безупречных копий практически не существовало, то содержание фильмов, все эти увлекательные дискуссии, в которых одним надо было приложить кого-то, а другим не ударить в грязь лицом, были для него мучением. А так как он знал, что машина времени, которую представляет собой кинофильм, не в состоянии нагнать время, потраченное в дискуссии (вроде того, как машинист поезда может нагнать опоздание), то киномеханик отомстил за накопившееся в нем раздражение из-за того, что кинозал используется не по назначению, выпустив во время позднего сеанса пару рулонов детективного фильма. В действии произошел скачок, благодаря которому картина, по мнению Зигриста, стала значительно лучше.

Он бы с удовольствием занялся систематическим улучшением фильмов подобным образом, сознавая, конечно, что придется взяться за ножницы. Не всегда можно было обойтись исключением целой части. Но в таком случае возникали склейки, дававшие отвратительные щелчки, даже если он аккуратно закрашивал тушью звуковую дорожку. Он не был готов согласиться ради улучшения содержания фильмов на ухудшение качества копий. В конце концов, считал он, содержание не имеет значения, а качество пленки — та дорога, по которой и движется содержание, каким бы оно ни было. Он не был готов уступить в этом вопросе, как и не был готов гробить ночи на работу с посредственным результатом.

После того как закончился сеанс, он собрал свою сумку, перемотав перед этим пленку и подготовив ее к отправке. Его очень удивляло, что пленки не надо кормить.

Представьте себе, говорит фрау Хильда Бёлеке, снегопад, пришедший с пролива принца Кристиана на далеком севере, оказывается, заражен, и теперь я умру, но не сразу, а через два месяца, потому что отравление действует постепенно. Тем не менее я не чувствую страха, потому что в моей комнате так приятно тепло. Она собралась отправить поздравительную открытку, оделась и на углу Тенгштрассе и Аедльхайдштрассе попала под машину. Тут уж ей смерть в Третьей мировой войне стала безразлична.

Но некоторые из ее клеток жили еще несколько дней и обсуждали между собой, как следует расценивать происшедшее. Нас не устраивает, говорили они, что снежные массы, принесенные из Гренландии, могли быть зараженными. Фрау Бёлеке, считали они, имела право умереть своей смертью. Она не должна смиряться с предсказанной ей смертью, из-за снегопада на удивление похожей на рождественский сюрприз и отложенной во времени, даже если тем временем наступила совсем другая смерть и вопрос, как может показаться, снят с повестки дня.

А все дело в том, что отдельные человеческие клетки, пока в них еще теплится искорка жизни, — скрытые казуисты-законники. Они жаждут воды, а еще — немного справедливости на земле.

Относительно примата каузальности: один богатый человек отправился в 1936 году на пароходе в Америку. У него был ящичек сигар. Их у него украл более бедный человек по фамилии Айке. Потом корабль напоролся на айсберг и затонул. Господин Айке, хитрый вор, после спасения говорил в свое оправдание: сигары все равно утонули бы. То есть теперь, когда их владелец, господин Граунке, утонул, уже все равно, были б эти сигары у него до конца или они у него украдены.

Нет, отвечают клетки, это совершенно не все равно. Айке вор. Айке нарушил право господина Граунке, владельца, а вору полагается наказание, даже если его подбирает в море спасательная шлюпка. Даже если владелец, господин Граунке, не был бы прав, отстаивая свое право, от которого ему никакого проку. Ведь между «иметь право» и «воспользоваться правом» — большая разница. Так на что же нужно право, от которого утонувшему в ледяной воде Граунке ни малейшего проку? Мы никому не служим, заявили клетки. Мы не рабы.

Марио Г., родом с юга Португалии, в 1967 году был участником студенческих волнений во Франкфурте-на-Майне. Без него не обходилось ни при захвате зданий, ни во время вечерних дискуссий в пивных, ни во время уличных стычек с полицией. Как выяснилось впоследствии, его заслуга заключалась в том, что от него забеременели 26 соратниц по молодежному движению. Никаких расходов на содержание детей он не нес. Как он добился такого личного успеха, что определило — «инстинктивно», намеренно или по причине необычайных свойств характера — такой эксцесс, установить уже не удастся. Еще до начала португальской революции его казнили в Португальской Гвинее по приговору военно-полевого суда. Его семья, пославшая Марио учиться во Франкфурт, была дворянской. Он подверг свою жизнь инфляции в опасные годы, в смысле эволюционно-позитивного распространения своих генов, произведя на свет 26 параллельных универсумов, которые ничего не знали друг о друге. Ганс Дитер Мюллер называет его в своих заметках о 1967 годе «био-большевиком».

В объяснении нуждается не столько сама РАБОТОРГОВЛЯ, сколько позорный способ, которым она была прекращена. Упразднение рабства на французских островах в Карибском море[5] привело британскую общественность в замешательство. Филантропически настроенные умы в Лондоне и Шотландии выступали за запрет РАБОТОРГОВЛИ и упразднение (abolishment) РАБСТВА. Прагматики предупреждали, что слишком строгие законы могут вызвать недовольство плантаторов и привести к потере Антильских островов. С учетом Соединенных Штатов, с которыми Англия вела войну, необходимо было придерживаться умеренных взглядов на собственность; война не была непримиримой.

Следует различать, утверждал довольно прагматичный герцог Бакклью, случай унаследованной собственности и пресечение перевозки нелегальной собственности на границе или на морских путях. Во втором случае речь идет не более чем о таможенных процедурах, в первом — о нарушении конституционных прав.

Быстро возникло объединенное лобби. Его оплачивали плантаторы, капитаны судов, перевозивших невольников, сторонники свободной торговли и идеологи, заявлявшие: после того, как королю отрубили голову, мы не можем безучастно наблюдать за тем, как четвертуют собственность. Позднее из лобби были исключены капитаны кораблей и конторы, занимавшиеся торговлей невольниками. Лоббисты добились компромисса: РАБОТОРГОВЛЯ была запрещена, но СОДЕРЖАНИЕ РАБОВ как часть порядков, касающихся собственности, было сохранено и усовершенствовано (например, относительно способов возвращения беглых и угнанных рабов).

Геракл, говорит Хайнер Мюллер, первым воплощает «образ рабочего» в мифологии. В помрачении рассудка, вызванном богами, он уничтожает «самое любимое свое достояние» — детей, жену, сжигает свой дом. Обезумев, он оказывается разрушителем самым «ужасным образом».

После этого он поступает на службу к тирану Эврисфею, дающему ему — чтобы использовать его как рабочего, то есть извлечь прибыль, а на деле чтобы его погубить — двенадцать заданий, сплошь невыполнимых, как полагает Эврисфей. Однако Геракл раскладывает эту невыполнимость на ряд последовательных шагов, вооружается против отчаяния и боли и совершает эти самые «подвиги». Добавляет к ним тринадцатый, нам неизвестный, говорит Хайнер Мюллер.

Речь идет об устремленной в бесконечность, изменяющей предметный мир деятельности, включая убийство и ликвидацию, об образе «живой машины»; в конце концов ее ловят в пропитанную ядом сеть, сжигающую ее нутро. Из страха наказания никто не отваживается выполнить повеление Геракла и зажечь костер, на который он взгромоздился. Кто выдумал это повествование, спрашивает Хайнер Мюллер, действие которого происходит задолго до того, как Прометей был прикован к скалам Кавказа?

Когда Геракл, сын Зевса и Алкмены, был ребенком, его положили на грудь спящей матери богов, Геры. То ли потому, что он уже устал сосать и, когда его отняли от груди, остатки молока брызнули, то ли потому, что обманутая богиня проснулась, сбросила младенца со своей груди, и от этого молоко плеснуло вверх, но только таким образом возникла огромная дуга Млечного Пути, получившая свое название из-за этой истории, разыгравшейся зимней ночью.

Что же касается исследования центральной части Млечного Пути, то это дело астрономии. Инга Верделофф недавно узнала на конгрессе Астрофизического общества в Аспене (США), что в самой середине Млечного Пути находится ГРАВИТАЦИОННАЯ ЛОВУШКА, заставляющая вращаться завитые спирали галактики и формирующиеся поверх светящегося ореола облака тяжелых нейтрино. Гигантская органическая конструкция, говорит доктор естествознания Инга Верделофф, а вовсе не «небесная машина». Любая механическая интерпретация этой небесной работы, утверждает она, будет заблуждением. Именно таково ее впечатление от услышанных основательных докладов.

Из своих исследований доктор Верделофф (правда, что значит «своих», когда для получения результата требуется взаимодействие сотни редких специалистов) знает, что огромные сгустки гравитации, называемые гравитационными ловушками, потому что они, словно «вселенские скупердяи», втягивают в себя всю материю и энергию, состоят, в свою очередь, из прозрачных конструкций. Это доказано квантовой механикой. Таким образом, эти скупердяи обнаруживают, по мнению доктора Верделофф, все признаки «абстрактного сладострастия»; из всех пор гравитационная ловушка выделяет субстанцию. И поэтому постоянно возникают универсумы, параллельные миры, все вместе демонстрирующие «снисходительность природы» (Гёте). Тем самым «Вселенная как образ рабочего» совсем не обнаруживает тенденции движения от какого-либо начала в бесконечность или к заданному концу, напротив, она складывается из многообразия и простоты, так что явление постоянно сопровождается встречным движением, антимиром. Поэтому глубоко фрустрированный Геракл несет на своих плечах столпы мира, которые должны были совсем недавно рухнуть. И вот мертвецы, ожидавшие у Ахена гибели мира еще в момент окончания первого тысячелетия, продолжают свое безнадежное ожидание. Нет покоя, нет конца делам рабочего, механизированным безвинной виной.

С марта коллектив Ленинградского театра имени Кирова готовил постановку «Лоэнгрина». Премьера должна была стать апогеем летнего сезона 1941 года и продемонстрировать благодарность театрального коллектива по отношению к трудящимся. Постановка предполагала полное исполнение оперы, в редакции первой петербургской премьеры; в дальнейшем, во время гастролей по провинциальным городам и в рабочих столовых некоторых предприятий планировалось исполнение своего рода попурри, в некоторых случаях без певцов, только в сопровождении балетных номеров. Премьерное исполнение должно было идти на немецком языке. Назначили премьеру на 22 июня 1941 года.

Как известно, ранним утром этого дня немецкие войска без объявления войны вторглись на территорию Советского Союза. Немецкие моторизованные части вели окружение приграничных советских войск. Радио оказалось существенным средством связи между людьми огромной советской державы.

«Лоэнгрин» был поспешно включен в план в ноябре, во время визита Молотова в Берлин, в основном по практическим соображениям. В театре было достаточно музыкантов и певцов. В операх Верди оркестр не использовался бы в полную силу. Главный дирижер, академик, объявил в Военно-музыкальной академии в Москве семинар, на котором предполагался разбор партитуры «Лоэнгрина». Решение вышло как-то само собой, однако в день начала войны оно оказалось проблематичным. Отменить премьеру «Лоэнгрина»? Все билеты были распроданы[6].

В театре ситуация выглядела так: в восемь утра певцы и оркестр были на месте. Последние известия они слышали дома, а затем в каморке вахтерши на служебном входе. Теперь они репетировали финал третьего действия: Лебедь удаляется, в сцене рейхстага в Брабанте партии хора и солистов переплетаются, рейхстаг в едином порыве отправляется на восток, чтобы вступить в войну с гуннами.

После короткого обсуждения музыканты решили, что невозможно просто выбросить результаты трехмесячных трудов, что бы ни происходило на границах страны. Как раз в такой исторический момент нельзя быть расточительным. Для них было важно не столько «содержание» произведения Рихарда Вагнера, сколько сценическое, артистическое, музыкальное наполнение задач, которые им предстояло решить, подобно тому как экскаватор должен к определенному сроку ликвидировать гору строительного мусора. В то же время в такой работе заключена и немалая гордость — гордость созидателя.

Директор театра позвонил первому секретарю райкома партии:

В марте 1945 года Вена была практически окружена наступавшими советскими частями. Только в северном — северо-западном направлении был коридор, соединявший ее с рейхом. В этот момент гауляйтер и уполномоченный рейха по организации обороны, властитель города Бальдур фон Ширах приказал организовать последнюю торжественную постановку оперы «Сумерки богов». В безнадежной ситуации, в которой оказался город и рейх, положенное Рихардом Вагнером на музыку отчаяние Нибелунгов (но и звучащая в последних аккордах надежда на их возвращение) должно было транслироваться всеми радиостанциями юго-востока, еще оставшимися в руках немцев. «Если уж рейх гибнет, то пусть с нами останется музыка». С октября закрытая и заколоченная опера снова начала работу. Оркестрантов отзывали с фронта. Накануне первой главной репетиции (с оркестром и в костюмах, но без Вальгаллы в третьем акте, генеральную репетицию предполагалось записать и передавать по радио, от премьеры пришлось отказаться) американская авиация с итальянских баз устроила налет на Вену и разбомбила центр города. ОПЕРА СГОРЕЛА ДОТЛА.

Теперь оркестр репетировал по группам, разбросанным по городским бомбоубежищам. Левая сторона оркестра, разбитая на пять групп, работала в убежищах на Рингштрассе; правая сторона, включая литавры, — в четырех убежищах на Кернтнерштрассе и соседних улицах. Солистов также распределили по разным группам. Им предлагалось попробовать петь, «как инструментам». Связать их вместе не получалось, потому что они находились в разных бункерах. Дирижер поначалу сидел отрешенный в винном погребе одного ресторана, но вскоре был соединен со всеми убежищами с помощью ПОЛЕВЫХ ТЕЛЕФОНОВ.

Где-то невдалеке рвались снаряды. Во время репетиций американская авиация дважды совершала дневные налеты. Немецкая тяжелая артиллерия, зарывшаяся по соседству в землю, вела ответный огонь по советским дальнобойным орудиям. В качестве связных музыкантам отрядили пехотинцев и железнодорожников. Сообщения, которые они передавали, дополнялись общением по полевым телефонам, соединявшим не только дирижера с частями оркестра, но и оркестрантов между собой. Транслируемая по полевой связи музыка других групп музыкантов усиливалась громкоговорителями. Так музыканты могли хотя бы в общих чертах представлять себе звучание игравших в других убежищах коллег, репетируя предназначенные для них части партитуры. Через некоторое время дирижер начал перемещаться от бункера к бункеру, давая указания на месте. ПРИХОДИТСЯ ОБРАЩАТЬ ВНИМАНИЕ НА СОВЕРШЕННО ИНЫЕ ВЕЩИ, ЧЕМ КОГДА РЕПЕТИРУЕШЬ В ПОЛНОМ СОСТАВЕ, ГОВОРИЛ ОН.

Звучание тоже получалось иным. Звуки боев за городом проникали и в убежища, раздробленный на части оркестр не складывался в единое целое. Поскольку городские мосты были под угрозой, ответственный за оперативное управление генерал-полковник Рендулиц послал в штаб уполномоченного по обороне предупреждение. Чтобы спасти солистов и оркестрантов, необходимо ускорить их отправку в западную часть Австрии, сообщил генерал. Времени на главную репетицию не оставалось, необходимо было что-нибудь придумать на ходу. Затем уполномоченный рейха по организации обороны, еще молодой человек, приказал провести запись музыки незамедлительно, в тот же день, в том звучании, какого удалось к тому времени добиться. Звукозапись «фрагментов» оперы «Сумерки богов» началась в 11.30 с первой сцены третьего действия (Зигфрид и дочери Рейна).

Играли до конца третьей сцены третьего действия. Затем предполагалась запись первого и второго действия. Соединение частей записи должны были сделать на радио или, если пленки будут переправлены из города, обработка и полная трансляция оперы на базе радиостанции в Зальцбурге.

Однако СЛУЧАЙНО в Вене обнаружился запас цветной 35-миллиметровой кинопленки фирмы Agfa. Подполковник Герд Йенике, стянувший в осажденную Вену четыре подчиненные ему пропагандистские роты, был твердо намерен запечатлеть на пленке катастрофу города. Теперь его решение получило более конкретные очертания. Он приказал создать звуковой фильм о работе оркестра, не обращая внимания на шум камеры, поскольку звукопоглощающий кожух для камеры найти не удалось. Подполковнику Йенике представлялось, что съемка последнего исполнения оперы будет достойным образом венчать его семилетний преданный труд военного хроникера и пропагандиста. Не надо было ничего приукрашивать, а только запечатлеть стойкость, опиравшуюся на то, что не погибнет вместе с рейхом: на немецкую музыку.

С помощью пяти кинокамер и соответствующей звукозаписывающей аппаратуры были сняты третье действие и части первого действия. Для освещения использовали зенитные прожектора: их направили на стену бомбоубежища, так что получался резкий отсвет. Не обходилось без причудливых импровизаций: солистов и части оркестра, находившиеся в других убежищах, передавали по телефону и записывали на перфоленты; позднее их включили в общую звуковую дорожку. Если в первой сцене третьего действия еще пытались создать общее звучание, то во второй и третьей сценах третьего действия перешли к раздельной записи фрагментов по очереди. На пленке изображение и звук были записаны девять раз: каждый раз снималась отдельно игравшая часть оркестра в том или ином убежище.

Гражданское руководство радио в Зальцбурге проявило административную трусость, типичную для радиостанций. Оно расценило смонтированную из нескольких неравных частей запись оперы, получение которой было подтверждено распиской, как непригодную для радиотрансляции «по соображениям технического качества». Телефонные разговоры со штабом уполномоченного рейха по организации обороны его позицию не изменили. «Можно подумать, будто в том положении, в каком находится страна, самое главное — это качество записи, принятое в мирное время!» — воскликнул ответственный за операцию офицер в штабе фон Шираха, капитан фон Тушек. Однако гражданское руководство радио Зальцбурга было непоколебимо. Оно передало имевшуюся у нее запись третьего действия оперы «Сумерки богов», а потом, до самой сдачи города, передавало одни только марши.

Зато пропагандистские подразделения подполковника Йенике спрятали непроявленные кинопленки и звукозаписи в гараже венского дворца. Предполагалось, что их переправят в Осло или Нарвик с одним из последних самолетов, вылетавших из Вены. На севере сохранялась копировальная аппаратура. Снятые материалы должны были ускользнуть от врага и стать последним посланием борющегося рейха. В противоположность 1918 году в этой войне рушилось все: жизни, бронемашины, города, но дух оставался неуязвим. Теоретически, заявлял Йенике, окончательная победа достижима и при потере всех средств обороны, одной только волей и духовным оружием. Прежде всего это относится к возможностям музыки.

Вывезти запись оперы из города не удалось, потому что не нашлось ни одного грузовика, который мог бы довезти ее до аэродрома.

Тем временем наступила ночь. Музыканты выбрались из убежищ на свежий воздух. Сержанты провели их через беспорядочно обстреливаемый центр города к автобусам, они последними были вывезены из замыкавшегося кольца окружения. Утро встретило их в сельской местности. Их распределили по крестьянским дворам в окрестностях Линца, а несколькими днями позже они были захвачены американскими войсками.

Коробки с пленками в гараже, снабженные аккуратными надписями, были обнаружены советскими офицерами, а потом о них забыли. Грузинский полковник, знавший французский язык, передал их подполковнику-татарину, умевшему читать по-немецки (правда, об этом знали только его самые верные друзья, полковнику он об этом не сказал). Подполковник переправил непроявленные пленки в Сочи, где находилась его часть, и эти материалы несколько десятилетий пролежали в подвале городского музея.

В 1991 году, после распада империи, молодой композитор, называвший себя доверенным лицом Луиджи Ноно в России, обнаружил пленки. Он воспользовался подсказкой крымского музыкального журнала, выходившего в интернете. Не видя сам материал и даже не зная толком места, где он находился, молодой человек переправил его на киностудию в Венгрию, где пленки проявили. Позитивы доставили в Венецию. Предполагалось, что звуковая дорожка будет представлена публике к десятилетию со дня смерти Луиджи Ноно в венецианском соборе.

Однако ассистентка монтажера Жана-Люка Годара, услышавшая об этой истории, настояла на том, чтобы ей позволили доставить пленки в Париж, в лаборатории студии «Синетип». Фильм — три тысячи метров кинопленки, со звуком — был показан группе сотрудников журналов «Cahiers du cinéma» и «Cinémathèque»[8].

Впечатление от показа было (после того как пленки пролежали полвека) «чарующим» («enchantant»), как написал в «Cahiers du cinéma» Жерар Шлезинжер.

35-миллиметровая пленка прошла сначала засветку, а затем была проявлена как негатив, после чего незасвеченные негативы еще раз были проявлены в лаборатории, так что были получены более мягкие очертания и естественные цвета. Часть пленки была покрыта царапинами и из-за этого приобрела — вопреки утверждениям Вальтера Беньямина — уникальный характер. Звукозапись, по свидетельству Шлезинжера, обнаруживает «жутковатую прелесть» или «нечто вроде силы характера». По его мнению, Рихарда Вагнера следует всегда «фрагментировать» подобным образом. Документальная звукозапись сохранила шум кинокамеры и разрывы бомб. Эта непосредственность, «включенность в события», ритмизирует музыку Вагнера и превращает ее из фразы девятнадцатого века в ДОСТОЯНИЕ двадцатого века, писал критик.

На некоторых кадрах можно увидеть камеру и звуковую аппаратуру. «Слова суфлерши звучат ясно, как в звуковых фильмах студии УФА. То есть высокие голоса в звуковых фильмах того времени объясняются, по-видимому, не только техникой речи актеров, но и особенностями звукозаписи».

По мнению Шлезинжера, было бы ошибкой пытаться объединить все звуковые фрагменты. В результате получилось бы — в отличие от самих записей — ПЛОХОЕ СВОДНОЕ ЗВУЧАНИЕ. Сведение звуковых частей показало бы лишь намерение тех, кто делал запись, а не то, что они совершили: главное, писал Шлезинжер, гениальная находка, а именно — КРАСОТА ФРАГМЕНТОВ.

Благодаря вмешательству «Cahiers du cinéma» три тысячи метров пленки и дополнительные звукозаписи демонстрировались как 102 отдельных фрагмента. Каждому изображению соответствовала только одна звуковая дорожка. Если для звукозаписи не было кинокадров, звучала только музыка. По предложению «Cahiers du cinéma» представитель Ноно включил получившееся произведение в список его трудов. Удавшимся произведением искусства является не то, что отдельный человек сочиняет и записывает в партитурах, а те музыкальные сокровища, которые он находит и сохраняет. Да, обретение такого сокровища — искусство своего рода. Я бы не смог вообразить себе голос, записанный с телефона, да еще звучащий с такой выразительностью, сказал представитель Ноно. Речь идет об уникальном визуально-звуковом произведении искусства двадцатого века. «Счастье раз в жизни найти подобное сокровище — вот подлинное достояние».

Поцелуй в обе щеки со времен предательства Христа — дело подозрительное; подозрений добавил и братский социалистический поцелуй, после того как за поцелуями последовали предательство и распад империи.

Хайнера Мюллера убивали — еще до того, как его убил рак, — поцелуями в его (плохо выбритую, худую, уже ввалившуюся) щеку. Собранная в предрождественской суете масса вирусов передается прикосновением к коже щеки. Сквозняк, театральная атмосфера несли семена смерти в направлении рта драматурга, к жадно дышавшим ноздрям. Было это после не слишком удачной премьеры «ФИЛОКТЕТА», поставленного Томасом Хайзе, в один из вечеров между Рождеством и новогодней ночью 1995 года.

Соратники высадили ФИЛОКТЕТА на острове. Считали, что он не жилец. Что он так плох, что везти его не имело смысла. Потерять товарищей, с которыми когда-то, полный надежд, он отправлялся в поход, и остаться одним, отрезанным от мира — вот высочайшая степень трагизма для Софокла, в том что касается отдельного героя, а не судеб городов, гибели народов и целых семейств.

Судьба ФИЛОКТЕТА, разбитая на обмены репликами, звучащая в монологах и паузах, не тронула друзей из района Пренцлауэр Берг. Мюллеру вовсе не казалось, что друзья покинули его (кто его постепенно оставил, так это враги, доносчики устали его чернить, поскольку он совершенно явно отвечал на все обвинения тем, что продолжал писать, и писать больше, чем прежде, подгоняемый безнадежной болезнью и болями). Бесполезная драма. Разбазаривание времени жизни ради зрителей? Ради главного режиссера? Это зависит от того, что называть разбазариванием.

В эти дни Мюллер на некоторое время оставался без защиты. У него не было сил отказаться от беседы или оборвать ее. Нештатный корреспондент газеты «Берлинер цайтунг», которая в те дни становилась основной газетой города, привлекая во множестве таких молодых людей и рассылая их по всем направлениям, оказался рядом с голодающим Хайнером Мюллером, вытащил из сумки диктофон и начал его выспрашивать:

Великие потрясения, отчаяние приходят разом. В то время как один бог был распят на Голгофе, под Коринфом фанатики оговорили веселого, славного греческого бога, считавшего себя Меркурием. Его отправили к градоначальнику, после чего распяли на кресте на холме в нескольких стадиях от города, в сторону от побережья Пелопоннеса; для его приверженцев это была совершенно непостижимая смерть.

Центурион, которому было поручено приведение приговора в исполнение, был адептом культа солнца (большинство легионеров поклонялось главному светилу). Как пишет Хайнер Мюллер, центурион был ошеломлен загадочным действием и сообщением о других жертвоприношениях богов в северном Эпире. Обратившись к солдатам с речью, он сказал: Теперь совершенно безразлично, что мы будем делать, ведь без богов нам не существовать. Этих богов уничтожают ослепленные безумием религиозные ревнители. Нас, солдат, используют, чтобы привести приговор в исполнение. Если мы с этим примиримся, — а что нам, солдатам, остается делать, как не повиноваться приказам начальства, — то жить на земле не стоит. Мы «лишены реальности» (derealisati sumus).

Что нам делать: идти маршем на Рим? расправиться с законодателями? свергнуть императора?

Бурный восторг прервал речь предводителя. Легионеры били в щиты, снимали шлемы. В этот час крайней беды они были готовы провозгласить центуриона императором и двинуться в сторону столицы провинции.

При императорах Веспасиане и Тите подобный мятеж был обречен на поражение. Легионеров окружили. На последнем построении каждый десятый был предан казни, остальных продали в рабство. Центуриона, стоявшего во главе мятежников, согласно законам военного времени распяли на кресте. После этого сенат отменил приговор коринфского претора по делу веселого греческого бога и 85 других приговоров, вынесенных в провинциях на основании того, что некто называл себя богом. В эти дни рухнули скрепы мира античного язычества.

Поначалу никто не заметил вакуум, возникший в центре империи и поглотивший всякую добродетель, а в конце концов и волю к сохранению такой империи. Брешь в населенном богами небе (то есть в груди каждого человека, покуда боги правят) стали заполнять опасные чудовища, фантазии, преувеличенные страхи. Ведь богов, однажды распятых, уже не воскресить. Но пустота внутри нас, пишет Эпимарх, образованный раб, тут же заполняется противодействующими силами, потому что люди не переносят пустоты у себя в груди.

Небольшой участок российской земли — длинная дорога, обсаженная ольхой, по весне становящаяся непроезжей, — был куплен предпринимателем из Гамельна на аукционе. Что делать с таким куском дороги? Поставить на ней таможню никто не разрешит. Да по ней почти никто и не ездит. Она соединяет два поселка, которые уже несколько десятилетий как перестали существовать. Поэтому эта вытянутая в длину полоска земли и досталась ему так дешево.

На бумаге приобретение выглядело вполне пристойно. Его площадь в квадратных метрах была обозначена точно, правда, в каталоге не было указано, что эти квадратные метры получались от умножения 3 метров ширины на 15 километров длины, а кроме того, осенены деревьями, которые по закону об охране окружающей среды нельзя вырубать. Можно ли было подумать о том, чтобы оставить участок детям? Но и их интересы, пожалуй, не могут быть растянуты до такой степени. Маршрут для туристических прогулок? Но кто станет платить за утомительную дорогу из ниоткуда в никуда? Да и как доставить к участку детей или туристов от железнодорожной станции, расположенной в 30 километрах (до которой еще надо несколько дней добираться от европейских магистралей)?

Долгое время эта лежачая колонна хранилась в документах предпринимателя из Гамельна как чисто номинальная ценность. Постепенно шла амортизация. Через двенадцать лет эта оплошность перестанет считаться убыточной.

Большевики первого поколения были людьми городскими. Не было для них ничего хуже, чем быть отправленными в село. Караулить прирост десятилетий (разбитых на пятилетние планы), всходы зерновых. Зато в кабинетах московского аппарата им были доступны все атрибуты «мира». Заговоры классовых врагов, организационное построение собственных рядов — это были быстрые события. И здесь требовалась быстрота мысли.

Целые регионы, которые одному человеку не исходить и за много лет, в бюджетном плане оказываются охвачены одним махом. Молодые большевики, как люди городские, обитали в канцелярских просторах.

Энергичная команда таких людей — все они после 1924 года были изобличены как троцкисты — создала в 1921 году ОРГАНИЗАЦИЮ ТРЕСТ. Была создана видимость антибольшевистской подпольной организации; утверждалось, что она располагает сильными группами боевиков, а участники заговора находятся даже на высоких партийных постах. Таким образом западные разведслужбы были спровоцированы на поиск контактов с ТРЕСТОМ. Анархист Савинков, действовавший заодно с западными державами, и «мастер шпионажа» Сидни Рейли попытались наладить связь с организацией. Они были схвачены и казнены.

Городские жители в штатском были из тех, кто рано встает. Они преобразовали мастерство (skills) часовщика и изготовителя подложных документов в деятельность контрразведки. После этой операции 1921 года огромная Россия краткое время была свободна от вражеских агентов и засланных шпионов. Политические поэты, организовавшие ТРЕСТ, могли бы создать и партию, если бы получили такое задание. Безграничной искусственностью своего образа действий они обязаны местам, из которых происходили и которые сплошь находились на западе, ждавшем революционных преобразований.

В то время, когда товарищ Андропов, здоровье которого постоянно находилось под угрозой, из-за чего он вел преимущественно малоподвижный образ жизни, возглавлял КГБ и готовился занять место генерального секретаря партии, в одном из основных подразделений советских спецслужб работал полковник, киргиз Лермонтов, среди предков которого были сибирские шаманы. В служебное время (в таком гигантском, раскинувшемся по всему миру ведомстве можно наблюдать течение огромных масс времени, и текут они медленнее, чем где-либо в мире, под окнами огромного бетонного здания) он создавал собрание исторических очерков. Часть этих очерков была посвящена «параличу, наступающему в решающий момент».

Странный факт заключается в том, что великие деятели мировой истории часто оказываются словно парализованными, причем в решающий момент. Было бы догматизмом, утверждал Лермонтов, настаивать на том, что богов не существует. Они совершенно очевидно проявляются как усиление или ослабление действующего. Вы что же, спрашивал Лермонтов своих коллег, и в самом деле полагаете, что это простуда помешала Наполеону под Ватерлоо организовать фланговые атаки, как ему советовали генералы, что наверняка обеспечило бы ему победу? И вы будете списывать этот промах на простуду?

Нет, дело в том, что император уже не верил в свою миссию, отвечал один из ученых ассистентов КГБ, ежедневно занимавшийся самообразованием (они все готовились в эти годы к перестройке, наступление которой они предчувствовали, еще не зная, какое название получит наступившая свобода).

Я с этим не согласен, отвечал Лермонтов. Божество, парализовавшее Наполеона, было тем же самым, которое молнией ударило между рядами греков и троянцев, Афиной, вызвавшей всеобщее смятение. Она парализовала разум троянца, направившего стрелу в Менелая; она же лишила эту стрелу силы, так что та лишь легко ранила грека. Божественного вмешательства было достаточно, чтобы сорвать короткое перемирие между троянцами и греками. С такой точностью могут действовать только боги, вторгающиеся в привычные причинно-следственные связи жизненных событий и производящие страшные разрушения. Если вы готовы объяснять все это насморками или усталостью от недосыпа, то мне это представляется догматизмом[10].

И вы утверждаете это как материалист?

Именно это я и утверждаю, отвечал Лермонтов. Материалист никогда не бывает догматиком. Без особых оснований он не исключает никакие действующие в мире силы, считая их невозможными. Тем более если они поддаются наблюдению. Вот, например, странный паралич Гитлера, его ослепление (во время провала наступления под Москвой). В декабре 1941-го его «словно поразила снежная слепота». Он объявил войну США. Согласно договорам он не был обязан это делать. Тем самым он предопределил конец Третьего рейха. Как вы можете это объяснить, если не божественным вмешательством? То же касается паралича Робеспьера во время термидора. И страннейшей «простуды» Троцкого во время кризиса накануне смерти Ленина. Почему он в решающий момент отправился на Кавказ? Это стоило ему власти. В моей коллекции 12 000 ярких примеров такого рода. Вы готовы все это отмести?

Я чрезвычайно удивлен, ответил начальник Лермонтова, присоединившийся к беседе. Чем вы занимаетесь, товарищ?

Тогда еще несокрушенная империя располагала всеми сибирскими резервами времени. А тем самым и резервами мысли. Несгораемыми сейфами духовной жизни. В подвалах КГБ университетская элита страны встречалась для оживленных бесед с элитой привилегированных академгородков, расположенных у сибирских рек[11].

Об этой коллекции Лермонтова я (последний помощник Горбачева) вспомнил, когда наблюдал паралич, охвативший президента. Это началось после возвращения с мадридской конференции. Мы отправились туда просить милостыню. После этого он уже никогда не был таким, как прежде. Ветреный средиземноморский бог древних времен, помогавший Афине сокрушить Трою, вселился в него (как проникают в человека вирусы, зараза от укуса насекомых, яды, тяжелые разочарования). Вот так он сидел в своем кабинете, бездействуя. В то время как «беловежские заговорщики» готовили удар, приватизируя общее достояние. Должен ли он был арестовать их как предателей? У него были на это все полномочия.

Мы похоронили полковника Лермонтова вскоре после чернобыльской катастрофы. Он застрелился, «покинутый всеми богами».

Телефонное соединение с Москвой в редакции «Франкфуртер рундшау».

Вообще говоря, люди и боги непосредственно друг с другом не встречаются. Это антимиры, реагирующие друг на друга, а потому друг от друга зависящие. Верят ли они в это сами, не имеет значения.

Так говорил атаман Новосибирска[12]. Его поддерживала Александрийская епархия, которую в свое время перевели на Босфор, оттуда — в Киев, а теперь она была пристроена в Сибири. Однажды, в античные времена, все было на волосок от катастрофы. Ведь если антимиры сталкиваются, происходит их взаимоуничтожение.

Рубака Диомед во время битвы под Троей ринулся в атаку. Его колесница хрустнула от тяжести, когда на нее вскочила богиня Афина, покровительница Диомеда. Охваченная яростью («голова ярости» = Афина), она коснулась глаз Диомеда, кони, направляемые взглядом, понеслись вперед, она дала вояке возможность видеть богов (то есть возможности), что в принципе не дано людям (кто видит возможности, тут же погибает, ибо это зрелище должно оставаться зашифрованным для человеческого взгляда вплоть до смерти). Рассвирепевший Диомед увидел союзницу троянцев Афродиту. Он ранит «богиню с игривым взором» в бедро. Тут появился бог войны, Арес, тоже союзник троянцев. Диомед ранит его копьем. Афина, пристроившись позади Диомеда на колеснице, гонит обезумевшего героя дальше. Гражданская война среди богов? Аннигиляция позитивной и негативной материи?

Совет богов действует быстрее света. Принятие решения на совете и в самом деле происходит быстрее, чем движется свет. И вот что они постановили: Диомеду придется поплатиться за то, что «видел» богов. И за то, что «напал» на них. Боги утешили раненую Афродиту, получившего тяжелое увечье Ареса (без которого нет «войны», нет «контролируемого насилия», а возможна только совершенно «необузданная» вспышка принципа уничтожения, сметающего и богов, и антитела, в которых мы обитаем). И поэтому святотатствующий Диомед — правда, святотатственным было лишь влияние на него Афины — был уничтожен несколькими ударами молнии. От него не осталось даже пепла. Словно этого вояки и не бывало. Его родители и предки, рассортированные по полубогам и мятежникам, растворились без следа. Интриганствующая богиня Афина, активная раскольница, ускользнула от наказания. Никто не узнал, что она чуть было не вызвала катастрофу: одновременное уничтожение и мира богов, и мира людей.

Черное покрывало, окутывающее ее тело и предназначенное лишь для выхода на пляж, стоило 20 000 марок. Золотые сандалии с бриллиантовыми стразами она несет в руках, ступая по обычному дешевому песку. Огромная сумка из светло-пурпурной кожи, цвет которой ничего не смыслящий в этих делах человек мог бы посчитать за розовый, висит у нее на плече[13]. Она сбавила вес. На один грамм веса ее тела приходится 500 000 марок капиталовложений в год. Если бы инвестиции были удвоены и если бы в общеэкономическом масштабе такие расходы касались четырех сотен тысяч подобных ценных субъектов, произошел бы настоящий индустриальный прорыв. Сначала была бы достигнута «вечная молодость», а затем, поскольку в мире нет ничего постоянного, а постоянство возможно лишь в отрицании, то и бессмертие.

Некоторое время после Октябрьской революции Крым оставался неподконтрольным центральной власти. Крымские власти не были ни «красными», ни «белыми», они были просто «местными». Вот такой местный военно-полевой суд казнил группу офицеров, относительно которых неизвестно, то ли они подчинялись Советам, то ли одному из многочисленных контрреволюционных формирований. Посланный из Керчи человек приказал затопить их в холодном море, в нескольких сотнях метров от берега, привязав к ногам свинцовый груз. Позднее водолазы обнаружили мертвецов, они колыхались, стоя вертикально у дна, шеренгой, «словно для вечности предназначенные». Говорили водолазы сбивчиво. Они отказывались доставать мертвецов. После этого Крым был занят белой армией генерала Врангеля. Потом Врангеля прогнали. Когда в 1945 году водолазы вновь спустились под воду у дворца Юсупова[14], чтобы проверить, нет ли там мин и не скрываются ли где малые подводные лодки, шеренга мертвецов все еще колыхалась под водой, тела уже были частично повреждены, но сохраняли строй, невидимые с земли.

Мартовским днем 1942 года ставший гражданином США Даниэль Вильде отправился на такси из Цюриха в пригород Женевы. Он коллекционировал искусство, и ему стало известно, что там проживает «ценный» то ли поэт, то ли ученый; можно было рассчитывать на то, чтобы задешево приобрести у обедневшего художника произведения искусства. Вильде, предприниматель, родившийся недалеко от Ошерслебена и вынужденный эмигрировать, обладал изощренным ПИЕТЕТОМ В ОТНОШЕНИИ ИСКУССТВА. Его интересовали эти странные люди, создававшие ИСКУССТВО, а заодно и поиск возможностей получить прибыль. Ведь вдохновение художника, обмен мыслями между источниками разума — все это направлено на самовыражение, а самовыражение приводит к возникновению уникальных произведений искусства, ценностей, по которым совершенно сходят с ума участники аукционов. Поэтому Вильде путешествовал по побережьям континента, еще не затронутым войной (по Южной Франции, Португалии, Испании, а затем, воспользовавшись услугами авиации, по Швейцарии и Швеции), в поисках сокровищ, в поисках тропинок, ведущих к эмигрантам, вынужденным выставлять эти сокровища на продажу. Чтобы действовать наверняка, он собрал заказы покупателей. Эта весна 1942 года была уникальной, это был его шанс. Поэтому деловитый Вильде спешил. Поездка из Цюриха в Женеву была для него неблизкой. Тем не менее он решил потратить время на странного человека, у которого почти не было реальных читателей, хотя заглавие его произведения стало известным во всем мире.

Вильде был человеком поверхностным. Только благодаря этому предприниматель мог не запутаться сам и при этом видеть ситуацию в целом. Ему тут же стало ясно, что покупать здесь было нечего. Упрямый человек, страдавший от последствий удара (это не из наблюдений Вильде, ему об этом говорили), занимался в основном переписыванием набело сочиненных ранее глав еще не завершенного большого романа. Действие книги охватывало промежуток не то в 12, не то в 20 лет, и все это происходило до Первой мировой войны. Для этого времени на американском рынке, насколько было известно Вильде, читателей практически не было. Он терпеливо выслушивал, что ему зачитывал знаменитый бедолага (в духовном смысле: «изможденный»). Как можно быть таким упрямым и заниматься описанием седой древности, когда на континенте происходит так много интересного, опасного?

Вильде вызвал такси. Еще в тот же день он хотел добраться до Энгадина, где продавали картины. Он был бы не прочь помочь больному старику. Но в его доме не было ничего, кроме самого дома, за что можно было бы дать приличную цену. К тому же у Вильде было впечатление, что этот упрямец ничего не хотел продавать. Он хотел успеха, но не желал ничего продавать. Вообще-то день был довольно солнечный.

Когда после исчезновения ГДР начались увольнения, в ожидании работы в январе 1991-го оказалось и несколько высококвалифицированных палеонтологов, специализировавшихся на столь ранних эпохах, что таких ученых по всему миру было не больше дюжины.

Понятно, что такие редкие научные экземпляры не могли быть сразу пристроены на подходящие места. Во всех странах палеонтологам приходится бороться за существование. Им оставалось только заниматься популяризацией, коммерческим использованием знаний, касающихся реальных событий, однако звучащих словно рассказы о чудесах.

Журналистка из российской газеты, мучительно приспосабливавшаяся к новым читательским вкусам Петербурга и Москвы, вызвалась взять интервью у одного из экспертов. Оба, расположившись в креслах в фойе отеля «Паласт», с видом на дворец республики, пытались угодить интересу платящих деньги читателей.

Стрелки соорудили из одеял, растянутых на шестах (позаимствованных у артиллеристов), заслон от ветра. С подветренной стороны укрытия они разгребли снег до промерзшей земли. Получилось логово, в которое можно было спуститься по снежной лестнице. В этом логове на седлах и попонах лежал любимый командир, на исцеление которого уже никто не надеялся. Стрелки оставались там не потому, что от этого был какой-то прок, а потому, что это было место, где можно было укрыться от ветра.

Стояла депрессивная ночь, последовавшая за коротким просветом дня сражения[15]. В другом месте, в другое время столь ценимого кавалерийского командира, как барон д'Утполь, спасли бы, сделав ему ампутацию. Уже под вечер его бедро было раздроблено пушечным ядром. Эта часть тела обреченного превратилась в липкую мешанину из костей, клочьев одежды, мяса, осколков гранаты. Эскадронные врачи не осмеливались подступаться к такой ране на ночном морозе.

Несколько дней после смерти д'Утполя солдаты, офицеры, врачи мучились угрызениями совести. Что нашло на них в эту морозную ночь, что они не смогли сделать для спасения своего кумира ничего более вразумительного, кроме этого снежного укрытия, можно сказать — временной могилы? Задним числом было ясно, что надо было привезти из штаба гвардии кого-нибудь из знаменитых хирургов; искусство радикальной ампутации было достижением, появившимся за полгода до того. Надо было развести костер, а не рыть эту яму. Лежать на промерзшей земле еще холоднее, чем в снегу, от нее был только вред. Генерал д'Утполь, бывший богом на коне, говорил позднее армейский хирург барон Ларрей, «мог бы быть спасен с вероятностью, граничащей с уверенностью, и многие годы мог бы оставаться командиром, который, устроенный на сиденье между двух лошадей, и без ноги смог бы возглавлять атаки».

Лыжный инструктор Б. во время оползня оказался засыпанным в домике для лыжников на австралийском лыжном курорте Тритбо. Над пустотой, в которой ему было суждено выжить, громоздилась двухметровая толща земли и камня. В пустое пространство просачивалась вода. Б. опирался на локти, чтобы держать голову над водой. «Менее тренированный человек просто не выжил бы». После того как вода сошла, инструктор оказался лежащим в застывшей жиже. У него было 30 сантиметров, чтобы двигать головой, и полметра пространства для ног. Поскольку воздух в этой пещерке изолировал погребенного заживо от наружной температуры, он смог выстоять. Он продержался 65 часов.

Через 54 часа один из пожарных услышал слабый зов. Он стал кричать в свою очередь и, как он рассказывает, услышал глухой ответ: «I can hear you». Погребенный назвал свое имя.

От использования тяжелой техники отказались, опасаясь, что это может вызвать новый, смертельный для инструктора оползень, и поэтому пришедшие на помощь 11 часов работали вручную. Врач занимался психологической поддержкой погребенного. Пользуясь трубой, он описывал голубое небо. Он уверял засыпанного инструктора, что они вместе еще до вечера будут любоваться на это небо.

Сначала через отверстие, пробуренное спасателями в завалившей его массе, пострадавшему стали подавать теплый воздух и питательную жидкость.

По данным полиции, недалеко от лыжного инструктора была обнаружена еще одна жертва оползня. Однако спасатели не могли приблизиться к тому месту, не рискуя окончательно завалить инструктора. Инструктор же говорил, что волнуется за свою жену, которая в момент катастрофы, предшествовавшей ночью, спала вместе с ним в хижине. Нельзя было установить, была ли вторая жертва его женой.

27-летнего мужчину доставили на вертолете в Канберру. Врачи сообщили, что у него есть легкие повреждения. Обморожения конечностей.

Родственники погребенных под оползнем жаловались на излишнюю медлительность спасателей. Работы были продолжены в воскресенье. Опасались перемены погоды. До того момента мороз сковывал вязкие оползневые массы. «Если пойдут дожди, ситуация станет опасной». Спасатели рыли несколько туннелей, чтобы добраться до места, где должна была находиться заваленная спальня. Они продолжали верить, что им удастся спасти еще одну жертву.

Руководитель спасательных работ, Дарвин МакАлистер, человек опытный, в интервью корреспонденту австралийского телевидения сконцентрировался на конкретных ситуациях, с которыми ему пришлось столкнуться в тот напряженный момент.

Мы обсуждали это неделями. У Береники всегда была сильная воля, и я был под ее влиянием. Герта, моя жена, поначалу возражала. Но не было и искорки надежды. Правда, жизнь слепой была бы для Береники не хуже, чем жизнь пожизненно заключенного в одной из тех супертюрем, которые теперь строят в США, или чем жизнь Гомера в его последние годы. Вовлеченные в беседы, мы не видели этой стороны дела.

В воскресенье около 22 часов Береника легла на свою кровать. Я связал ей веревкой руки и ноги. Она высокая, стройная девушка 22 лет. Известно, что человек отчаянно сопротивляется удушению. Герта и я заклеили ей, как и было решено, рот и нос клейкой лентой. Мы присели к ней на кровать. Мгновение она была спокойна. После этого отчаянные попытки двинуться, покраснение лица. Так продолжалось около двух минут. Она стала недвижима. Я стал щупать ее пульс.

Хотя мы и были подготовлены, меня вдруг словно дернуло (совсем как на наших глазах нашу дочь за несколько десятков секунд до того). Я сорвал ленту с ее рта и носа. Герта пыталась меня остановить. Она сказала: слепая дочь с поврежденным мозгом была бы настоящей находкой. Она напомнила мне, о чем мы договорились, в чем втроем поклялись друг другу. Ножом я разрезал веревки. Руки и ноги были неподвижны. Я позвонил в «скорую».

Мы договорились обо всех деталях. Никогда в жизни мы не подходили к делу так серьезно, как в эти дни. Но что будет после, что нам делать с мертвой дочерью, об этом речи не было. Сказать домашнему врачу, что это было самоубийство, или «естественная смерть»? Не знаю. И Герта тоже. Был ли звонок в «скорую» ошибкой? После мы не могли воссоздать ход событий. Врач констатировал смерть, собрался выписать свидетельство, но засомневался. Не было внешних признаков, указывающих на агонию. Мы стали ждать полицию.

Я бы назвал Беренику «светящимся существом». После рождения, с перерезанной пуповиной, она лежала рядом с постелью Герты и смотрела на нас. Мы оба верили: это дитя происходит с другого светила. Я и сегодня в это верю. Возможно, я как инженер не должен был бы такое предполагать, поскольку не ясно, как подобный «свет жизни» мог бы быть доставлен на Землю (с одного из спутников Урана? С одной из соседних звезд? Из параллельного мира? Из туннеля времени?). В нашем разуме есть участки, не поддающиеся прояснению. На этой связи со светом и было основано влияние Береники, заманившее нас в эту ловушку.

Прокурор был любезен. Он сказал, что можно рассчитывать на снисхождение суда, поскольку «распределение вины» между мной и женой не поддается «окончательному» выяснению, остается в общем-то делом туманным, к тому же мой неожиданный импульс сорвать ленту близок к определению «попытки отказаться от содеянного, однако с неудовлетворительным исходом».

Я ничего на это не сказал, потому что меня волнует совсем иная проблема. Хотя я все еще ясно ощущаю звездное происхождение нашей дочери, я совершенно не могу поверить в то, что она могла бы выжить на другом светиле или где-нибудь высоко в горах на нашей голубой планете. Это предположение во мне угасло. Герта подтвердила это ощущение. Поэтому мы оба больше не желаем жить, однако не в состоянии собраться с силами, чтобы прикончить себя, как мы прикончили свою дочь. Чары многонедельных бесед втроем исчезли. Так что тюрьма была для нас, пожалуй, подходящим местом, поскольку мы были не в состоянии принимать самостоятельные решения.

Всю зиму Береника была в клинике. Потом были наши беседы, потом ее смерть. Нам нет пути ни вперед, ни назад. От терапевта, который пытался с нами работать, мы отказались.

Между сегодняшними республиками Киргизия и Таджикистан есть окруженная высокими горами узкая полоска земли, не нанесенная на карты 1917 года и не замеченная позднейшими властями. При распаде Советского Союза она осталась ничейной. Там находится православный монастырь, позднее внезапно покинутый. Остался один-единственный монах, чтобы следить за зданием и продолжать труды.

На протяжении нескольких веков монастырю было поручено следить за церковными календарными датами, то есть вести летопись. Одинокий монах, оставленный для присмотра, забытый, недолго оставался один. Благодаря интернету он связан с ученой братией по всему миру, будь то православные чины или люди светской науки. Мусульманское окружение, о котором мы чуть было не забыли, его не смущает.

Последние эпохи брат Андрей Битов делит следующим образом:

Затем следует сегодняшнее время.

Дополнительные годы, необходимые при пересчете хронологии Нового времени, Битов получает — полностью сходясь в этом с доктором философии Херибертом Иллигом — путем критической переработки средневековой хронологии. Там наличествуют вымышленные периоды, — например, отсутствует какое-либо подтверждение существования Карла Великого. Отрезок примерно в 300 лет вообще не существует. Так Битов без проблем доходит до смены летосчисления при рождении Христа, что требуется ему для синхронизации монастырских летописей.

В академических кругах США брат Битов получил известность как изобретатель СГУЩЕНИЯ ВРЕМЕНИ. Качественное обозначение «век» обладает морфической структурой, то есть заставляет годы вращаться вокруг центра по круговым или эллиптическим орбитам. Их измерение днями, годами произвольно. Так, три года Великой французской революции обладают, по мнению Битова, «аномальной структурой». По этой причине они образуют «особый век». Это ПРАВО ВРЕМЕНИ НА САМООПРЕДЕЛЕНИЕ ДОЛЖНО БЫТЬ ПРИЗНАНО ТАК ЖЕ, КАК ПРАВО НАРОДОВ НА САМООПРЕДЕЛЕНИЕ.

В таком случае почему, собственно, для России должны действовать те же параметры, что и для Англии или Франции? Тут брата Битова охватывает энтузиазм. Все времена отличаются друг от друга, британский век и век русский определенно оказываются несоизмеримыми. Времена континентов и их обитателей, утверждает Битов, тем не менее связаны друг с другом морфическими полями. Таким образом, ПОТОК ВРЕМЕНИ оказывается в конечном итоге синхронным. Да и вообще нет уверенности в том, что Великая французская революция по своему происхождению французская. Новое время может происходить совсем из других мест, чем то, где начинаются события (поверхность). Мы установили, что движущиеся синхронно души есть в России, в Центральной Германии, в Ташкенте, а также в Португалии и ее восточноазиатских колониях.

В горном монастыре Битова почти нечем топить. Зимой для него самый простой способ согреть руки — это приложить их к корпусу компьютера.

Автор трактата, озаглавленного РВУЩЕЕСЯ ВРЕМЯ (рукопись была еще далеко не завершена, хотя издательство уже напоминало о сроках), попал во время поездки на автомобиле из Рима на север Шлезвиг-Гольштейна в ситуацию МГНОВЕННО НАСТУПИВШЕГО ГОЛОЛЕДА, превратившего 23 декабря 1999 года дороги Германии в настоящую ловушку. Поспешность, с которой он пытался умножить ЗАПАС ВРЕМЕНИ ДОМА НАКАНУНЕ СОЧЕЛЬНИКА, для продуктивной мыслительной работы, для обретения вдохновения, стала причиной того, что его машина свалилась под откос. Из-за тяжелых переломов его возвращение домой затянулось на несколько недель. Его близкие принесли ему в больницу елочную гирлянду, составленную из трех частей; она освещала отделение реанимации. Теперь у него было достаточно времени для работы над рукописью.

С издателем он созвонился сразу же после Нового года. Издатель усомнился в удачности заглавия. Трактат в качестве обозначения жанра был, по его мнению, слишком старомодным словом, а выражение «Рвущееся время» не очень благозвучно и к тому же из-за неоднозначности может вызвать недоумение у читателя. То есть публика может запутаться в предположениях о том, в каком смысле время рвется.

Автор заявил на это, что в таком случае придется пойти на подробные разъяснения в предисловии и на суперобложке. Заглавие изменению не подлежит. Относительно обозначения книги как трактата он был готов к компромиссу. Автор и издатель сошлись на том, чтобы не обозначать жанр книги вообще.

Что же касается существа дела, то рассуждал Фред Кельпе вот о чем: время рывками стремится в будущее, и в то же время оно порывами обращается к прошлому, где накоплена огромная масса оторвавшегося, отброшенного по пути и ожидающего в своего рода отстойнике возможности возвращения. Это отброшенное представляет собой резерв, сокровищницу человечества. Зато жизнестойкость увлеченного порывом в будущее зависит от того, смогут ли своевременно последовать за ним более медлительные обстоятельства современности (иначе прорвавшееся в будущее погибнет).

Автор пишет при этом, что способен слышать разрыв времени. Не просто видеть по реакции жертв (обезображенных городов и людей), нет, этот разрыв можно услышать как «пронзительный вскрик самой вещи». Рвущееся время, считает Кельпе, это единственный образ судьбы, ощутимый прежде, чем последует сам удар. Его можно также, продолжает Кельпе, уподобив движению моря, назвать дрейфом времени. Течение несет корабль жизни.

Однако этот процесс мощнее моря. И он более избирательный. Чуть в сторону, несколькими мгновениями раньше или позже — и время уже не будет рваться. Человек в пяти метрах от разрыва времени спасется.

Размышляя о разрывах времени, в которых исчезает жизнь, Кельпе делает вывод о несправедливости космоса. Ведет ли путь через эти разрывы в бездну, а оттуда — к глубинному течению, из которого возникает новое? Именно по поводу этого в трактате неоднократно выражается сомнение. Часть живых существ (или сконструированных живыми существами вещей), родные края и общественные установления выбивает, словно молнией богов, из действительности, и они не достигают при этом области возможного. Таково проклятие Кроноса, неукротимого чудовища, которого мы принимаем за время.

Нападение пиратов на торговый корабль в Черном море, 25 октября 1929 года. Вооруженные захватчики не произнесли ни слова. Из-за этого национальность пиратов установить было невозможно. Пароход был разграблен. Поддержку преступникам оказывал самолет. Это значит, что управление операцией шло из какого-то центра

Полицейская охрана на Уолл-стрит во время краха биржи. После бума, продолжавшегося с 1923 года, в четверг 24 октября 1929 года последовал обвал курсов на бирже, который мы в Европе называем «черной пятницей»

Жизненные принципы в «черную пятницу»: не носиться по коридорам биржи, не чертыхаться, держать наготове остроту, на лице — непроницаемая маска.

СИТУАЦИЯ ПЕРЕВЕРНУЛАСЬ БЛАГОДАРЯ БЫСТРОЙ РЕАКЦИИ ФИНАНСИСТОВ. Пятница, 25 октября, перед закрытием биржи. Джон Мак-Гулдзик по поручению компании «Дж. П. Морган» подходит к представителям «Юнайтед стил» и покупает акции по цене предыдущего дня. ЗАКАЗЫ НА ПОКУПКУ ОСТАНАВЛИВАЮТ ПОТОК ПРОДАЖ. Биржа замирает, и в последние четверть часа начинается игра на повышение

Во вторник, 29 октября, следует еще один обвал, более сильный, чем в четверг/пятницу предыдущей недели. В пятницу банкиры покупали, теперь они тайком продают. Кризис доверия вызывает панику. На продажу выставляются 16 410 030 акций

Д-р Герд Цильке, бывший экономист из ГДР, выявил в результате анализа две причины сентябрьских событий 1929 года, которые, хотя и не были замечены в тот момент, оказались движущими факторами кризиса:

1) отказ Массачусетской наблюдательной комиссии разрешить «Бостон Эдисон компани» произвести раздел акций;

2) крах фонда, опиравшегося на акции компании «Интернешнл Комбастшен инджиниринг».

Эти две причинные цепочки лишь теперь, 60 лет спустя, были обнаружены Цильке и были названы его именем («эффект Цильке»)

Бури на озере Мичиган. В период между 24 и 30 октября 1929 года затонуло семь кораблей. 30 октября береговая охрана спасла 43 человек с «Висконсина». Капитана Даглеса Моррисона, первого офицера Эдварда Хельвордсона и рулевого Уильяма Стенхейма в последний раз видели в носовой части корабля перед тем, как он пошел ко дну. Их и 35 пассажиров найти не удалось

«Не поддаваться панике» — таков был принцип действий доктора Зёнляйна в случае опасности. Латиноамериканские акции рухнули, европейские акции последовали за кошмарными цифрами на Уолл-стрит, в Австралии, в Гонконге. С Токио было покончено. Вена и Стокгольм держались до полудня, потом рухнули и они. Хор курсов в Венгрии и Германии пел скорбную песнь. Тот, кто видит, как доверенное ему имущество исчезает, должен переносить это «со стоическим спокойствием». Стреляться не принято.

Единственное, что может делать человек в такой крайней ситуации полной утраты ценностей и доверия, это не двигаться.

То, что на празднествах Великой французской революции, оформленных художником-декоратором Давидом, называлось ФАКЕЛОМ СВОБОДЫ, оказалось столетия спустя в душе действительного жителя Западной Европы лампочкой, или тлеющей лучинкой[25], можно также сказать: настырностью, находящей разные применения. Новый ВНУТРЕННИЙ СВЕТ — можно ли считать его РЕЛИГИОЗНЫМ ИСТОЧНИКОМ ВЕЧНОЙ МОЛОДОСТИ? Может быть, это вообще божественная искра? Это седалище скопидомства, прилежного упорства, накопительства. Нужда и угнетение никогда не загасят этот свет, от внешнего принуждения он, скорее, разгорается еще больше. Если от него занимается факел, то этот эксцесс подавляется самым жестоким образом. Так что ни одна человеческая общность не имеет опыта относительно того, как люди могли бы выживать, будучи ФАКЕЛАМИ СВОБОДЫ. Факел свободы, демонстрируемый на официальных мероприятиях, как и факел в руке памятника, не более чем символ.

Неожиданно, два века спустя после «изобретения свободы», оказывается, что все предметы, которыми люди обмениваются между собой, светятся. Меновая стоимость вспыхивает как картинка или план, подобно тому как ранее это происходило с совестью.

Этим рассуждением Антонио Гутьерес-Фернандес, президент Академии в Гаване, собрался открыть свой доклад перед Центральным комитетом. Узкий круг защитников республики собирается еженедельно для образовательных докладов. Корнями революционного переворота на Кубе было непосредственное возмущение против режима диктатора Батисты: это было пламя. Но чтобы породить «страстную твердость», как того требовала оборона Республики Куба, нужно было найти еще одну искру, веру в спасение, огонек, горящий независимо от присутствия тирана. Испанцы, утверждает Антонио Гутьерес-Фернандес в своем докладе, принесли ЕВРОПЕЙСКИЕ СТРУКТУРЫ на остров, однако в доиндустриальном виде. Они не несут в себе света. Кое-какие соображения об имуществе и мести — да. Они привезли рабов, уничтожили аборигенов.

Примеры Карла Маркса не могут объяснить, как устроен свет души кубинцев. Однако существуют подтвержденные данные измерения подобного ВНУТРЕННЕГО СВЕТА. В противном случае Куба (как единственная социалистическая страна, за исключением Китайской Народной Республики, отношения которой с марксизмом неясны) не смогла бы существовать. Гутьерес-Фернандес опровергает утверждение, согласно которому кубинцы — ЛЕГКО ВОСПЛАМЕНЯЕМЫЙ НАРОД. Просто в каждом из них горит огонек, свет души (кроме того, на небольшом расстоянии от поверхности тела светится еще и аура). Однако эти световые явления, которые Гутьерес-Фернандес называет ОРИЕНТИРУЮЩИМИ ОГНЯМИ, будут перекрыты миллиардами искорок в товарах, которые наводнят и Кубу, как только оборона республики ослабнет. Явно зажженные людьми огоньки, обозначающие товарную стоимость, словно надмогильные лампадки мертвого труда, перекроют ВНУТРЕННИЙ свет; поэтому он бывает виден скорее в годы всеобщей нехватки, в пору нужды.

К полудню 30 октября даже самые ненасытные мародеры, скупавшие акции, еще вчера стоившие 138 долларов, по 12 центов, отвернулись от этой добычи. Похоже было, что о перепродаже нечего было и думать, что курсы вновь оказались погребенными в реальных соотношениях, словно никогда и не существовало биржевой стоимости. Эти опытные спекулянты поступали правильно, потому что лишь три года спустя, в июне 1932 года, была достигнута низшая точка. Тогда за то, что Spark, Stephan and Со. купили по 12 центов, можно было получить 16 центов. Машинный парк за время простоя устарел.

Во втором международном отделе Центрального комитета 30 октября 1929 года с нетерпением ожидали телеграмм, сообщавших о событиях на нью-йоркской фондовой бирже. Ящики сибирского золота были подготовлены в Кремле к отправке, рядом находились стопки картонных коробок, в каждой из которых было сорок крупных изумрудов, переложенных ватой. Коробки были опломбированы. Каждая из них содержала одинаковый груз уральских камней, предметов, удивительным образом открывавших перспективу равенства (хотя каждый изумруд совершенно уникален и отличается от других размером, однако благодаря сортировке они были подобраны один к одному; все дело было в давней выучке специалистов, умевших определять камни на глаз).

Идея ответственных комиссаров — они были родом из Баку — была основана на том, что кризис недоверия, охвативший капиталистические континенты, не тронул страну трудящихся. В то же время пятая часть ценностей мира находилась на территории государства рабочих и крестьян. Это согласно оценке. Теперь появился шанс скупить обессиленный Запад.

Сейчас, на рубеже веков это было так же бесполезно, как и многое из того, чем занимался Баухаус в Дессау, хранитель ПРИНЦИПА УТИЛИТАРНОСТИ в промышленности. Индустрия, да и большая часть доиндустриальных отношений, на которые опирается индустрия, оторвались от института. Фред Рафферт оставил свою рабочую группу. Его интересовал, отчасти и из-за приближения Рождества, особый вопрос, на который его натолкнули слова отца, произнесенные им в смертный час с горящими глазами. Речь шла о вкусе турецкого меда, отведанного им в 1939 году. Таким образом, довоенные запасы этого лакомства сохранились в центрально-немецком городке вплоть до рождественской ярмарки 1939 года.

Турецкий мед поставляли в больших упаковках или ящиках, примерно как сыр; он представлял собой смесь меда, сахара и фруктов, от этой массы отделяли порции и взбивали в похожие на вату шары. Сладость эта была придумана в шестнадцатом веке в Стамбуле и через венские кондитерские попала на ярмарки рубежа девятнадцатого и двадцатого веков. В Германии придумали добавки из ароматных трав. В годы Первой мировой войны в ход пошла молочная сыворотка и заменители; запасов тропических фруктовых эссенций оказалось достаточно. В кружке Стефана Георге смесь пряных ароматов называли «дьявольским вкусом». Этому историческому результату и принадлежал «быстрый» брошенный в прошлое луч памяти отца Рафферта. Он уже не был в состоянии передать словами точные вкусовые ощущения. Лишь выражение его лица говорило о них.

Этот продукт принадлежит к числу УТРАЧЕННЫХ ВИДОВ ТОВАРНОГО ПРОИЗВОДСТВА ДВАДЦАТОГО ВЕКА. То, что стали продавать вместо него после 1945 года, было «придумано». На ярмарках появлялось нечто сладкое с добавкой меда. Различные испанские и французские фирмы пытались возобновить изделие на синтетической основе. Удешевление производства не привело к достижению того восхитительного вкуса, которым обладала, судя по всему, патока 1939 года.

Хоть плачь. Рафферт провел опрос. В одном из архивов с материалами о продуктах питания он обнаружил ровно половину рецепта по изготовлению турецкого меда, датированного 1932 годом. Существенная часть рецепта отсутствовала. То, что Рафферт попытался изготовить по рецепту, используя возможности Баухауса, оказалось совсем невкусным. Единственным несомненным указанием, бывшим в его распоряжении, оставались «горящие глаза» отца. Даже в рабочей группе № 4 в Дессау, среди специалистов по реконструкции индустриальных процессов, нет никакой возможности передать словами этот блеск взгляда в последний момент.

Империи распадаются схлопываясь, то есть они распадаются внутри человека. В двадцатом веке в течение одной человеческой жизни можно было пережить три таких катастрофы. Следующие истории охватывают время от сегодняшнего дня до Гильгамеша: распад власти.

Мне никогда не разрешалось заводить речь о том, как мой отец в марте 1945 года, когда стали приближаться передовые части Красной армии, закопал в саду под яблонями семейные ценности (фарфор, серебро, две большие сумки, документы) и завалил все это кучей навоза, который в дождливую погоду стал быстро покрываться зеленью. Я не выдал этой тайны, хотя и был воспитан в коммунистическом духе и приучен раскрывать все личные секреты. Так в каждом чекисте прячется частное лицо. Однако я могу подтвердить, что это частное лицо вовсе не первоисточник, из которого берут начало образ поведения и характер (основание надежности), оно обитает скорее в некоем боковом туннеле, в который общество не проникает. А потому я остаюсь совершенно надежным партийцем, который всего-навсего не выдает семейный тайник (и его не вскрывает). Необходимо забвение, потому что в крайнем случае не будет возможности ускользнуть. Так что современный патриот — сложный продукт[26].

Мыслящий, действующий продукт. Мы намеревались надежно спрятать данные разведки, а также часть партийной кассы в Китайской Народной Республике. Ящики и денежные средства уже двигались в направлении нашего посольства в Пекине, когда мы узнали, что Китайская Народная Республика в случае объединения ГДР и Федеративной Республики в конфедерацию будет объединять их посольства в одно. КНР не признает обособленной собственности, пусть даже это собственность братского государства или братской партии, если они теряют свой официальный статус. За короткое время до марта, а затем до присоединения к Федеративной Республике мы не смогли найти принципиального решения. Когда в июне мы потеряли помещения и связь, контейнеры, отправленные нами в начале года, застряли где-то на территории КНР. Их переправляли из одного транспортного народного предприятия в другое, проверялись таможенные декларации, их перегружали с одного транспорта на другой и т. д. До 1992 года ценный груз кочевал из одного пункта в другой, оставаясь «зарытым сокровищем»; в конце концов транспорт обратил на себя внимание китайских властей и был конфискован. Сегодня ничейный груз хранится на складе под Пекином. Китайская администрация не может распорядиться ценностями без справок с нашей стороны. Справок этих она никогда не получит.

За день до того, как требовалось представить баланс для перехода на западную марку, мы отправились в путь на четырех грузовиках с двумя машинами сопровождения. Наши автомеханики, ехавшие на одной из сопровождающих машин, обеспечили нормальное движение нагруженных тяжелыми слитками грузовиков по всем дорогам Восточной Украины и Северной Осетии. На наших картах значилась пустынная зона Усть-Юрт (на восточном берегу Каспийского моря, однако этого моря с «дороги» видно не было, пустыня оказалась степью). Мы оказались в ловушке. Местные власти (или бандиты с незнакомыми нам нашивками) заставили нас направить машины к бывшему караван-сараю. Мы были вооружены, однако трудно было предугадать, какой будет реакция на вооруженное сопротивление и сколько вооруженных людей у другой стороны. Раз в неделю «представители властей» доставляли в наше уединенное место еду. Так мы провели, прильнув к транзисторным приемникам, день воссоединения Германии. Холод проникал в машины. Мы не хотели расходовать горючее на обогрев машин.

Весной мы бросили машины. Слитки иридия закопали. В немецкое посольство в Тегеране мы явились, преодолев 700 километров пешком, при этом нам пришлось пересечь две границы. Нас было двенадцать патриотов. Сначала мы попытались обратиться в посольство Китайской Народной Республики, но нас выставили. В немецком посольстве нам поначалу отказывались выдать паспорта нашей новой родины. От нас требовали доказательств нашего происхождения. У нас же не было ничего, кроме владения немецким языком и ярлыков на нашей одежде, указывавших на место продажи. Паспорта ГДР и оружие, которые могли бы удостоверить наши личности, мы зарыли однажды ночью во время пешего перехода, охваченные приступом паники. Не бежать же было обратно к тому тайнику только ради того, чтобы доказать чиновникам министерства иностранных дел, что мы невольно оказались их «согражданами»? Для этого нам не хватало энтузиазма новообращенных. Когда им надоело держать нахлебников в довольно тесных помещениях посольства, они переправили нас через Аден и Порт-Саид в Росток. Действующие чекисты, мы привыкли принимать почти любое желаемое обличье. Им, нашим противникам, только и оставалось, что поверить нам в том виде, в каком мы явились, «нагишом».

Мы, сотрудники народного предприятия «Экономико-математический центр», располагавшего собственным учебным институтом, домами отдыха в Гарце и курортным поселком на берегу Балтийского моря, отборным персоналом, системой премий, которую, кроме нас, никто не понимал (а потому никто не мог ее исказить), испытали в период трудностей нашего государства поздний расцвет, более того, мы могли бы спасти государство с помощью очень небольшого числа вооруженных людей. Нам нужно было ровно столько вооруженных людей, сколько их используют на Западе для охраны транспорта с деньгами. Если бы нам только поверили. Наше государственное руководство должно было в точном соответствии с принципом децентрализации (который особенно полезен в приложении к центральным структурам вроде нашей) наделить нас соответствующими полномочиями. Однако нас уже никто не слушал. Начальство разбежалось.

Мы совершали путч с помощью цифр. Не каких попало, разумеется, нет. Для записи основных данных хватило бы нескольких листков из блокнота. Любой из нас за двадцать минут объяснил бы эти цифры, гарантировавшие платежеспособность ГДР (вопреки всему, что твердили западные СМИ) на семь лет вперед, каждому ответственному человеку в нашем правительстве, который смог бы понять нашу терминологию, терминологию технической экономики[27].

Начать предстояло с раздела островов Рюген и Узедом на земельные участки. Одновременно горный массив Гарца надо было бы разбивать на предназначенные для сдачи в аренду охотничьи угодья. Затем выставить их на продажу по всему миру через один из французских банков и банк в Ханау. Комбинат в Лёйне продать одному из нефтеперерабатывающих концернов. Флот ГДР следовало уступить азиатским партнерам. Взять заем у Монгольской Народной Республики, горнодобывающие предприятия на территории ГДР сдать в концессию одной особенно мощной южноафриканской компании[28]. Затем следовали: доход от продажи с аукциона запасов государственных музеев ГДР (фарфор, иностранные ювелирные изделия, сомнительного происхождения античные сокровища, например Пергамон, историческое оружие, уроды из коллекции профессора Вирхова, два гвоздя из креста Иисуса, запасы отравляющих газов времен Первой мировой в Альтмарке, особый интерес для Сотби представили бы документы с грифом «совершенно секретно» и грифом, соответствующим грифу COSMIC, накопившиеся за 40 лет истории ГДР); мы предполагали конфисковать и продать существовавшие в ГДР личные коллекции марок и марки, принадлежавшие народному предприятию по торговле почтовыми марками, только это принесло бы четыре миллиарда долларов. Разумеется, зарубежным представительствам ГДР предстояло переехать в квартиры, принадлежащие посольствам участки земли также подлежали реализации. Права на рыбную ловлю на озерах и реках ГДР могут принести, если снять все ограничения, 40 миллионов долларов в течение 10 лет. Это доход.

Однако главная хитрость заключалась в реорганизации расходов. Я не буду входить во все детали. Я также не склонен недооценивать (никто из сотрудников нашего центра не пытался этого делать) тот крик, который поднялся бы, если бы мы снизили государственные расходы до 10 % от уровня государственного бюджета 1987 года. Существенно то, что мы путем подобной консолидации госбюджета придали бы вес нашему требованию принять ГДР прямо в Европейский Союз, причем как государственное образование, совершенно свободное на данный момент от долгов, а значит, как первую КАПИТАЛИСТИЧЕСКИ-СОЦИАЛИСТИЧЕСКУЮ РЕСПУБЛИКУ ЕВРОПЫ, как государство-образец. Кто способен смотреть через очки классового врага как через бинокль? Мы, сотрудники Экономико-математического центра, были способны на это благодаря десятилетиям подготовительной работы. Наконец-то мы были свободны, могли использовать свою силу, но именно теперь нас никто не слушал[29].

После того как стало ясно, что наш радикальный план 1989 года никому не нужен, мы устроили, взяв только по 60 марок на человека из нашего премиального фонда, коллективный праздник в день святого Николая, в 17 часов в малом зале отеля «Паласт». Перед каждым стояла чашка кофе, за ней заполненная на три четверти чашка грога. Приготовление торта-суфле и большого сосуда испанского чая, конфискованного таможней, не составило для нас проблем. На несколько часов на нас повеяло новым духом[30].

Перед моими глазами представала живая картина. Я видел 400 китайцев из Гонконга, состоятельных предпринимателей, с семьями и коллегами, готовыми последовать их примеру (или родственниками, потянувшимися за первыми переселенцами), я видел оживленный деловой и биржевой квартал в центре столицы ГДР, или по крайней мере первые шаги к его созданию. Я представлял себе, как эта многочисленная группа прибывает в аэропорт Шёнефельд и поселяется в отеле «Паласт». На автобусах их доставили бы в комплекс правительственных зданий. И там они объяснили бы свои намерения, подобно тому как на полотне Менцеля зальцбургские протестанты просят курфюрста разрешить им въезд в Пруссию. Мы направили достаточное количество транспорта для встречи самолета из Гонконга.

Из самолета вышли только тощий китаец и семь адвокатов. Нет — заявили они, их клиенты вообще не собирались приезжать. Не было у них и намерения поселяться на территории ГДР, приобретать недвижимость или открывать банковские счета. 400 просителям достаточно будет обладать паспортами ГДР просто на всякий случай. А именно — на случай ожидаемого присоединения Гонконга к Китайской Народной Республике.

Это было совсем не то, что я наобещал председателю совета министров. Люди в поисках безопасного пристанища, первопроходцы поворота в пользу обновленной ГДР исходили, оказывается, из жестокого расчета, что за определенную сумму они получат от нас паспорта, которые в дальнейшем могут превратиться в паспорта Федеративной Республики Германии, и только на них они и рассчитывали как на документ, обеспечивающий безопасность. Результат был никудышный. Если мы выдадим паспорта, это будет означать конфликт с Китайской Народной Республикой. Стоило ли в последние месяцы существования нашего гордого государства рабочих портить таким образом отношения с Китаем? Ради случайной сделки, обстряпанной семью адвокатами?

Мы, сотрудники министерства иностранных дел (через партийные структуры связанные с органами безопасности и политическим руководством), владели немецким, на котором говорят в ГДР, и китайским, принятым в КНР. Но наши практические знания касались почти исключительно китайских коммунистов и истории коммунистических партий. О так называемых зарубежных китайцах нам были известны лишь их численность и то, как они распределены по странам Азии и западному побережью США.

Неделя в это время была как год в прошлом. Нам нужны были дополнительные сведения, чтобы вести переговоры с бизнесменами из Гонконга. В библиотеке министерства нашлась книга времен кайзеровской Германии о технике ведения переговоров с китайцами. Стоило ли нам полагаться на старые правила «поведения в азиатских делах» и попытаться путем переговоров добиться преимущества для отечества? Сообщения западной прессы о «китайских миллиардерах», обращающихся с просьбами к руководству ГДР, продолжали действовать соблазнительно[31].

Мы угостили прибывших партнеров водкой и икрой в отдельном кабинете отеля «Паласт», с видом на дворец республики с одной стороны и на остров музеев — с другой. Организовать это было самым легким делом. Китайцы только чуть попробовали угощение, есть они ничего не желали. Дело для них обстояло серьезно. Они не хотели бы вернуться без результата, сообщил через переводчицу главный из адвокатов. Единственный претендент на получение паспорта, на вид невзрачный, однако, по нашему предположению, состоятельный, также демонстрировал озабоченность. Все мы в этом зале чувствовали себя в эти дни припертыми к стене. Это объединяет.

Я молод. Я самый молодой и, возможно, единственный еще верный помощник моего поколения в шести секретариатах президента; еще год назад все стремились попасть в эти секретариаты. Я сопровождал этого вечно спешащего человека в США.

В конце мая Северная Атлантика окутана пеленой тумана. Более тысячи миль одна и та же картина: под светящим в вышине солнцем молочно-белая равнина — словно огромный континент неведомой планеты. Но на это видение нельзя было «положиться», по нему нельзя было «ходить» или «стоять» на нем. Это было перед Троицей. Как будет выглядеть будущий военный статус Германии? Всю весну 1990 года этот вопрос терзал наших экспертов. Со штабами другой сверхдержавы шел обмен переговорами, документами, в которых повторялось слово «нет».

Одним из признаков неверности моих соратников в окружении президента является их стремление подражать поведению противостоявших им представителей американских штабов; словно юный влюбленный, они тянутся к ореолу, окружающему соперников, желают быть принятыми в их клуб. Президент обладает властью, но у него нет времени и почти не осталось сотрудников.

Встреча на высшем уровне проходит в Вашингтоне и Кемп-Девиде. Мы, бывшие студенты-американисты, обладающие знаниями, но неопытные, все еще не в состоянии достаточно быстро анализировать повороты американской политики[32]. Считается, что в немецком вопросе достигнут прорыв; в пятницу под вечер Горбачев дает пресс-конференцию (на улицах час пик, заявления должны появиться до выхода вечерних выпусков новостей). Он говорит: «Министрам иностранных дел обеих стран поручено начать углубленный диалог с учетом некоторых идей и импульсов». Он оживлен, словоохотлив, как обычно. Мой президент родом с юга России, у него богатое воображение. Он рисует картину цветущей Европы, поддерживающей активные, мирные отношения с заокеанским партнером. Войн не будет, будет развиваться коммуникация. Никто из корреспондентов не обратил внимания на то, что в начале он сказал: «Я не думаю, что немецкий вопрос будет решен здесь». Под конец его пресс-конференции американским журналистам уже виделись земли в центре Германии, под Фульдой, над которыми в согласии будут господствовать США и обновленный Советский Союз. Рядом с каждым морским пехотинцем США встанет русский гвардеец.

Когда мы вернулись в отель, советники набросились на президента. Как получилось, что он спровоцировал такое ужасающее впечатление единства взглядов, прорыва в переговорах — ведь именно так это и будет представлено в вечерних новостях. Наша машина опровержений начинает работать в два часа ночи. Никакого диалога министров иностранных дел по Германии, новые идеи пока только «в эмбриональном состоянии». К шести утра наши позиции выстроены. Это был так называемый «утренний контрудар на Троицу». Несколько часов ничего не происходит. Президент, три месяца почти без сна, может немного отдохнуть.

В ответ на нашу «блокаду» представители американской стороны спускаются с облаков на землю. Высказывания остаются анонимными. Генеральный секретарь, считают они, не в лучшей форме. Впечатления от его выступлений на пресс-конференциях: он слишком многословен, плохо подготовлен, неточен в высказываниях, проявляет слабость[33]. Этот отлаженный механизм — секретное оружие другой стороны в случае провала попытки околпачить нас (особенно действенный благодаря повторениям). Надо изучить этот механизм, дать задание институтам и кафедрам исследовать его[34]. Пресса и телевидение США поддерживали нашего президента на протяжении без малого полутора лет. Эти отклики разрушили человека, которому я служил.

Действительно ли он тщеславен? Нет, он испытывает голод по реальности. Отчасти он утолял его в США у телеэкрана. Он, властвовавший над «одной пятой земного шара», оказался зависимым от откликов своих противников.

Однако на уступки в вопросе милитаризации Германии весной 1990 года он не пошел.

Почему мой боевитый президент позднее сдался? Еще какое-то время он держал позиции. Пресс-конференция по окончании встречи на высшем уровне в восточном зале Белого дома. Мой президент рядом с президентом Бушем. Тот не может помешать гостю сказать то, что он хочет. Мой президент угрожает: Советский Союз мог бы, если Запад будет настаивать на своем, пытаясь навязать нам свое решение по Германии, пересмотреть свои взгляды на то, насколько баланс сил соответствует советским интересам.

Ну и досталось же моему шефу! От прибалтийских республик, в Нагорном Карабахе, от оппозиции на съезде народных депутатов, от работающих на другую сторону московских структур власти. Какой контраст за два года, какой контраст по сравнению с восторженным впечатлением от поездки на 40-летие ГДР!

И вот мы смыкаем ряды вокруг потерпевшего неудачу. А беда началась в ту пятничную ночь, когда разговор шел о милитаризации Германии.

Осенью 1990 года нас дважды переводили на новое место работы, а затем вся группа была отправлена в очередь ожидающих трудоустройства. Наше самосознание людей искусства не было непосредственно затронуто потерей уже наработанной профессиональной биографии, ведь мы утратили свои позиции как группа или класс, а не из-за индивидуального провала; более того (и это чувство было дополнительной поддержкой), мы были свободны от вынужденного выполнения нежеланного профессионального долга, от навязанной необходимости доказывать свою состоятельность и прочих выкрутасов, а будущее окутывало нас флером неопределенного шанса. Этот настрой передавался и тем коллегам, которые сетовали на судьбу. Наставало предрождественское время, расцвеченное играющими огнями.

Я получил задание от созданной наспех посреднической конторы, затеянной коллегой Райхартом для поисков хоть какой-то возможности заработать и названной Общественное объединение «Оргбюро» (хотя никто его не регистрировал и не собирал общего собрания, так что оно скорее напоминало партию). Мне поручили встретить в аэропорту Тегель американскую поп-звезду. Мне предстояло в течение недели сопровождать ее в качестве переводчика и гида. Я согласился. В то время как в прежнее время мы явно ограничивали свою самоотдачу, мы все время ТОРМОЗИЛИ себя — это был, так сказать, солидарный долг, противостояние карьеризму, доказательство спокойно-независимой позиции (а что мы еще могли бы и можем продемонстрировать, кроме взаимного уважения нашей манеры держать себя?), теперь я жадно стремился полностью проявить свои неиспользованные силы, можно сказать — мне не оставалось ничего другого, кроме как броситься с головой в новую работу, снова жертвовать профессиональной девственностью в ожидании удачи. Подъезжая в этот слякотный зимний день на автобусе к аэропорту Тегель, я был готов заниматься синхронным переводом, влюбиться, быть молчаливым сопровождающим, использовать свои литературные возможности, чтобы писать рекламу для звезды, или (в случае оскорбления) защищать наше независимое положение граждан просуществовавшей сорок лет и погибшей непобежденной республики, все разом, в зависимости от необходимости или обстоятельств. Такого рода оппортунизм возникает, когда мы ускользаем от власти бюрократии — и именно поэтому. Он принципиальным образом отличается от оппортунизма социал-демократов, послужившего дополнительной причиной кризиса 1914 года. Скорее он схож с новым чувством жизни, с ощущением перевернутой страницы, тоже в 1914 году, распространившимся, когда все пропало, когда война стала фактом, и никто в одиночку ничего не мог изменить. Окончательность усиливает эмоции.

Я и в самом деле размышлял о событиях августа 1914 года (сценарный набросок об этом я написал за полгода до того), приближаясь к аэропорту и разыскивая выход для пассажиров, прибывших из-за границы. Аэродром тогда еще не был перестроен и походил на множество коробок для игрушек.

Появившаяся певица, похоже, нервничала. Отделавшись от сопровождавших ее музыкантов, она явно рассчитывала на мою помощь. У меня тут же возникло впечатление, что я совсем не лишний.

Теперь я ее «постоянный спутник». Хотя мы со звездой и не женаты (к чему я стремлюсь). На Западе и в США она принадлежит к числу знаменитостей. Мы живем в Нью-Йорке в перестроенной мансарде довольно высокого дома. Центр квартиры образует широкая кровать, в которой я отдыхаю или читаю (пока она репетирует в подвале). За два дня я приобрел ее доверие. Я показал ей Восточный Берлин. Признаться, меня и самого грела открытость, с которой она отнеслась к земле и людям восточнее Эльбы, — есть такой предрассудок, часто возникающий по отношению к совершенно незнакомым краям. К тому же у нее живая фантазия, из-за постоянной переработки и чрезвычайной чувствительности она невротичная и «дерганная»; о моей стране она получила впечатление, радовавшее мое патриотичное сердце, вызывавшее у меня какой-то победный настрой, с которым я и стал ее добычей (сюда же надо добавить мою уже упомянутую готовность ко всему). Так ей достался нежданный дар, от которого она не могла отказаться. Она взяла меня с собой в турне, как берут к себе приставшую собаку в надежде, что она благородного происхождения. Однако я начеку. Нельзя забывать о ЕЕ ЗАПАДНОЙ ИСТЕРИЧНОСТИ. Причина, по которой она так быстро стала моей, может так же быстро, при первой же дворцовой интриге, ее у меня отобрать. Мое положение в этой квартире надежно, только пока ее здесь нет. Я поменял пожизненно обеспеченное место работы в столице ГДР на теплое гнездышко американской звезды. Защищать свои позиции мне не сложно, но ситуация может стать совершенно непредсказуемой, если я не окажусь достаточно изобретательным и останусь всего лишь нежным и преданным[35].

Теперь мы живем раздельно. После горячечной ссоры (я уже заказал билет на самолет в Европу, чтобы показать, что дело серьезно, правда, выкупить мне его было не на что) мы уладили наши отношения. Она оплачивает мне однокомнатное бюро (там же спальное место и душ) в одном из высотных зданий Нью-Йорка. Деньги, которые она на это тратит, считаются ссудой, которую я оплачу гонорарами за написанные мной тексты. Мы встречаемся по желанию, причем каждый вправе такое желание высказать. Другой должен в этом случае соглашаться. Все это мы написали по-английски и подписали отдельные пункты. Это конституция наших любовных отношений[36]. Она говорит, что любит и УВАЖАЕТ меня как ЧЕЛОВЕКА ДУХА, то есть она непременно хочет, чтобы я писал, чтобы я вышел на американский рынок. Она хочет, сказала она, спать с «дорогим импортным товаром». Я это понимаю и соглашаюсь на такое повышение своей значимости. Она много говорит обо мне и моей значимости в своем окружении, и я чувствую на себе жадные, оценивающие, контролирующие взгляды. Она дает понять, что у меня «марксистские» убеждения (то есть у нее дома в ее личном распоряжении есть настоящий марксист), но это, пожалуй, некоторое преувеличение.

Я в отчаянии. Сидя в своем «бюро», в своей «мансарде», которая могла бы подойти для съемок фильма о детективном агентстве, я гляжу на ряд крыш высотных домов с расположенными на них водными резервуарами. С улицы доносятся шум автомобилей и сирены полицейских машин. К вечеру загорается множество окон, так что основная идея сценария приходит сразу: «Миллионы освещенных окон, в каждом скрывается по роману». Это можно подать и как многосерийный фильм. Огни Сан-Паулу, огни Токио, ночные окна Парижа, море огней Найроби и т. д.

Разумеется, о людях я знаю мало. Жителями Нью-Йорка мы на киностудии в Бабельсберге не занимались. От этого сидения наверху мне в голову лезут одни заглавия. Я пишу, и получаются истории о жизни в бывшей ГДР, о том, что я знаю (записи последних лет я привез с собой). Я набрасываю историю о разведчице из ГДР, которой дают задания следить за различными дипломатами в центре ООН. Это сочетается с освещенными окнами, на которые я смотрю.

Я много разговариваю по телефону. Через некоторое время Р. (вместо любовницы она стала моей гувернанткой) проверила мои телефонные счета. Пошли упреки. Она богата, но скупа. Мне же нужна роскошь заокеанских разговоров, чтобы двигать мое писательство, ведь оно — производная от моего самосознания.

Классическая писательская история: расстаешься с любимой, едешь в далекую страну, пишешь там об интимных вещах, известных из жизни в родной стране, и ждешь, что написанное вызовет общественный интерес. Однако то, что мне известно о сокровенных вещах моей исчезнувшей страны, не позволяет мне надеяться на интерес в Нью-Йорке, Париже и даже Германии. Я уехал, не сумев начать повествование, и не могу расстаться с любовницей, потому что обязан ей возможностью здесь жить.

Это как при запоре. Духовная деятельность отличается от пищеварения только тем, что выход массы текста на бумагу или в компьютер (спазмы) при устранении причины запора (ослабление духовного ануса) становится сильнее: чем больше выделяется, тем активнее идет процесс. Я же в своем щекотливом положении находящегося на содержании лица и соискателя на американском рынке должен следить за собой, не могу прямо выдавать то, что приходит в голову: ведь это должно понравиться. От этого движение текста застывает.

Вчера случилась первая ссора с Р., не закончившаяся примирением. Даже об этом я не могу написать. Я был окрылен, когда эта знаменитость была моей, когда я вызывал ее явный сексуальный интерес, и в этом опьянении я забыл об осторожности. Она тут же выдала мне, когда я оказался несостоятелен. Как быстро можно стать банкротом, когда все состояние держишь в одной валюте; правда, такой «полный расчет» наступает лишь в истерический момент, правда, у моей подруги вся жизнь представляет собой вереницу таких моментов, прерываемых только «истерическими паузами». Я написал ей стихотворение «Глубокоуважаемая возлюбленная…». Она смеется. Она кое-как говорит по-немецки.

Снова в Восточном Берлине. Наши отношения продолжались год. В чем различие кладоискательства и труда? Сразу же начинается поток текстов, которые я пишу на компьютере, как только я расстаюсь с «родным» Нью-Йорком и ступаю на землю бывшей ГДР как «чужой страны».

— У нее был роман с коммунистом…

— Да нет никаких коммунистов.

— Ну с социалистом, с партийным. Его должны были отправить корреспондентом в Чили. Она немало у него позаимствовала.

— А ее муж?

— Ревновал.

— Но ведь их уже ничто не связывало?

— Уже давно. Так, формальность. Все дело было в детях. Она была к ним очень привязана. Но теперь они стали уже почти взрослыми.

— С чего все началось?

— С доноса ее мужа. Они жили врозь. Но он протыкал шины у ее автомобиля, звонил ей по ночам в дверь, как безумный. Когда она открывала, никого не было.

— Не давал ей покоя?

— Хотел ей все испортить. Самому она ему была не нужна, но при этом он не хотел, чтобы она досталась кому-нибудь другому.

— С чего это он заявил на нее в партийные органы?

— Чтобы ей устроили разбирательство. Они заявились с ее любовником и двумя уполномоченными в квартиру. Детей выставили. Выяснили всю ситуацию. Как долго? Что именно между вами было? Как представляете себе дальнейшее? Все подробно записали. В результате требование: прекратить.

— То есть они должны были друг от друга отречься?

— Это была единственная любовь в ее жизни. Если не считать ее отношения к детям. А ее любовник, он уже не верил, что его пошлют в Чили, был готов стоять на своем. Тогда притащили и ее мужа, и он должен был выложить все. Настоящий допрос. Партийному, ее любовнику, потом влепили выговор.

— Им не удалось выстоять?

— С неделю они держались. Но без соответствующей процедуры и самокритики ничего не получалось. Его назначение в Чили отменили. Или партбилет, или отказ от незаконной связи.

— Но ведь они отрицали эту связь?

— Да. Они заявляли, что это СОЦИАЛИСТИЧЕСКИЕ ОТНОШЕНИЯ ОСОБОГО РОДА, ссылаясь на совместное посещение курсов и общение по работе.

— Хоть какое-то сомнение, какое-то колебание у партийных уполномоченных было?

— Не думаю. Был донос мужа, разбор на партсобрании и принципиальный вопрос: до чего мы докатимся, если каждый… Да, говорили оба, именно так: если каждый в этом деле будет вести себя по-социалистически, то есть быть верным и солидарным, и не путать ставший фикцией брак с пожизненным обязательством, тогда, именно тогда появятся и действительно законные отношения. Тогда спросили, согласен ли ее муж, врач, на развод. Нет, ответил он.

— Стена отрицания.

— Никакой надежды. Неделю спустя они сдались.

— Пытались ли они потом найти себе кого-нибудь другого?

— Никогда. Это была любовь на всю жизнь, рожденная случаем. Во время отпуска они жили в разных корпусах на острове Рюген. Встретились на празднике, в последний день. Случай.

— Что завязано случаем, разделить нельзя.

— Нельзя, если это единственная любовь в жизни. Нельзя, если это было начало новой жизни.

— Как могли партийные товарищи в этом разобраться?

— Они пытались. Но это не стыкуется с принципиальным вопросом: что будет, если каждый… А они отвечали: мы-то как раз не каждый.

— И это считалось элитарностью?

— Да, элитарностью и индивидуализмом.

— Но разбирали это дело хоть серьезно?

— Вполне. Запросили местное руководство. Поэтому вся история и продолжалась на неделю дольше. Кстати, у них было впечатление, что у мужа какие-то личные цели.

— Вот как раз личных-mo у него и не было. Ведь эта женщина была ему не нужна.

— Да она никогда не была ему нужна. Детьми он тоже не занимался. Он проснулся и засуетился, только когда увидел, что кто-то другой интересуется его женой. Это было совершенно безличное и лишенное интереса дело, когда он направил всю свою энергию на то, чтобы расстроить их отношения.

— Писали ли они потом друг другу письма?

— Нечто вроде тайных посланий.

— А муж, вернулся ли он в семью?

— Нет. Да она бы его и не приняла.

— Совершенно негативный результат.

— В окружном руководстве даже возникла дискуссия, не следует ли в таких случаях проявлять больше терпимости. Однако не так уж часто происходят столь примечательные истории, когда встречаются двое и несомненно и бесповоротно начинается единственная любовь в их жизни.

— Ведь чаще всего любовники не знают, чего они хотят?

— Чаще всего так.

— И поэтому партия не собиралась проявлять терпимость?

— Так она на это и не пошла. Ни к чему было повышать показатель разводов и новых знакомств.

— Насколько социалисты ПЕРВЫХ ИНТЕРНАЦИОНАЛОВ уважали брак?

— Примерно так же, как и частную собственность.

— Говорилось ли об этом в партшколах ГДР?

— Это в каком же предмете могла идти об этом речь?

— Да или нет?

— Нет.

— Представляю, как они вчетвером подходят к двери. Они и ребенок открывают. Они проходят в узкий коридор, три архангела и соцчастник. Потом они садятся на диван и на стулья. Предложила ли она что-нибудь пришедшим?

— Она была совершенно ошарашена. Она все время смотрела ему в глаза. Пыталась увидеть хоть искорку надежды, ведь он был партийный, и она благодаря ему начала в эту партию верить.

— А потом начались выпытывания. Все записывалось. Человеческая душа такое не вынесет. Противостоять трем посланцам полиции нравов, когда они могут прямо повлиять на жизнь одного из влюбленных и не прекращают допрашивать, оказывать нажим, потому что, в свою очередь, должны отправить отчет наверх.

— Никакой воли не хватит.

— Разве что повезет, и тебя спровоцируют.

— Она была готова идти за свою любовь в тюрьму, если ты об этом. Но она не хотела повредить своему возлюбленному, партийному.

— Они не могли открыто говорить друг с другом?

— У них не было опыта, как вести себя в такой ситуации. В принципе они могли говорить открыто.

— А потом звонок в дверь, и приходит доносчик, ее муж. Она набрасывается на него. Это еще больше запутывает ситуацию.

— Надо бы тренировать чувства, чтобы справляться с подобными ситуациями. Однако любовные эмоции развиваются в основном в интимной сфере, шепотом, а не в присутствии врагов. К полицейскому допросу чувства не приучены.

— Но ведь это была не полиция?

— Верно, это была партия.

Слякотной зимой 1991 года Михаил Сергеевич Горбачев еще продолжал обитать в кремлевских коридорах. Если окружающие пожелают, Кремль превращается в тюрьму. Вся Москва становится узницей лежащей вокруг страны, если не удается каким-нибудь абстрактным действием (с помощью самолета, средств связи, советской конституции, солидарности трудящихся), прыжком через конкретные просторы и живущих на них людей установить контакт с «миром». Неважно, состоит ли этот мир из учреждений, из представлений или реальной возможности авиаперелета, — необходим путь к портам мира.

Позднее разгорелись споры по поводу того, каким именно образом отстранили Горбачева от власти. Соглашение «беловежских заговорщиков», отделивших Белоруссию, Украину и Российскую Федерацию от Советского Союза, не означало автоматического низложения президента СССР. Председатель Верховного Совета Нурсултан Назарбаев побывал у Горбачева, напомнив ему о целом ряде возможностей повлиять на события.

Еще существовал кабинет с холщовыми чехлами на креслах Ленина, через два здания от Горбачева. Как и телефонный узел, с законсервированным старинным оборудованием 20-х годов. Горбачев мог накопить в себе понемногу «решимость» и двинуться, вооруженный ею, в бой. Но в системе телефонной связи, центрального отопления, электроснабжения, финансового обеспечения и службы личной безопасности заключено нечто, с самого начала запрограммированное на изоляцию верховного носителя власти. Невозможно было противостоять «власти всеобщего воображения», если это воображение было убеждено в том, что «СССР конец», хотя вначале это была просто метафора. Власть не валялась на улице, она была спрятана, замурована в московских стенах, словно проводка или персональные линии связи. Найти эти спрятанные в стенах, трубах и проводах силовые линии власти с помощью каких-нибудь шестнадцати верных помощников, никогда не делавших ничего практического, кроме подготовки заседаний, никак не удастся. Пришлось бы отбивать штукатурку, находить, куда уходят трубы и шахты, скрывающие в себе кабели и другие проводники. В этом, думал Горбачев, и заключается настоящая задача, и три года назад она (то есть полный снос и строительство заново Кремля и всей страны) была бы еще выполнима с помощью «ПАРТИИ СОЦИАЛЬНЫХ СТРОИТЕЛЕЙ». Как инсценируются революции, как готовятся мятежи, путчи — это должны осваивать партработники, посылаемые в страны третьего мира. Здесь, в центре империи, неизбежна совершенно иная перспектива: как перестроить общественную архитектуру? Архитектуру сетей, по которым движутся приказы, и — это был конек Горбачева — сетей, по которым можно не только отправлять приказы, но и получать ответ? Он устал. Именно сейчас, в сумерках зимнего предновогоднего дня, ожидая, как и все остальные, окончания кризиса, он хотел ДИСКУТИРОВАТЬ. Из окна он видел мощные стены, ели и слякоть, расквашенный множеством ног снег.

Противники вовсе не лишали его центрального отопления, как и не отключали ему — хотя и грозились — электричество. Свет у него был до самого конца. Чтобы отстранить кого-либо от власти, недостаточно отрезать съежившийся аппарат от финансового центра и уговорить охрану не вмешиваться в происходящее.

Тяжелая работа по пристойному демонтажу Советского Союза и достижению договоренности между военными и российским правительством досталась американским визитерам. Госсекретарь урегулировал вопросы кончины общества, словно нотариус.

— Правда ли, что Горбачев, смертельно уставший — ведь с августа он, в сущности, так и не смог восстановить свой привычный темп, — без конца разговаривал по телефону, пока не заработал нарушение слуха?

— Да, он перестал слышать тем ухом, у которого обычно держал трубку.

— Он не менял ухо?

— Нет, всегда держал трубку у правого уха. Привычка.

— И этим ухом уже ничего не слышал?

— Это был конец.

— Конец? Полный? Истощение нервной системы?

— Просто оглох на одно ухо. Он твердил, что постоянно слышит какое-то шипение.

— А врачи были?

— Нет. Не явились на службу. Мы обходились домашними средствами. Аспирин, отдых. Осаждавшие не должны были знать о слабости президента.

— Когда он поправился, что он стал делать?

— Он хотел спасти все вместе. Сохранить империю. Но он не хотел использовать войска.

— А стали бы ему войска подчиняться?

— Уж как-нибудь. Он ведь был президентом. В азиатских республиках было достаточно военных сил, не подчинявшихся «осаждавшим» президента в России. Можно было бы приказать перебросить по воздуху мотопехотную дивизию, десантников и прочее. Он этого категорически не хотел. Он отказывался даже угрожать этим.

— Стал ли он пользоваться своим левым ухом?

— Да, после того как немного пришел в себя. И еще он начал понемногу есть. А то он об этом совсем забыл.

— Зачем он так много звонил по телефону?

— Он искал связи. Он искал, минуя телефонную подстанцию, ту центральную структуру, которой мог бы командовать непосредственно, но с которой он в последние годы общался только опосредованно. Он говорил, словно блуждая в лабиринте.

— Ведь мятежом был охвачен только тонкий слой самого высшего руководства?

— Да. На местном уровне все сохранялось по-прежнему. Телефонная дуэль.

— Двенадцать дней подряд.

— Если бы он знал, как устроены линии связи, он еще мог бы изменить ситуацию. Полномочия у него были.

— Ему бы надо было переговорить с судьями. В том порядке, в каком они вызывают доверие и в каком они сами стали бы делать запросы. Кто-то должен был для него все это разузнать. Мы делали, что могли. В старом аппарате, существовавшем до июля 1991 года, мы бы знали, что делать. Теперь мы уже и сами не понимали, что к чему.

— То есть осаждавшие, русское правительство, лучше разбирались в ситуации?

— Совсем не лучше. Просто им было достаточно меньшего количества контактов. Их дело было только разрушать. Никто не проверял новую реальность. Все надеялись на новый курс. Он обещал добычу. А Горбачеву приходилось строить свою коалицию на отречении. Самое большое, что он мог обещать — повышение.

— Был ли у него шанс?

— Был бы, если бы он сразу же по возвращении из Крыма с самого начала вел все телефонные переговоры и устанавливал контакты сам. Ему пришлось бы завести личную телефонную книгу на тысячу страниц. Тот, кто занимает высшие посты, не может сам поддерживать в такой сложной империи телефонную связь.

— Когда оборвалась эта борьба?

— Шестнадцатого декабря к вечеру он бросил телефонные разговоры.

— Отчаяние?

— Просто слишком устал.

— Где он сидел?

— У себя в кабинете. Попросил принести кофе.

— И что потом? Делал какие-нибудь заметки?

— Начал записывать кое-что для книги воспоминаний. Тогда мы поняли: все кончено.

— Два часа спустя визит Ельцина и президент был вывезен из Кремля?

— Да. Но Ельцин не появился. Он сообщил о своем визите и не появился. Президент сел в подъехавшую машину.

— Разрешили ли ему взять личные вещи?

— Нет, ничего.

— Сложил ли он полномочия как президент?

— Он считает, что нет.

— Он и сегодня президент Советского Союза?

— Конечно.

— Дворцовый переворот, не правда ли?

— И при этом население введено в заблуждение, его уверили, будто СССР распущен соответствующим образом и полномочия переданы. Это был бандитский налет.

— Общественная собственность разворована?

— Присвоена. Это был термидор, которого мы ждали с 1921 года.

— В духе того, что собственность — это кража?

— Да. Прежде всего, если это касается присвоения общественной собственности.

— Почему вы не говорите при этом о государстве?

— Потому что его не жалко. Государство отмирает, общественное устройство, общественная собственность нет.

— Чем же был, собственно говоря, Советский Союз?

— Интересный вопрос!

Как обычно, за машиной швейцарского посланника по улицам Кабула 8 мая 1945 года следовал на некотором расстоянии джип с охраной британского посольства. Дело было в том, что посланника сопровождал секретарь немецкого посольства в Афганистане Шлипхаке. В условиях войны немецкое посольство было закрыто, а интересы рейха представляла швейцарская дипломатическая миссия.

В 11.30 дипломаты прибыли в Министерство иностранных дел. Афганский министр иностранных дел в двадцатые годы сопровождал короля Афганистана в поездке в Берлин в качестве атташе. Тогда была модная песенка: «Афганистан, Афганистан, на что он вам, на что он нам…» Он посчитал ее текст, переведенный на родное наречие, не слишком остроумным и приготовил в качестве вводного замечания (с намеком на старую песенку), что ему как афганцу Германский рейх «ни на что не нужен». Он заявил: я даже не знаю, существует ли вообще рейх в настоящий момент. Швейцарский посланник сообщил, что ему было известно из радиосообщений.

Посланник: По поручению моего правительства, представляющего рейх при дворе и правительстве в Кабуле, я позволю обратить внимание вашего превосходительства на следующее сообщение: «Фюрер Великого германского рейха 1 мая 1945 года погиб геройской смертью».

Секретарь посольства Шлипхаке добавил: Он умер.

Это прискорбное сообщение, ответил афганский министр по-английски.

Посланник: Его преемником стал Карл Дениц.

Шлипхаке: Согласно действующим нормам немецкого государственного права Карл Дениц взял на себя его обязанности.

Министр выслушал сказанное в переводе и порылся в своей памяти. «И это вы собирались мне сообщить?» — попросил он перевести. Он уполномочен на это, ответил швейцарский посланник. Согласно действующему немецкому государственному праву, добавил секретарь посольства.

Афганистан с этими событиями напрямую не связан, заявил министр. Не имеет значения, согласно каким нормам страны назначается преемник. Может быть, произошел путч. Для министра это все равно, он принял бы это сообщение, как и сообщение о назначении преемника.

Однако это не путч, горячо возразил Шлипхаке. Речь идет о преемнике.

Министр: Преемник, все равно, путем путча или новых выборов.

Нет, отвечал Шлипхаке, речь идет о преемнике согласно завещанию, никакого путча и никаких выборов. Согласно завещанию фюрера.

Министр ответил: Это не имеет значения, поскольку не касается Афганистана непосредственным образом. Для Афганистана это не имеет значения. Он принимает факт к сведению.

Нет, настаивал Шлипхаке, правительство рейха дало ему поручение указать на строгую законность этой правопреемственности согласно завещанию. Важно, чтобы Афганистан не сомневался в признании нового правительства рейха, возглавляемого Деницем.

Министр не слишком интересовался этим вопросом. Государственный визит в Германию был отложен еще в 1934 году, и в ближайшие недели возвращаться к этому вопросу не предполагалось. Он передал через переводчика: его правительство лишь принимает происшедшее к сведению, независимо от того, каким путем определен преемник, в результате путча или нет.

Нет, утверждал Шлипхаке, это не все равно, поскольку британский посол наверняка поставит под сомнение признание нового правительства Великого германского рейха. Однако если вопрос о возможности признания будет поднят, возникнет вакуум, потому что получится, будто у рейха в настоящий момент нет правительства. Министр — и швейцарский дипломат с ним в этом согласился — считал, что в данный момент это не имеет значения.

Однако для Шлипхаке от этого зависело сохранение дипломатического иммунитета. Поэтому он разъяснил указ рейхстага от 1942 года, предоставивший рейхсканцлеру и фюреру Великого германского рейха, Адольфу Гитлеру, полномочия определять каждому немцу его обязанности. Сюда же входят и полномочия составления завещания, в котором будет определен его преемник.

Швейцарский посланник возразил, что фюрер уже использовал свое право, определив своим преемником рейхсмаршала. Дважды он этим правом воспользоваться не может. Кроме того, можно усомниться, стал ли бы рейхстаг, рассчитывавший в 1942 году на победу в войне, сохранять эти полномочия на случай полного поражения. Вообще же по завещанию можно унаследовать кольца, личные вещи или земельную собственность, но не Германский рейх. Ведь нет никаких указаний относительно того, что именно входит в наследование. Можно только представить себе перечень имущества, который должен был бы быть представлен, согласно швейцарскому законодательству, суду по делам наследства…

Шлипхаке был возмущен. Он разъяснил швейцарскому патрону принцип невмешательства другой страны во внутренние вопросы государства и права Германского рейха. Еще три года назад предшественник афганского министра должен был уточнить позицию своей страны на случай прохода немецких войск через Гиндукуш в направлении Индии. Тем самым существовало отдаленное представление о Великом германском рейхе, которое в настоящий момент для министра не имело значения. Он собирался пообедать.

Министр передал через переводчика: смерть главы немецкого государства — факт, не имеющий значения.

Шлипхаке: Геройская смерть.

Министр: Геройская, то есть все равно смерть. К тому же афганская сторона не в состоянии проверить подлинность завещания.

Шлипхаке: Это не завещание, а государственное распоряжение относительно преемника, выполненное согласно конституции.

На трескучем морозе привычный рассудок отступавшего императора и его штаба работал все еще великолепно. Отходившая армия высылала лазутчиков.

Отчаяние возникло от осознания того, что никто из отступавших не желал ничего от этой страны, что все жертвы прошедшего полугодия были напрасны. Отсюда и ГОРЯЧАЯ ЖАЖДА ДОБЫЧИ, пытающаяся восполнить недостаток цели. Перевозка награбленного невероятно тормозила продвижение войск. Что-нибудь человек должен нести с собой: надежду, задание, добычу.

Отправленные императором разведчики шли на рысях, они сообщили об обходном маневре, задуманном русскими военачальниками. С юга приближалась армия. Она должна была перерезать армии Наполеона пути отступления западнее Березины. Русская армия графа Витгенштейна наступала с севера на восточный берег Березины. На востоке арьергард французской армии вел бои с основными силами Кутузова.

300 пионеров генерала Эбле наводят понтонный мост через Березину, который спасет французскую армию. Это технически грамотные патриоты. Их действия организуют врачи. Эти специалисты проигнорировали отданный за неделю до того приказ об уничтожении техники. Теперь они приготовили свои детали, болты, инструменты, тросы и прочий крепеж на берегу, упакованные в ящики. Император определил место, в котором будет организована переправа. Неприятель этого не ожидает. Так что у пионеров будет ночь, день и еще одна ночь в запасе. На больших кострах, прямо у разложенного снаряжения, готовят горячий пунш. Наводящие понтоны солдаты выпивают его, сколько смогут (для врача человек — снабженный скелетом сосуд, в который наливается некоторое количество горячей жидкости, чтобы противостоять переохлаждению). После этого они устремляются в воду, в которую погружаются сначала по пояс, а потом и по самую шею. Они вбивают сваи, наводят понтоны, закрепляют их. Больше десяти минут пребывания в ледяной воде человеку не выдержать. Врачи и офицеры кричат через мегафоны, направляя действия пионеров. Они контролируют порыв солдат-патриотов. Необходимо всеобщее помрачение рассудка войсковой колонны, своего рода устремленная вперед паника, чтобы люди проявили необходимую для этого самоотверженность. Всех их ждет смерть.

Генерал Эбле, сам побывавший в воде, еще доберется до Кенигсберга, переживет своих солдат, однако умрет, с ампутированными конечностями и истощенный, от последствий отчаянного предприятия. Тело такого не прощает[38].

К вечеру следующего дня первый корпус и императорская гвардия могут пересечь реку. Мост пролегает сначала над болотистым, покрытым ледяной коркой берегом, а затем и над самой рекой. Ужасные картины, взбудоражившие Европу, где они появились в виде листовок, были созданы в книжных и газетных издательствах без какого-либо участия свидетелей на месте происшествия. В основе их лежали известия о третьем дне переправы: катастрофе отставшей, нагруженной добычей части армии, «потребителей войны». «Военные производители» пересекли реку днем раньше в полном порядке, и в серии боев прорвали окружение. Сохранял дисциплину вплоть до пленения и ПРИНЕСЕННЫЙ В ЖЕРТВУ арьергард, защищавший восточный берег, пока не был разрушен мост.

Ужасна была лишь самозабвенность технических ПАТРИОТОВ ПЕРВОЙ НОЧИ. Откуда взялись эти резервы энергии? Пионеры были крестьянскими сынами, получившими в Великой армии, каждый сам по себе, нечто вроде инженерного образования, и отслуживали свой срок пионерами (что было ниже их квалификации). Патриоты свободы ремесел, они сэкономили эти резервы энергии. Патриотизма без такой экономии не бывает. Тайна моста через Березину заключается в том, как офицерам (и самим пионерам) удалось за несколько ночных часов мобилизовать эти резервы, которых должно было хватить на всю жизнь, до самой смерти, а потому сознательные люди используют их лишь понемножку, грамм за граммом. О «патриотическом порыве, поддержанном пуншем, но не им вызванном», говорит Клаузевиц, посетивший это место в том же году. Речь идет о смятении рассудка, говорит он, вызываемом совместной лихорадочной деятельностью множества охваченных единым настроем людей; это можно сравнить с мчащимся табуном лошадей, сметающим все на своем пути и не останавливающимся перед падением в пропасть.

На города Рурской области опускаются сумерки. С северо-запада надвигаются облака, городские огни становятся ярче, зелень скверов и садов бледнеет. В снабженных кондиционерами помещениях, не замечая наступающего вечера, заседает руководство социал-демократической партии земли Северный Рейн-Вестфалия. Министр экономики, ремесел и технологии выходит из зала в явном возбуждении. За ним следует помощник. Друзья медлят. Они выходят за влиятельным человеком в вестибюль. Заседание проводит ПРЕМЬЕР-МИНИСТР ЗЕМЛИ И ПРЕДСЕДАТЕЛЬ ПАРТИЙНОЙ ОРГАНИЗАЦИИ. Он требует продолжения дискуссии. Действие министра — направленная против него выходка. Разгневанному политику придется вернуться и объяснить свое поведение. Ему придется извиниться. «Age ain't nothing but a number». Вот такие часы, проведенные на заседаниях, и сокращают в конце концов нашу жизнь.

Время ускользает от премьер-министра. Правда, кое-каких предварительных успехов в течение этого часа ему удалось добиться. Такому вызывающе настырному министру уступать он не может. Так что время ему удалось выиграть.

В вестибюле близкие друзья окружили министра.

— Вернись, Вольфганг.

— С меня довольно.

— Что значит довольно?

Нет никаких двух течений, объясняет министр. В социал-демократической организации земли Северный Рейн-Вестфалия нет раскола. Бессмысленно говорить, будто одни выступают за народ, за улучшение условий жизни, а другие прислуживают крупному капиталу. Ничего такого нет. Конечно, дело министра экономики — содействовать развитию РЕЙНСКОГО КАПИТАЛИЗМА. И совершенно не соответствует реальности сомнение министра образования, будто министр экономики занимается этим без учета других интересов.

У министра «жесткие» черты лица. Невозможно представить себе, что с возрастом он растолстеет, что лицо его округлится. Он посматривает вокруг неуверенно. Ему невыносимо быть человеком, не вызывающим симпатий. Группа друзей незаметно подталкивает его в сторону зала, оттесняет журналистов, стремящихся засыпать министра вопросами. Министр возвращается в зал, присутствующие одобрительно стучат по столам.

— Мне надо было выйти, — говорит министр.

— Заходи, заходи, каждому может понадобиться выйти.

Эти слова произносит старик Фаренсман. У него нервы покрепче, чем у других.

— Что случилось с Вольфгангом?

— Он эмоционален.

— Да ведь ничего такого не произошло. Мы как раз говорили о «двух течениях».

— Это разрывает ему душу. Он покрывает слишком многое. Это вырывается из него наружу.

— Но ведь он совершенно явно злит зеленых. Он пляшет под дудку предпринимателей. Что в нем от социал-демократа?

— Видишь, именно этот упрек для него несносен.

— Но у него загораются глаза, когда рядом с ним появляется председатель правления крупной компании или глобалист, лучше, если из-за океана. Это действует на него как наркотик.

— Он и слышать об этом не желает.

— И тогда теряет самообладание и выбегает с криком: «С меня довольно».

— Да, довольно. Это может значить что угодно, и председатель знает, что министр имеет в виду.

— Но делает вид, будто ничего не слышал.

— А что ему еще остается делать?

Табуреты в баре были обтянуты кожей цвета мальвы, дизайнеру удалось добиться, чтобы бутылки, стоявшие на деревянных стеллажах, словно книги, светились изнутри блуждающими в жидкости искорками. Помощники уже два с половиной часа ждали своих патронов.

Основатель фирмы все еще держит власть в своих руках. Его внук был определен в преемники. Это был не самый лучший выбор. Он был сделан в ночь после того, как кремировали «принца», — тот лучше всего подходил на эту роль.

Так погибает Джульетта, так погибают сыновья Агриппины, наследником Кеннеди становится Джонсон, Мендеса-Франса сменяет белокурый социалист Ги Молле. Общественная природа останавливает свой выбор на более заурядном, на втором номере; вероятность пересиливает уникальность[39].

Свой опыт «принц» приобрел, наблюдая столкновения разведенных родителей. Понимание власти взял у своих теток и бабушек, поддерживавших «могола», основателя фирмы. Молодому человеку, избегавшему спортивных причуд семейного клана, досталась лояльность фирмы. Он действовал сдержанно, прикрываясь явным дружелюбием и жесткостью. Он искал нечто, чего в мире не было в готовом для употребления виде (и чего нельзя было купить, как и доверие обоих родителей). Подобная крайность — удача для фирмы.

В пятнадцать лет «принц» инкогнито работал учеником в одной из принадлежавших концерну фабрик. Концерн, говорил его дед, должен стать в Италии настоящей величиной и так войти в двадцать первый век. В эпоху глобализации это значит, что власти может достигнуть только тот, кто ее умножает, и овладеть всей Италией может лишь тот, кто обладает частью мировой экономики. Это не более недоступно, чем овладение Римской империей, и уже не раз случалось в мире. Для этого требуется равновесие духа, вещь достаточно редкая.

И вот эта редкая вещь отправилась в ноябре к врачу из-за болей в животе. «Принц» сидит напротив миланского медицинского светила, выносящего «приговор».

ОН УБИЛ СОПЕРНИКА. ОН ЗАЛОЖИЛ ТВЕРДЫНЮ. В ЕГО СЕРДЦЕ ЦАРИЛА ПУСТОТА. ЭТО КАК ПАРУС ВБИРАЕТ В СЕБЯ ВЕТЕР БЛАГОДАРЯ СВОЕЙ ПУСТОТЕ. РАЗМЫШЛЕНИЯ ОТТОГО, ЧТО ЕМУ ЧЕГО-ТО НЕДОСТАЕТ. ИЗОБРЕТАТЕЛЬ ФАНТОМНОГО ВРЕМЕНИ, ПОТОМУ ЧТО СООБЩАЮТ, БУДТО ОН ПРОЖИЛ 600 ЛЕТ: ЭТО СРОК, НЕОБХОДИМЫЙ ДЛЯ ВОЗНИКНОВЕНИЯ «Я». ТАК НИКОГДА И НЕ ВОЗНИКШЕЕ «Я» (ОН БЫЛ ПОСЛЕДЫШЕМ) СТРЕМИТСЯ ВОБРАТЬ В СЕБЯ ВСЕ (ИЛИ, ЕСЛИ ИНАЧЕ ПРОЧЕСТЬ ЭТОТ, ВОЗМОЖНО ИСПОРЧЕННЫЙ, ТЕКСТ, — ОЩУЩАЕТ СВОЕ ЕДИНСТВО СО ВСЕМ). ЭЛИТНЫЙ ГЕРОЙ СТАЛКИВАЕТСЯ С ПРЕДАТЕЛЬСТВОМ И ГИБНЕТ.

Боб Уилсон торопил. После четырех скорее непонятых критикой театрализаций мифа о Гильгамеше, поставленных в Мюнхене, Сан-Паулу, Сент-Луисе, Осло и Петербурге, он хотел представить на сцене окончательный вариант эпического сказания о первых днях человечества.

Хайнер Мюллер писал наброски. Он не мог подвести товарища. Однажды ночью он настучал на своей механической пишущей машинке несколько текстов, с беззаботностью поэта, не обращая внимания на то, что известно науке о пятом тысячелетии до нашей эры, но в то же время с эйфорическим подъемом пророка, повинуясь ритмизирующему стаккато клавиш. Разрушающая болезнь не может умалить способности интуиции. Знание при этом ничего не меняет.

Ночное писание Мюллера продолжается: КОЧЕВНИКИ (ЛЮДИ РАННЕГО КАМЕННОГО ВЕКА) ОСАЖДАЮТ ГОРОД ГИЛЬГАМЕШ. ОСАЖДАЮЩИЕ ТРЕБУЮТ ВЫДАТЬ ИМ ЖЕНЩИН. «ДВОЕ СЛОЖАТСЯ В ЕДИНИЦУ». ВОЗНИКНОВЕНИЕ ПРИНЦИПА. ПОТОМКИ ЭТИХ ВЫНУЖДЕННЫХ БРАКОВ («БАСТАРДЫ» = У ОСАЖДАЮЩИХ УКРАЛИ ПОБЕДУ, ОСАЖДЕННЫМ ПРИШЛОСЬ ОТДАТЬ СВОЕ БУДУЩЕЕ, СИЛА ВОЛИ С ТОЙ И ДРУГОЙ СТОРОНЫ СЛИЛАСЬ ВОЕДИНО) БУДУТ НЕСТИ В СВОЕМ СЕРДЦЕ РАННИЙ И ПОЗДНИЙ КАМЕННЫЙ ВЕК, ОСЕДЛУЮ ЖИЗНЬ ЗЕМЛЕДЕЛЬЦЕВ И ВОИНСТВЕННОСТЬ БРОДЯЧЕГО ПЛЕМЕНИ: ЕСЛИ ТОЛЬКО УДАСТСЯ ВЫИГРАТЬ ВРЕМЯ, ПОКА ЭТОТ ПОСЕВ НЕ ВЗОЙДЕТ!

ТАКОВ ТОЧНЫЙ ПЕРЕВОД ФРАЗЫ «ЗУБЫ ДРАКОНА ПОДРАСТАЮТ»; У ЗУБОВ ДРАКОНА ЕСТЬ НУТРО. НЕСОВМЕСТИМОСТЬ. ПОТОМСТВО НЕСКОЛЬКО РАЗ УНИЧТОЖАЮТ, ПРЕЖДЕ ЧЕМ ОНО ПОДРАСТАЕТ. НЕМНОГИМ УДАЕТСЯ СПАСТИСЬ. СМЕШЕНИЕ ГИЛЬГАМЕША — ПОПЫТКА, НЕСКОЛЬКО РАЗ ОТМЕЧЕННАЯ В ИСТОРИИ. ПОЛУЧЕНИЕ ПОТОМСТВА ЗУБОВ ДРАКОНА, ПОКОЛЕНИЕ МСТИТЕЛЕЙ (ВЫРАЩИВАТЬ ЕГО НАДО ПОД ЗАЩИТОЙ, А ДЛЯ ЭТОГО ТРЕБУЕТСЯ ВЛАСТЬ[40]) ОБРАЩАЕТ ТО, ЧТО В САМОМ ОБЩЕМ ВИДЕ ИМЕНУЕТСЯ «ЛЮБОВЬЮ, ТЯГОТЕНИЕМ, СИЛОЙ ВОЗДЕЙСТВИЯ», ВО ВЗРЫВЧАТУЮ СМЕСЬ.

ОДИН ИЗ ЗАРЯДОВ ЭТОЙ ВЗРЫВЧАТОЙ СМЕСИ ПОРАЗИЛ ПРЕДШЕСТВЕННИКА САДДАМА ХУСЕЙНА, ГЕНЕРАЛ-МАЙОРА КАССИМА И ЕГО БЛИЖАЙШИХ СПОДВИЖНИКОВ.

Четыре танка и восемнадцать грузовиков с установленными на них пулеметами подъехали ранним утром по шоссейным дорогам к баракам военной базы Салливен (построенной еще англичанами), где ночевал председатель иракского революционного совета, генерал-майор Кассим со своим штабом. Только что поднявшиеся тут же были расстреляны, прежде чем успели умыться, позавтракать или взяться за телефоны. Трупы властителей были зарыты неподалеку, в песчаной дюне. Переворот удался, потому что заговорщикам помогли три предателя, пользовавшиеся доверием Кассима. Один из его штабных офицеров сообщил, где будет находиться диктатор, другой был начальником внешней охраны, третий помешал предупредить гарнизон. Эти трое предателей были расстреляны путчистами на месте. Разве можно было рассчитывать на то, что предатели не разболтают, как было дело?

«Зубы дракона подрастают», — с этих слов начал Шнеппель, позаимствовав их из опубликованного к тому времени текста Хайнера Мюллера. Что значит «зубы дракона»? Что значит «подрастают»? Шнеппель был одним из последних марксистов, вставших на позиции критической теории. С Партией демократического социализма у него было так же мало общего, как и с академизмом. ПРИНЦИПИАЛЬНОЙ ЛИНИЕЙ для Шнеппеля является возврат к текстам самого Маркса и по возможности прямое приложение этих теорий к очертаниям исторических явлений.

«ВНУТРЕННИЙ, СУБЪЕКТИВНЫЙ ЛАНДШАФТ, ИЛИ УСТРОЙСТВО (то есть „конституция внутренней общности“) людей, живущих сегодня на территории плодородного полумесяца, древнейшей компактно заселенной местности аграрной революции, основаны на 7 шоковых воздействиях и 21 полушоковом воздействии, пишет Эрвин Шнеппель, ученик Лешинского; Шнеппель прежде был архивариусом посольства ГДР в Дамаске.

ВНЕШНЯЯ ВОЙНА между воинственными кочевниками и городами (при этом именно города впервые открыли войну как систематическое отношение). Ее УМИРОТВОРЕНИЕ ПУТЕМ СОПУТСТВУЮЩЕЙ РЕЗНИ (1-й шок). Далее следуют шоковые воздействия бухгалтерии (№ 2), убийства матерей (№ 3), отцеубийства братьями (№ 4), письменной фиксации и экспроприации (№ 5), а также сумерек богов (№ 6), к этому добавилось монгольское нашествие (№ 7) с последующим турецким завоеванием (№ 7а), узурпация силами британской колониальной державы (№ 7b), королевская власть и ее свержение (№ 7с) и путч партии Баас (№ 7d). Шоковые воздействия, считает Шнеппель, становятся все более поверхностными, так что считать шок так называемой войны в Персидском заливе дальнейшим углублением никак невозможно. Кроме того, в качестве ШОКА в марксистском понимании могут быть приняты лишь такие процессы, которые способны порождать месть и противодействие в течение более чем 300 лет. Речь идет о НАНЕСЕНИИ КЛЕЙМА:

„Клеймо выжигают, чтобы закрепить память: лишь то, что не перестает болеть, остается в памяти“. — Таково основное положение древнейшей (к сожалению, также самой продолжительной) психологии на земле. Можно было бы даже сказать, что везде, где еще на земле в жизни человека и народа присутствуют торжественность, серьезность, таинственность, мрачные тона, слышится отзвук ужаса, которым в прежние времена повсюду на земле сопровождались обещание, поручительство, присяга: минувшее… овевает нас своим дыханием и проникает в нас, как только мы становимся „серьезными“. Если человек считал необходимым утвердить память о чем-либо, никак нельзя было обойтись без крови, мучений, жертв!» «Ах, разум, серьезность, власть над аффектами, вся эта мрачная материя, именуемая рефлексией, все эти привилегии и предметы гордости человека — как дорого пришлось за них заплатить! Сколько крови и ужаса таится на дне всех хороших вещей!»[41]

Подобная МЕТАМОРФОЗА, ОБЪЕКТИВНОЕ ПРЕВРАЩЕНИЕ В ГОРОДСКОЕ СУЩЕСТВО ИЛИ ВНУТРЕННИЙ ЛАНДШАФТ ЧЕЛОВЕКА, сосуд духа, представляют собой институциональный продукт, в свою очередь высвобождающий духов, причем духов мщения. Это является, пишет Шнеппель, характерным примером так называемых МАТЕРИАЛЬНЫХ ОТНОШЕНИЙ. В академической традиции нашего отечества трудящихся диалектико-материалистический монстр, ИСТОРИЯ, был понят превратно, будто он состоит из материи, например бетона, стальных изделий и т. п. Напротив: он ведет себя спиритуалистически; он порождает духов. ЭТО ГИЛЬГАМЕШ.

Создание героя потерпело неудачу[42]. Однако Шнеппель объясняет это шоковыми воздействиями № 1–7, засвидетельствованными во всем объеме последствий только в ОБЩЕСТВАХ ПОЛИВНОГО ЗЕМЛЕДЕЛИЯ. Скорее речь идет о том, что МРАЧНОЕ ДОИСТОРИЧЕСКОЕ НАСЛЕДИЕ оказывает воздействие и на коренное население ГДР. Как говорилось, воздействие его оказывается не ПОЛНЫМ; в 12 % биографий обнаруживается ИЗНАЧАЛЬНАЯ СТРАСТНОСТЬ, не вызывающая, однако, склонности к выражению в половом соитии. И напротив, другое свойство любви, а именно принципиальное НЕПОСЛУШАНИЕ ЗАКОНУ, часто оказывается сковано путами разума (вызывающими болезнь) или безумием[43].

Благодаря страстной увлеченности тогдашнего главного редактора «Берлинер цайтунг» молодая журналистка из отдела местной хроники получила возможность брать интервью для отдела культуры. Хайнера Мюллера она застала в столовой театра «Берлинер ансамбль».

Псевдо-Плутарх (Параллельные жизнеописания — Plutarchus 30, р. 312е) описывает, как армия сардов осадила Смирну, и в конце концов жители ее утратили надежду на успешное сопротивление. Сарды пообещали прекратить осаду, если горожане выдадут им женщин. Те уже были готовы уступить, однако рабыня Вилларха, Андрика, предложила прибегнуть к хитрости. Уже давно рабыни мечтали о возможности поменяться местами с госпожами. И вот от имени всех рабынь Смирны Андрика предложила одеть рабынь как свободных женщин и предложить вниманию сардов.

Обмен оказался прибыльным для всех участников, поскольку и сардам — по сути они были обмануты — настоящие госпожи были бы не в радость, потому что расселись бы на кораблях унылыми клушами.

Хартмут Лёрке из окружной библиотеки Ревеля выступил в журнале «Геологише рундшау» с критикой того обстоятельства, что утверждение новых наций происходит путем ссылки на язык, культуру и генеалогию. На Кавказе, пишет он, если следовать этим неудачным критериям, пущенным в обиход президентом США Вильсоном в 1918 году, возникло бы 186 различных наций, находящихся друг с другом в кровавой вражде. Для них пришлось бы создать отдельную ООН, едко замечает Лёрке. Однако сразу же обнаружилось бы, что каждый из этих народов, так же как на Балканах, после образования начал бы крошиться на дальнейшие различные кланы и народности, которые, в свою очередь, стали бы претендовать на непосредственное представительство в международном сообществе. Учитывая, таким образом, что национальность представляет собой сомнительный признак для проведения границ, следует принять во внимание, пишет далее Лёрке, что человек по своей вещественной основе более чем на 30 % состоит из кремния, то есть из камня, или, выражаясь популярно-религиозным языком, «из праха земного». Его интеллектуальные средства размножения, электронные чипы, и вовсе делаются на кремниевой основе, а потому соотнесение с каменной частью литосферы, поверх которой селятся люди, представляет собой правильный ход при установлении границ.

Это существенным образом улучшит положение в регионах БАЛТИЙСКОГО ЩИТА. Это обеспечит надежность уральских образований. Линия Тарквиста-Тессейра, последовательная геологическая величина, четко отделяет территорию стран НАТО от Востока. Рисунок в статье Лёрке демонстрирует дипломатам убедительность, присущую геологическому подходу к проведению границ[46].

За пять дней до декабрьского съезда СЕПГ, на котором произошла отставка политбюро, два находившихся за границей разведчика, агенты ГДР в Лондоне, доставили на родину 17 неизвестных фрагментов рукописей Карла Маркса. Они были приобретены на аукционе в Центральной Англии. Пачка листков была в футляре сафьяновой кожи, перевязанном шелковыми шнурками. Доставленные домой драгоценные слова офицеры стремились вовремя вручить секретарю ЦК по идеологии, в надежде, что такое неожиданное приобретение может оказаться решающим в момент кризиса социалистической республики[47].

Секретарь по идеологии, эмигрант, к которому в тот момент никто из влиятельных членов политбюро не желал прислушаться, еще помнил об эйфории конца 20-х годов, когда были обнаружены «Парижские рукописи»: совершенно новый, открытый для критики Маркс. Секретарь ЦК меланхолически взирал на улицу за окном. Он совершенно исключал возможность заинтересовать кого-либо из членов политбюро рукописями Маркса в обострившейся политической ситуации. Хотя и был сенсацией тот факт, что Маркс цитировал Монтеня, который должен был бы быть отвратителен Марксу как скептик, интеллектуальный оппортунист (после столь продолжительной гражданской войны!). Нам бы надо было, сказал секретарь ЦК офицерам, разыскать эти фрагменты раньше.

Неделей раньше — это было отмечено лишь службой анализа прессы секретариата по идеологии — некий венгерский эмигрант в США проанализировал в «Гарвард ревью» опубликованные в полном собрании сочинений тексты Маркса и «доказал», что 86 из них являются полностью или частично подложными. Этот УНИЧТОЖИТЕЛЬ МАРКСА стремился свести творчество классика к объему не более 900 страниц. Подлинным, в сущности, является лишь «Капитал», первый том.

Тут уж не до 17 фрагментов, сказал секретарь по идеологии. Разведчики, доставившие из Англии добычу, остались без вознаграждения. Командировочные расходы им не возместили.

«Основные истории» повествуют о людях, ищущих свое место в мире. Монтень, Сенека и Хайнер Мюллер сравнивают жизнь с путешествием на корабле. Откуда ждать пиратов? Где искать маяки? Одним из достижений архитектуры времен Французской революции был проект маяка для путешествующих по пустыне.

Госпожа Маргарете Шике с годами стала женщиной дородной, как и все другие сотрудницы столовой предприятия «Хармс и компания», ее пять подруг: госпожа Шафнер, госпожа Денике, Мария Пличе, Зигрид Бергер, Анна Шмидт. Мощные, колышущиеся при ходьбе ягодицы, массивные бедра, размах спины, объемистые руки, хоть и крепкие (это она проверяла, стоя дома перед зеркалом), но слишком пышные груди, отделенные от живота жировой складкой (дело было не в деталях, просто тело уже было далеко не девическим), — все уже не первый год было скрыто платьем в каждый момент, когда можно было рассчитывать на посторонний взгляд. Все шестеро не осмеливались демонстрировать свои телеса, и поскольку никогда нельзя исключить какой-нибудь посторонний взгляд, они почти никогда не могли открыть пышные формы воздуху и солнцу. Закутанные в одеяния, подруги часто обменивались сомнениями (как обменивались они и платьями), не считать ли состояние, до которого они докатились и в котором им придется встретить смерть, полным бредом. Это была их общая ноша.

Может, задавалась вопросом Анни Шафнер, все дело в питании? Так же как прочие привычки и ритм работы в столовой, еда почти не была делом личного выбора. Они ели к чему привыкли. Я часами жую хлебцы, говорит госпожа Пличе, и все равно не наедаюсь. Съедаю шесть крекеров, все до крошки. Она говорила это так же, как говорят: «я ушила блузку сбоку, но неудачно, получилось слишком узко, а до того она болталась; придется, видно, опять распарывать». Это было бы лучше всего, отвечала Маргарете Шике. Диету не всегда удавалось соблюдать, особенно когда ешь в компании.

Но может быть, дело вовсе не в том, что мы налегаем на копченую колбасу, а расплывшаяся фигура происходит от того, что наше тело больше не является предметом достаточно пристального внимания? На это возразила госпожа Бергер. Мощные слоновьи ноги очень кстати детям, которых не волнуют стандарты молодежной моды. За эти колонны можно держаться, прятаться за ними, а на коленях сидится прямо как в кресле. А после обеда можно прилечь, а прикорнувший рядом ребенок откинется на живот, словно это спинка, и тело не будет колыхаться, а спокойно согревать и убаюкивать, получше всяких подушки и одеяла.

Собственно говоря, если учесть, что как женщины они и так уже никому не принадлежали, их полнота (между прочим, гарантированный запас на крайний случай) была достаточно практична, и единственным недостатком было то, что тяжесть тела мешала свободе передвижения. Мы несколько тяжеловаты для нашего организма, сказала госпожа Шафнер. Скелет перегружен. Мария Пличе показала подругам страницу из иллюстрированного журнала «Бунте», с фотографиями русских женщин, купающихся в Крыму. Наша родня, сказала она. Подругам хотелось объявить себя и миллионы женщин той же конституции еще вполне годными к жизни существами. Для этого нам бы надо стать морскими животными, воскликнула госпожа Денике, молчавшая до того. Они представили себе, как они вшестером появляются из пучины у Азорских островов этакими рыбоподобными млекопитающими, вроде бегемотов или морских слонов, нарастивших жир для холодного времени года; тощие газельи тела не потянут такие души, не удержатся они и в стремительном течении. Госпоже Шике это представилось вполне реальным, но Эгону Шике, своему во многих отношениях равнодушному повелителю, она об этой фантазии никогда бы не стала рассказывать.

Она подготовила несколько записок: черты характера, гигиенические привычки, предпочтения в еде, особенности сна, средства утешения. Она переписала и то, что привезла на машине: кровать, игрушки, плюшевые зверюшки и одна фотография матери. Ребенок держал ее за руку.

В течение шести прошедших месяцев ответственность за ребенка лежала на ней. Но в этом доме, занятом переездом, передавать ребенка было некому. Сестра погибшей во время несчастного случая матери, которой следовало бы этим заняться, поручила заботу о ребенке прислуге. Однако у девушки было множество занятий, и она, похоже, думала о другом. Жена домоправителя, не имевшая к делу отношения, слушала, о чем говорила попечительница.

— Если ребенка куда-нибудь придется везти, дайте ему с собой мягкие игрушки, а то он ничего не будет есть.

— Это не пойдет, — сказала жена домоправителя.

— Через час его нужно уложить, он привык спать днем.

— Ему придется изменить привычки.

— Что ему дадут на обед?

Жена Берендса была тираничной. Ну так, значит, он сам в этом виноват, сказал Фриц Герлах. Все это сложилось не без его участия.

Сутенер отправился к психологу. Его звали Максимилиан Конрид, и он выполнял предписание судьи, который был готов освободить его от наказания при условии, что Конрид «изменит курс своей ракеты». Он выбил дверь и отказался возместить причиненный ущерб.

Психолог — а это была женщина — ему понравилась. Он был мягок (то есть не совершал никаких насильственных действий), пока еще не заполучил желаемое. Психологов не было ни в его конюшне, ни в числе намеченных для покорения женщин. Но если он ее завоюет, ее дело будет пропащее. Он собрался заставить ее на себя работать.

В течение сеансов сделать это было непросто. Один от другого отделяла неделя. Ожидание окончания отведенного на встречу часа портило все время занятия, так что Максимилиан уже через пять минут после начала, под влиянием временных разрывов, терял нить беседы. К тому же он был отделен от женщины столом, так что не мог приблизиться к ней. Он попытался добиться сдвоенных занятий или нескольких занятий в неделю. Психолог же не видела в этом никакой вытекающей из обстоятельств необходимости. Он удрученно сидел перед ней, с безнадежными требованиями, и пытался найти подходящие точки соприкосновения. Объяснения, что ему нужно срочно выполнить предписание судьи, потому что его ждут дела, она не приняла. Ускоренным порядком характер не исправишь, считала психолог. Максимилиан ответил, что и не собирался менять характер, а только хотел «изменить курс своей ракеты», чтобы выполнить судейское предписание. То есть чтобы она быстренько переключила кое-какие провода в его характере (если считать, что он у него есть), чтобы он не крушил больше двери и столы, а занимался своей работой в более деловом стиле.

Однако психолог была женщиной образованной, вполне властвовавшей над своей личностью, а потому превосходившей неотесанного землевладельца Максимилиана, который со своей душой совладать не мог. Несомненно, согласно закону «признанного эгоизма неудержимого протеического Просвещения» победа над «привязанным к месту, полагающимся на опыт, простодушным, неповоротливым и фантастическим своенравием суеверия» была за ней. А сутенер (она тут же угадала род его занятий) считал ее залогом удачи, и весь его интерес был направлен на то, чтобы поставить ее возможности на службу своему предприятию. Он хотел, чтобы его подопечные прошли психологическую подготовку, а на верхней строчке в списке своего прайс-листа он уже готов был указать это прекрасное и наделенное острым разумом создание, ожидая, что за нее можно будет запросить специальную цену. Проблема заключалась для него в том, что он никак не мог вступить с ней в телесный контакт, чтобы разряд его воли перешел на нее, как перескакивает электрическая искра. Поскольку она не соглашалась на сдвоенные занятия, он подстерег ее в конце рабочего дня и был настроен во что бы то ни стало нести ее портфель, провожая по пути к вокзалу.

Просвещенная женщина, опрометчиво полагаясь на свои психологические познания, допустила ошибку, согласившись, чтобы этот недалекий тип сопровождал ее, словно собачонка. Она полагала, что в терапевтических целях это допустимо, ведь она установила, что с точки зрения психической у него нет никаких отклонений. Он только испытывал адаптационные трудности: когда в поле его зрения вся работа была сделана, то есть не было никаких новых жертв, не получавшая применения агрессивность находила выход в проявлениях насилия. Она назвала это «выражением неверия в обладание, не связанное с опасностью». Психологическая интерпретация была здесь бессильна, и задача состояла в том, чтобы переключить его ценную и неукротимую энергию «на более высокие цели». Дело стоило того, чтобы помочь ему советом. Она хотела, так сказать в факультативном порядке, получая удовольствие от достигнутого результата, попытаться поставить его на службу самому себе; таким образом, она не собиралась стать чем-то вроде моральной бандерши этого сутенера — это было бы проявлением своекорыстия, — а лишь помочь ему стать более совершенным сутенером самого себя.

Пока она анализировала его во время занятий, ее утонченный импульс был защищен от воздействия этого мужчины: благодаря разделенности занятий во времени, а также из-за конкуренции других пациентов. Когда же он был готов стать ее слугой и семенил рядом с ней по пути на вокзал, дело обстояло иначе. Она участвовала в этом всецело, и как целая личность она испытывала наслаждение от доставшегося ей «бесхозного добра». Внутренне она присвоила себе этого симпатичного молодого человека, желая помочь его развитию. Корысть была при этом исключена.

Однако неповоротливый, простодушный, упорный, по-собачьи верный спутник умел наблюдать и знал, что никто в мире не может создавать частную собственность без корысти. В том числе и личность, получившая в ходе образования способность «не обращать внимания на несущественные вещи». Тогда она сама становится бесхозным добром и ее могут прибрать к рукам. Хитрый пес, увязавшийся за ней и проникший в ее сердце как представление о собственности, не отпускал цепочку, привязывавшую ее к сфере его интересов. Возникали компромиссы. Она не могла отказаться от некоторых позиций, и ей пришлось отучить его обращаться с ней так же, как он это делал со своими обычными лошадками. Зато она соглашалась — уже чтобы не потерять эту собственность — зайти с ним в какой-нибудь ресторанчик, а позднее и в пансион. Учитывая разницу в образовании, она не считала эти события существенными, но ей важно было — учитывая внутреннее опустошение в ходе бескорыстной терапии в течение недели — соблюдение равновесия.

Поэтому она согласилась, когда он потребовал (при этом он дергал за воображаемую цепочку ее инстинкта собственницы, угрожая, что в противном случае удерживающая его цепь может оборваться), чтобы она занялась его девушками. Это была интересная задача, потребовавшая полного включения ее интимных познаний (все это находилось ниже образовательного уровня). И вот она занялась наставлением девушек, совершенствуя их методы работы. То есть она учила, что обрабатывать городского мужчину или американского офицера (по курсу 1 марка восемьдесят за доллар) — совсем не то, что деревенского парня. Сама она заниматься практикой отказывалась, однако согласилась, чтобы Максимилиан познакомил ее с одним банкиром, в результате чего возникли длительные, прибыльные для обоих отношения.

Ей было уже все равно, что необразованный симпатяга за посредничество получил гонорар в 20 тысяч марок, и при этом тут же принялся за старое и разнес в квартире ее нового любовника ценную мебель. Она объяснила банкиру психологические основы содеянного: человек, благодаря которому они встретились, всегда испытывал отчаяние от реализации своих волевых устремлений и выражал это отчаяние во вспышках насилия. Счастливый финансист об этом вскоре и думать забыл.

Зато сутенер быстро вернулся в состояние верного пса, поджидал ее на углах, порывался нести ее вещи, настолько легкие, что она предпочитала носить их сама. Он явно ждал, терпеливо или расчетливо, что цепь снова станет крепче и вновь впустит его, своего слугу, в сердце, что она, чтобы воспользоваться им (безо всякой корысти), опять принесет ему прибыль; он ждал и бежал за ней, «словно надеясь, что она еще бросит ему кость».

Холод — не энергия, а потому не может отражаться… Это было интереснее, чем она думала, поскольку оказалась на этом занятии случайно: на курсы народного университета по английскому языку, этажом ниже, она уже опоздала. Она упустила электричку, опоздав всего на четверть минуты, чуть раньше — и она успела бы протиснуться через автоматические двери. И вот она не хотела входить в аудиторию через дверь позади преподавателя, бормоча (по-английски или по-немецки?) извинения, и проталкиваться на место, чувствуя на себе взгляды всех глаз, на своей заднице, на своей шее. Поэтому она в панике бросилась выше, в аудиторию 109, куда можно было войти через дверь, расположенную у последних рядов. Она уселась незамеченной на место у двери и стала размышлять о холоде, не обладавшем силой для отражения, вообще никакой силой, потому что холод — это состояние, о неспособности Ахима заметить, когда в ее отношении к нему царит холод или жар. Он был не в состоянии отражать что-либо, им полученное.

А вот во Флоренции, в наиболее продуктивном столетии, пережитом этим городом, ученые продемонстрировали герцогу, одному из финансистов Медичи, прибор: кусок льда (усталый, как Ахим), установленный перед зеркалом; ожидалось, что сияние льда, отраженное зеркалом, сможет остудить горшок горячего супа. Этот эксперимент, проведенный весенним днем, не дал определенного результата, поскольку суп остывал на прохладном воздухе и без воздействия ледяных лучей. Но потом как-то там удалось доказать, что лед не дает излучения, в то время как укрепленный рядом с куском льда источник света (и тепла) обладает способностью сообщать материи в определенных эрогенных точках заключенную в нем энергию через систему зеркал, пусть не механически, точка за точкой, но все же передавать, как сегодня известно, отдельными порциями, пока она не иссякнет совсем. Герда замечательно провела эти сорок пять минут, к тому же бесплатно. Она решила незамедлительно расстаться с Ахимом, однако не выполнила решения в этот вечер, потому что была еще в спешке.

Они прилетают с Британских островов, сказал сотрудник посольства, отвечающий за безопасность, и вместо того чтобы оставаться на территории посольства, спокойно устроиться здесь на английском газоне и ждать, пока одна из соответствующих московских инстанций найдет время принять их, они хотят познакомиться с Россией, таинственной и неизвестной. А кончается дело тем, что мы обнаруживаем этих искателей счастья в каком-нибудь парке при попытке запустить свой агрегат в девицу, работающую на КГБ.

Какое ужасное выражение, отозвалась сотрудница, только что прибывшая из Великобритании для проведения внутренней ревизии. Ей предстояло проверить расходы московского посольства, и поэтому она стремилась наладить контакт с руководителем службы безопасности. Представьте себе, что мы влюбились друг в друга («fallen in love») и вы овладеваете мной с моего согласия, — в этом случае сначала возникает некая атмосфера, окутывающая покровом непосредственный акт. И такое техническое выражение, как «запустить агрегат», для этого просто не подходит. Разве что вы намеренно разрушаете ауру, излучаемую этим действием. Разве вы не согласитесь со мной хоть немного?

Нет, ответил контрразведчик. Этих людей нам возвращают без всякой атмосферы, раздетыми и подвергнутыми шантажу, даже если на них сохранилась одежда. В том-то и заключается, если посмотреть с позиций другой стороны, смысл этой сцены. Если представить, что я соблазню вас вот здесь, то это была бы другая история, и я поостерегся бы пользоваться такими техническими терминами.

И как бы вы это назвали? Молодая сотрудница считалась свободомыслящим ревизором зарубежных представительств. Это зависит от того, составляю ли я отчет или разговариваю с вами вот здесь, а также от того, касается ли это меня самого, или я просто наблюдатель и должен прокомментировать это как специалист, ответил контрразведчик. Если бы дело касалось меня самого, я бы нашел переносное выражение.

Почему же? быстро отреагировала женщина. Должны же быть какие-то утонченные выражения для этого.

Но их нет, ответил контрразведчик. Вам это известно так же хорошо, как и мне. Это постоянно крутится в голове, но выхода не находит, потому и нет выражения.

— Но в ваших словах содержится некий смысл…

— Что значит «содержится»?

— Когда вы говорите, что это «постоянно крутится в голове».

— И что?

— Мне кажется, что выражение все-таки есть.

— О чем это вы?

— О том же, о чем и вы.

— Я говорил о том, что «содержится», и спросил, как это понимать.

— А я ответила, но уже не знаю точно, на что.

— Мы говорили о визитерах из Британии с их «агрегатом» и кагэбэшной девицей.

— Ах да, и мне не понравилось это выражение.

— Но вы не предложили ничего более подходящего.

— Нет, потому что думала о себе самой.

— И для этого у вас тоже нет подходящего выражения, так ведь?

— Так, может, оно есть у вас?

— Когда я хочу сказать о себе?

— Да. Признайтесь, у вас мелькнула какая-то мысль?

— Именно что мелькнула.

— Вас вдохновил пример.

— Потому что я представил себе выражение получше.

— Для этого самого?

— Получше, чем «агрегат».

— Атмосфера?

— Нет, я просто представил себе «запуск», если быть честным.

— Тогда выражение годится для чего-нибудь нехорошего.

— Это как посмотреть.

Отмеченный высокими наградами Дмитрий Китаенко отвечал на вопросы, предложенные ему западным корреспондентом, в присутствии исполнительницы роли Кармен Эммы Саркисян.

Наша интерпретация «Кармен», сказал он, результат тесного творческого сотрудничества с режиссером Ф. Раскрытие музыкального и драматического образа произведения происходило не только при его поддержке, но и при поддержке всего коллектива. Мы воспользовались, так сказать, заделом, оставленным нам множеством художественных коллективов, уже обращавшихся к образу Кармен, и т. д.

По мысли режиссера, речь в произведении идет об эмоциональном заблуждении, о замещении объектов любви. Микаэла любит Хозе, Хозе любит Кармен, Кармен любит Эскамильо, Эскамильо любит только самого себя. С учетом этой последовательности оказывается логичным возникновение «рокового» стечения обстоятельств, то есть смерти героев.

— Ты меня любишь?

Она замялась.

— Я кое-что спросил… — упорствовал он.

— Я слышала.

— Ну и?..

После сражения под Смоленском время работало против императора. Своими маленькими шагами (ноги у него были короткие) он пытался поймать неслышное движение маятника. В медлительности не упрекнешь.

Из кареты — сразу, в несколько шагов до чана с водой, помыться, затем в гардеробную, чтобы появиться при параде, оттуда дробным шагом императорского цейтнота в детскую. Прислуга и свита короля Римского, императорского сына, уже обратила внимание ребенка, судорожно напряженного, на приближение отца…

Император опускается на корточки. Он хочет, чтобы сын поспешил к нему в объятья, поэтому останавливается метров за десять до ребенка. Мальчик ковыляет, приближаясь к императору.

Автобус компании «Санрайз» в направлении Саусхолд — Ориент на Лонг Айленде отправляется в половине седьмого вечера от угла Третьей авеню и 44-й улицы. Таксист довез Габи до Шестой авеню (якобы он не расслышал), затем повернул к пересечению 42-й улицы и Третьей авеню, взял деньги; она помчалась и добежала до несчастливого автобуса с минутным опозданием, водитель, уже начавший выруливать, открыл ей дверь и двинулся в путь; проехав тоннель, автобус отправился на восток, поднимаясь в гору. Бесконечная вереница красных огней на несколько часов. Она тут же заснула, потому что здесь, на заднем сиденье автобуса, никаких причин для стресса не было.

Автобус остановился. Водитель вышел. Пассажиры столпились у автобуса. Машины на другой стороне дороги. Где-то дальше сообразили останавливать подъезжающие машины.

Она проснулась не сразу, то есть голова ее уже работала, но глаза еще не запечатлевали того, что она видела. Она нагнулась вперед, поднялась, как и другие, вышла из автобуса. В лучах фар лежал олень с переломанными передними ногами. Он «полз» через дорогу, пытаясь добраться до другой стороны автострады.

Над Нью-Йорком простерлась, словно незримый колпак, пелена радио- и телепрограмм. В субботу 8 октября основное внимание было приковано к заключительному матчу Доджерса против Метрополитен (Нью-Йорк), программе на четыре часа. Однако уже несколько часов шел мелкий холодный и пронизывающий дождь («chilly and penetrating thin rain»). Словно на Северном полюсе собрались десять тысяч белых медведей и плюнули разом на Нью-Йорк. Это принесло прямо из Арктики, сказал мистер Кардиналетти, историю про десять тысяч медведей придумал тоже он. Подняв воротник своего плаща («непромокаемого»), он шел в сопровождении старшего офицерского чина городской полиции по стадиону, чтобы своими ногами проверить, насколько размякло поле. Он знал, что здесь уже не покомандуешь. Игра на таком поле — травмы. Однако ему надлежало в интересах вечерней телепередачи продлить драматизм момента.

Затем, в 21.40, после получения метеосводки, Кардиналетти вышел из толпы (в которой снимать со штатива было невозможно) и, открыв дверь (в промокшем плаще, но теперь уже под жарким светом юпитеров), оказался в помещении, где была наготове съемочная группа Эй-би-си. Полиция перекрыла вход для посторонних.

Понемножку они начали показываться. Сначала в форме простуды, угрозы внутри человека. Людям приходится обращать на это внимание, быть настороже. Затем они обнаружились в общественной жизни. Во время солнечного затмения 11 августа 1999 года они явились взбудораженным массам в форме заикания, поразившего телеведущих. Никто из них не смог произнести эзотерического предложения. Говорящие были в возбуждении. Это было знамение богов.

Несколько позднее они взялись за биржи и мировую погоду. Они были ненасытны, неопытны, преисполнены жажды действий. Все из-за неожиданного воскрешения. Многие люди начали в них верить. Они обнаружились в штате Юта (США)[48]. В Македонии. Стали вмешиваться в происходящее.

Что делают боги? Они живут причастностью, влиянием. Мнение, будто они обращают внимание на жертвы или верующих людей, — суеверие. ДВИЖЕНИЕ СКВОЗЬ — вот их занятие. И вечная истина. Даже если никто в нее не верит, она остается верной, то есть она определяет действительность. Мир был уверен, что без помех и согласно человеческим законам войдет в двадцать первый век, сам определяя свою судьбу. Что изменится, если мир определяют боги?

В «данный момент» еще не заметно, чтобы что-нибудь было иначе. Однако поверх эонов происходят серьезные изменения. Ведь у людей есть рабы. Это противоречит сущности богов.

Они пришли из прежних времен, должно быть с других планет. Наверное, они не сильнее, чем масса людей и мертвых. Если бы люди захотели одного и того же в одно и то же время (и если бы это одно и то же обладало субстанцией этих людей), то такое «мощное облако силы воли» оказалось бы сильнее всех автоматов и помощников богов. Скорее, они духи солнца и луны, обладающие силами предков; так, боги могут великолепно пронизывать все субстанции (словно лунный, а не резкий солнечный свет).

Считать ли их ангелами-хранителями? Разумеется, ответил духовидец Лёвенштайн. Однако они ничего не понимают в защите, они защищают того или то, кто (или что) случайно окажется под щитами их автоматов.

Чуждые существа создают горизонты счастья. Они создают «заповедные», неприкосновенные места. Они выбирают для этого некогда существовавшие святилища. В автоматизме богов много инерции. Поэтому физик Шляйфштайн отождествил их с законом инерции, то есть сохранения покоя или движения. Неприкосновенные участки находятся прежде всего на кельтском юго-западе Великобритании. А также в Греции, местность которой издавна знакома богам. Есть ли такие места в Скалистых Горах? Как утверждает Лёвенштайн, пришельцу там тоже могут повстречаться автоматы и заповедные места, и встреча может оказаться опасной или спасительной.

Между тем боги вовсе не добры. Они просто «иные». И там, где счастье и несчастье для человека не различаются, божественное вмешательство может принести или несчастье, или счастье. Поэтому возвращение богов делает наш мир более сложным, то есть более многообразным. Они образуют параллельный мир, дополнительный к тому множеству, которое известно нам по квантовой физике. В то время как люди, внутренне подражающие богам, жаждут их бессмертия, боги обнаруживают бессмертие, не обладая им.

Утрата смысла. Общественная ситуация, в которой коллективная программа жизни распадается раньше, чем люди в состоянии такие программы создавать.

Летом 1969 года солнце неделями угнетало Венецию и ее водное пространство. Корабли, моторные лодки бороздили воды лагуны, окружавшие дома густым зеленым супом. В приюте для престарелых Сан Лоренцо, расположенном в каменном палаццо, находилось более сотни стариков. Им было нечем дышать. В один из последних дней июля в течение нескольких часов умерли 24 человека. Оставшиеся, ошеломленные неожиданными событиями, не давшими им времени для осмысления впечатлений, не вынесли процедуры вывоза мертвецов. Они убили директора приюта, доктора Муратти, заслуженного врача-геронтолога, и вооружились ножами, прутьями и двумя револьверами, обнаруженными в кабинете директора. Обитателей приюта и персонал согнали в просторный зал, находившийся на первом этаже и бывший, похоже, относительно прохладным местом. Здесь несколько стариков, физически самых крепких, устроили царство насилия, в котором провозгласили себя папами и кардиналами.

Полиция Венеции окружила палаццо. В одном из соседних домов разместился префект, высший местный полицейский чин. Руководство полиции надеялось, что в последующие дни голод заставит стариков покинуть здание приюта; некоторых из них предполагалось арестовать, большинство же собирались переправить в более прохладные здания на берегу и в предгорьях Альп. Полицейским удалось занять пристроенную к приюту кухню и кладовые. Голод, вызвавший смерть еще нескольких обитателей приюта, не способствовал капитуляции, напротив, он породил яростные нападения маленьких групп престарелых бойцов на силы полиции, занимавшие кухню и кладовые. Другие мятежники, воспользовавшись черным ходом, атаковали оцепление, бросая опасные предметы и пытаясь использовать самодельные копья. Защищаясь, полицейские были вынуждены стрелять.

Мингель Озманн с Желтого Антильского острова обслуживает приезжих дам за плату. Я ни в коем случае не хотел бы расстаться со своей независимостью. Я ежедневно зарабатываю ее своим потом, хотя в постели я и стараюсь, чтобы его было как можно меньше, совершая лишь столько движений, чтобы не обращать на себя внимания в этом неприятном смысле. Для меня было бы позором, если бы какая-нибудь из клиенток могла сказать: Мингель, вы вспотели. Или: Мальчик, вытрись моим полотенцем.

С утра я навещаю женщину из Бостона, массирую ее в отеле, а потом иду к своей дохлятине, бельгийке, оплатившей меня на полный день. Поэтому можно считать, что женщина из Бостона — уже левая работа. Соблюдая контракт, заключенный с бельгийкой, я иду с ней плавать, потом на пляжном лежаке держу какое-то время ее мертвую лапку в моей руке, растираю ее. При этом, наслаждаясь прелестью свободы, я ощущаю, как антильский ветер овевает мои мускулы. После обеда мне предстоит «нападать» на мою Мики, так она себя называет, в ее номере; собственно, она говорит мне: «Ты должен сначала позвонить мне, мальчик, ты же не можешь просто напасть на меня, потому что я хочу знать, когда ты придешь.» Поэтому я и говорю «нападать», я не могу не вспомнить об этом предупреждении, когда после телефонного звонка поднимаюсь с пятого этажа этого большого здания, где находится мой номер, на шестой этаж, к ней.

Я испугался до смерти, когда сегодня утром на пляже ее старческие пальцы коснулись меня, прервав мою краткую дремоту. Не трогай меня, старая кляча, воскликнул я. Она испуганно отдернула пальцы. Пока я плыл к отдаленной песчаной отмели, чтобы израсходовать энергию, как-то заполнить день, я пытался осознать ее достоинства. Мне нужен какой-нибудь конкретный пункт, на котором я мог бы сконцентрироваться. Тогда все остальное — дело настроя. Так что я стараюсь, работая на клиентку, потому что она должна получить настоящий товар согласно договору, а это не только одна физическая работа, но и внутренняя сосредоточенность на предмете моих усилий, то есть в какой-то точке я должен соприкасаться с ней и внутренне, и дать ей нечто, что она увезет с этого солнечного пляжа с собой в туманную Бельгию.

После обеда я нашел выход в таком сравнении: я обнаружил, что кожа на тыльной стороне моей ладони, возможно от защитного крема, на ощупь такая же похожая на бумагу, как и у моей Мики: это явная реакция на воздействие солнца, воды и крема, поскольку моя природа 32-летнего мужчины никак не предполагает трупных проявлений, — так что можно было считать, что мы и в этом отношении были двумя равными людьми, соединяющимися после того, как я стянул с нее платье, пояс для чулок, бюстгальтер и загнал на кровать. Она была совсем ручная и готова была на все, даже на расторжение договора, лишь бы как-то сократить астрономическое расстояние, отделявшее ее от меня, она словно говорила: «Мальчик, Мингель, оставь все это и выспись или принеси себе снизу выпить, позволь мне только смотреть на тебя, а можешь запретить мне и это, и я уйду пить кофе, без всяких условий, ты не обязан при этом бросать на меня благодарный взгляд…» Когда она была в таком настроении, трогательном и окончательно завоевавшем мое расположение, я попросил у нее отдельный чек на четыре тысячи долларов, немного погодя я и правда обнаружил его в кармане брюк. Она явно была богатой наследницей или вдовой. Я не хотел спрашивать об этом, чтобы не показаться думающим только о деньгах.

В саду и на террасах дорогого отеля хозяйничают буря и ливень. Со столов летят посуда и скатерти. Декорации «Южного ночного бала» повреждены. Я хотел бы, чтобы разрушения в этом курортном месте оказались достаточно большими, чтобы сообщение об этом распространилось по всему свету, и тогда наш Желтый остров приобрел бы всемирную славу. Только в этом случае от бури был бы прок. Но сегодня на это нечего рассчитывать, разве что какой-нибудь самолет рухнет при попытке совершить вынужденную посадку, потому что от этого ливня можно ждать только мелких пакостей.

«Если у тебя есть характер, то есть у тебя и твои типичные переживания, с которыми ты снова и снова сталкиваешься». Так я постоянно спорю со своими приятелями, занимающимися тем же делом, что и я. Они, Чарли и Альфред Дюамель, называют меня штрейкбрехером, потому что я выполняю свои обязательства со всеми вытекающими последствиями. Они же соблюдают договор лишь формально. Они демонстрируют отчужденность от своей работы, унижая предмет своего труда — своих работодательниц. Они на людях щиплют их и стараются показать, что тем не остается ничего другого, как принимать это. Пока не уплачены деньги, они считают, что стоят выше всего этого. Альфред Дюамель сообщил недавно своему брату о желании одной из клиенток. На это Чарли ответил в телефонную трубку: «Не сдвинусь с места, пока не заплатит».

Мне приходится защищаться от упрека, будто у меня нет характера или мое рвение в работе ущемляет мою независимость. Альфред Дюамель говорит: «Мингель, показывать отвращение к этой работе — значит быть честным и искренним». Я отвечаю: «Нет, это не честно. Или не надо браться за такую работу, или уж работать в полную силу».

Дюамель: «Если бы ты обрабатывал по 40 клиенток за день, как мы, то тебе пришлось бы тоже вести себя так, словно это тебя не касается, иначе не выдержать». Я: «Я работаю с одной, самое большее с двумя, зато как следует». Дюамель: «Но ты ведь тоже на этом зарабатываешь, как и мы». Я: «Разумеется». Дюамель: «Почему же не делать этого с открытыми глазами?» Я отвечаю, что это дело характера. И в этом моя правда. Не потому что у меня нет характера, а потому что он у меня есть, я выдерживаю в отношениях с Мики курс бесконечной преданности. Дюамель: «От этого у нас проблемы. Когда видно, как ты себя ведешь, возникает впечатление, будто мы не отдаем своим 40 клиенткам все без остатка».

При моих приличных доходах я мог бы найти и содержать одну или несколько подруг. Эта форма абстрактной нежности — без контракта, без цели — была бы для меня сегодня неприятна, была бы роскошью, которую наш островной народ, в конечном итоге защищающий своим трудом ни много ни мало нашу независимость, не может себе позволить. Если мы хотим быть независимыми от доллара, мы должны учиться работать. Одна дама из Соединенных Штатов попыталась сегодня вести себя со мной так, будто я жиголо. Еще за завтраком она попыталась указать мне, где и как я должен ее ждать, что у меня должно быть с собой и какие ее желания я должен исполнять без особых разговоров. Я заплатил за завтрак сам и оставил персону в ошеломлении. Мои предки были индейцами. Мой единственный настоящий интерес, если не считать собственно профессионального, состоит вот в чем: как защитить свою независимость в духе предков (которых я, разумеется, могу себе только представить). Каждую из оказавшихся на моем попечении женщин я проверяю на предмет того, понимают ли они что-нибудь в этом деле. Тогда меня к ним больше бы тянуло. Но они слишком торопливы. «Люди глубокой печали выдают себя, когда им выпадает счастье: они принимают счастье так, словно хотят удавить и придушить его, от ревности — ах, они слишком хорошо знают, что оно от них ускользнет!» Но я-то не собираюсь ускользать, а готов внимательно слушать. Однако совместного действия не получается.

После нескольких недель пребывания на Желтом Антильском острове — желтом из-за рекламного слогана, говорящего о былом песчаном пляже острова, — Вероника Клермон, представившаяся Мингелю как Мики, начала чувствовать себя неважно. Прилежные руки ее оплаченного любовника ощущали похудание, истощение. Она отказалась от купания и лишь лежала на пляже под тентом. На ее шее слева Мингель заметил утолщение. Над одним из ее зубов прощупывалась опухоль. Она жаловалась на боли. Услужливый Мингель (в том числе и потому, что рассчитывал на особое вознаграждение, а может, и на часть состояния больной) позвал врача. Он помогал улаживать отношения с врачом на местном языке, так что врачи принимали его за ответственное лицо.

Однажды после обеда Мингель застал Веронику в приступе кашля, задыхающуюся. Он распахнул балконную дверь. Он подложил ей подушки и усадил поближе к двери, стал растирать шею. Старуха хрипела. Мингель не мог не войти в положение умирающей (именно против этого предостерегал Альфред Дюамель: Ты должен понимать, что у тебя нет ничего общего с этой рухлядью, иначе ты пропадешь). Он принес полумертвой женщине список ее акций и ценных бумаг, который обнаружил в ящике ночного столика, и заставил ее подписать записку, на которой указал свое имя и фамилию. Эту бумагу он называл потом завещанием и рассчитывал, что сможет добиться его признания в Бельгии. Доверчивая женщина корявым почерком вывела на бумаге свое имя.

Мингель еще раз вызвал врачей. Доктор Шчелински уложил ее на постель и собирался надрезать ей трахею, чтобы дать возможность дышать. В этот момент Вероника захрипела и обмякла. Прервавшие свою работу врачи проверили зрачок правого глаза и констатировали смерть.

Счет за эти медицинские усилия был отправлен на имя Мингеля. Поскольку врачи указали его личные данные, власти обязали его организовать переправку умершей на родину за свой счет (поскольку он был приглашающей стороной). Для этого потребовалось, чтобы Мингель полетел в Европу. Родственники умершей приняли от него свидетельство о смерти, пригласили его принять участие в поминках, но не соглашались ни на какие дальнейшие разговоры. «Завещание» признано не было. За перелет и номер в Гранд-отеле Мингелю пришлось заплатить самому. Деньги у него кончились. Из-за тяжелого гриппа он оказался в брюссельской больнице, где его никто не понимал. Поскольку он не мог оплатить больничный счет, его выслали из страны.

И все же тот, кто не щадит сил ради предмета своего труда, будет в конце концов вознагражден. Трудность, говорит Мингель, заключается в том, что я уже не могу сказать, в чем же должно заключаться это вознаграждение. До того я углубился в свою работу.

15 октября 1970 года в Мельбурне (Австралия) во время строительства моста Вест-Гейт рухнула несущая конструкция высотой в 116 метров. При этом погибло 35 рабочих и инженеров. Катастрофа была признана результатом «ошибок, неточных расчетов, нарушения коммуникации между участвовавшими в строительстве фирмами, а также прямой некомпетентности».

Поскольку катастрофа сопровождалась человеческими жертвами и причинила серьезный ущерб, была образована королевская комиссия под председательством судьи Девиса, в течение 80 дней выяснявшая причины случившегося. В комиссию входили парламентарии и видные представители общественности. Были в ней и специалисты, один из которых интересовался теорией информации. Поскольку журналисты были не в состоянии понять математические выкладки доклада комиссии, они стали считать то, что было на поверхности: доклад состоит из 300 страниц, были заслушаны 52 свидетеля, комиссия состояла из 12 специалистов и общественных деятелей, в результате катастрофы погибло 35 человек, расходы на возведение моста были повышены с 40 до 200 миллионов долларов.

Обрушение конструкции огромного моста произошло после того, как австралийская строительная фирма решила изъять из конструкции 30 крепежных деталей. Это было сделано для того, чтобы увеличить нагрузку на цоколь конструкции, поскольку она оказалась на 10 сантиметров выше, чем было необходимо (при общей высоте 116 метров). Ранее фирма разместила на верхушке конструкции бетонные блоки весом 56 тонн. В результате конструкция не опустилась. Удаление крепежа должно было привести к дальнейшему смещению нагрузки на несущую конструкцию.

Утром 10 октября, после изъятия крепежных деталей, у инженера Джека Хиндшоу возникли сомнения. Он находился в верхней части моста и позвонил оттуда представителям фирмы и экспертам наблюдательной комиссии, находившейся в бараке у подножия моста и осуществлявшей надзор за строительными работами. В этой времянке, расположенной в самой нижней части долины, они осуществляли координацию фирм, принимавших участие в строительстве и образовывавших треугольник Мельбурн — Сидней — Лондон. Инженер Хиндшоу спросил: «Может, мне убрать ребят с высоты?» 34 рабочих, часть из них квалифицированных, часть разнорабочих, вызвались подняться на опасную конструкцию. Всего через несколько минут часть постройки (высота которой теперь все еще превышала расчетную на восемь сантиметров) обрушилась. Хиндшоу, погибший вместе с другими, уже не мог сообщить, что ему ответили по телефону члены комиссии.

Судье Девису важно было прежде всего точно оценить вину отдельных групп и людей, участвовавших в строительстве, хотя катастрофа и оставалась общей бедой. Виновна, согласно его выводу, была фирма Фриман, Фокс и партнеры из Лондона, возглавлявшая строительный консорциум. Австралийские фирмы и эксперты положились на всемирную славу и опыт компании. Девис сформулировал это следующим образом: «Сотрудничество между Лондоном и Мельбурном совершенно не было налажено. Лондонская фирма не интересовалась никакими деталями, к тому же ее указания не были основаны на расчетах; она не отвечала ни на письма, ни на запросы по факсу, даже если они были настоятельными и срочными. Один из партнеров этой фирмы, доктор У.К. Браун, устранился от рационального анализа в этом деле более всего, принимая решения главным образом на основании интуиции…»

Члены комиссии, дружески расположенные к предпринимательской стороне, в ответ на это настояли на включении в отчет следующей дополнительной формулировки: «Однако и рабочий коллектив должен быть признан отчасти виновным в случившемся. Шесть месяцев саботажа настолько задержали осуществление проекта, что обрушившаяся позднее конструкция была в слабом состоянии. Между профсоюзом металлистов и профсоюзом строительных рабочих вспыхнул конфликт по поводу распределения сфер влияния, поскольку речь шла, без сомнения, о строительстве, однако при этом использовались металлические детали и металлоконструкции. Под давлением профсоюза металлистов осуществлявшая контроль на месте фирма была вынуждена восстановить на работе 22 рабочих, что нарушило распорядок действий. Дальнейшие конфликты привели к тому, что несущая конструкция не была своевременно усилена в нижней части. Наконец, оба профсоюза совместно вынудили консорциум включить в число персонала ряд лиц, не устраивавших фирмы».

Другие члены этой плюралистической комиссии, согласившиеся уже с осуждением британской фирмы как главного виновника случившегося, присовокупили, в свою очередь, еще одно добавление: «Речь шла о хороших и настроенных по-трудовому рабочих». Один из членов комиссии настаивал, чтобы в заключении было отмечено, что в течение года рухнули еще два больших бетонных моста: в ноябре 1969 года четвертый мост через Дунай в Вене и в июне 1970 года мост Мильфорд-Хейвен в Уэльсе.

Сэр Ральф Фриман прилетел из Лондона в Мельбурн и заявил представителям прессы, что его фирма завершит возведение моста. Он подчеркнул, что, несмотря на критику коробчатых опор моста, он продолжает доверять этим опорам.

Несколько инженеров, Блэкман, Саулт и Мюллер-Айзерт, а также многие рабочие, члены профсоюза, принимавшие участие в похоронах 35 жертв катастрофы, тут же после поминок приняли решение достроить мост на свой страх и риск. В сумятице, возникшей после катастрофы, понять, кто за что отвечает, было невозможно. Ни одна из фирм не претендовала на роль подрядчика или генерального подрядчика строительства. В этой ситуации оказалось возможным, чтобы персонал стройки под руководством нескольких популярных инженеров взялся за работу самостоятельно. Была выстроена новая конструкция высотой в 116 метров. В дело пошли детали, оказавшиеся на стройплощадке. За две недели строительство продвинулось — без какого-либо участия или руководства входивших в консорциум фирм — на 40 метров[49]. Местная бухгалтерия и касса инженерной компании, по-прежнему располагавшиеся в бараке у подножия моста, выполняли, под влиянием царившего поначалу настроения всеобщего протеста против безответственных действий фирм консорциума, все распоряжения инженеров и делегатов-рабочих. Работы в эти две недели шли планомерно и дали экономию.

Позднее появились представители лондонской фирмы, банка и консорциума, созданного первоначально для координации строительства, и заявили о восстановлении своих прав на руководство. После короткой стычки инженеры Блэкман, Саулт и Мюллер-Айзерт были уволены, вместе с ними и часть рабочих. В ответ профсоюз металлистов пригрозил забастовкой. Высшее руководство профсоюза настаивало на отказе от забастовки по юридическим соображениям, поскольку в этом случае фирмы могли потребовать возмещения убытков. Фирмы же заявили о готовности принять дополнительно 50 рабочих и начать переговоры о повышении тарифов. Таким образом, тесно сплотившиеся вокруг фирмы Фриман компании смогли восстановить свой статус, и несколько месяцев спустя мост с опорами коробчатой конструкции был введен в эксплуатацию.

Уволенные инженеры некоторое время переписывались с уволенными рабочими. Позднее они посоветовались с адвокатами и обратились с жалобой в суд. Они настаивали на том, что участок моста длиной 40 метров был построен ими и находившимися под их руководством рабочими. Эти работы были проведены ими без каких-либо договорных обязательств, то есть они сами выступали в роли предпринимателей. Они требовали для себя и уволенных рабочих доли от прибыли, соответствующей участку моста, что же касается риска при строительстве в целом, то его они разделили сполна, потеряв при аварии друзей. Эта жалоба была отклонена. Не помогло инженерам и то, что во время пресс-конференции, на которой строительный консорциум отчитался о завершении строительства и назвал результат в обращении к правительству «нашим мостом», они поднялись в одном из задних рядов и сказали: «Мы хотели бы обратить внимание на то, что 40 метров этого моста было построено нами». Инженеры Блэкман, Саулт и Мюллер-Айзерт ожидали, что их усилия окажутся тщетными. Они обратились в профсоюз металлистов с просьбой принять их в профсоюз в качестве отдельной секции, с целью установления сотрудничества инженеров и рабочих. Созданные рабочие группы должны были, по их мысли, в будущем брать на себя ответственность за выполнение заказов на строительство мостов, при котором персонал не подвергается опасности. На это у профсоюза не хватало решимости. Он опасался ответных мер предпринимателей, а также раздора в собственных рядах. Профсоюз отклонил заявления Блэкмана, Саулта и Мюллера-Айзерта, которым и сегодня приходится поэтому работать на чужие фирмы. Поскольку действительно большие мосты строятся не часто, результаты катастроф не воспринимаются в сумме, отчего и действия соответствующих органов меняются недостаточно быстро.

А. Меркль: Почему я как сотрудник ведомства по охране конституции выстрелил? Потому что у меня был револьвер[50].

Вопрос: Если серьезно — что подвигло вас на этот выстрел?

А. Меркль: Мне надоело бегать нагруженным всеми данными, которые мы собрали при наблюдении за некоторыми группами, не имея полномочий действовать. Мы достаточно подготовлены и в состоянии влиять на ситуацию — об этом я хотел заявить своим выстрелом.

Вопрос: Но, может быть, у вас был еще и другой повод?

А. Меркль: Я хотел показать, что если кто-нибудь затеет покушение на господина министра, то он сможет пройти несмотря на оцепление; во всяком случае, мы бы, если бы действовали на стороне противника, с такой задачей справились. О том, что я ранил при этом господина министра в щеку, я глубоко сожалею (и заплатил за это своим местом государственного служащего). Я целился в стену за министром, и пуля должна была пролететь в полуметре от его лица.

Вопрос: Как получилось, что после этого вас задержали?

А. Меркль: Было задействовано слишком много сил. Сотрудники 18-го комиссариата со мной бы не справились. Однако поскольку господа из группы обеспечения безопасности в Бонне моложе, выносливее в беге и прошли креативный курс поиска путей отхода (как и мы), можно было быть уверенным, что они всегда поймают покушавшегося после того, как он выстрелил. Но это полезно только для осуществления судопроизводства, а не для предотвращения покушений. Суть же проблемы в другом: мы могли бы предупреждать покушения, внедряясь в соответствующие группы, «прореживая» их путем арестов и подрывной работы. Однако для этого потребуется изменение уголовно-процессуального кодекса, судебного законодательства, объединение всех органов безопасности, более эффективное международное сотрудничество, повышение зарплаты, развитие творческого мышления и, наконец, наполнение всей работы смыслом. Отрадно, что мы видим смысл нашей жизни в защите конституции и жизни министров.

Вопрос: Как вы представляете себе изменения?

А. Меркль: Я подробно разработал это применительно к своему должностному положению. Прежде всего было бы необходимо сделать так, чтобы нам разрешили делать то, что мы можем. Противник, за публикациями которого мы также наблюдаем, называет это «раскрепощением производительных сил», и мы рассматриваем себя как производительную силу, задачей которой является производство конституционности.

Вопрос: Считаете ли вы выстрел в голову министра, который стоил ему части челюсти и нескольких зубов, вкладом в такое преобразование?

А. Меркль: Я уже сказал, что немного не рассчитал…

Вопрос: Не переоценили ли вы свои вышеназванные способности, если даже не можете точно прицелиться?

А. Меркль: На расстоянии в четыреста метров и лучший стрелок не может гарантировать абсолютной точности. Между прочим, промах произошел по причине того, что министр двигался.

Вопрос: Вы должны были это учитывать.

А. Меркль: Я так и делал.

Вопрос: Так, значит, вы сознательно шли на риск?

А. Меркль: Так точно. Тактика, утверждает наш противник — а мы готовы учиться у противника! — является функцией стратегии. Если заменить «стратегию» на «смысл», то фактор неопределенности, присущий смыслу всей нашей деятельности, не может не влиять и на отдельные наши действия. Они будут включать в себя факторы неопределенности — вы называете это риском. Без риска сегодня не осуществимо вообще ни одно предприятие.

Вопрос: Не могли бы вы объяснить нашим слушателям то же самое более простыми словами?

А. Меркль: Я выстрелил ему в щеку, потому что у нашей жизни вообще нет никакого определенного смысла. В таких условиях невозможно всегда стрелять точно в цель.

Вопрос: Но вы могли бы подождать, пока министр подойдет поближе.

А. Меркль: Тогда бы меня засекли в момент выстрела.

Вопрос: Но ведь вас и так поймали.

А. Меркль: В тот момент я этого еще не знал.

Вопрос: Но вы принимали это в расчет?

А. Меркль: Разумеется.

Вопрос: Довольны ли вы результатом своего поступка?

А. Меркль: Разумеется нет. Я потерял свою должность, которой и собирался придать смысл, а теперь меня ожидает суд. Коллеги шарахаются от меня, и никто не хочет брать на себя ответственность, хотя речь идет о настоящем учебном действии. Успехом это не назовешь!

Вопрос: Но разве вы ожидали иного?

А. Меркль: Вы правы. Иного я и не ожидал. Но что же тогда делать? Ведь как-то надо высказаться.

Вопрос: У вас отличные характеристики по службе.

А. Меркль: Это так.

Вопрос: Вы логик — как я вижу, у вас даже университетский диплом по логике. Однако ваше поведение представляется нам противоречивым.

А. Меркль: Это только кажется. Мы учились, учились, учились и хотим наконец получить возможность действия.

Вопрос: Чем вы займетесь, выйдя из тюрьмы?

А. Меркль: Вместе с одним коллегой, которого подставила проститутка и который был уволен из полиции (его также обвинили в денежных махинациях), мы откроем частное детективное бюро, задачей которого будет сбор информации для отдельных фирм и концернов.

Вопрос: Потому что промышленный шпионаж, саботаж и подстрекательство рабочих принимают все более серьезные масштабы?

А. Меркль: Так точно. Это задача, с которой государство не справляется и справиться не в состоянии, от которой ему следует отказаться, потому что оно — мы знаем об этом от противника — не относится ни к производительным силам, ни к производственным отношениям, представляя собой третий, административный орган господствующего класса (мы-то, разумеется, не верим в классы, однако пользуемся этим понятием, потому что в тактическом планировании оно дает четкий обзор). Поэтому оно и не может входить во все детали. А наш подход как раз и касается этих деталей, которые мы корректируем, используя все средства.

Вопрос: Ситуация профессии, к которой вы принадлежали до сих пор, представляется вам во мрачном свете?

А. Меркль: Точно так же, как и мои будущие перспективы в роли частного детектива. Но надо прорваться.

Вопрос: В чем вы видите позитивный момент?

А. Меркль: С нашей стороны — ничего позитивного.

Вопрос: Вы считаете свою задачу негативной?

А. Меркль: Абсолютно негативной.

Вопрос: Почему же вы собираетесь продолжать ее выполнение?

А. Меркль: Мы должны, потому что в противном случае не сможем реализовать то, на что способны. Мы реалисты.

Вопрос: Ваш реалистический путь привел вас прямиком в тюрьму?

А. Меркль: А потом выведет из нее…

Вопрос: Вы боретесь за то, во что не верите?

А. Меркль: В это никто не может верить.

Вопрос: И вы боретесь неточно и плохо?

А. Меркль: Так нам и платят по-разному и плохо.

Вопрос: Но вот ваше жалованье (следуют цифры).

А. Меркль: Это так, но ведь человек живет не одними деньгами, нам нужны задачи, в которые мы могли бы верить, а с этим плохо. Порой я думаю: если бы соединить задачи противника с нашими средствами и возможностями — но потом отбрасываю эту мысль, потому что многие из нас слишком стары, чтобы переучиваться. К тому же у этих групп нет власти.

Вопрос: Но ведь она есть у вас, и она бы появилась благодаря вам.

А. Меркль: Нет, тут вы ошибаетесь. Власти у нас нет. Власть так распределена между различными инстанциями, что, в сущности, ее нет ни у кого.

Вопрос: И у министра, которому вы попали в голову, получается, в таком случае, тоже нет власти?

А. Меркль: Нет. Он может попытаться защититься, однако власти избавиться от моего выстрела у него не было.

Вопрос: Содружество безвластных и бессильных, которые в совокупности создают власть?

А. Меркль: Верно.

Вопрос: А группы, которые вы называете противником, они не бессильны?

А. Меркль: Скажем так: мы должны учиться у них, тщательно штудируя созданные ими тексты и документы, какие только можно приобрести. Я был бы готов создать отдел, основной задачей которого была бы организация такого учебного процесса и сбор всего, что мы должны знать для выживания.

Вопрос: Займетесь ли вы такой учебой во время заключения?

А. Меркль: Разумеется.

Вопрос: До встречи!

А. Меркль: Пожалуйста. До свидания.

После «артиллерийской дуэли» 16 октября 1916 года инженер Вилли Айслер собрался покинуть вместе со своей ротой отведенные ему позиции, на которые немного позднее противник обрушил несколько тысяч тонн артиллерийских снарядов. Бегущая масса людей была остановлена у Орлемона штабным офицером фон Фредерсдорффом, в распоряжении которого были жандармы. «Извольте незамедлительно вернуться со своей ротой туда, откуда вы прибыли!» — «Если бы господин майор видел эти позиции. Обстрел в ближайшее время только усилится». — «Пустая болтовня. Шагом марш обратно».

Этот сторонник логики, согласно которой с противником необходимо вести войну «на истощение», не жалея собственных сил, навлек на себя неутихающий гнев инженера Айслера.

18 лет спустя Айслер вызвал обрушение той части моста, на которой находился проводивший инспекцию отставной майор фон Фредерсдорфф, теперь уже старший советник строительного ведомства. Его не волновали последствия, главное было удовлетворить свою жажду мести — если не всем, кто нес ответственность за Верден, то по крайней мере одному характерному представителю отжившего образа мысли. Из тюрьмы, где Айслер сидел за халатность, повлекшую гибель людей, его вызволил в 1942 году Фриц Заур из штаба егерских частей министерства вооружения и боеприпасов. Еще в 1945 году инженеру Айслеру удалось выследить парализованного фон Фредерсдорффа в принадлежавшем ему домике в Швабских Альпах. При обрушении моста, за которое Айслеру пришлось ответить, погибло двенадцать рабочих, фон Фредерсдорфф же отделался повреждением позвоночника. Сидя в кресле-каталке, фон Фредерсдорфф писал книгу. На этот раз Айслер, приехавший на военной машине в сопровождении двух иностранных рабочих, опрокинул кресло и выволок фон Фредерсдорффа — не узнавшего в обуреваемом жаждой мести инженере того прапорщика, которому он «напомнил о воинском долге на перекрестке у Орлемона», — к пруду, в котором и обнаружили парализованного поспешившие ему на помощь. Искусственное дыхание помогло, фон Фредерсдорфф ожил. Инженер Айслер после восстановления правосудия был осужден по этому делу (параграф 211,48 УК) на три года. В 1959 году Айслеру вновь удалось выследить старого фон Фредерсдорффа, который вновь занимался консультированием строительных фирм. Фон Фредерсдорфф сгорел в своем загородном доме во время пожара, устроенного Айслером. Айслер воспитал своих потомков, нескольких сыновей и дочерей, а также двоих внуков в строгом антивоенном духе, при этом он боролся не столько против войны как таковой, сколько против определенного образа мысли, исковеркавшего под Верденом его жизнь, потому что из всех многочисленных желаний ему осталось лишь одно — жажда непременной мести.

«Женщина научается ненавидеть по мере того, как разучивается очаровывать». Ингрид Тёпфер познакомилась с Берндом Вольцогеном во время отступления из-под Харькова в 1943 году. В 1946 году они добрались до рейнской индустриальной области. В последующие годы рабочие в основном самостоятельно восстанавливали разрушенные промышленные предприятия и защищали их от демонтажа. Бернд Вольцоген стал председателем совета работников предприятия. Его жена на протяжении нескольких лет безвозмездно осуществляла помощь, благодаря которой он мог все силы отдавать работе на предприятии и в то же время заниматься деятельностью в совете. Когда он приходил домой, он нуждался в отдыхе.

В пятидесятые годы, после введения положения об участии рабочих в управлении предприятиями, Вольцоген был включен в состав правления крупной фирмы. Условия жизни Вольцогена были по совету его новых коллег изменены согласно его статусу рабочего директора: дом, служебная машина. В середине пятидесятых Ингрид утратила всякое влияние на мужа. Ее помощь была ему больше не нужна. Она полагала, что он — по-прежнему ее копилка, в которой собраны ее безвозмездный труд домашней хозяйки и исполнение супружеского долга за прошедшее время, поэтому она попыталась, подавив в себе множество противоречивых чувств, наладить с Вольцогеном деловые отношения. Дороги, по которым шло отступление в 1944-м, послевоенные годы, когда приходилось начинать с нуля, — ее собственная жизнь и жизнь Вольцогена были для нее неразделимы. Попытка установления новых отношений привела в конце концов к тому, что она согласилась, чтобы развод был оформлен как происходящий по обоюдному согласию. Вольцоген женился на более молодой женщине.

Десять лет спустя ненависть Ингрид к Вольцогену созрела. После развода у нее уже не было шансов. В новогоднюю ночь 1966 года она маленьким молоточком слупила лакировку с автомобиля БМВ ее бывшего супруга; машина находилась перед виллой с двумя круглыми окнами, за которыми располагались ванная и два туалета. Автомобиль стоял в снегу, как непокрашенная жестянка. Вольцогену не удалось доказать страховой компании, что речь шла о попытке взлома машины. Мстительность Ингрид не была удовлетворена совершенным. «Не сила, а продолжительность высоких чувств — вот что делает человека возвышенным».

С 1952 года Ф. Юшке работал на небольшом химическом предприятии Франкфурта. Заводской врач, госпожа Ломанн, замещала коллегу во время отпуска. Она увидела по чертам лица Юшке, что тот «человек конченный». Над городом висела удушающая жара. Холодные воздушные массы на большой высоте прижимали индустриальные выбросы к земле. Город был вынужден существовать словно под парниковым стеклом. Из-за мутных облаков, сквозь которые пробивалось солнце, вредные выбросы были неразличимы.

Врач разрабатывает план: Юшке включают в диспансеризацию следующей недели. Она договаривается по телефону с университетской клиникой. Все обеспечено: обследование желудка, кишечного тракта, кровообращения, все, что осталось от телесного существа Юшке, будет на предстоящей неделе подвергнуто исследованию компетентными врачами. Врач дает Юшке таблетки, чтобы заглушить головные боли и желудочные рези во время выходных. Врач Ломанн: Вы должны принимать таблетки каждые два часа до полудня в воскресенье, затем обязательно прекратить. Иначе это скажется на результатах исследований. Когда я получу результаты диспансеризации, мы составим план лечения. После лечения — отпуск[51].

Юшке в принципе благодарен ей. Уже хотя бы за то, что никто раньше не расспрашивал его так долго и не занимался тем, что осталось от его тела. Однако ему трудно приноровиться к этой ситуации. Она возникла совершенно неожиданно. Он чувствует: ему бы надо поподробнее рассказать о своих физических ощущениях. Это его последний шанс. Однако воспоминания об этом разбиты по годам. Он никак не может с этим справиться, хотя врач не торопит его и разговор идет уже 40 минут, ему никак не удается собрать вместе все, что он может сказать о хорошем и плохом самочувствии. Он в неимоверном напряжении. Врач дает понять, что она готова слушать его и дальше[52].

Юшке сидит бледный и описывает цех жидкой химии, куда никто не хочет идти на работу. После 1945 года он помогал восстанавливать производство из руин. Юшке, не в состоянии больше выдержать допрос, усталый, но в высшей степени «вдохновленный», настоятельно просит отпустить его. Он сердечно прощается с врачом.

Ошибка выбора, и вот уже день для Шмидта пропал. В субботу, в два часа рабочий Шмидт, закончив внеочередную смену, вышел за ворота завода «ВДО-Манометр» и направился в пивную «Грязная ложка». Он проголодался. Взглянув в меню, Шмидт заказывает свинину и два пива. Поев, он платит 9 с половиной марок. Он наелся, но его никак нельзя считать довольным.

Эта еда оказалась для него совершенно внезапной, после целой рабочей недели и еще дополнительной смены в субботу. У него был «выбор» между шницелем с колой, гуляшом с огурцами и пивом и тем, что он и заказал в конце концов. Он сидит, «подзаправившись», еще какую-то часть ценного субботнего послеобеденного времени (правда, из-за усталости и рассеянности он никак не может понять, что с ним делать), а потом отправляется «домой». Там он ложится и спит до девяти вечера. После этого он чувствует себя уже совершенно разбитым.

Пока еще наши моторизованные части брали штурмом Перекоп, эти ворота Крыма, 4-й отдел Верховного командования сухопутных войск (ВКСВ) принял решение о прикомандировании к 11-й армии университетских преподавателей. С военных аэродромов Фрайбург и Марбург мы полетели через Берлин, Краков и Одессу в Симферополь. Это быстрый и смелый бросок. Всего три дня назад город был захвачен стрелками-мотоциклистами, которые закрепились в городе и погнали противника дальше, в горы, а сегодня уже прибываем мы, УНИВЕРСИТЕТСКИЕ ПРЕПОДАВАТЕЛИ, и нас доставляют с аэродрома на наши квартиры. Деревянные постройки. Я спешу в комендатуру. Мы получаем форму вермахта (без знаков различия); один гражданский служащий, ответственный за наладку электроснабжения, погнался за мальчишкой, в нем не сразу распознали немца, и жители дома, в который он забрел, зарезали его. Теперь в целях «устрашения» требуется акция возмездия, чтобы подобное не повторилось.

В дело вступает «абстрактная» и «техническая» разновидность «разума»[57].

Армия окружила Севастополь. Генерал-полковник сосредоточил все силы вокруг города, обнажив полуостров (увидеть это невозможно, можно только заключить из сообщений). Существует лишь одна-единственная железнодорожная ветка, снабжающая всю армию (220 000 человек), и по этой стальной связующей нити на этой неделе движется всего один локомотив, пять остальных неисправны. Снабжение не обеспечено. Кругом нервозность, за исключением генерал-полковника и его непосредственного окружения, которое, подобно актеру, играющему умирающего Сенеку, изображает «нерушимое спокойствие». Еда так себе. Генерал-полковника отзывают.

Словарь командной лексики:

Не мужество и не какая-либо определенная моральная позиция были причиной того, что Киевская пожарная команда со своими 216 машинами переправилась на восточный берег Днепра, чтобы спасти личный состав и технику от наступавших фашистских орд. Точно так же не было никакого мужества или определенной моральной позиции, сказал адъютант начальника пожарной команды, в том, что мы, увидев с другого берега пожары в городе, на полном ходу вместе с конвоем поехали через мосты обратно, в город. Это было делом профессионального навыка, а не каким-то духовным, возвышенным порывом, относящимся к области морали.

Адъютант С. И. Антонов заварил чай. Расспрашивавший его журналист Ягорский обмакнул кусочек сахара в чай и положил его на язык.

Офицеры находившегося в Киеве саперного батальона прошли в свое время школу комиссара Арнульфа Тоттфрида. В конце июля Тоттфрида не стало. Но его ортодоксальная материалистическая школа жила в офицерах. Их задача состояла теперь в том, чтобы предугадать, как будет вести себя немецкое командование после того, как немцы займут город. Саперам было дано задание как раз в тех местах, где разместятся немецкие командиры, установить мины и бомбы с часовым механизмом. Это предполагало проникновение в мысли и чувства фашистских захватчиков; надо было изучить их привычки — тогда бомбы могли быть заложены именно так, чтобы уничтожить врага, когда он обустроится. Существенно важно, говорил подполковник Щепков, найти временные связи между этими привычками. Ведь надо сделать так, чтобы у противника не было времени приспособиться к ситуации. Если бомбы будут рваться одна за другой из-за того, что мы разгадали только некоторые привычки фашистского командования, а другие нет, у них останется шанс принять ответные меры или вооружиться предусмотрительностью. Или они профилактически уйдут на время из города и вернутся со своими саперами, от которых наши подарки не скроются.

Обсуждение шло туго. Советские офицеры еще не освободились от страха, вызванного чистками предыдущих лет. Ни один из них не видел когда-либо фашиста вблизи. Так что каждому оставалось только вооружиться методикой диалектико-материалистического анализа и попробовать вжиться в привычки вражеского командования. Но ведь фашисты — не просто люди вообще. Есть опасность, сказал капитан Цревенко, что мы окажемся слишком ловкими и слишком точным анализом фашистских привычек (это можно будет сразу установить по результатам, если все наши заряды взорвутся вовремя) навлечем на себя подозрение начальства в том, что в нас самих есть фашистские чувства. Потому что иначе как нам удастся так точно вжиться в них, если в нас самих нет ничего с ними связанного? Кто тогда подтвердит диалектико-материалистический характер наших рассуждений? Тут еще вот что, добавил майор Сартов, как это будет согласовываться с нашей партийной позицией, если мы будем считать, что У ФАШИСТОВ ЕСТЬ НЕКОТОРЫЕ ВПОЛНЕ НОРМАЛЬНЫЕ ПРИВЫЧКИ, которым они и будут следовать, располагаясь в огромном городе после его захвата. А если мы не признаем за ними воинских и бытовых привычек, примерно таких, которыми мы и сами руководствуемся в подобных условиях, может случиться, что заряды вообще не взорвутся или не вовремя, тогда нас могут обвинить в халатном отношении к долгу защиты отечества.

Ладно, ответил подполковник Щепков, нам не остается ничего другого, как поставить себя на место фашистов и найти таким образом лучшие места для закладки зарядов. В условиях классовой войны нельзя допустить, чтобы врагу не был нанесен урон из-за того, что мы, исходя из представлений о фашистских чудовищах, припишем им привычки, которых у них нет. Тогда мины могут пролежать годы, словно антикварные ценности в тайнике, потому что будут находиться совсем не там, где обустроилось вражеское командование. В конце концов, это ДОВОЛЬНО ХИТРАЯ ИДЕЯ — чтобы фашисты в некотором роде уничтожили себя сами. На это особенно пугливый М. А. Бельшев заметил, что хитрость представляется ему просто более привлекательным названием для коварства, что подходит для торгашеского духа, но противоречит социалистической честности. Чушь, сказал подполковник Щепков, за дело! Ему и так было ясно, что измышления этой рабочей группы будут идеологическим подрывом классового врага.

Ну хорошо, проговорил майор Сартов, представьте себе, товарищ подполковник, что вы фашистский офицер, захватили город и начинаете обустраиваться. Подполковник собирался отклонить предложенную ему роль, потребовал занести в протокол, что он не говорит как фашист. Но все же представьте себе это, сказал лейтенант Ешков.

Группа исходила из того, что захватчики — народ недисциплинированный, и к тому же они будут усталыми, так что будут склонны срезать углы, кидать вещи как попало. К этому добавлялись и другие подходящие точки для установки мин: ручки дверей, кровати (которые начнут переставлять), окна (которые будут открывать), лучшие здания (именно их будут занимать), регулировка отопления, печные дверцы, брошенные машины (их начнут отбуксировывать), места, где будут искать ценности.

Они договорились, что никто из начальства не узнает, как они целыми часами могли вживаться в фашистов, следовать их образу мысли; и позднее никто из них не признался, что блестящим успехом они были обязаны предположению, что фашисты не лишены общечеловеческих навыков. Где логово фашистского зверя? Совершенно очевидно, что в отношениях между людьми противника; сами же люди в основе своей — те же люди. Так что надо было их только рассредоточить, разбить поодиночке. Места в стране для этого было достаточно.

По поручению своих государей Иоганна Фридриха и герцога Эрнста Августа известный пролетарий умственного труда Готфрид Вильгельм Лейбниц получил задание в 1680–1685 годах добиться своими изобретениями повышения рентабельности рудного дела в Верхнем Гарце, за что ему было положено вознаграждение в 1200 талеров, детали на его усмотрение.

Прибыв на место, он осмотрел сложные насосы и подъемные механизмы, приводившиеся в движение лошадьми и водой; они качали воду из штолен и штреков наверх, а подъемники одновременно доставляли на гора добытую руду. Летом и в морозную зиму рудники страдают от недостатка воды. Добыча серебра замирает. Рудокопы остаются без работы, их семьи голодают.

Ученый вылез из повозки, осмотрел приспособления, водохранилища. Старший горный советник фон Хан не доверял естествоиспытателю. Тот предложил использовать ветряные мельницы, такие, как в Голландии. Однако ветры в горах Гарца не такие постоянные, как западный ветер на море. Они обрушиваются резким ударом на крылья мельниц, не столько движут их, сколько рвут на части. Старший горный советник сохранял скептицизм. Он считал ученого прожектером, залетной птицей.

Задача в том, сказал Лейбниц, чтобы вновь поднять воду в резервуары после того, как она отработает свое, вращая колеса и поднимая руду. Он сравнил местность, состоявшую из горных хребтов и долины, с кровообращением человеческого тела, поднимающего свою жидкость вверх, до самого черепа, чтобы дать ей спускаться оттуда, словно по каскадам. Что касается местности, то тут горному советнику ничего не надо было описывать, но ученый говорил о груди, плечах, шее водотока. Какие источники энергии есть у вас? — спросил он. Ничего, кроме ветра и некоторых видов топлива, отвечал старший горный советник. Однако для этого понадобилось бы устроить и кровообращение для транспортировки угля на гору. Это съест энергию, которая будет получена. Дерево наверху есть, но оно горит слишком быстро, рассуждал Лейбниц. Остается только ветер. Он представлял большие крылья мельниц, установленных на горных склонах. Лейбниц проголодался и решил ехать обратно.

Недоверие старшего горного советника питалось недоверием горняков, которых он знал. Они саботировали предложения высокоученого мужа, которые тот в письменном виде направлял из столицы. Привить этим горам органический разум — дело непростое. К тому же быстрого успеха не получилось, потому что мельницы под ударами горного ветра быстро разрушались. Позднее столичное светило спланировало установку небольших грубо сработанных мельниц: вода действительно поднималась вверх, в верхние резервуары, с помощью черпаков, однако горняки ею не пользовались. Необходимо было добавить еще устройство для переключения энергии их привычек, и ученый, сидя в Ганновере, действительно разработал соответствующую модель, согласно которой делегаты из столицы, студенты, должны были пробыть там несколько осенних месяцев, чтобы провести разъяснительную работу у водохранилищ. Однако Лейбниц не справился с пространственной дистанцией. Ему бы надо было снова приехать и поднять студентов в своего рода интеллектуальное водохранилище, чтобы те, в свою очередь, могли поднять привычку в головах горняков на такую высоту, откуда поток идей и приемов, ринувшись вниз, смог бы двигать колеса человеческих дел. Поэтому ветряки в Верхнем Гарце так и остались, хотя стоили определенных средств, только частью задуманного, превратившись со временем в старинную диковину.

В наше время профессор К. Х. Манегольд из Ганновера поручил гамбургскому инженеру-строителю Й. Готтшальку воссоздать это «устройство для искусного использования горизонтальных и вертикальных ветров в Верхнем Гарце» по наброскам ученого. Моделист Й. Штромайер изготовил точную модель. Эффективность разработанных Лейбницем ветряных мельниц с вертикальной осью была проверена в аэродинамической трубе. Опыты показали, что речь идет о «довольно примитивной машине, допускающей лишь незначительное использование энергии ветра». Отчет об этом был направлен в Бад Годесберг, в Немецкий фонд научных исследований, финансировавший проект.

Однако в Бад Годесберге, в центральном аппарате фонда, работал почитатель Лейбница, который за свои деньги забрал модель из аэродинамической трубы и доставил ее на мебельном трейлере в Клаусталь-Целлерфельд. Он установил массивное устройство в просвет между двумя горными хребтами, словно в естественную аэродинамическую трубу. Была зима, и ветры со стороны ГДР обрушились жестокими ударами на ветряк, который дал вполне ощутимую энергию, достаточную для того, чтобы двигать большую, столь же примитивную подъемную установку, если совместить работу шести подобных устройств. В таком случае они могли поднять солидный объем воды с предполагаемой для 1680 года глубины штолен на высоту бывших резервуаров, следы которых еще сохранились. Это был проницательный человек, заявил почитатель Лейбница (доказательство обошлось ему в 2680 марок), сумевший, ГЛЯДЯ ИЗДАЛЕКА, ИЗ СТОЛИЦЫ, пребывание в которой было для него более подходящим, чем в суровых горах Гарца, произвести необходимые уточнения. «Модель может показаться искусственной в аэродинамической трубе, она и рождена искусством, однако она повинуется природным условиям на месте. Я восхищаюсь ТОПОРНОЙ ПРОСТОТОЙ ЭТОГО ИСКУССТВА. Взгляните, на странице 4 документации можно увидеть легкие, элегантные голландские ветряные мельницы. Он собирался их копировать. Вот здесь, на странице 16, попытка их увеличить. Эти модели были разрушены горными ветрами в 1683 году, а вот здесь, на листах 21, 22, 23, отражено движение к тяжелой и прочной, примитивной конструкции, пригодной для природных условий местности». Он разработал ее, не приезжая сюда второй раз. Вот что такое проницательность.

Водители сидели в столовой, примыкавшей к рощице, служившей для маскировки. В главном здании, у дверей, сидели охранники.

В Берлине, в комнате, примыкающей к кухне, сидел (вернее, был усажен опекавшими его друзьями) Андрей Тарковский. Один из немногих великих среди кинорежиссеров мира, изгнанный из советского Союза кинематографистов, в Голливуде неизвестный.

Присланный за мной человек проводил меня до места, где скрывался Тарковский. Через третьих лиц мы дали знать друг другу о намерении создать фильм по книге Рудольфа Штайнера «Хроники Акаши». Тарковский слышал о коллективно созданных фильмах «Германия осенью», «Кандидат», «Война и мир». Он был готов к сотрудничеству.

Нужно было уладить одно расхождение во мнениях. Я исходил из того, что фильм должен создаваться без поддержки, то есть без помощи каких-либо властей. Поэтому условия съемки должны были быть самыми простыми, чтобы избежать особых затрат. Все, что предполагалось, включая отсылки к эзотерическим учениям Елены Блаватской, которые я собирался использовать как фон для изложения идей самого Штайнера, в самой малой мере составляло «переводимые на язык кино картины». Андрей Тарковский, напротив, полагал, что съемки должны проходить в каком-либо выдающемся месте, например на пересечении путей между Гималаями и Каракорумом, то есть в Тибете. Там есть хреоды, начал он разговор, как только меня усадили и угостили чаем. Это «необходимые пути». Только в таких местах, а место — это всегда сумма движений, которые там могут состояться, только в таких местах нас и может ждать успех в съемках фильма, более того — даже только в планировании съемок. Без подходящего места нам и придумать ничего не удастся.

В компании русских, его обхаживавших, царила некая напускная таинственность. Я не был уверен, что его высказывания, переведенные этим окружением на немецкий, в особенности что касается практической стороны, и есть его последнее слово. Это он настоял на разговоре. Ему следовало каким-то образом учитывать особенности моего образа мысли[66].

В Южной Италии, неподалеку от Неаполя, заговорил Тарковский после того, как я получил вторую чашку чая и два блина, есть источник, известный уже с античных времен (его упоминает Овидий), Тарковский видел его сам. Добраться до него сложно, потому что источник расположен под построенной позднее христианской часовней. Саму же капеллу можно разыскать, если найти имение одного благородного семейства, в подвале этой загородной виллы обнаружить проход к еще более глубокому подвалу, где и надо долбить землю. Поскольку все расположено на склоне холма, туда пробивается дневной свет, и так можно раскрыть подход к источнику. Как только я вошел, произнес Тарковский, я почувствовал, что ход к одному из тех источников проходит совсем не глубоко, прямо под поверхностью, а эти источники связаны с подземным миром. Вот об этом ощущении, полагал он, и должен быть весь фильм.

Съемки этого места, возразил я, даже если мы задокументируем раскопки источника, никак не гарантируют, что мы получим нечто в духе Рудольфа Штайнера. Верно, ответил он, но это ощущение, если вы сможете его разделить со мной (и для этого совсем не надо ехать в Южную Италию, достаточно, если вы вот в этой комнате проникнитесь моим чувством и поддержите его), это будет сейсмографическим навигатором, по которому можно будет ориентироваться в создании образов. Переводчики, молодая русская женщина и ее друг, принадлежавшие к ближнему кругу опекунов Тарковского, недолгое время поспорили относительно перевода слова СЕЙСМОГРАФИЧЕСКИЙ. Тарковский воспользовался русским выражением, не имеющим точного соответствия в немецком языке; слова значили что-то вроде «парящий», в сочетании с резонансным возбуждением они могли значить и «thrilling», «волнующий», «con moto», а еще и «разрушительный». Тарковский прервался, спокойно слушая их разговор. В морщинах его лица отражалась высокая степень решимости. Он был настроен «надиктовать» фильм. В то же время он стремился к «сотрудничеству». Однако к сотрудничеству он не был привычен.

Тексты «Хроник Акаши» обращаются к глубокой древности. Они описывают происхождение человека, но более всего происхождение многих порывов духа, не вошедших в настоящее человечества.

Происходят ли исторические переходы катастрофически? Считать ли сильнейших представителей духа прошедшей эпохи, ставших антидухами новой эпохи, руинами, реликтами, живыми частицами, подобными вирусам, или же они как лава, оставшаяся после извержения вулкана? Откуда эмоциональное притяжение Тарковского к Тибету? Или же этот кинопроект о перепутьях и вершинах — только идея? Так же, как Рихарду Вагнеру нужен был Байрёйт как видимое доказательство успеха. Нужны ли гению экономические излишества, чтобы показать свое превосходство над посредственностью?

Оказалось, что упоминание Тарковским Тибета — результат переводческой ошибки. Речь на самом деле шла о каких-то долинах и ледниках в районе Гиндукуша. Там совсем близко — Тарковский сам там не был, но слышал об этом — «земля, на которую не ступала нога человека» и «сады невиданной красы». Сады были разбиты еще по древнейшим предписаниям Атлантиды и благодаря своей непрерывной культивированности свидетельствовали о том светиле, с которого ведут свое происхождение СОВЕРШЕННЫЕ. Если поискать, полагал Тарковский, то там можно будет найти и древние книги.

Я предлагаю для начала поехать туда без аппаратуры и проверить, так ли это на самом деле. Что же касается фильма, то мне представляется: главный герой, сильный телом и духом, землепроходец (географ). Он руководит экспедицией. Она недостаточно хорошо снаряжена, не хватило денег, ровно то же, что будет ждать и нас. Он отправился в путешествие, хотя финансирование экспедиции не включено ни в план этого, ни следующего года. Так что никаких планов. И вот вблизи пика Коммунизма путешественник обнаруживает те самые сады, девственные ледники и земли. Здесь, в берлинской квартире на Моммзен-штрассе, питаемые одними нашими ощущениями, мы видим, как выглядит нужное место.

Да, говорит Тарковский, это совершенно дикие долины, и речь идет об одной и той же реке, пронизывающей долину, однако на длинных участках она невидима. С самых высоких горных вершин спускается влага, процессия водяных молекул, из которых потом возьмут начало пограничные реки Окс и Иаксарт. Кто в эту воду окунется, ощутит прилив сил, потому что ее пронизывают эоны. Сосредоточение, спасение, способность не отчаяться во времена смуты — вот в чем смысл третьего трона, представляющего собой текущую воду, не видимую никому, говорит Тарковский.

И все это должен обнаружить совершенно аполитичный, немного упертый землепроходец, говорю я. Он находит то, чего совсем не ищет. Его упертость сродни нашей камере, требующей образов. То, что он находит на самом деле, — как волшебство оптических приборов, создавать которые голландские умельцы начали шесть веков назад, способных запечатлеть то, что скрыто от человеческого глаза. Например, 90-миллиметровый объектив Макро-килар. Хорошо, ответил Тарковский, так тому и быть.

Переводчики заметили: сказанное мастером может значить: «он одобряет это», или: «он согласен», или же: «это единственное, на что мы можем положиться».

Звери станут проводниками нашего героя, который не знает, что он ищет, сказал Тарковский. Они хотят попасть в ту долину, их влекут те сады, хотя звери «ничего не знают», и они идут вдоль невидимой реки, пока она не выходит на поверхность. Это одна из прекраснейших долин на свете, я вижу ее перед собой. Там пасутся статные белые кони, высятся посаженные Лисимахом аллеи.

Нам нужна советская виза, сказал я. А древние реки называются сегодня Аму-Дарья и Сыр-Дарья. Мы должны выбрать одну из двух речных долин. В наше время каждая из этих двух рек несет, и это может быть хорошо запечатлено камерой, глину, кружащиеся частицы земли, пока вода не уходит в песок, так и не достигнув Аральского моря, в которое она прежде впадала. Будет большой удачей, если мы вообще найдем нечто, передающее сообщения «Хроник Акаши» Рудольфа Штайнера в зримых образах. Быть может, мы найдем «советские дома», места экологических бедствий, каналы и водные перемычки, хлопковые поля. Вместо этого нам бы надо поехать в замок Эльмау или на озеро Шпитцингзее, и там на какой-нибудь пашне, в каком-нибудь ключе, у какого-нибудь зверя можно бы найти больше указаний на то, о чем ведет речь Штайнер (ведь он пересказывает более ранние источники), чем в поездке на советский Памир.

Тогда надо будет перебраться на сторону Гиндукуша, принадлежащую Индии, ответил Тарковский. Один только небосвод над этими суровыми горами, несколько квадратных метров земли, на которую не ступала нога человека, — это были бы кадры. Обращенные против московских планировщиков. Кое-что из того, что вы называете образами, мы перескажем в другом месте, предложил Тарковский. Что значит подлинность? Что может быть инсценировано? Северная Грузия не менее подлинна, чем Афганистан. Однако если появляется то чувство места, какое я испытал в Неаполе, то съемки могут проводиться только в том месте, где возникает подобное чувство. Так мы будем лозой, указывающей на нужное место? — спросил я. Иногда один, иногда другой, но лучше всего оба вместе, ответил Тарковский. Нужно «ждать появления образов».

Наверняка есть следы самых ранних эпох, заявил Тарковский. Их удастся обнаружить, если мы сможем представить себе пустые пространства и пустые временные последовательности. И в этом смысле местность северо-восточнее Окса и Иаксарта представляет собой ПУСТУЮ МЕСТНОСТЬ. Так где же искать таинственное, как не там?

Я ответил, что мы можем с таким же успехом снимать элементарные явления: первый порыв осеннего ветра, самый длинный момент зимы, утренние восходы, из которых ни один не похож на другой. Если у Гомера говорится: «Резко сквозящее око, словно северный ветер», то это снять тяжело, потому что сквозит глаз, а не ветер. Но мы скорее сможем снять это на известняковых склонах Альп или у моря на далеком севере, чем во время экспедиции в древнюю страну, не ведомую ни вам, ни мне.

Мы должны наблюдать за всем разнообразием воды и ее течения, сказал Тарковский. Поэтому мы и в самом деле могли бы назначить начало съемочных работ здесь, в Европе. Именно воды держат связи времен. Не воздух, не огонь. Земля, так не движется в больших объемах по поверхности планеты. Пустыня за сотню лет может продвинуться на 200 километров. Сколько же ей понадобится времени, чтобы обогнуть планету?

Я был рад, что мне удалось отвлечь его от дорогих поездок для двух съемочных групп, которые понадобились бы нам. Сколько материала мы сможем снять уже в будущем году? — спросил Тарковский.

Мы договорились, что каждый со своей группой начнет работу уже в ближайшие недели. Делать, так сказать, кинозаметки, отвечающие настроению разговора, который состоялся между нами. Институт киноискусства в Ульме должен был предоставить нам средства для проведения съемок.

Я вижу Тарковского в момент расставания в темнеющей комнате. Какое-то время мы обменивались сообщениями через посредников. Но вскоре смертельная болезнь нарушила его планы. Его жизненные силы изменились. Они стали более нетерпеливыми, несовместимыми с появлением чего-то, что можно получить только ожиданием. Тем временем начал меняться и Советский Союз. Можно было бы вести съемки в изначально запланированных местах. Тарковский умер в парижской клинике.

Элегантное несовершеннолетнее создание из Чикаго прилетает в сопровождении своего адвоката и представителя фирмы в Европу через Париж и приземляется на бывшем полевом аэродроме Веймар-Ост. Кавалькада машин сопровождает юную красавицу в окружную больницу. Ее принимает патологоанатом. Его тоже окружают адвокаты (из Галле). Красавица получает под расписку морозильную колбу и отправляется назад в Париж. Там, в Институте Пастера, доставленный сосуд открывают и распределяют содержимое по нескольким пробиркам. Речь идет о ПОРЦИИ СПЕРМЫ ФИЛОСОФА ФРИДРИХА НИЦШЕ.

Как выяснилось, сперма была заморожена, возможно, не совсем профессионально, сестра философа долгое время держала это в секрете. Получена она была за год до смерти ученого, то есть в то время, когда, как считалось, рассудок его уже помрачился. Груз был застрахован на 6 миллионов долларов.

Физическая основа мысли бренна. Чтобы понять всего одно предложение, произнесенное ближним, и ответить на него, требуется все совершенно неинтересное сознанию основание кровообращения, механизмов теплообмена, взаимодействия жидкостей (осмоса), сил ван дер Вааля, действующих на границах клеточных ядер.

Ему было трудно сказать пришедшему «Доброе утро». А тот хотел выдавить из сломленного болезнью человека, некогда звезды Коллеж де Франс, еще немало предложений. Пусть это будет вздор — ему и этого было достаточно. Все бы пошло под маркой «последних слов». Он надеялся, что ученый под давлением приближающейся смерти соберется с силами и возвестит нечто уникальное, так сказать, подведет черту, засвидетельствует готовность к смерти. А еще молодой посетитель очень хотел бы увидеть своими глазами физический крах, кому, запротоколировать ее как внимательный наблюдатель.

«Нужно вырвать у мудреца его мудрость». Ф. был настолько плох, что даже не мог ощутить приязнь к молодому, хорошо сложенному научному потаскуну. Он уже не помнил жизни без болезни.

И все же он заметил, как под покровом слабости, без участия его сознания, в нем заработала машина, формулирующая фразы, когда молодой посетитель погладил ее, осторожно провел по ней, как по бедру или заднице. Для этого Ф. и не надо было испытывать чувство ко всему оказавшемуся перед ним мужчине.

В рассказах под разными углами зрения представлен вопрос о традиции. Речь идет о биографиях, отчасти вымышленных, отчасти нет; вместе они являют собой печальную историю. Наверное, надо заметить, что время от времени в текст включаются краткие документальные пассажи и фрагменты чужих текстов.

В феврале 1942 года ординарный профессор анатомии университета в Страсбурге А. Хирт направил одному из высших руководителей рейха следующий документ.

В январе 1945 года советник юстиции Шелига из Главного управления уголовной полиции рейха направился в командировку в окрестности Эльбинга. Дело заключалось в том, что против помещика Ц. с ноября 1944-го местные власти вели расследование, поскольку его обвиняли в убийстве. Однако по каким-то причинам обвинение не было выдвинуто. В эти последние месяцы войны местные власти не слишком стремились принимать решительные меры против лица, обладавшего связями в высших кругах. Чиновники на месте и их начальство в Эльбинге склонялись к тому, чтобы отправить провинившегося на фронт. Однако оформить такое решение не успели, и дело попало в главное управление уголовной полиции в Берлине. Советнику юстиции Шелиге предстояло разобраться с этим делом на месте.

Советник юстиции Шелига попросил выделить ему двух инспекторов, двух ассистентов, машинистку и небольшое полицейское сопровождение; всех их он отправил на машинах заранее, в ночь, по направлению Фюрстенвальде — Швибус. Он собирался совместить проверку этого дела с последней инспекцией провинции Западная Пруссия, прежде чем и в нее ворвутся русские войска. Сам же он последовал за отправленными накануне машинами дневным поездом до Эльбинга. В этот день армейская группа генерала Хосбаха оставила рубеж у Лётцена и прорвалась, двигаясь во вражеском тылу, на запад, через позиции русских, которые уже начали занимать Восточную Пруссию.

В сущности, было непонятно, почему местные партийные и государственные органы не подвергли виновного Ц. должному наказанию.

Шелига не задержался в городе и крепости Эльбинге, где в то время тюрьмы были уже эвакуированы, а множество предателей и дезертиров расстреляно на месте, он оставил в городе только одного инспектора, чтобы тот сообщал ему об обстоятельствах, связанных с делом об убийстве и о многочисленных слухах относительно событий на фронте. В окружной тюрьме — находившейся за пределами Эльбинга — ему доложили, что часть заключенных, воспользовавшись беспорядками, устроенными иностранными рабочими, организовала побег. Среди бежавших был и находившийся под следствием Ц. Вечером того же дня Шелига направился с сопровождающим персоналом на машинах в поместье Ц. в окрестностях Эльбинга. Ему было непонятно, почему место заключения этого человека было таким ненадежным.

В поместье подозреваемого, разумеется, застать не удалось. Шелига дал указание опросить батраков, работавших в поместье, а также священника и местного партийного руководителя. Выяснилось, что подозреваемый появился в поместье на несколько часов и воспользовался для дальнейшего бегства охотничьей повозкой и шестью лошадьми (три пары на смену). Шелига решил, что тот наверняка будет избегать западного направления, Померании или Нижней Силезии; опасность попасть в руки военного патруля, который примет его за дезертира, перевешивала при этом преимущество более короткой дороги. Скорее можно было бы предположить, что подозреваемый будет двигаться по дуге в юго-западном направлении, приближаясь к фронту, потому что так он мог добраться до генерал-губернаторства, до Польши. В результате развала фронта на Висле и быстрого наступления русских армий там возник такой хаос, что Ц. мог попытаться приблизиться к границам рейха с этой стороны. Между прочим, во всей округе не было ни иностранных рабочих, ни бродяг, ни дезертиров, которые могли бы совершить преступление. Попытка свалить вину на бродягу-иностранца — уловка любого отрицающего свою вину. Шелига принципиально скептически относился к такого рода приемам. Однако он все же проверил, мог ли совершить преступление кто-нибудь, кроме подозреваемого. Батраки жили в определенных зданиях, во время работы они были под надзором. У них не было доступа в господский дом, в котором и произошло преступление. Из Эльбинга оставленный там инспектор по телефону сообщил, что ему удалось выяснить в связи с делом об убийстве: похоже, никакой особой протекцией Ц. не располагает, однако никто в данное время не желает доводить расследование до конца. Партийные органы этим не занимались. В органах правосудия считали, что настоящую опасность в данный момент представляют не господа вроде Ц., а бесчисленные группы смутьянов и бандитов, решивших, что теперь, когда война близится к концу и, в особенности, когда рухнул фронт на Висле, настал их час. Точно так же прокуратура полагала, что в ситуации опасной напряженности не стоит, так сказать, губить своих людей; следует подходить к делу с позиции сложившейся в конце концов ситуации. Все эти точки зрения советник юстиции Шелига не разделял.

Шелиге понадобилось менее часа, чтобы убедиться в виновности хозяина поместья. По его указанию в комнате, где был найден убитый, мелом на полу была реконструирована ситуация, после чего он с ассистентами воспроизвел довольно примитивное преступление. У одного из батраков была найдена одежда Ц., на которой, как и ожидалось, обнаружились пятна крови. Эта и другие улики были отправлены в Эльбинг на телеге. Что же касается проблемы, что убийство было совершено особенно жестоким образом, а потому с трудом может быть приписано человеку образованному и происходящему из хорошей семьи (откуда, собственно, и возникало подозрение, что преступником был все же какой-нибудь иностранный рабочий), то и она была удовлетворительным образом разрешена после получения соответствующих данных о личности подозреваемого. Сам по себе он был, и в этом сходились все опрошенные, человеком высокой морали, которая в этом особом случае и должна была быть преодолена. Само собой разумеется, что причиной увечий, нанесенных гостю, стали те особые требования, которые помещик привык предъявлять своей совести. Речь шла о своего рода эксцессе совести, которая не смогла предотвратить убийство в сложившейся ситуации и потом путем нанесения увечий пыталась найти для себя хоть какую-то возможность выражения.

Шелига оставил второго инспектора в поместье, дав ему указание провести до появления русских необходимые допросы, а по мере приближения опасности вернуться в Берлин через Эльбинг. Сам же он с двумя ассистентами и машинисткой — которой он по пути надиктовал подробный отчет о предварительных результатах расследования — поехал к железнодорожному узлу Шмилау. Оттуда он рассчитывал быстро перебраться на юг на поезде или дрезине. Тогда он мог бы перехватить убийцу на одной из дорог южного направления. Однако километров за тридцать до Шмилау они столкнулись на шоссе с колонной военных машин, двигавшейся им навстречу. Машины шли по три в ряд по не слишком широкой заурядной шоссейной дороге, за ними следовали танки по два в ряд. Танки и машины были облеплены солдатами. Эта колонна, направлявшаяся в Эльбинг, оттеснила встречных пешеходов, а также машины советника юстиции на обочину. Несколько мотоциклистов ехали впереди колонны, чтобы предупредить о ее приближении и расчистить дорогу; у мотоциклистов был приказ полностью расчистить путь, они отослали Шелигу к ближайшему офицеру. Но потребовалось некоторое время, чтобы заполучить кого-нибудь из ответственных офицеров, потому что не так-то просто докричаться до офицера в быстро едущей колонне и добиться, чтобы он слез с машины. Офицер, спустившийся на землю, мог упустить свою группу, и этот прыжок с машины был для него опасен, потому что по законам военного времени ему не полагалось покидать свою часть. Поэтому советнику удалось обменяться с офицером лишь несколькими словами, прежде чем тот вновь вскочил на один из шедших друг за другом грузовиков. Шелига потерял несколько часов, когда он мог только ждать и надеяться. Теперь уже не было надежды, что он сможет перехватить убийцу на пути в Польшу, даже если проедет часть пути на поезде.

На железнодорожном узле и в крепости Шмилау, гарнизонном городишке с населением, наверное, в 15 тысяч жителей, советник юстиции Шелига обнаружил в местном военкомате работающий телекс. По телефону он получил от человека, оставшегося в поместье подозреваемого, последние результаты следствия. Орудие убийства было найдено в подвале господского дома, переправлено в Эльбинг и там соответствующим образом обследовано. Еще были показания батраков и местных жителей.

С помощью телекса Шелига смог связаться с несколькими местами в Восточной Пруссии, Западной Пруссии и Польше (теперь уже можно было сказать: бывшем генерал-губернаторстве). Таким образом он пытался окружить убийцу, который был где-то неподалеку, среди окрестных лесов и лугов, и стремился скрыться. Иными словами, он надеялся организовать, не имея на это достаточных средств, облаву, хотя и понимал, что в построенной им системе есть немалые прорехи. Но Шелига убедился, что его запросы, рассылаемые по различным достижимым адресам, наталкивались на халатное отношение, а то и просто бывали отвергнуты. Проведение розыскных мероприятий, касающихся одной-единственной личности, в сложившихся обстоятельствах было, по мнению нижестоящих инстанций, невозможно и бесперспективно. Как будто убийство такого рода можно было считать простительной шалостью! Шелига отправил по телексу следующее послание генералу полиции в Краков:

(Шелига) При расследовании дела об убийстве (следует номер дела и уточняющие данные) я сталкиваюсь в ряде организаций (следует перечисление) с саботажем. Я прошу принять в их отношении соответствующие меры. Советник юстиции Шелига.

Ответ пришел от старшего советника доктора Шульце, ученика Шелиги по тем временам, когда тот работал на Александерплац:

Девочкой Анита Г., спрятавшись под лестницей, видела сапоги, когда уводили ее деда и бабушку. После капитуляции из пересыльного лагеря Терезин вернулись ее родители, что было совершенно невероятно, и основали фабрику поблизости от Лейпцига. Девочка ходила в школу, думала, что жизнь ее будет спокойной. Неожиданно ее охватил страх, и она бежала в западные зоны оккупации. Разумеется, во время долгого путешествия она совершала кражи. Судья, серьезно обеспокоенный ее судьбой, дал ей четыре месяца, из которых она, правда, должна была отсидеть половину. Дальше она была отпущена на поруки, однако назначенная ей поручительница переусердствовала в ее опеке, и потому девочка бежала дальше в ВИСБАДЕН. Из ВИСБАДЕНА, где все было спокойно, в КАРЛСРУЭ, где ее преследовали, в ФУЛЬДУ, где ее преследовали, в КАССЕЛЬ, где ее не преследовали, а оттуда во ФРАНКФУРТ. Ее поймали и (поскольку она была объявлена в розыск из-за того, что нарушила правила условного освобождения) отправили в ГАННОВЕР, однако она бежала в МАЙНЦ.

Почему во время своих поездок она постоянно занимается воровством? В розыскных документах она фигурирует под множеством имен. Почему этот разумный человек не может привести свой образ жизни в порядок? Она часто меняет комнаты, по большей части у нее вообще нет жилья, потому что она вечно ссорится с хозяйками. Нельзя же вести кочевую жизнь, как цыганка. Почему она не ведет себя как полагается? Почему она не найдет себе мужчину, который бы о ней позаботился? Почему бы ей не встать на реальную почву? Она не хочет?

Мужчину, с которым она вчера познакомилась, она привела в комнату, которая ей уже не принадлежала. Иди сюда, сказала она, когда услышала, как он осторожно пробирается за ней на ощупь в этой темноте. Он не умел двигаться совершенно бесшумно. Он вообще был неловок. Она нашла его в темноте и повела, взяв за руку, мимо комнат бывшей хозяйки до своей комнаты. Она заперла дверь и включила свет.

Мужчине не нравился этот театр, но он и не знал, из-за чего все это было устроено. Должно быть, он полагал, что это из-за родственников, у которых она жила. Он бы предпочел прийти к этим родственникам с визитом и таким образом легализовать свои отношения с красивой девушкой. Секретничать он не любил. О чем и сказал. Но сейчас она не хотела объяснять ему, почему, собственно, эта комната ей уже не принадлежит. Причину, по которой хозяйка, госпожа Шепп, ее вышвырнула или, вернее, почему девушка со своей стороны отказалась платить за комнату, после чего хозяйка ее и вышвырнула, объяснить в нескольких словах было невозможно. Шепп: большая, необычная шляпа, большие, горящие глаза, полные тщеславия. Ее муж, так по крайней мере говорят некоторые, бросился с балкона четвертого этажа, пока она преспокойно занималась своими делами в соседней комнате. Может быть, она рассчитывала на то, что девушка тайком вернется? А. двигалась по комнате совершенно беззвучно, что было ей даже легче, чем производить шум, потому что она принадлежала к тому роду людей, у которых не хватает фантазии на то, чтобы шуметь. Мужчина стукнулся о железную кровать. Она вздрогнула. Она все время помнила о хозяйке.

Теплу и уверенности, исходившим от лежавшего рядом с ней тела, А. не верила. Бледная, пористая кожа, мелкие грудные соски с торчащими вокруг них отдельными длинными волосками — все это скорее само говорило о потребности в защите. Она никакой защиты предоставить не могла. Если бы это касалось ее в некоторых важных моментах, этот мужчина, быть может, показался бы ей даже смешным со своими тревогами и боязнью совершить что-нибудь недозволенное. Она не умела долго выискивать себе людей. Она нетерпеливо брала того, кто был готов ею удовлетвориться. Это был шанс вновь вернуть ее жизнь в состояние уверенности и порядка. И она хотела им воспользоваться.

Она мерзла в нетопленной комнате и ощущала подступавшую простуду как нечто, чему она радовалась и в то же время отвергала, потому что это помешало бы ей получить все, так же, как и ребенка, — она искала тепло в лежащем рядом с ней теле, к которому ей еще предстояло привыкнуть. Она уже не стеснялась его. Она отдавала ему любую часть тела, какую бы он ни пожелал. Она держалась с такой простотой, какой не бывает и у простых людей, и следила за тем, чтобы рассказы о ее прошлом оставались естественными. Она устроила свое прошлое таким образом, чтобы оно его не побеспокоило. Планов она не строила, а ждала его предложений на следующий день. Она проверяла спящее рядом с ней тело через тонкое одеяло. Сама она спала, когда он был с ней, поверх одеяла, на краю постели, лежа на боку и чуть прислонившись к горе, поднимавшейся под одеялом; дело в том, что она опасалась потревожить его, если пошевелится, а ночью она свои движения не контролировала.

Под утро мужчина проснулся и снова повернулся к ней. Она готова была бы его пощадить, потому что никак не хотела, чтобы он делал больше, чем сам хотел. Она не хотела, чтобы эта ночь, возможно последняя, осталась для него бледным воспоминанием. Но в то же время и противиться ему она не могла, если хотела быть простой и естественной. Она попыталась изобразить участие, что ей не очень удалось. Она напряженно ждала, что он ей скажет, и в результате пропустила сказанное. Она накрыла обессиленного и упрекнула себя в том, что не смогла быть ему полезной. Она прижалась к одеялу, окутывающему его, и ждала, пока он заснет. Она ни в коем случае не хотела его использовать. В особенности она не хотела использовать его этим образом, от чего ей не было никакого проку.

Она умела двигаться, не производя шума, и беззвучно открывала любой замок. Мужчина споткнулся, когда она выводила его, но шум потонул в утренних звуках дома. У нее защемило сердце, когда он одевался в холодной комнате, но она ничего не могла поделать, ведь ей даже нельзя было пользоваться этой комнатой. Она рассталась с ним быстро, чтобы эти мгновения не врезались в его память. Сама же она, как только он ушел, исчезла из этой квартиры.

Она хотела еще раз увидеть его, прежде чем уедет. Несколько недель она сохраняла отношения с ним, хотя ее положение в городе становилось все более опасным. Она искала его и увидела позднее в кафе «У собора». Он выглядел все еще усталым, с вялым ртом и обескровленными, опавшими, словно цукатными губами. Довольно нелепый разговор. Он сказал кому-то рядом, что у него была ночная смена… проведенная с темпераментной женщиной… Он не чувствовал, что она рядом.

Она испугалась. Вот и все, на что способна любовь. Она жалела, что не уехала уже вчера вечером. Сколько сил вложила она в этого мужчину, и хоть бы хны. Она распрощалась с надеждой, что он сможет ее вытащить. Оставаясь на расстоянии, она проводила его до учреждения, в котором он исчез, как это происходило каждый день. Потом она успокоилась. Она решила попытать с ним счастья еще раз.

Предыстория может быть изложена в нескольких словах.

Она никогда не столкнулась бы с этим мужчиной, если бы не помог несчастный случай. В тот день А. собиралась оставить город МАЙНЦ, потому что наделала долгов в нескольких пансионах вокруг вокзала, а к тому же были еще причины, по которым она чувствовала себя в городе неуютно. Прежде чем покинуть город, она побывала в расположенном на возвышенности университете. Она переждала день в вестибюлях университета и на лекциях. Она думала перебраться в ВИСБАДЕН и, быть может, устроиться там на работу, но на выходе с территории университета ее сбила машина (не исключено, что это она налетела на машину). Она поднялась после падения и проверила повреждения на теле. Хозяин машины подошел к ней и влепил ей оплеуху. Она не знала, как на это реагировать. Потом она познакомилась с этим человеком поближе. Если бы не несчастный случай, она не перемолвилась бы с ним и словом. Мужчина побудил ее остаться в МАЙНЦЕ, подыскать жилье и работу. Он хотел, чтобы у нее были нормальные деньги и чтобы у нее была работа. В противном случае он опасался, что от ее безделья могут возникнуть осложнения. Хотя он старался избегать любых осложнений, сам он в продолжение их отношений не проявил должной осмотрительности. Она видела последствия его неосторожности, однако оставила это при себе, возможно потому, что боялась его реакции, а он об этом и не спрашивал.

В поисках адвоката

Девушка обратила внимание на газетную статью, в которой рассказывалось о деятельности франкфуртского адвоката доктора Ш. Она поехала во ФРАНКФУРТ и попыталась связаться с ним. Однако в первой половине дня в бюро его не оказалось. После обеда она издали увидела его во дворце правосудия, заведующий адвокатским бюро посоветовал ей поискать его там. Она не осмелилась заговорить с ним, когда он, окруженный роем задававших вопросы людей, вышел из зала заседаний и стал подниматься по парадной лестнице. До вечера в бюро его было не застать, сколько она ни звонила. Записываться на один из следующих дней она не хотела и уже было отчаялась добраться до него и заинтересовать ее своим случаем. Говорить с одним из асессоров, находившихся в бюро, она также не хотела, потому что доверяла только самому адвокату, а кроме того, полагала, что консультация без денег возможна только у него самого. Ошибка ее состояла в том, что в начале своих попыток, точнее, при самом первом звонке она была слишком нерешительна. Поэтому сотрудники бюро дали ей отрицательный ответ.

Шесть часов, контрольное время. Громкоговорители доносят звучание колоколов в пустые залы. Громкоговорители установлены в большом зале, к которому ведет парадная лестница, их звук разносится по зданию.

В 1943 году в качестве самого дешевого средства массовой стерилизации в лагерях стали применять рентгеновское облучение. Однако было неизвестно, насколько продолжительно полученное таким образом бесплодие. Для проверки этого опытным путем мы свели вместе одного заключенного мужского пола и одну заключенную женского пола. Предназначенное для этого помещение было больше, чем обычные камеры, его выложили коврами, позаимствованными из лагерной дирекции. Однако надежды, что заключенные в такой свадебной обстановке примут участие в опыте, не оправдались.

В нас заключено НЕЧТО, желающее играть. Это НЕЧТО нельзя успокоить американским календарем, в котором отсчет начинается с нуля: каждый месяц начинается новая жизнь. Не терпит это НЕЧТО и строгой (и заслуживающей доверия) ПРОНИЦАТЕЛЬНОСТИ: нас, людей, прочно держит в когтях предшествующая история, и путь к эмансипации лежит через все адские огни прошлого.

Вот спешит оперная певица. Сегодня вечером она поет партию Тоски. Из-за маленького роста она носит туфли на высоких каблуках.

В себе она носит, не замечая того, мелкое чувство по имени СЕЙЧАС УПАДЕШЬ. Оно лежит в глубине, под страстной преданностью, желанием убийства в безвыходной ситуации, неотделимыми от роли Тоски, оно перекрыто чувствами Аиды, о которых она пела в прошлый сезон. И все же на его стороне власть, сила и родословная.

Когда мы еще были рептилиями, мы не знали чувств, для нас существовало только действие. Покой — ожидание — нападение или бегство.

Потом наступил ледниковый период. Когда на голубой планете стало очень холодно, мы часто с тоской вспоминали о первобытных морях с температурой 37 градусов. Мы научились обладать чувствами, то есть говорить: слишком жарко, слишком холодно.

Различать и испытывать томление по чему-либо: вот что могут чувства. Все остальное — комбинация этих способностей.

Родители моих родителей были простыми крестьянами. До Рождества Христова — 64 миллиона предков. Каждый из этих предков родня тому лазавшему по дереву существу, к которому и восходят все родословные и чьи чувства, такие как хочется спать, вкусно, сейчас укушу, ой-ой и проч., в конце концов возводят свою ГЕНЕАЛОГИЮ к той единственной паре: жарко/холодно.

Скажем, ребро Адама было непомерной тоской, возникшей, когда стало холодать. Тридцать семь градусов в теплых водах первобытных морей. Забыть этого мы не могли, мы вспоминали об этом в стужу, этот огонек мы зажигали у себя внутри. Прародителями этих ощущений были колебания цветов атомов. В таком случае музыка древнее чувства[68].

В примечании к строфе 80 четвертой песни байроновского «Дон Жуана» содержится следующая история. Антониелла Фраполли, дочь миланских аристократов, была похищена пиратами и увезена в Алжир. Находясь в неволе, она создает в 1805 году театральную труппу. Она уговаривает алжирского ден-Бея участвовать в постановках. Когда в порту Алжира появляется европейский корабль, Антониелла сочиняет пьесу, действие которой устроено таким образом, что она и ее труппа по приказу ден-Бея, до последней минуты полагающего, что он играет театральную роль, должны взойти на корабль. Побег удается[69].

Этот рассказ, полагает доктор Й. Фогль, заканчивается благополучно по трем причинам, которые ВСЕ ВМЕСТЕ И СОСТАВЛЯЮТ ПОНЯТИЕ ИСКУССТВА: в нем есть притворство, игра («маска», «театр»); действие обрывается на своем завершении (принцип «happy end»: мы не знаем, что происходит после спасения); участники находятся под угрозой, то есть они собирают ВСЕ СИЛЫ («прифронтовая полоса»).

Такие предпосылки удачи не часто сходятся вместе. Таким образом, утверждает доктор Фогль, ИСКУССТВО — большая ЦЕННОСТЬ, ДОВЕРЕННАЯ ЧЕЛОВЕКУ.

В 1944 году в корсунь-шевченковском котле фронтовая театральная труппа оказывается захваченной Красной армией. Ротный фельдфебель Альфонс Андергаст, ответственный за снабжение труппы, передает ее полковнику Красной Армии, родом из Чечни, любителю музыки. Андергаст странствует вместе с выступающей по пути труппой по русским тылам на Кавказе, у Эрзерума они переходят границу и оказываются в Турции. Через Вену труппа добирается до территории рейха по последней свободной дороге, ведущей в Баварию. Теперь, в разгар весны 1945 года, она специализируется на пантомиме, чтобы не зависеть в своих выступлениях от языка.

Высокородные господа уже пятый год проживают в крепости, возведенной предками Тристана. Супругам принадлежали два надела, 100 коров, прочий скот, табун лошадей, крепостные и несколько свободных людей, которых удалось вооружить. Они были отрезаны от столицы. Никто не решался навестить отшельников. После того как королевским кораблям не дали возможности пристать к берегу, власти тоже прекратили попытки установить контакт с удалившимися от мира. Так, охваченная двойным монашеским уединением (оруженосец Тристана пал в бою с кораблями короля), нарастала тоска. Для своей жизни, для ежедневного обновления ей требуется некоторая степень удаленности, ДВИЖЕНИЕ НАВСТРЕЧУ ДРУГ ДРУГУ. Отношения воспетых во множестве песен возлюбленных были как у брата и сестры, «стоячая вода», однако ни одного мгновения они не были равнодушными, потому что они носили свою знаменитую историю в себе и могли рассказывать ее друг другу. Какое-то время служанке Брангене, которую мать Изольды, ирландская колдунья, отправила вместе с дочерью, удавалось на некоторое время создавать в этих отрешенных от мира покоях некую непринужденность, даже придворную светскость. Но и волшебство ничего не могло изменить в том, что дело происходило не в городе, а в сельской местности. Влюбленные, не нарушая своего бурного прошлого, могли некоторое время совместно поглощать то, что челядь доставляла им с пашен и лугов, могли зачинать детей, могли слушать рассказы Брангены о событиях и любовных баталиях пятилетней давности, могли наблюдать привычное движение Солнца и шатра звездного ночного неба в течение года и так вместе стариться. Они могли, следуя совету Брангены, выбирать место для общей могилы — с тем же успехом они могли бы начинать и строительство надгробного памятника. Если бы памятник оказался достаточно великолепным, он мог бы служить свидетельством высокого уровня их прежних любовных отношений (правда, эти отношения развивались в обществе при королевском дворе, в гуще цивилизации, среди романов, а не дубов и лугов).

Слова постепенно умирали. Они понимали друг друга и без слов. К тому же нового, того, что надо было понять, было мало, не хватало противников. Под конец Брангена стала варить им опьяняющие напитки, чтобы на какое-то время поддерживать их страстность.

Насколько иным было сильное мотивированное положение Брангены. Она преодолевает время и одиночество. «Брангена носит, схоронив в своем сердце, желания королевы Ирландии». Брангена обладает сословным сознанием ведьм, она ощущает коммуникативную твердость клятвы верности, которую она дала матери Изольды, прежде чем роковые корабли покинули Ирландию. НУЖНЫ ЧЕТКО ОЧЕРЧЕННЫЕ ОСНОВАНИЯ.

Он нанес Тристану рану, он втерся ему в доверие, а потом выдал его королю Марку: за свои деяния Мелот получил дополнительные земельные угодья. Для короля Марка это был окончательный расчет, плата за молчание, наказание или знак презрения. На этих землях род Мелота расцвел пышным цветом. Хотя имения приходилось делить, они все еще оставались связанными со столицей, а изначальные права, дарованные грамотами, восходят к Риму. Земельные владения были разделены между 126 правнуками. Каждый из наделов был еще достаточен для дальнейшего умножения потомства. Образовалось 7000 наследников, или вместилищ для недостойных качеств рыцаря Мелота, предателя. Потомство Тристана и Изольды (у них было двое детей и один внук) вымерло в третьем поколении.

Согласно новейшим исследованиям дарвиниста Докинса, неверно утверждение, будто в ходе эволюции преимущество оказывается на стороне злых или хотя бы тех, кто нарушает правила и обманывает. Напротив, те, кто не нарушают правил, чей конформизм лежит в основе возможности взаимного доверия, оказываются более успешными в эволюционной борьбе. Так что, полагает Докинс (см. его главный труд: «Эгоизм генов»), «добро» должно бы постепенно умножаться в человеческом обществе. Биогенетик Мартин Айген проверил это на вероятностных моделях, которые ярко подтвердили тезис Докинса. Правда, под «добром» понимаются средние показатели и землевладения, то есть плоскости, на которых гены могут распространяться, словно на пастбище. Благородство, порыв страсти, оригинальность в расчет не идут.

Прямо со своего служебного поста концертмейстера Байрёйтского фестиваля (было решено, что до окончательной победы фестивали проводиться не будут) зондерфюрер Доктор Шлипхаке, кузен высокопоставленного немецкого дипломата в Кабуле, был отправлен на фронт. Он был прикомандирован в качестве руководителя к фронтовой театральной бригаде. Фронтовые театры — спутники войны, передвигающиеся на автобусах и грузовиках и предназначенные для того, чтобы «с помощью развлечения, пропаганды, серьезных и веселых представлений поднимать боевой дух войск». Они подчинялись министру народного просвещения и пропаганды и направлялись в войска в координации с армейским руководством.

Доктор Шлипхаке был натурой серьезной. Эта серьезность и привела его к музыке Вагнера. В чем состоит задача подобного искусства чрезвычайной ситуации? Оно напоминает человеку о временной безграничности его ответственности (благодаря приезду в Байрёйт, благодаря переживанию музыкальных произведений, а также благодаря прогулкам между спектаклями, даже благодаря тому факту, что приехавший не может ускользнуть от провинциального города иначе как УХОДЯ В СЕБЯ). Человек, переживающий байрёйтский фестиваль, становится чужд повседневности, иллюзорной «реальности». Он встречается с самим собой, причем в том образе, каким он обладал в доисторическом состоянии и который он носит в себе всю жизнь, даже если он об этом не знает. Это силы, превосходящие «Я». Часть этих сил отдельный человек может отдавать обществу как целому, полагает Шлипхаке. При таком подходе сценическая работа — не развлечение и не концерт по заявкам. Валькирии — не артистки развлекательного жанра.

Труппа, доверенная Шлипхаке, состояла из легкомысленных людей, набранных на Лейпцигском радио и в театрах Тюрингии. Самым талантливым в этой компании был осветитель. Набивавшаяся в 10 километрах от фронта на вечерние представления солдатня была публикой искушенной в развлечениях, она понимала толк в том, как средствами искусства можно «создать ощущение субботнего вечера довоенного времени». «Чувство повседневности не равнозначно беззаботности». Шлипхаке верил в такие сентенции, но они были плохой исходной позицией для успешных театральных вечеров в тех местах.

Поэтому Шлипхаке, занимавшемуся актерской работой, приходилось держать свои суждения при себе и обходиться НАЛИЧНЫМИ СРЕДСТВАМИ. Это казалось ему предательством собственных идеалов. Способность «строить хорошую мину при безобразной игре» питалась в его случае твердым убеждением, что ему еще во время войны удастся добиться серьезной работы.

Он полагал, что ему поможет война как ПРЕДСТАВЛЕНИЕ ЧРЕЗВЫЧАЙНОЙ СИТУАЦИИ, к серьезности которой искусство уже ничего не может добавить[70]. Ведь в качестве выражения нормального состояния общества, считал он, искусство мало на что способно. Искусство обращается к искусствам. Оно трудится на нивах внутри человека, которые можно обозначить не иначе как понятием «искусно созданных». В отношении этого богатства, заложенного в роде человеческом, к этому седалищу искусства не существует дилетантской точки зрения. Ошибочно полагать, говорил Шлипхаке, будто глухие — это особая разновидность слышащих людей[71].

Прежде чем Шлипхаке начал мало-помалу приближаться к своей цели — его страсть уже начинала вызывать доверие, — фронтовой театр оказался захваченным частями Красной армии. Что толку было членам труппы переодеваться? Что толку распределять роли? Что Шлипхаке, командир, выдавал себя за осветителя, а снабженец, унтер-офицер Рафферт — за командира? Что молодых актрис пытались превратить в толстых, пожилых женщин? Они надеялись таким образом обезопаситься от врага, взявшего их как культурную добычу. Автобусы и грузовики труппы под конвоем отправились вглубь позиций, к штабам Красной армии. Они должны были устраивать развлекательные вечера, побольше музыки и никаких немецких слов. Дальше их путь лежал к оборонным предприятиям на Урале, где они продолжили выступления. В конце концов их разместили в столице Киргизии.

Маскировка оказалась ловушкой, унтер-офицер Рафферт не был командиром, по натуре он был торгашом. Театральная труппа превратилась в подобие борделя для старших чинов местного гарнизона (сексуальное обслуживание как продолжение развлечения другими средствами). «Осветителю» Шлипхаке не оставалось ничего другого, как заниматься разучиванием музыки: нелепых опереточных мелодий и модных песенок. Отбор нот, пение и репетиции — все шло серьезно. Повседневностью это не было, беззаботность торжествовала.

Однако вскоре бродячую труппу властно потянуло «домой». Как в горячке сменяющих друг друга дней, в развлекательном угаре балаганных вечеров возникает столь сильное чувство? И это при том, что некоторые областные центры советской империи делали труппе соблазнительные предложения? Было немало мест, готовых украсить себя, приняв на постоянное жительство фронтовой театр. Подобно древнегреческим солдатам, оказавшимся в Персии, этим людям оставалось только выбрать себе родину. У озера, в лесном краю, в зеленой долине Памира, в привилегированных областях государственного финансирования?

Нет! Они искали и нашли путь через границу. Они пересекли Анатолию, смогли переправиться через Босфор; вместо паспорта и денег они предъявляли туркам и курдам удивительные представления с опереточной музыкой, в том числе и с мелодиями Жака Оффенбаха. От Мраморного моря через Италию их путь лежал на территорию бывшего рейха. Там их никто не ждал.

В родные края, ставшие теперь советской зоной оккупации, им возвращаться не хотелось; там они менее всего могли бы объяснить свою ситуацию. Они выступали со своим репертуаром в западной части, в Бад Хомбурге и трактирах близлежащих деревень, побаиваясь приближавшейся зимы. Некоторые из их чиненых-перечиненых машин все еще двигались, они прихватили с собой двух механиков с Кавказа. Их странствия («каждый человек носит с собой свои воспоминания, как багаж») изолировали их от окружения, не давали им расслабиться в чужой местности с родным языком, «они были как пришельцы с другой планеты». Они несли с собой, как это осмысливал Шлипхаке, бывший их вожатым на всем пути, чужое время, словно сильный запах (запах плена, обратного пути на родину). Их длинный путь, говорил им Шлипхаке, был достижением искусства, как фокус. Именно то, что они совершили как легкомысленные натуры, и отвечало назначению искусства. Время своего западногерманского пребывания артисты не желали признавать ни БУДУЩИМ, ни РЕАЛЬНЫМ, оно было ПЕРЕЖИВАЕМЫМ. И так труппа сплоченно держалась вместе. Они играли и пели не только Миллёкера, Иоганна Штрауса, Франца Легара и Кюннеке, питомцы Шлипхаке включили в свою программу попурри из произведений Чайковского, декламацию стихов Пушкина и кое-что из песенной русско-славянской традиции[72].

Публика, их слушавшая, гарантированно (как при приеме сильного лекарства) впадала в уныние, поэтому из этого прекрасного настроения, в котором никак не следует возвращаться домой, в конце вечера ее надо было выводить лихими оптимистичными песнями (чаще всего «Графиня Марица» и «Откуда б кум ты ни был»). Так маленькая компания продолжала держаться вместе, переехав через два года в окрестности Касселя, где ее поставили на довольствие, включив в список театров Северного Гессена.

Тринадцатилетний подросток, живший со своей матерью на Шёнштрассе, создал в нишах ее воли империю, царство счастья. На его защиту Он был всегда готов.

Так, он оккупировал телефон. Звонки почти не доходили до его матери. Да и внешнее пространство — квартира была почти полностью занята им.

Около девяти вечера госпожи Р. не было дома. По своей воле сын запретил любовнику матери входить в квартиру. Он не открывал входную дверь, хотя тот звонил и звонил. Сын кричал ему из-за двери: Убирайтесь! Не желаю вас видеть!

Он терпеть не мог этого оккупанта своего счастливого царства. Во время его визитов он терял свободу передвижения. Двери оказывались закрытыми. Он не понимал поведения матери, ведь это он жил с ней, он претендовал на всю ее личность. Все, что выходило за рамки работы, принадлежало ему. Он был полон решимости никогда и ни с кем ее не делить.

Двумя часами позже снова явился визитер, которого мать, если бы была дома, коварным образом заключила бы в свои объятья; он выглядел возбужденным, разбежался в узком коридоре и ударил обеими ногами в закрытую дверь. Он хотел пробить деревянные планки и проникнуть внутрь. В квартире он собирался ждать свое сокровище. В чулане лежала мелкокалиберная винтовка, ее оставил там один из прежних любовников госпожи Р. Подросток взял винтовку и выстрелил через дверь в нападавшего. Было похоже, что мужчина ретировался в нишу на лестничной клетке. Он сипел.

С раной в предплечье, окровавленный, двадцатилетний любовник матери тоже достал винтовку. Примерно в половине второго ночи он появился в притоне девиц легкого поведения на Шёнштрассе, где предполагал застать свою дорогушу. Она не открыла ему, потому что уже слышала о происшедшем у дверей ее квартиры, и тогда он выстрелил два раза под дверь, хотя домоуправ, находившаяся рядом, была категорически против. Испуганная госпожа Р., тут же открывшая, получила оплеуху. Такое решение не устроило никого.

В этой истории дело было только в силе воли. Вот любовник, теперь уже в сопровождении напуганной госпожи Р., стоит перед закрытой дверью квартиры. Мать осторожно подзывает сына, находящегося за дверью. Юный император квартиры, ее законный владелец, не поверил, что она говорит добровольно. Сын прокричал, чтобы она убиралась. Она быстро сбежала вниз по лестнице, мальчик же четыре раза выстрелил через дверь.

Явилась полиция. Разобрав ситуацию, полицейские признали двадцатилетнего потерпевшим и составили протокол. Его отношения с госпожой Р. остались неопределенными. Считалось, что она его прогнала. Он больше не объявлялся, к тому же считалось, что его тринадцатилетний соперник порядком его опозорил. Его притязания оказались непризнанными. Он был вынужден переехать в другой город.

Не Хаген и не Гунтер убили Сигурда. Это было делом рук другого зятя Сигурда. Вот, пронзенный мечом, лежит Сигурд в своей спальне. Гутруна просыпается. Кругом она видит кровь. Сигурд: Я боюсь за нашего трехлетнего сына. Он не сможет себя защитить. За дверьми лежат воины с перерезанным горлом.

Третий зять послал дружину, чтобы забрать сокровища Фафнира, которыми владел Сигурд. Основные силы он направил к подвалам дворца Сигурда. Брюнхильд пошла убить сына Гутруны и Сигурда.

Она знала, что после таких деяний не сможет оставаться королевой. Она приказала положить мертвого Сигурда, его уже тоже убитого к тому времени сына и зарезанных воинов на поленницу, в которой было два отделения. Одно для этих убитых врагов, другое для нее самой и для шести ее дев-воительниц. Огонь полыхал в тот день до середины ночи и восстановил равновесие между крайней неопределенностью путча и гарантией королевства: чтобы каждый получил по заслугам. А Гутруна, сестра и невестка убийц, ушла в леса.

Вёльсунгов можно было опознать по их сияющим глазам. Их сила, их самоуверенное поведение и особое световое воздействие их глаз были причиной того, что их (ошибочно) считали порукой надежды. Казалось очевидным, что они ведут свое происхождение от Одина. Смерть Сигурда, казалось, положила конец этой исключительности. Однако трагедию пережила дочь Сигурда и Брюнхильд, Асланг, то есть «Хвала асам, богам». Ее воспитывал приемный отец. Когда над ним нависла опасность, он изуродовал ей лицо. Он одел ее в лохмотья и дал ей другое имя, Крака. Так ребенок спасся от воинов, рыскавших в поисках остатков рода Вёльсунгов, чтобы предотвратить возможность мести. С того времени взгляд Краки считался покорным.

Позднее ее нашел викинг Рагна, и она много лет была его возлюбленной. Она зачала от него семь сыновей и двух дочерей.

Какое-то время Крака и ее сыновья находились в опасности, когда Рагна вздумал жениться на дочери могущественного короля Айштайна в Швеции. Викинги советовали ему сначала избавиться от Краки, которая может стать ему помехой.

Редактор берлинского издания «Франкфуртер Алльгемайне Цайтунг» проявлял больше любопытства, чем можно было предположить для сотрудника газеты с громким именем. Например, именно он открыл относительно мало известного Ксавера Хольцмана, чей труд ВООБРАЖАЕМАЯ ОПЕРНАЯ ЭНЦИКЛОПЕДИЯ был продан в количестве 600 экземпляров.

Далеко на Востоке Евразийского континента лежат страны СНГ, население которых знакомо с оперой так мало, что оно не заметило, как шедевры оперного искусства девятнадцатого века утратили благосклонность публики. Для них все оперы в новинку. Так рассуждал аудитор и экономический консультант Детлеф Мюкерт, живший в Мюльхайме на Руре и бывший любителем оперы. Его побратимом, то есть партнером по разговорам у барной стойки, которые занимали порядочную часть его жизни, был Ахим Лауэ, импресарио молодых оперных певцов, расценивавший возможности его ПОДОПЕЧНЫХ в Западной Германии как бесперспективные. Оба они были реалистами.

Однако в Киргизии и Таджикистане скрывались такие ресурсы публики, полагали друзья, которые могли бы обеспечить ренессанс оперы. Почему бы высадившимся далеко на Востоке ДЕСАНТАМ СЕРЬЕЗНОСТИ (а что еще такое опера?) не обеспечить возрождение оперных театров?

Для этого было необходимо переправить на Восток финансовые средства. Мюкерт собрал под проект деньги инвесторов. Сбор денег проходит по простой схеме. В отеле собирают зубных врачей, рантье, молодых менеджеров, эту компанию разбавляют привлекательными женщинами. Ахим Лауэ произносит речь. Он позаимствовал у Мюкерта манеру говорить, которая превращает невыразимые серьезные ценности проекта в последовательность предпосылок и следствий, обещающих дивиденды. Во всяком случае, этот проект в отношении дивидендов ничуть не хуже привычных обещаний биржевых успехов.

Лауэр и Мюкерт, теперь уже «Лауэр, Мюкерт и компания» (это потому, что жена Мюкерта заложила для этого свою часть наследства), заказали Зигфриду Грауэ сборник подходящих опер. Содержащиеся в нем произведения XVI–XIX веков сокращены. Ни одно из них не продолжается более 15 минут. Шесть раз по 15 минут = 90 минутам. Получасовой перерыв предназначается для базарных разговоров и торговли, как это обычно в новых государствах Востока, стремящихся вступить в Европейский союз. После перерыва следует еще три оперы, то есть 45-минутный блок, это, так сказать, НА ПОСОШОК. Поскольку зрителям еще предстоит вернуться домой, отчасти в горные районы, начинать представление надо в 17.00 и завершать ровно через 165 минут. Зрителей развозят на автобусах.

Кому принадлежат чувства? Заключены ли они в границы «Я» или в границы САМОСТИ? Упакованы ли они в соответствующие разделы половой жизни, мужской и женский? Философ Монтень говорит, что чувства не двигают горы. Однако часто они в состоянии без особых усилий преодолевать телесную границу между мужским и женским, более того, их половая принадлежность, подобно ангелам, остается неопределенной.

Командующий прусскими армиями, сражавшимися с Наполеоном, перешедшими Рейн и вошедшими в Париж, Леберехт фон Блюхер, заслужил у своих критиков прозвища «великодушного» и «щедрого». Имелось в виду, что он собирал в себе волевые усилия многочисленных вверенных ему бойцов, оперируя огромным КОНЦЕНТРАТОМ ВОЛИ («словно одним пальцем он нанес удар в направлении Парижа»). После катастрофы Пруссии в осенних сражениях под Йеной и Ауэрштедтом Леберехт фон Блюхер смог спасти часть прусской конницы; храбрейший из храбрых, он капитулировал только после того, как оказался в совершенно безнадежном окружении.

Позднее он повел прусскую армию против военного гения Наполеона. Блюхера прозвали «маршал Вперед». Подобное вместилище патриотизма, то есть распределенной среди бесчисленного множества мужчин и женщин готовности рисковать жизнью, чтобы избежать порабощения родины[80], является человеком, способным вобрать в свое сердце далекие импульсы других людей и превратить их в приказы. Такой человек, утверждает биограф Блюхера, состоит из множества бабок, теток, братьев и сестер, из целых верениц поколений. Только внешне Блюхер вмещается в военный мундир, в одну личность, снабженную половыми признаками. Не будет ошибкой, пишет этот биограф, признать прусского военачальника андрогином[81].

Возвращение корсиканца во Францию (лицо Наполеона по-прежнему было лишено признаков возраста, «в нем обнаруживались детские черты») напугало прусского главнокомандующего. Он двинул прусскую армию в направлении Бельгии. Севернее Флеруса он столкнулся с собранной Наполеоном армией (встреча войск была предопределена дорожной сетью с 1789 года). Французы разбили два прусских корпуса. Маршал Блюхер сам был ранен и лежал под тушей своего мощного коня. Его стерег адъютант. Наступила ночь. Потерпевшего поражение полководца обнаружили поздно, в рот ему влили водку. Его раздробленную ногу вытащили из-под коня. Впавшего в беспамятство отправили на повозке в Вавр, куда по двум дорогам отходили прусские войска. Когда Блюхер пришел в себя, он «словно ошалел»[82].

В письме от 2 августа 1935 года из Хорнберга в Шварцвальде Теодор В. Адорно сообщает Вальтеру Беньямину в Париж ряд соображений по поводу фразы: «Chaque époque rève la suivante» («Всякая эпоха грезит о следующей за ней»). При этом обсуждаются темы: «праистория девятнадцатого столетия», «диалектический образ», «миф и современность».

Фетишистский характер товара, пишет Адорно, не является фактом сознания, оказываясь диалектическим в том смысле, что он порождает сознание. Поэтому сознание или бессознательное, продолжает он, не может просто отражать этот фетишистский характер в виде сновидения или грезы, сознание или бессознательное раскалывается при столкновении с этим образом товара на желание и страх, никогда не возвращаясь к целостному состоянию. И в таком случае, заключает Адорно, сама имманентность сознания — всего лишь сложившаяся ситуация реального. Поэтому целые эпохи не могут грезить о следующих за ними, поскольку эпоха как целое, вероятнее всего, грезить не в состоянии. Точно так же и индивидуальное сознание или бессознательное, вполне способное грезить, не может уловить этой грезой диалектические конструкции или привести их в действие. Ведь сновидение, насколько сознание может его зафиксировать, не проникает в бурный поток реки истории. А если бы оно туда попало, то было бы тут же разорвано в клочья.

Адорно говорит в связи с этим об «объективной ключевой властной силе» диалектического образа; то есть речь идет не о субъективно-объективной силе. Он также упоминает о диалектическом образе «девятнадцатого столетия как ада». Ничто не обладает ключевой властной силой в отношении утопии, если не раскрывает при этом ворота ада… Диалектический образ… «подобен астрономической фазе, в которой ад проходит сквозь человечество. Лишь звездная карта такого движения могла бы, как мне представляется, открыть взгляд на историю как доисторическое существование[84]».

Великие ораторы рождавшейся в 1790 году республики находились в состоянии цейтнота. Не спускать глаз с противника, понимать знамения времени, обороняться от внешнего врага, на мгновение отдаться жизни (постоянно откладываемое, поэтому особенно спешное) — отсюда ошибки и блуждания без числа. Депутаты, министры никак не в состоянии сделать что-либо самостоятельно. Депутаты Национального собрания — они явились в столицу еще со своими списками наказов избирателей: требований, предложений, положительного опыта — теперь либо оказались отошедшими в безвластность, либо вознеслись в безвременность (то есть на высокие посты), либо вернулись в свои избирательные округа, кое-кто за это время открыл свое дело. Так основная часть работы ложится на ассистентов, уполномоченных. Появляется понятие комиссара. Их назначают, чтобы они были под рукой в случае необходимости. Эти помощники стали и разведчиками, отправившимися на поиски места для заседаний только что избранного конвента[85].

Они нашли новую постройку, аудиторию для занятий по патологии, как раз сооружаемую для Сорбонны. Это круглый зал с амфитеатром чрезвычайно круто поднимающихся рядов. В центре, внизу, стол для анатомирования.

Этот зал становится могилой будущих парламентов, схемой парламентских построек. Депутаты конвента: гора, жиронда и болото[86] — смотрят на своих председателей палат, комиссаров комитетов, на министров и будущих мертвецов; они смотрят на сечение этих тел, то есть на пустое место, на котором стоял анатомический стол. Роковое место, в спешке найденное ораторами, у которых не было особого мотива для выбора.

Противостояние суверену, то есть палате народных представителей, безнадежно. Строителям назначение здания было безразлично. Куратор курса анатомии, хранивший 186 трупов, и назначенный привратником здания санкюлот из квартала Сент-Антуан заявили протест против перепрофилирования постройки. Сопротивление не вызвало никакого эффекта, ни у кого из власть имущих не было времени посетить здание. Изменения не предусматривались, и после принятия решения здание было спешно достроено по первоначальному плану. В декабре в него пришли депутаты. Каждый второй из них не пережил своей должности. С тех пор говорят об ужасах СВОБОДЫ.

Гражданин Жан Пети (его немецкое имя было Макс Кляйнерт) был полицейским шпиком старого режима. Он тут же записался в якобинцы. После падения партии монтаньяров во время термидора в 1794 году он бежал в Кобленц, где поступил на службу к герцогу Энигенскому. Ученик Гамана, он был близок к веймарскому кругу[87].

Какое-то время Пети был ассистентом в Комитете всеобщего благоденствия. Он работал за конторкой, находившейся всего в нескольких метрах от Робеспьера. У него был доступ к бланкам, на которых писались декреты комитета.

Два конфискованных имения были превращены в колонию. Центральная координация работы учреждения осуществляется из Парижа. В колонию отправляют отпрысков казненных аристократов и других не-патриотов: дети в самом раннем возрасте. Согласно плану, оговоренному в Комитете благоденствия лишь в устной форме, их воспитывают по программе, обеспечивающей создание резервной армии деятельных и решительных патриотов.

Двое найденных в заброшенном ущелье детей, живших в обществе зверей, были пойманы, о происшедшем доложили в Париж. Были назначены два надежных гражданина, которым было поручено воспитание одичавших детей, девочки и мальчика. Был составлен план воспитания для живых существ, находящихся «на границе природы и цивилизации». Возможно, что здесь, на СЕПАРАТРИСЕ (крайней разграничительной линии, повторяющейся на многих точках земного шара), удастся воспитать и вывести РАСУ СТРАЖЕЙ? Легионеров-пограничников[88].

В сотрудничестве с Ж.-Ж. Лекё, главным инженером перестройки Парижа, подкомитет, возглавлявшийся Жаном Пети, разработал проект восстановления сооружений, существовавших в знаменитых античных городах. Они должны были стать частью нового Парижа — столицы цивилизации. Это относилось и к архитектурным проектам, хотя и разработанным античными правителями, но не осуществленным. Восстановление античных памятников — и в этом Пети и Лекё были едины — следовало проводить не формально. Эту великолепную возможность следовало использовать, чтобы улучшить античное наследие.

Проектируемые постройки, под которые отводилась огромная территория, должны были занять место не в центре Парижа, а за его пределами, стать новостройкой. Стать питомником античных добродетелей. Утомленные революционным процессом, требующим напряжения всех сил, стражи и патриоты смогут проводить отпуск в другой исторической эпохе. Оттуда они возвратятся на свое поприще, укрепив свои патриотические взгляды, а не просто восстановив свои силы. Перманентная революция требует разнообразия в жизни. В этом причина того, что процесс революционных преобразований идет так медленно, утверждает Пети. Поэтому нашим архитекторам предстоит разработать АНТИ-РЕАЛЬНОСТЬ, в которой перемены и успех достигаются быстрее. Так возникнет РЕВОЛЮЦИЯ, ИДУЩАЯ С РАЗНЫМИ СКОРОСТЯМИ.

Ж.-Ж. Лекё, всегда отличавшийся некоторой склонностью к крайностям, пошел дальше и разработал серию проектов, касающихся МЕСТ КРАЙНЕГО ОДИНОЧЕСТВА, то есть местностей, в которых планета пребывает в «уединении сама с собой». Даже Робинзон не бывал в таких местах. Пункты такого рода были сообщены Комитету благоденствия, где велся их учет. По случайной выборке семь или семнадцать этих уединенных мест должны были стать строительными площадками. Речь идет, по утверждению Лекё, о МЕСТАХ ТРАНСФОРМАЦИИ. Разве есть лучшее выражение для высшей меры одновременно девственной нетронутости и в то же время цивилизации? Проект рухнул, потому что меморандум долгое время провел в Комитете, так и не обсужденный, поскольку этому мешали насущные политические вопросы. После свержения партии монтаньяров уже не было инстанции, обладавшей властью для принятия решения о столь грандиозном проекте. Первому консулу Бонапарту проект был представлен в 1803 году. Он не сразу понял его, однако после того, как ему объяснили принцип действия МЕСТ ТРАНСФОРМАЦИИ, он решил, что требуется дополнительная экспертиза. После этого он отправился в военный поход, так что, когда заключения экспертов пришли, его не было на месте. Лекё обнаружил семь подобных мест трансформации.

Пьер Дрюо был человеком норманнского темперамента. С началом Великой революции он поспешил из своего села в центр города Руана. Он присоединился к Робеспьеру и вместе с ним оказался в парижском центре власти.

В эти дни решалась судьба земного шара. Было ясно, что преобразование человечества, да и всей слепой природы, произойдет или сейчас, или никогда. В центре всего — воспитание человеческого рода. Нет никакого проку в прокладке аллей, строительстве монументов и башен. Революционер — архитектор человеческой натуры, АРХИТЕКТОР, РАБОТАЮЩИЙ С ЧЕЛОВЕЧЕСКИМ МАТЕРИАЛОМ.

Характер у Дрюо был выдержанный. Спокойнее Робеспьера, энергичнее, а потому и хладнокровнее своего друга Пети или нервозного Лекё (Лекё никогда нельзя было застать в здании Комитета благоденствия, он всегда был где-нибудь в пути). Пети торчал за своей конторкой, и в отличие от Лекё его трудно было побудить заняться инспекцией различных мест. В первые три года, до падения и смерти Робеспьера, Дрюо был свидетелем всех фаз радикализации революционной риторики и в то же время всей фазы последовательной работы с эскизами, меморандумами, протоколами.

Он отвечал за вопросы ЧИСЛЕННОСТИ НАРОДОНАСЕЛЕНИЯ. Было совершенно очевидно, что на 12 детей просвещенных санкюлотов приходилось 860 рожденных в непросвещенной, непатриотической среде. Более того, напряженность революционного процесса не давала людям революционного центра заботиться о продолжении рода. У них было мало детей и явно не было времени заниматься их патриотическим воспитанием. Дрюо был вынужден констатировать «размножение заблуждения»: быстрее всего путем распространения самих заблуждений (через устную и письменную речь), а также за счет более высокой рождаемости в провинции, более того, на необразованных континентах мира. Поэтому он предложил ЦЕЛИБАТ РЕВОЛЮЦИОНЕРОВ. Они должны, писал Дрюо в проекте декрета, который, однако, так и не был принят, отказаться от безнадежного соревнования за достойные и многочисленные батальоны патриотической смены. Вместо этого им предлагалось направить все силы на предотвращение распространения заблуждений на уровне быстрой мысли. Если удастся решительный перелом, то патриоты смогут путем учреждения воспитательных заведений и лабораторий воспроизводства человека с большей целенаправленностью гарантировать приближение патриотического БУДУЩЕГО через умножение его физической основы в виде соответствующих тел и голов. Следовало только отказаться от мысли достичь этого через собственных детей, которые были бы плохо воспитаны их родителями и в дальнейшем со значительной долей вероятности восстали бы против тех, кто их породил. Республиканскую смену создают ОРГАНИЗАЦИЕЙ, а не ЗАЧАТИЕМ.

Гете встретился с Пети во время лечения на водах, в Висбадене. Известно, что поэт всегда отрицал свои тайные контакты с французскими революционерами, как и с тайным обществом вольных каменщиков. Не признавался он и в связях с итальянскими и богемскими химиками, потому что это повредит его положению как министра. В этом смысле можно говорить о существовании подпольного Гете.

Однако через двенадцать лет после окончания революции он принадлежал к числу тех немногих людей, которые продолжали следить за посланными ей импульсами, в особенности это касалось проектов создания новых мест обитания, парков и выведения нового человека[89]. Одним из пунктов, по которому Гете и Пети не смогли достичь взаимопонимания во время краткого пребывания на берегах Рейна, был ПРОЕКТ ГОМУНКУЛУСА. Выращивание искусственного человека средствами химии Пети считал антиреволюционной идеей. Комитет благоденствия отвергает все проекты создания параллельного человечества, сказал он. Человеческий род должен начать свой прогресс из центра цивилизации, как единая национальность. Гете, исходя из оккультного опыта, с этим был не согласен. Он видел в реторте световой образ человечка, наблюдал, как это «движущееся существо» (если не сказать — живое существо) разбило реторту, вышло наружу и начало изъясняться на понятном языке. Встревоженный алхимик уничтожил его, Гете посчитал это убийством. Это происходило в одном городке на севере Италии.

Сам он исследовал проект гомункулуса, не пытаясь произвести на свет подобное существо. Он бы и не знал, куда его определить. Чем его кормить? Как уберечь его от недоразумений в общении с внешним миром? У него, человека знаменитого, не было времени делать подобное самому, и он всю жизнь не имел склонности следить за проектами, которые ему неподконтрольны.

Подобное существо, значительно меньше человека, однако по большей части имеющее человеческую внешность, ничему не должно учиться, утверждает Парацельс, напротив, это мы должны учиться у него. Оно переняло у своего творца все, что он знает и чем он как личность располагает. Подобно магниту вытягивает он химическим способом (и, возможно, согласно законам распространения света, добавляет Гете) из человека, создающего гомункулуса, информацию. Причем делает он это в преображенной форме, так что это существо, чьими химическими символами являются луна и солнце, разделяет ПРЕКРАСНОЕ, АБСТРАКТНОЕ, НЕОПРЕДЕЛЕННОЕ и создает в результате магическое зеркало несовершенного Адама. Молодой Гете считал, что этот проект может быть реализован наподобие фарфоровой мануфактуры или плантации деревьев для разведения шелковичных червей и что через него человечеству могла бы быть придана дополнительная сила, которая окажется решающей в битвах века прогресса.

Позднее, по мере того как слабела его жизненная энергия, Гете становился осмотрительнее. Как может несовершенное существо человек пробудить к жизни идола, который, так сказать, является средоточием его положительных качеств в высшей степени, при этом, однако, не претендует на права человека, а порождает, будучи слугой, лучшего человека ВО МНЕ. Это показалось Гете скорее невероятным, если учесть опыт истории человечества. Поэтому во второй части «Фауста» он вывел гомункулуса таким образом, что его бросают в море, словно бутылку с запиской. Согласно учению гомеопатического умножения, изложенному Парацельсом, не исключено, что микроэлементы этого гомункулуса, пишет Гете в секретных записях, проникнут в крошечных живых существ у кромки Антарктиды (сегодня мы знаем их как криль), и из океанов возникнет второй разум, конкурирующий с «деградирующим человечеством». Новый человек, или форма разума, которая заменит его на голубой планете, нуждается для своего возникновения во всей временной последовательности эволюции. Таков результат, к которому приходит Гете после тайных лабораторных экспериментов за пределами Веймара на двенадцатый год после Французской революции. Большое упущение, считает Гете, не начинать эту работу или начинать слишком поздно. И не нужно поспешности, воображая, что время возникновения нового может быть короче. Эту вторую эволюцию ни в коем случае не следует называть гомункулусом, потому что уменьшительная форма слова создает ложное впечатление. Гете часто считал таинственных медуз, прежде всего тех, что обитают в центре Атлантики, кандидатами на звание носителей альтернативного разума.

Однажды он был свидетелем того, как прижигают лошадь. Это делалось для того, чтобы через страх выработать у нее условный рефлекс. Каждый раз, услышав свисток, она должна была мчаться изо всех сил. Лошадь никогда не оправилась от пережитого шока, она потеряла всякое доверие. Обучение изуродовало ее.

Точно так же солдаты С. после подготовки для службы в спецвойсках потеряли интерес ко всем основным потребностям, так что получившиеся мастера своего дела не годились ни на что другое. Пришлось их уничтожить, потому что они стали пассивны и, возможно, несли в себе агрессивное начало. Никак нельзя было понять: они только ведут себя тихо или тихие на самом деле. А что же удивляться, если цель подготовки заключалась в том, чтобы сделать их злейшими псами галактики. Это как неразорвавшийся заряд, застрявший в пушечном стволе, говорит главный инструктор Биксен. Нам пришлось как-то взорвать подводную лодку к югу от Маврикия только потому, что в одной из пусковых установок застрял атомный снаряд. Его нельзя было вынуть, выстрелить его тоже было невозможно. Поскольку ни один экипаж не решался приблизиться к лодке, лучшим выходом было расстрелять с большого расстояния превратившееся в чудовище судно.

Мы соорудили нечто, но при этом сами не понимали его конструкцию. Нам было жаль команду, погибшую при подрыве лодки.

Берлин в январе 1919 года, столица побежденной страны, все же сохранял при этом все свойства, которые мы имеем в виду, когда произносим: «Берлин всегда остается Берлином». Это был хаотичный, шумный город, прочно утвердившийся в доходных постройках рубежа веков.

В отеле «Эден» расположился штаб дивизиона гвардейских кавалерийских стрелков. Дивизион обеспечивает безопасность столицы. Тем не менее часть второго этажа по-прежнему остается отелем для обычных гражданских приезжих. Здесь остановился бывший рейхсканцлер князь Бюлов с женой и прислугой. Горничная передала княгине Бюлов известие. На одном из этажей, занимаемых гвардейским дивизионом, идет допрос бывшего депутата рейхстага Розы Люксембург. Арестованная, сказало лицо, сообщившее об этом горничной, опасается за свою жизнь[90].

Князь Бюлов знаком с бывшим депутатом рейхстага Люксембург. Она из самых ужасных КРАСНЫХ. В то же время она политик еще с довоенных времен, то есть обладает определенным статусом. Княгиня разговаривает об этом с мужем. Одного запроса со стороны столь, заметного в общественной жизни человека[91], направленного в штаб дивизиона гвардейских кавалерийских стрелков, было бы достаточно, чтобы гарантировать безопасность радикальной женщины-политика. Можно сделать такой запрос в завуалированной форме, например послать в номер поднос с бутербродами, так сказать, передать привет. Князь Бюлов считает подобный шаг несовместимым с установленными ОБЫЧАЯМИ. К тому же он сомневается, уместно ли такое вмешательство. А если при участии этой женщины будет поднят новый мятеж, то в Германии всех консерваторов поставят к стенке. Защитит ли его кто-нибудь в этом случае от расстрельной команды? В стране между политиками нет доверия. Кошмарные образы времен Французской революции перекрывают все мыслимые реальные контакты.

У бывшего рейхсканцлера после известия, принесенного горничной княгине, и их разговора с княгиней есть четверть часа, чтобы решить, что он будет делать. Ведь им еще идти в оперу. Он всегда придавал особое значение пунктуальности. При том особом положении, которое он занимает в обществе, пунктуальность — это вежливость. Чрезвычайно невежливо просить открыть ложу после того, как увертюра уже началась. Ведь открыть ее бесшумно не получится.

Таким образом, процесс принятия решения упрощается. Выбор нужно сделать между двумя ситуациями: если он вмешается, послав известие в штаб, то подобное действие, в какой бы завуалированной форме оно ни происходило, не останется неизвестным. Пойдут разговоры, и неизвестно, как он будет выглядеть в глазах других. Если же он забудет о сказанном горничной, то никто не узнает, что ему это было известно. Конечно, останется вопрос, как он будет выглядеть перед женой и горничной, однако в их молчании он может быть уверен.

Князь и княгиня идут к парадному входу. Там их ждет такси.

Меньше чем через час Розу Люксембург после завершившегося допроса выводят к военной машине. По пути, без всяких свидетелей, ее оглушают ударом приклада, ее тело (мертвое или живое) везут на машине к каналу и бросают в воду с моста в Тиргартене.

Князь был заинтересован в том, чтобы не нанести своему образу в истории какого-либо ущерба. Это было основным правилом его поступков. У него был выбор между двумя возможностями, и своим решением он практически приговорил КРАСНУЮ к смерти. Однако князь Бюлов ошибся относительно правильности своего решения в приложении к временной оси. 81 год спустя историк Фергюсон публикует в «Гарвард ревью» материалы о событиях 1919 года. Так образ рейхсканцлера, хоть и с большим опозданием, но все же потерпел ущерб, и немалый. Фергюсон утверждает, что все действия рейхсканцлера, включая и время его правления, и его мемуары, свидетельствуют об одной и той же ЧЕРТЕ ХАРАКТЕРА — ТРУСОСТИ. Это касается и резких действий во время марокканского кризиса (трусость часто принимает форму агрессивности), и истории с «Дейли телеграф», когда Бюлов оставил кайзера без поддержки, однако больше всего трусость проявляется в его речах в рейхстаге и дипломатической корреспонденции, отмеченных красноречием, порождаемым трусостью. Отсюда и прозвище рейхсканцлера: «Серебряный язык». Если принять во внимание позицию самого канцлера, то этот упрек оказывается для него сокрушающим. Бюлов предпочел бы обвинение в жестокости (или безразличии, или небрежности). Жестокость, например охота на оленя, убийство врага, предательство возлюбленной, уничтожение дерева и проч., представляет собой знаки витальности, standing[92].

Нам нужно как-то ориентироваться. Для этого у нас есть набор более или менее пригодных качеств: инертность, привычка, замыкание в себе, готовность самоотдачи, самозабвенность, верность (вора-карманника), алчность разума, счастье как вознаграждение за добродетель.

Моя мать не могла оставить неиспользованным ни один солнечный лучик. Она подставляла солнцу лицо, поправляла вырез платья, чтобы высвободить побольше кожи для солнечного света, закатывала рукава. Так на протяжении многих лет она напряженно провела под священным солнцем множество минут, пребывая в рассеянном состоянии. Ни один лучик не пропал зря, потому что она считала, что набранный загар поможет подтвердить присутствие жизненных сил. Она была жадной до солнца.

Тощий мальчик лет пяти в большом возбуждении мчался с криком:

Женщина, скрывшая беременность и разрешившаяся от бремени мертворожденным ребенком, оказывалась детоубийцей согласно эдиктам Генриха II, французского короля, не слишком заботившегося о деталях установленных им правовых норм. Элен Жилетт, 21 года, жертва мужчины, не обременявшего себя размышлениями о последствиях своих поступков, поднялась на эшафот. Вокруг, на площади города Бурж, собралась недовольно гудящая толпа. В этот утренний час еще нельзя было сказать, против чего направится недовольство толпы. Приговоренная спокойно ждала, сидя на низеньком стульчике. Палач, знавший, что накануне в городе шли жаркие споры о том, не погиб ли мертворожденный ребенок на самом деле от несчастного случая, был охвачен дрожью, он пал на колени, прося священника простить его жертву.

Теперь, после многочасового ожидания, пока будет построен помост, все это время на холодном западном ветру, приговоренная опустилась на колени на кучу песка, произнося молитву. Палач заявил: Я хотел бы поменяться с ней местами. Он быстро схватил меч, ударил и поранил женщине левое плечо. Обливающаяся кровью женщина метнулась к правой части помоста. Жена палача как чувствовала, что дело добром не кончится. Она приехала с мужем из Дижона и уловила ворчливое настроение толпы гораздо лучше, чем стража. Она сказала на ухо палачу несколько коротких, резких слов, подняла Элен и уговорила ее покориться, отвела ее обратно к куче песка и подала мужу меч.

Растерянный палач, в которого из толпы (недовольство которой теперь, на четвертом часу ожидания, обернулось против него) полетели камни, снова промахнулся, отбросил меч и в панике бросился бежать в часовню, расположенную поблизости от рыночной площади, чтобы найти там убежище. Его жена, ставшая свидетельницей поругания сословной чести мужа, схватила веревку, за которую привели связанную женщину. Тут уже воспротивилась осужденная: ведь ее приговорили к другой казни. Было не ясно, хочет ли жена палача тащить осужденную за веревку или пытается удавить ее. Пять-шесть раз дернула она за веревку. Из толпы в нее полетели камни. Жена палача потащила женщину к той стороне эшафота, где она не попадала под град камней. Она вытащила из сумки длинные ножницы и стала колоть приговоренную в горло, в шею, в лицо, нанеся ей десять ран. Молодая женщина вскарабкалась на помост. Она топала ногами. Никто в городе не мог бы снова отправить ее на казнь. Стража стащила жену палача, пораненную и теперь тоже находящуюся в полном смятении, с эшафота. Фельдшер обследовал приговоренную: «Ран много, но все не смертельные».

Я ведь знала, что Бог меня не оставит, проговорила женщина.

Вожди революции постепенно перебирались из Петрограда в кремлевские покои и залы. Здесь они работали и жили, отделенные от мира стенами. Обстановка не слишком современная. Современным товарищ Троцкий назвал бы, например, телеграф в Петрограде, не из-за его здания, а из-за скорости, с которой установленные там в 1916 году телеграфные аппараты поддерживали связь с миром. В Кремле же партийные руководители чувствовали себя словно взаперти.

Однако часто, когда созывались съезды и конгрессы, появлялся прежний революционный накал. Пусть место было неподходящим, зато речи воспламеняли сердца. По мере произнесения речей их охватывал энтузиазм. Это тоже было связью с миром.

В этой обстановке в конце лета 1923 года казалось, что ВРЕМЯ для революции открыто. Во внешнем мире это было не так заметно, как в этой уединенности, где мелочи не сбивают с толку.

Вечером предстоявшего сражения ораторов Троцкий и Ленин со своими помощниками сидели неподалеку от телефонов. Был приготовлен самовар, чтобы чая хватило на всю ночь долгой дискуссии.

В прямом сражении находятся не классы и массы, развивал свою мысль неутомимый Троцкий. А что же в таком случае? — спросил Ленин. ТОВАР, дорогие товарищи, — не смутившись, отвечал Троцкий, — представляет собой, как известно, стихию, но скопление товаров — уже подлинный сосуд. Точно так же массы явно организуются не в классы (это мы их так подразделяем во время анализа), нет, им нужна ИМПЕРИЯ КАК ОБОЛОЧКА[93]. Я хочу сослаться при этом на конфликт между Англией и США, который мы в данный момент наблюдаем. Кризис обостряется. Дорогие товарищи, еще в сентябре этого года мы станем свидетелями того, как он выльется в войну двух морских держав. Полем битвы станет Атлантика. Что нам делать в такой ситуации? К этому добавляются ОТКРЫТЫЕ ВЫСТУПЛЕНИЯ РАБОЧИХ в немецких индустриальных районах, УЖАСАЮЩАЯ ИНФЛЯЦИЯ, обесценившая германские деньги. Самые надежные бастионы капитала, империи, нейтрализуют друг друга. Если РЕВОЛЮЦИОННЫЙ МОМЕНТ не наступит сейчас, он не наступит никогда. Что делать? Я спрашиваю вас, товарищ предсовнаркома Ленин, пользуясь названием вашей же книги.

Троцкий был возбужден произнесенной речью. На кремлевские площади лился дождь. Скоро на всех российских дорогах начнется распутица.

Тучи, из которых лил дождь, проделали долгий путь с Атлантики. Британский флот и в самом деле проводил в Северной Атлантике ВОЕННЫЕ УЧЕНИЯ. Между Великобританией и США существовали непримиримые противоречия, порожденные наследием Первой мировой войны. Ни один из политических технологов этих стран не был способен анализировать эти противоречия или вообще говорить о них так, как это умел Троцкий, и он мог рассчитывать на то, что каждый из разделявших с ним кремлевское заточение товарищей способен уловить смысл его речей[94].

Ленин сидел спокойно, усталый. Он не отвечал. Он привык слушать товарища Троцкого, словно это была буря, бушующая за окнами. Скептиком Ленин не был.

«Оковы тяжкие падут, темницы рухнут — и свобода вас примет радостно у входа, и братья меч вам отдадут». Этой долгой сентябрьской ночью они все еще следовали привычкам подпольщиков. ВЛАСТЬ у них была, а образ жизни к ней не был приспособлен. При этом они занимали официальные посты, зависели от поступавших к ним сообщений, располагали полномочиями чрезвычайной РЕВОЛЮЦИОННОЙ МОБИЛИЗАЦИИ для всего, на что они решались. Несколько лет спустя никого из них не осталось в живых.

Каждую ночь А. И. Суслов, специалист по ракетному наведению, сидя в бункере, видел, как он говорил: «в своем сердце глаза моего многолетнего наставника и учителя Давыдова», которому он был предан и требования которого о бдительности на дежурстве был готов даже превзойти. Однако эти «глаза» стали уже как точные приборы наведения и не давали внутренним побуждениям А. И. Суслова простора, так что он не имел возможности даже на мгновение предаться созерцанию, к тому же ему приходилось подавлять внезапные приступы излишней бдительности, какие бывают необходимы, чтобы не впасть в самоуверенность. В противном случае подчиненные его бдительным глазам точные органы и инструменты наблюдения тотчас же оказались бы расстроенными. Однако в нем самом, где-то под «моральным будильником во мне», все реальные органы его бдительности склонялись ко сну или утрате чувствительности, так что все оставшиеся силы, которые можно было бы направить на повышение боеготовности, уходили на сторожевые усилия этих внутренних глаз, превратившихся в постоянно звонящий будильник, который он, понятно, не мог любить, будильник, который побуждал его к равномерному распределению внимания, то есть к работе по установленному плану. Если бы он иначе распорядился остатком сил, которые были даны ему для выполнения задания, то есть не как арьергардом, который подбирает отставших, а как авангардом, более сильным, чем остальные, если бы, например, пользовался перерывами для учебы, то возникла бы путаница, невыносимая для программы дежурства на доверенной ему ракетной установке. Ведь он не мог, скажем, пустить ракету, а потом забрать ее назад. В этом смысле все, что будили в нем глаза его наставника, стало программой.

Дежурный знал, что над ним, в вышине ночного звездного неба, висит ОДНОГЛАЗЫЙ АГЕНТ ПРОТИВНИКА, объектив спутника-шпиона, наблюдающего с геостационарной орбиты за всеми его действиями или, вернее, за его искусственными органами: за ПУСКОВОЙ УСТАНОВКОЙ, и это был уже его «постоянный будильник надо мной». В случае возникновения ЧРЕЗВЫЧАЙНОЙ СИТУАЦИИ этот третий глаз должен резко снизить высоту, спикировать на установку и рассмотреть ее в более крупном масштабе, стать БОЛЬШИМ ГЛАЗОМ, подобно глазу бабушки Суслова, резко увеличившемуся незадолго до смерти. «Словно она хотела вобрать его в свой глаз». Это опухоль в правой стороне головы выдавливала глаз наружу. Этот глаз меня схватит, подумал Суслов. Это единственное движение третьего глаза Суслова, следящего за ним со звездного небосвода и тоже ставшего для него уже привычным, если оно однажды произойдет, станет знаком для запуска ракеты, если все другие источники информации окажутся отрезанными. У него был приказ: включить пусковую установку в случае снижения следящего «глаза».

Его собственные глаза, расположенные в лицевой части головы — Суслов время от времени проверял, на месте ли они, — представляли собой продолжение инструментов, которыми был оснащен его пульт, так сказать, вспомогательные приборы, такого же статуса, как «простое население, рабочие массы», то есть нечто вроде программной, целевой идеи, но в то же время и вспомогательных сил, которые надо было держать под контролем с помощью трех ИМПЕРАТИВНЫХ ВЕРХОВНЫХ ГЛАЗ, чтобы не давать им возможности порождать миражи или реалистические картины.

Внутренняя часть этой боевой точки, покрашенная строителями в светло-серый цвет, должна была быть выкрашена когда-нибудь согласно имеющимся планам в нежно-зеленый или неяркий желтый цвет. Пол был покрыт резиной, туалеты были подвешены на рессорах и не крепились жестко к полу. Эти амортизационные меры были приняты в расчете на то, что в чрезвычайной ситуации даже не ракетный удар противника, а уже одно включение соседней, второй пусковой установки могло потрясти этот пункт управления столь серьезно, что никто не знал наверняка, удастся ли тогда осуществить точный прицельный пуск с поврежденной платформы. Если же первым будет выстрел Суслова, то это уже будет проблема не его, а его соседей. Если же обе установки отправят свои заряды в космическое пространство разом, то они взаимно нарушат свои прицелы. Так что Суслов обслуживал орудие, которое могло выстрелить только ОДИН РАЗ, и не было уверенности в том, что этот единственный выстрел будет результативным.

Под надзором трех глаз, следя за освещенными в ночное время приборами, опытный Суслов (но ведь опыт — не практическая вещь, с точки зрения техники чрезвычайной ситуации он не проявляется, действуя лишь гипотетически, громоздя сокровища бдительности) формулировал свои впечатления следующим образом: при правильном, то есть классово-сознательном измерении — классовая же принадлежность в данном случае заключается в том, что я составляю один класс только с Землей, — оказывается, что для межконтинентальных ракет ни экватор, ни полюс не дают возможности описать полную траекторию. Скорее всего, выпущенная ракета встретится с летящей ей навстречу ракетой противника, так что получается, будто я стреляю в самого себя. Я представляю это себе так, что ракета летит до середины траектории, а потом поворачивает и возвращается ко мне. То же касается и тех, кто сидит на другой стороне. Однако неизвестно, действительно ли ракеты попадают точно в цель[95].

С учетом всего этого Суслов ощущал уверенность, что следящая за ним трехглазая стража, ради которой он по-прежнему старался, потому что это вошло для него в привычку, не сможет предотвратить хаос чрезвычайной ситуации. Однако три глаза не могли видеть, что думал Суслов. А что он думал, не порадовало бы его наставника, в то время как одноглазому шпиону наверху внушило бы ложные надежды. Дело в том, что Суслов в своих технических делах НА САМОМ ДЕЛЕ полагается на ясный ум. В серьезном он повинуется ПРИВЫЧНОМУ («звездному будильнику надо мной и тикающим глазам внутри меня»), в то время как УМ помнит о бабушкиных молитвах. Они не будут услышаны, на них нет надежды.

В то время как мы достаточно хорошо знаем технические возможности вашей стороны, а вы — нашей, относительно намерений и опасений друг друга у нас есть только предположения, сказал американский генерал загорелому советскому коллеге, присутствовавшему на заседании совета НАТО в качестве наблюдателя. Оба сидели за стойкой бара в конгресс-центре, взяв по коктейлю. Американский генерал достал из кармана пачку документов, выглядевших как рентгеновские снимки.

Вот, например, объект, — сказал он, в то время как его палец беспокойно двигался по зернистой поверхности изображения, — который, если верить законам оптики, мы вообще не можем увидеть, потому что 88-километровый кабель связи, идущий вот к этому комплексу, обладает толщиной всего в три миллиметра, тогда как разного рода атмосферные помехи вашей родины скрывают от нас все, что меньше 15 сантиметров. То есть мы либо вообще не видим этот кабель на спутниковых снимках, либо видим как что-то вроде цепочки, находящейся ниже уровня разрешения. Но стоит прибавить к этому нечто человеческое, возможность подозрения, как все дело становится осмысленным, и я показываю вам эти менее чем точки из определенных соображений, о которых вы, очевидно, уже догадались.

Генерал достал из кармана лупу и дал сопернику возможность посмотреть в нее. Это находится ниже порога, который мы определяем как «видимый», — сказал он, — однако обладает примечательной регулярностью для ПОДОЗРЕНИЯ. То есть снимок, сделанный со спутника, сам себя не понимает, зато мы, изучая его, ИНТУИТИВНО улавливаем, что эти фрагменты — на самом деле линия связи, проходящая отсюда сюда. Теперь вы видите? Это якобы лаборатория, на самом деле нет, а это ваше укрытие для представителей генштаба, вы, я думаю, догадываетесь, что это нам известно. Они соединены кабелем толщиной в три миллиметра, который я вижу сейчас своим внутренним взором так же ясно, как и вот этот стакан, и стенки у него примерно той же толщины. Отсюда мы делаем вывод о некоторых связях, и об этих выводах надо бы знать, в свою очередь, вам, потому что иначе вы ничего не будете понимать в наших интуитивных способностях подозрения.

Советский космонавт Иосиф Шкловский предполагает, что ближний к Марсу спутник, Фобос, искусственного происхождения. Много миллионов лет назад жившие на Марсе «люди» (или органические существа совершенно другого строения), обладавшие высокоразвитой цивилизацией, поняли, что их планете угрожает гибель. Поэтому в необычайно больших спутниках были собраны документы, после чего эти, так сказать, летучие музеи были отправлены в космос, чтобы будущие исследователи могли ими воспользоваться.

Шкловский опирается при этом на наблюдение, согласно которому орбита Фобоса (диаметр 8 километров, расстояние от Марса 9400 км) очевидно сокращается, при этом скорость обращения спутника возрастает. Для этого нет иного объяснения, кроме факта, что из-за соприкосновения с марсианской атмосферой (при этом возникает трение) спутник теряет энергию, из-за чего орбита сокращается, а скорость обращения растет. Поскольку марсианская атмосфера разреженная, следует предположить, что и плотность Фобоса (его инерционная масса) невелика, причем настолько, что этому нет аналогов ни среди твердых, ни среди пористых естественных субстанций Вселенной. Если бы Фобос был ГУБКОЙ, он все же был бы плотнее и обладал бы большей инерцией. Из этого можно сделать вывод, что Фобос — ПОЛОЕ тело.

К этим соображениям Шкловский добавляет диалектико-материалистическое положение о том, что идея музея коренится в сущности человека, что эмпирически доказано во всех социалистических обществах. Непризнание окончательности смерти — смерти как проклятия рода, которым он уязвляет индивидуальное существо, — проявляется, согласно Шкловскому, в фазе перехода к социализму в виде особого фундаментального мотива ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО СМЫСЛА. Его организационным выражением является музей, точное отображение смертной формы в уже не смертной, подобной монументу структуре, при этом музей может принимать любую форму, в том числе и внеземную.

На поднятую Шкловским проблему обратили внимание ученые Академии наук СССР. Предположение о том, что в силу непреодолимого стремления разумное население предыдущих эпох (отделенных от нас миллионами лет), возможно иной, погибшей цивилизации, создало вращающийся вокруг планеты Марс музей, показалось им вполне вероятным.

Барон фон Тотлебен, русский генерал времен Крымской войны, руководил обороной Севастополя. Пока барон был жив, ни британские, ни французские, ни турецкие оккупационные войска не могли взять город. Генерал был гением фортификационного искусства. Он стремился создать непокоримую крепость, вечный бастион. К этому идеалу он подошел очень близко.

У него была дочь, родившая советскому цензору А. Бирскому сына, который тоже стал цензором.

Укрепления Тотлебена сыграли свою роль при обороне Севастополя в 1941 году, когда штурмовавшая его 11-я армия генерал-полковника фон Манштейна встретила ожесточенное сопротивление. ФОРТ ТОТЛЕБЕНА — изолированное передовое укрепление у Керчи летом 1942-го было разрушено разъяренными немцами так, что от него осталось только шесть каменных блоков. Внук Тотлебена был расстрелян; вокруг блоков росла зелень, и жена жившего рядом железнодорожного обходчика еженедельно поливала их, полагая, что это могила.

Перед началом Крымской войны петербургский корреспондент «Фоссише цайтунг» взял у Тотлебена интервью. Это единственная известная беседа с генералом, поскольку он как строитель укреплений был хранителем секретов.

«И ее жизнь, длившаяся так недолго, была примером неподражаемой добродетели». Так завершается роман. В результате принц Клевский умирает, убитый добродетелью своей супруги.

Герхард Хесс размышляет не о добродетельности принцессы Клевской, а о «ее страхе, мешающем решиться на что-либо», о ТРАГЕДИИ СТРАХА ПЕРЕД ЖИЗНЬЮ.

При всем при том: никогда не было согласия относительно того, как приходилось принцессе Клевской с ее мужем, которого она не любила.

Эмблема верности, XVII век. Два облака соединяются рукопожатием. Замок и ключ союза оберегаются наручниками. Наверху колосья и звезда счастья, на верхнем луче звезды время, неумолимо бегущее к моменту смерти. Слева внизу дуб, подрубленный, но давший новый побег.

Принц Клевский, один из могущественнейших людей Франции, понял, еще когда только влюбился в будущую принцессу Клевскую, свою жену, что она не отвечает ему взаимностью. Все, что она демонстрировала ему в качестве знаков любви, было позаимствовано из «Учебников для молодых возлюбленных», существовавших в то время. Он был достаточно уверен в себе, чтобы полагать, что ему удастся со временем завоевать эту неопытную молодую женщину. Он никогда бы не подумал, что она — не зная этого — будет ненавидеть его и погубит его, как только он станет на пути ее страсти, живущей в ней змеи

Карта Королевства любви. Справа вверху: пропасть Отчаяния; «Чудесное одиночество», «озеро Заблуждений», «Сумасшедшая печаль». Иллюстрация из книги стойкой женщины, пишущей ежедневно по две страницы. В ее книге речь идет о романе мадам де Лафайет «Принцесса Клевская»

Титульный лист пользовавшегося большим успехом романа «Принцесса Клевская»

Можно было бы основать новое человечество на том, как они понимали друг друга, если бы их отношения остались как отношения брата и сестры.

Ее мать дала ей наставление. Мать не без основания предчувствовала, что жить ей осталось недолго. Она завещала дочери семь принципов: 1) Никогда не будь предательницей своих чувств. 2) Не выдавай своих чувств другим. 3) Не забывай о своей выгоде, иначе тебя ограбят, заключай брачный контракт. 4) Контракт следует неукоснительно соблюдать. 5) Никогда не лги себе. 6) Будь откровенна со своим супругом, ведь ты заключила с ним контракт. 7) Если запутаешься в противоречиях, ничего не делай.

Молодая женщина вышла замуж, не зная о змее, которая в ней сидит. Вскоре эта тварь показала свою голову. Тогда и случилась знаменитая интрига принцессы Клевской с герцогом Немурским, человеком с резким, необузданным темпераментом, который был словно предназначен для нее и который провоцировал чудовище, обитавшее в ней. Она была тверда и осталась верна супругу.

Сдержанные натуры семнадцатого века, разрывавшиеся между легкомысленностью двора и серьезностью монастыря Пор-Рояль[96], давали знать друг другу о приязни, о непреодолимом влечении или о нерешительности небольшими знаками. Подробности описаны в книге Никласа Луманна «Любовь как переживание: О кодировании страсти»[97].

Со всей откровенностью принцесса сообщала своему мужу и поверенному, принцу Клевскому (если уж он не соответствовал ее скрытой страсти), о таких взаимных знаках, которыми они обменивались с герцогом, о его страсти и ее добродетельных ответах, о змее, кроющейся у нее внутри, и о том, как она эту змею открыла. Откровенное признание убивает принца.

Таковы ДОБРОДЕТЕЛЬНЫЕ ЛЮДИ ПЕРВОГО ПОКОЛЕНИЯ СОВРЕМЕННОГО ЧЕЛОВЕЧЕСТВА.

Теперь, после смерти мужа, принцесса могла бы выйти замуж за герцога Немурского. Но она этого не делает. Она отказывается не из верности к умершему, а потому, что не желает, чтобы герцог обращался с ней так же, как змея, сидящая в ней, обращалась с ее супругом. «Разум убивает». Однако это не катастрофа страха перед жизнью (как полагает Хесс) — пишет молодая женщина, которая в борьбе собственной amour propre против наступающего рака каждый день добавляет одну-две страницы в свою рукопись, это проект «вооружения чувств»: наконец они должны начать сопротивление, стать способными к эмансипации.

Зигфрид Тойриш питался моральной массой, которую можно было производить и поглощать в любых количествах. Если группа людей непринужденно вела разговор, постепенно разбирая поднятый вопрос, ЗИГФРИД ТОЙРИШ ИСХОДИЛ ЗЛОБОЙ, он нарушал течение речи, которая была для него недостаточно интенсивна, слишком расслаблена, казалась отходящей далеко от темы. Он хотел, чтобы возникали преграды, шла так называемая концентрация. Нет такого настроения, группы или течения, для которых это не было бы губительно.

Он быстро монополизировал достижимую (или опознаваемую) в группе моральность, то есть свободно движущуюся добрую волю, и пожирал ее, пока группа не распадалась. Он считался склочником, однако друзьям было трудно защититься от этого пожирателя, потому что они не могли изгнать его (в голове-брюхе которого была свалена добрая воля) из группы, не расставшись со своим собственным добром, с уже осуществленной ДОБРОЙ ВОЛЕЙ. Так что он быстро становился предводителем едва проявляющей признаки жизни группы, влачившей убогое существование под его надзором. Единственное достоинство его неукротимого обжорства заключалось в том, что он, насосавшись до того, что его духовное тело раздувалось вдвое, подобно насекомому тут же обнаруживал стремление заняться следующей группой, чтобы высосать все соки и из нее.

Кровавый день. Ранним утром 14 курам свернули шею, чтобы приготовить обед для членов суда. Обвиняемых вытащили из товарных вагонов, в которых они провели ночь.

Поезд, на котором прибыл суд, вечером должен был отправиться обратно на Восток.

Колониализм! Швейцарский пилот и инженер Ферди Швиттерс, создавший в Африке авиалинии, оказался на плато на территории современной Зимбабве в окружении аборигенов, пытавшихся овладеть его машиной. Он не нашел другого выхода, как только прорубить себе дорогу вращающимся пропеллером

Роковой выстрел в югославском парламенте. Глава оппозиции, хорват, был застрелен сербом. Это было в 1929 году. С тех пор в стране нет мира

Насилие на улицах Чикаго. Преступники расчищают себе дорогу к кассе

Пассажир с молотком нападает на пилота

Благодаря многолетним тренировкам Уинфред Д. Поттер оказался способен удержать два стартующих самолета одной силой своих мускулов

Оказавшись среди машин, пятилетний Б. пытался обороняться. Он не питал доверия к машинам

Молодой судья рассматривал обвиняемых. Они стояли под присмотром охраны у возвышения. Он заставил себя причислить их к цивилизации, не осуждая их заранее тем, что рассматривает их — таких вот немытых, недостойных этого века, какими они стоят там в оковах, — не как субъектов права, а как случайно попавшиеся вещи. Его внутренний голос говорил ему: 1) «Надо разделаться с ними побыстрее». 2) «Нельзя тот ужас, который описан в их делах, приумножать моим участием».

Жюри заняло места на скамьях. Молодой судья поручил полицейскому вести допрос обвиняемого Макалистера, который, похоже, был предводителем банды.

Полицейский: Вы выстрелили в трех индейцев и убили их?

Макалистер: Да.

Полицейский: Они на вас напали?

Макалистер: Нет.

Полицейский: Вы сняли у двоих мертвых скальпы?

Макалистер: Да.

Полицейский: Третье тело вы взяли с собой? Потом вы прислонили его к дереву. И было это рядом с тем местом, где вы застрелили поселенца по имени ван Терланд? Зачем вы это сделали?

Обвиняемый не отвечал. Тогда к допросу приступил судья.

Судья: Вы стреляли в поселенца?

(Макалистер не отвечает.)

Судья: Вы прислонили индейца-сиу к дереву?

Макалистер: Да.

Судья: Индеец был мертв?

Макалистер: Да.

Судья: Зачем вы прислонили мертвого сиу к дереву? Чтобы все выглядело так, будто это индейцы напали на повозку с поселенцем?

Макалистер: Как скажете.

Судья: Нет. Дело в том, что вы скажете!

Макалистер: Делайте выводы сами.

Судья: Не вы ли застрелили поселенца?

Макалистер: Кто это знает, когда стреляли пять раз?

Судья: То есть это дело либо ваше, либо одного из ваших сообщников?

Макалистер: Получается, что так.

Преступления пяти обвиняемых вызвали войну с индейцами (известную как война Спрингс-Энда), в которой погибло 15 тысяч человек. Судья исходил из того, что эта банда, положившая своими убийствами начало войне, поначалу хотела только добиться более выгодных условий для занятий охотой и звероловством, индейцы мешали им. Потом бандиты попытались скрыть свои преступления, застрелив поселенца. У них была «правовая слепота».

Жюри было под впечатлением событий войны с индейцами. К тому же содержание обвиняемых в вагоне для скота и негативное отношение армии к обвиняемым также повлияло на присяжных. Обвиняемые были осуждены на смерть через повешение. Приговор был в тот же вечер бескровно приведен в исполнение пехотной ротой.

Правление императора Максимилиана подходило к концу. Революционная армия осадила изолированного императора в Керетаро. Его супруга, императрица, предложила способ воодушевить гвардейцев на продолжение борьбы: подбрасывать в воздух золотые монеты во дворе дворца, и если кто-нибудь из гвардейцев сможет прострелить монету, она достанется ему. Однако такие ухищрения успеха не обещают. Роялистские генералы Мексики советовали императору капитулировать. Оставалось одно: упаковать в ящики так называемые сокровища императорской короны, драгоценности и секретные документы и, разделив на несколько партий, тайком вывезти из осажденного города. Речь шла о том, чтобы переправить хотя бы ценности и исторические свидетельства обратно в Вену, откуда и прибыл несчастный император.

Ящик № 6 был поручен чиновнику императорского двора Мартину фон Бернхайму, который во время ночного перехода потерял контакт с сопровождавшими его головорезами, так называемыми гвардейцами. Он не рассмотрел своих спутников как следует, и так случилось, что в ночь на 3 августа он передал ящик, привезенный на муле, вору-карманнику по имени Диего Лопес, который был немало удивлен таким доверием. Немедленно доставьте, сказал ему фон Бернхайм, мула и груз к техасской границе. Доберетесь до Нового Орлеана, сядете там на корабль. Груз надо доставить в Вену, в императорский дворец. Чиновник, уже не понимавший, что происходит, снабдил Лопеса кое-какими деньгами.

Вор-карманник Лопес еще ни разу не получал официальных поручений. Он перешел с мулом и грузом границу и добрался до порта в Новом Орлеане, прибыв в Антверпен, там сел на поезд в направлении Константинополя; проезд он оплатил деньгами, позаимствованными из кармана одного голландца.

Навсегда останется загадкой, как не знающий языков чужестранец, запутавшийся в непривычной для него мотивации, разобрался на континенте в железнодорожных расписаниях и возможностях пограничных переходов. Как и было наказано, он прибыл в императорский дворец через провиантский подъезд и поставил ящик № 6 на пол в главной кухне.

«Я прибыл из осажденного Керетаро, уже павшего, пока я был в пути, чтобы передать этот ящик по поручению чиновника императорского двора Мартина фон Бернхайма, меня зовут Лопес, я прошу выдать мне расписку в получении». Так было написано по-немецки в записке, которую составил для него в Антверпене знавший язык испанец.

Однако никакого известия от чиновника императорского двора Мартина фон Бернхайма в Вену не поступало, и никто не ждал там груза из Керетаро. В то же время содержимое ящика подтверждало, что сказанное посыльным — правда. Дело вызывало интерес. Правда, несколько сомнительно было то, что все расспросы, в том числе и с помощью переводчика, не внесли в историю никакой ясности. Поэтому граф Кароли обратился к начальнику венской полиции, чтобы тот, не раскрывая своей должности, провел с Лопесом беседу, и, если удастся установить достаточно высокий ранг посыльного, предложить ему соответствующее вознаграждение, не оскорбительное для проявившего верность порученца. Однако если начальник полиции, располагавший поддержкой переводчика, не смог выяснить ничего определенного, то Лопес тотчас же почуял, что имеет дело с полицейским, и скрылся.

Случившееся было воспринято при венском дворе с досадой. Не в обычаях австрийского императора было заставлять человека, привезшего реликвии, удалиться без вознаграждения и, возможно, с обидой. Непостижимо, как удалось провезти достаточно приметный ящик, набитый драгоценностями, через края, охваченные революционными волнениями, а потом через половину земного шара. Ни одна из австрийских застав не зарегистрировала въезд человека по фамилии Лопес. Все волшебство заключалось в мотивации. При этом у Лопеса не было никакой причины проявлять верность.

Иньес де Кастро, придворная дама, прибыла в свите испанской инфанты в Португалию. Инфанта Констанца должна была стать супругой наследного принца Педро. Молодой человек влюбился в статную Иньес де Кастро. Год спустя инфанта умерла во время родов. С того времени наследник престола жил в садовом домике под Коимброй в незаконном браке с Иньес, покорившей его сердце. Молодая, наделенная умом дама приблизила к двору своих братьев. Она стала обладательницей титулов, предназначенных для высшего дворянства и членов королевской семьи.

Король, встревоженный мнением знати, которым он не мог пренебречь, созвал государственный совет. Молодая женщина была приговорена к смерти ради защиты государственного порядка. Однажды ночью (Дон Педро, принц, был в это время в отъезде, на юге страны) король с четырьмя свидетелями, палачом и взводом охраны отправился в сад, в котором находилась Иньес де Кастро. На рассвете она была обезглавлена. В таком виде и застал принц предмет своего поклонения. Король совершил ошибку, дав убитой врезаться в память принца.

После непродолжительной войны отец принудил сына заключить мир. Прошло 15 лет. Когда Дон Педро взошел на престол, казалось, что он забыл о казненной возлюбленной. Зачинщики и исполнители убийства, а также его свидетели бежали в Мадрид, как только он пришел к власти. Новый король заключил союзный договор с Испанией.

Свидетели, зачинщики и убийцы, бежавшие в Мадрид, поняли слишком поздно, что целью заключенного союза было соглашение между странами о выдаче преступников. Испания выдала их португальскому королю в обмен на своих дезертиров. С выданных зачинщиков, убийц и свидетелей живьем содрали кожу, на следующий день их обезглавили. После этого были казнены 4000 причастных лиц. Король Педро заслужил прозвище «жестокий». Он велел вырыть из могилы Иньес, забальзамировать под жарким солнцем Лузитании и пронести по стране. Множество подозреваемых обязали целовать мертвой (голову ей пришили) руку.

На саркофаге, в котором была упокоена королева его сердца, король велел изобразить себя и Иньес, лежащих друг против друга. Ноги их почти смыкаются, так что, когда их призовут на страшный суд, они тут же поглядят друг на друга. Оба с радостью ожидали этого, несмотря на все слезы.

Одно время она была приходящей прислугой у директора Дене. Взяли ее по рекомендации доктора Гизельхера Далькена. Сначала она приходила в его директорские апартаменты, орудовала щеткой и совком и выслушивала его жалобы. Он брал ее руку, прикладывал к своей щеке, после чего, получив свои 200 марок, она могла уходить. Эти ПРИХОДЫ стали неотъемлемой частью жизни жестокосердного директора. Можно сказать, она подползла к нему, и именно это поведение пробудило в нем инстинкт покровителя, или, если называть это иначе, гордость, жадное стремление, уверенный взгляд на подходящую возможность, желание, чтобы она была рядом, ПРОБУЖДЕНИЕ ЛЮБВИ. Как называется его отношение к ней, ей было все равно, важнее было, что он терпел ее рядом с собой, и она принесла в апартаменты многое из своей одежды и привычных вещей. Она могла считать себя обеспеченной, и ей не составило труда в течение следующего года добиться, чтобы он на ней женился. Он сделал этот шаг с осмотрительностью настоящего делового человека: имущество было разделено, взаимные претензии исключены.

Существовало, однако, одно принципиальное разногласие. Поскольку он терпел ее рядом с собой, заботился о ней, он хотел за это что-нибудь получать. Она же полагала, что уже оказала ему ответную услугу (если в этой сфере вообще можно говорить о подобных вещах), ведь она существует для его любви, и он ее любит. Это достаточная причина, чтобы содержать ее, более того, она со своей стороны предъявляла требование: он должен был пользоваться ею и ее расположением, как садом. НИЧТО НЕ ПРИХОДИТ В УПАДОК ТАК БЫСТРО, КАК ЧТО-ЛИБО ЖИВОЕ, ОСТАЮЩЕЕСЯ БЕЗ ИСПОЛЬЗОВАНИЯ. Постоянные, настойчивые речи подобного рода вызывали у него впечатление, будто его держат за дурака. Ведь она прекрасно знает, сказал он ей, что он ее не любит. Он любил, исключительно себя, а еще ему были знакомы ВОСПОМИНАНИЯ О ЛЮБВИ, что бы это слово ни значило.

Его благотворительной деятельности мешала Г., обзывавшая его эгоцентричным. Она вмешивалась в его внутреннюю работу и самоуспокоительные размышления, нарушая их.

Он бы и уступил ей, хотя бы только ради сохранения мира или признавая ее настойчивость, если бы она пообещала: я забочусь о тебе, ты заботишься обо мне, скажи мне, как я должна заботиться о тебе, и я буду это делать, а сама я скажу тебе, как нужно заботиться обо мне. Это вроде детского обмена, сказала она. Вот именно такая маклерская, прибедняющаяся манера со мной не пройдет, ответил на это он. Она: я не смогу тебе помочь, если ты будешь разговаривать со мной таким тоном.

Она отказывалась оказывать помощь. Зато он, в свою очередь, не желал того, что она могла и на что была готова: домашнего уюта, красоты, пребывания в условиях, которые она создавала. Он заявил, что готов отказаться от всего, что она предлагает, не требуя компенсации, только чтобы он мог чувствовать, что его оставили в покое. Но именно об этом она не желала и слышать. Я НЕ ПРИКРОВАТНЫЙ КОВРИК, ЧТОБЫ ТОПТАТЬ МЕНЯ НОГАМИ. Согласие было недостижимо, никакой надежды на заключение договора.

Южнее Австралии расположен остров Тасмания, размером примерно с Ирландию. Когда 12 000 лет назад на нашей планете потеплело, приливная волна оторвала этот лоскут земли от австралийских равнин. Находившиеся на нем поселенцы неожиданно оказались островитянами, они создали ПЕРВОБЫТНОЕ ОБЩЕСТВО, должно быть самое изолированное на земле. Лето эти люди, разделенные на 4000 мельчайших племен, проводили в джунглях центральных районов острова, зимой они выходили к побережью. Их орудия и общественное устройство оставались такими же, как и 12 000 назад, поскольку они их явно удовлетворяли. Более того, они даже ЗАБЫЛИ некоторые из достижений цивилизации, которыми обладали до того. Например, они разучились добывать огонь, они лишь умели хранить его и могли передавать другим.

В 1772 году Марио дю Френ и его моряки именем французского короля прервали это ТЫСЯЧЕЛЕТНЕЕ УЕДИНЕНИЕ, нарушили течение собственного времени жителей острова. В Южном полушарии была зима. Французы искали укрытия от штормов. Аборигены обрушили на прибывших носителей цивилизации град камней. За богов они их не принимали. Они были, если их вообще можно было считать религиозными, ПАНТЕИСТАМИ. Соблазнам жаргона Просвещения они не поддавались. Пришельцы, высадившиеся в двух местах побережья, были для них чужеродными телами. Французские мушкетеры открыли огонь по метавшим камни, после чего были произведены замеры тел и костей убитых, уложенных в ряды на берегу[98].

Летом 1802 года на острове высадились отправленные первым консулом Бонапартом французские ученые и художники. Именем революции они взяли на себя управление страной. Правителей, поставленных еще дю Френом, арестовали. Бонапартисты полагали, что создания укрепленных застав недостаточно для обеспечения господства над островом. Необходимо, чтобы аборигены сами заявили о своей верности Франции. Покорение отличается от порабощения тем, что покоренный в некотором смысле согласен работать на господина. Ждать подобных заявлений от аборигенов Тасмании было бессмысленно, потому что они не понимали понятий покорения людей и ОВЛАДЕНИЯ КАКОЙ-ЛИБО СТРАНОЙ. Так что ученые вновь измерили черепа, носы, челюсти, изучили особенности строения тазобедренных суставов, животный мир и характер ландшафта, после чего вернулись в Париж. Франсуа Перрон подробно описал обитателей острова, а в музее Гавра находятся 16 000 акварелей Лезёра и Пети[99]. Однако группа художников, ученых и солдат не смогла удержаться в Тасмании. Британский флот перерезал коммуникации. С большим трудом пленники англичан добрались, как довесок к Амьенскому миру, обратно во Францию.

Британцы, овладев островом, создали вблизи современной столицы Хобарт колонию для заключенных. Заключенные бежали и жили в лесах. Они охотились на зверей и людей. На побережье разбили лагерь английские охотники за тюленями. Они истребили несколько тысяч семейств аборигенов, превратили женщин и девушек в рабынь.

Лишь в 1830 году правительственная комиссия в Лондоне занялась наведением порядка. Солдаты 40-го шотландского пехотного полка выстроили туземцев между двумя большими скалами. «Они расстреливали мужчин, а женщин и детей вытаскивали из толпы, чтобы разбивать им головы». Офицеры были наказаны, возможности карьеры для них были закрыты. Защитники этих офицеров ссылались на «известные сведения», согласно которым в мозгах аборигенов не содержится ничего нового для европейской науки.

В 1816 году из 4000 племен оставалось 52, всего 2000 человек.

Прибытие британских поселенцев. Капитан Бетам: может быть, провести селекционную работу и скрестить этих ленивых туземцев с благородными обезьянами, скажем орангутангами? Или с заключенными, отправленными на Тасманию для отбытия пожизненного заключения?[100]

Вместо подобных опытов на остров доставили овец, миллион голов. Они перекрывали дороги к побережью, по которым должны были пройти туземцы, чтобы завершить год.

В 1825 году аборигены нанесли ответный удар. Их копья поразили насмерть тринадцать белых поселенцев и овец. В 1828 году на острове было введено чрезвычайное положение. В тот момент еще существовали 100 тасманийских аборигенов. Губернатор Джордж Артур располагал 2500 белыми подданными и 30 тысячами наручников.

«Платье для нагого тела, овощи для желудка, английский язык для глотки и христианство для души». Такова была программа Джеймса Аугуста Маурера из лондонской фирмы «Маурер и Робинсон», акционерного общества, созданного ради спасения «дикарей». Последовало переселение 92 аборигенов на острова Флиндерса в нескольких сотнях морских миль южнее Тасмании. 70 из них добрались до цели. Другие умерли от простудных заболеваний. До 1944 года в этой субколонии еще оставалось 44 тасманийца. Овощей они не ели, европейской одежды не желали, отказывались говорить по-английски и говорить вообще, христианами они так и не стали.

Последние аборигены на островах Флиндерса — в самой Тасмании их уже не было — погибли в 1952-м от чахотки, подсчитанные бывшим там миссионером. Виллиам Лонси, последний тасманиец мужского пола, умер в 1969 году. Британский хирург похитил его череп (подменив его черепом австралийского портового рабочего). В ночь смерти итальянские врачи отрезали тасманийцу ноги, это видела госпожа Фруганни, последняя тасманийка.

Их пепел был торжественно развеян над Тихим океаном.

В том же году австралийский режиссер Том Хайден снял документальный фильм о предыстории своих «земляков» (то есть коренных жителей Тасмании). Критик д-р Хайнц Хирте, пишущий для северно-рейнско-вестфальской газеты, был этим фильмом «в некотором роде расстроен».

Хирте побеседовал с Томом Хайденом, который на следующий день должен был уезжать.

Водные массы, захлестнувшие континент, не были приливной волной. Они не пришли с морского побережья, не обрушились на нас дождевыми потоками. Они обрушились на нас и наши дома грязевым потоком.

В нем невозможно плыть, из него не вынырнуть. Эти волны накатываются раньше, чем мы успеваем бежать, потому что они приходят со всех сторон. Зато посмотрите, как медленно движется этот странствующий холм, этот горный массив! Ручьи на его поверхности и по краям — водные, можно сказать, вестники. Как быстро соединяются эти чудовища! Спускаясь по склону вниз, они набирают силу и массу, давление питающего потока растет. И вот селевые массы, потоки грязи, от которых дамбы и запруды спасают так же мало, как и попытки бежать или плыть, накрывают нас, индейцев и белых, язычников и христиан. В этой жиже, покинутой Богом или всеми богами, нет никакого спасения.

Несколько тысяч человек бежали к побережью. Военные корабли открыли кормовые трапы, приняли омытых морем беглецов в свои великодушные пасти. Море без труда останавливает любую селевую лавину.

Поскольку катастрофа захватила лишь четверть континента, а на планете их пять, в общем ходе жизни ничего не изменилось. Потоком унесло дома, машины, людей. Траурных мероприятий не было. Случившееся потрясло Тихий океан сильнее, чем сердце человечества, продолжающее стучать столь же равномерно, как и сердечная мышца отдельного человека. Пока он здоров. Легкое подрагивание в течение недели, ряд срочных мер, сообщения в прессе, поток пожертвований.

Было несколько дней до сочельника. Еще продолжались поиски в опустошенных районах. С крыш домов, возвышавшихся над жижей, снимали спасшиеся семьи и уносили на вертолетах на регистрацию. В подвалах, на плоских крышах (в этой стране зимние дни теплые) устраивались на краю катастрофы те, кому удалось не без потерь, но все же уйти от беды. Полицейские чины осматривали «местность». Вскоре вновь появились знаки Сына божия: елки, украшения, серебряный дождь на хвойных ветвях.

Как это получается? — спрашивал себя исследователь Южной Америки Дон Петерсон. Откуда берется это упорство, с которым христианизированная планета вновь и вновь побуждает христианизированную планету к празднику? Оно неукротимо и вовсе не вызвано, как полагали какое-то время ученые, северной зимней ночью. Разумеется, не объясняется оно и вестью из Вифлеема, отправленной две тысячи лет назад и с научной точки зрения доставленной не по назначению. ОТКУДА ПРИХОДЯТ И КУДА ВЕДУТ ТРОПИНКИ ДУШИ? Выданное ли это богами свидетельство? Исходит ли эта сила от индейцев, говорящих: да, нас можно уничтожать, нас можно запугать, но каждая катастрофа показывает, что, хотя мы не выжили, не выживете и вы, существует РАВНОВЕСИЕ элементарных сил. Есть ниспровергатель, который одолеет вашего ниспровергателя (насильника, крестителя, торговца, поджигателя, бухгалтера).

Но что может сделать бухгалтерия против грязевых масс, если они достаточно велики и обрушиваются неожиданно? Не является ли столь внезапно выступающая хвойная зелень украшений, едва восстановятся элементарные условия жизни (вода, электричество, питание), знаком человеческого чувства силы?[103] Люди чувствуют свое родство с уничтожающей их стихией, с лавиной, которой ничего нельзя противопоставить, более того, они ощущают МСТЯЩУЮ СИЛУ, которая, если бы она исходила от них самих, ужаснула бы их.

Зарисовки, связанные с временными дистанциями, большими, чем человеческая жизнь: звезды, эоны, поколения.

В испанской казарме была куча соломы. К ней приставили часового. Солома сопрела, съежилась в кучку гнили. Часовой, которого забыли отозвать, еще несколько месяцев охранял ее.

Вот история Антуана Билло. Он пережил катастрофу в Арле. Сотня погибших за ночь, когда прорвало дамбу. Солдаты подобрали его в лодку, когда он был уже без сознания от голода и холода, но продолжал цепляться за ствол дерева.

В 1939 году он с четырьмя другими рабочими находился под локомотивом, когда что-то не сработало в системе предупреждения. Персонал скорого поезда, затормозившего только после столкновения, поскольку поворот пути не давал обзора, сменили на следующей станции. Ущерб, причиненный локомотиву, был незначительным. Нашему герою не сразу оказали медицинскую помощь, потому что решили, что он тоже погиб, как и остальные, но он еще раз выкарабкался.

Когда обрушился бетонный потолок, семь женщин, чистивших в помещении фирмы под этим потолком картофель, погибли. Он был единственным мужчиной, находившимся рядом. В момент катастрофы он стоял в дверном проеме и был всего лишь тяжело ранен, хотя врачи сомневались, удастся ли ему выжить. Событие стало газетной сенсацией.

Во время войны с места, где его ранили, его отправили в тыл на самолете. Один мотор санитарного самолета вышел из строя, и машина стала терять высоту, поэтому с земли дали указание сбросить тяжелораненых. Он был среди тяжелораненых. Его сбросили. Парашютов не хватало, так что его ждала верная смерть. Но он упал вполне удачно, и его выходили на хуторе, рядом с которым он упал. Это было его счастье, потому что благодаря этому он избежал плена и принудительных работ в Германии. После победы он совершил глупость, отправившись домой в Южную Францию. По пути у Нима он оказался среди арестованных ополченцев, которых согнали на стадион и расстреляли из пулеметов. То ли он оказался среди них по ошибке, то ли действительно имел какое-то отношение к ополченцам. Он лежал, раненный, придавленный несколькими мертвыми телами, а потом его, как он рассказывал, уволокли, думая, что он мертв, «как убитого быка». Потом ему удалось выползти.

От военной службы в Алжире он был освобожден. Он не устраивался на работу на предприятия, на которых уровень несчастных случаев поднимался выше 1,2 % в год. Однако однажды под лучами золотого вечернего солнца он наблюдал на стадионе одного южнофранцузского городка футбольный матч. Стадион был набит до отказа, внезапно начался ливень, небо превратилось в один водный поток, обрушившийся на зрителей, которые, чтобы не промокнуть, тысячами бросились к выходам с арены. Двадцать человек оказались жертвами давки — кто умер, кто был тяжело ранен. Билло, которому было уже сорок, лежал у самого выхода, тяжело раненный, но живой. Травмы, от которых ему пришлось долго оправляться и к которым в окружной больнице из-за некомпетентности персонала добавились гепатит и легкое заражение крови, уберегли его от участия в суэцком кризисе, которое могло кончиться куда как менее благоприятно. Билло был благодарен судьбе.

В одном из домов Блаубаха, после авиационного налета 11 февраля 1943 года, были найдены обугленные останки человека. Жившая в доме женщина утверждала, что это труп ее мужа. Другая женщина, жившая в том же доме, также заявила, что ее муж находился в том же разрушенном подвале, возможно, они сидели рядом. Так что, наверное, это останки и ее мужа. Она тоже хотела бы побывать на могиле. Тогда женщина, вернувшаяся к руинам первой[104], предложила поделить останки сгоревшего мужчины.

Сегодня мы познакомим вас с сумасшедшим, который хочет ввести на телевидении новый тип фильмов. В его фильмах не будет повествования, действия, в них будут описываться различия. Сейчас он сам вам все объяснит, сказала ассистентка продюсеру. В это время рекламный дизайнер Маркус М., решивший стать режиссером, уже входил в дверь.

— Так о чем рассказывает ваш фильм?

— Он ни о чем не рассказывает, он показывает различия, так сказать, дифференцирует. Холодное/теплое, светлое/темное, мягкое, как бархат/жесткое, как бетон; возможны и нюансы, скажем темно-русый/светлый шатен, ведь у парикмахера это имеет значение, надо отличать темно-русые волосы от волос светлого шатена.

— Но все это будет заключено в общую сюжетную рамку?

— Нет, сюжет мне не нужен. Посмотрите на кончик своего пальца, он отличается от моего.

— И вы полагаете, что зрители захотят смотреть на кончик пальца? Как вы называете свой новый жанр?

— Название ему еще предстоит отыскать!

— Так, а финансирование проекта? О каких различиях вы думали сперва?

— Надо подумать. Для съемочных работ нужно освободиться от предрассудков.

— На какой бюджет вы рассчитывали?

— От трех до шести миллионов долларов.

— А если реализовать проект в малобюджетном варианте?

— Тогда это будет стоить 160 000 марок.

— А если снимать по-настоящему?

— Тогда будет еще дешевле.

— Интересно. И вы можете показывать в кино различия?

— Я же сказал.

— Интересно. Коммерческие?

— Вы имеете в виду коммерческие различия?

— Могут ли эти фильмы иметь коммерческий успех?

— Это вам как продюсеру виднее.

— Я-то знаю. Просто так спрашиваю.

— А что, собственно, делает продюсер?

— Это обширное поле деятельности.

— В отличие от чего?

В 1921 году, когда в России начался нэп, предприниматель Владислав Лещенко, брат знаменитого певца, снял в трущобном районе на востоке Берлина несколько квартир с прилегающими подвалами. Он пробил брандмауэры, и из объединенных квартир получилась киностудия. Помещение понадобилось ему, чтобы ПЕРЕКРАИВАТЬ российские фильмы для экспорта в США, а американские киноленты переделывать для показа в Великой России. Налогов он не платил. Деньги выдавались наличными, производственные расходы были невелики.

Мне, берегущему каждую монету в 25 центов, приехавшему два года назад из Одессы в Нью-Йорк, выпало счастье быть техническим помощником великого Эдвина С. Поттера. Инженер Поттер работает режиссером в кинокомпании Эдисона. Я как передовой разведчик нахожусь на месте уже с четырех часов утра. Увеселительные заведения Кони-Айленда, место нашей съемки, еще спят. Солнце должно вот-вот подняться из моря.

Чудовище, по виду не отличавшееся от других слонов, не таило никакого коварства во взгляде своих круглых глаз, оно стояло в своем шатре, устланном соломой, «в ожидании исполнения приговора». Служители, как я полагаю, его не любили, потому что он убил трех их коллег. Они следили за ним, как полагалось по инструкции. И в этот момент животное перемалывало в своей пасти кормовую свеклу и сено. Свои злодеяния слон, наверное, забыл или вообще никогда не воспринимал их как некую «вину», он доверчиво вступал в утро.

Через два часа доставили камеру. Служители вывели осужденное животное на свободную площадку, огороженную от зрителей канатами. От левой задней и правой передней ноги слона тянулись электрические провода: слоны двигаются иноходью, так что достаточно было парализовать по одной ноге с каждой стороны, чтобы сделать его неподвижным.

Мы готовы, крикнул режиссер Поттер. Он сконструировал камеру, которая была запатентована и как проекционный аппарат. Наша команда еще не достигла изощренного уровня 1904 года, когда кинокомпания Эдисона переживала свой пик. Поэтому за слоном не установили светильники, которые подчеркивали бы силуэт корчащегося животного на фоне горизонта[107]. Правда, слон еще не корчился, он спокойно стоял на месте. Зрителей призывали покупать билеты. «Казнь на электрическом стуле в Кони-Айленде» откладывали в ожидании публики, которая должна была подъехать на пригородных поездах.

Около 11 часов служители дали ток. Гигант встал на дыбы. Мускулы его, как мне казалось, были в напряжении. От схваченных проводами слоновьих ног шел дым. Потом гигант рухнул на левый бок, жалкая в своей массивности туша.

Когда слон рухнул, служители и операторы в ужасе отпрянули, они были взволнованны. Поттер сказал: Это будет сенсация. На коробках с негативами писали фирму, дату, название: «Казнь слона на электрическом стуле». Служители, привыкшие кормить животное, мыть его, убирать за ним, испытывали смешанные чувства из-за смерти трех коллег, хотя это и позволило им занять места выбывших. Они исчезли, не высказав никакой критики по поводу проведенной экзекуции.

Я тоже ничего не сказал. 35-миллиметровый фильм о казни африканского животного обеспечил необычайный приток зрителей. Еще и на следующий год бесчисленные кинозрители посмотрели длящийся несколько минут ролик, возможно, они воспринимали эти кадры как доказательство того, что сами они еще живы.

За это время сам я посмотрел фильм четырнадцать раз. Могу сказать: видно не так уж и много. К концу первой минуты на сером фоне можно разобрать дымок, поднимающийся, когда ноги животного начинают гореть. Затем впечатляющее падение. На «казнь на электрическом стуле» все это не похоже. Все действие киноленты основано на ее названии, на предваряющих словах. Позднее мы сняли «Казнь убийцы президента Мак-Кинли» (при этом превзошли число зрителей, посмотревших фильм о слоне). Съемка была постановочной, умерщвляемый газом был статистом.

Самый волнующий для меня момент в кадр не попал: как слон спокойно идет за ведущими его служителями на площадку, при том что он мог бы вырваться и смести любую преграду.

Римский император Юлиан, получивший позднее от христиан прозвище Отступник, был последним, кто доверял языческим богам. В своих декретах он установил, что христианские общины должны восполнять всякий причиненный ими ущерб, все разрушенные ими языческие святыни.

Этому императору мир обязан принципом: «В случае сомнения решать дело в пользу обвиняемого». Еще в то время, когда он правил как наместник в Галлии, Юлиан воспользовался во время одного из процессов своим правом вето. После этого обвинитель Дельфидиус прилюдно спросил его: как же уличить и наказать обвиняемого, отрицающего свою вину? Юлиан ответил: разумеется, не за счет того, чтобы выдвижение обвинения воспринималось как доказательство.

Бородатый император, популярный среди легионеров, повел свои войска на парфянского царя. Тот уговорил двух парфянских сановников дать разбить себе носы и явиться к Юлиану, будто они перебежчики. Они посоветовали нанести по парфянам фланговый удар. Император поверил обезображенным. Пройдя с войсками тридцать километров по пустыне Наим, он понял, что попал в ловушку. Легкая парфянская конница атаковала римское войско. У императора не было времени надеть латы. Удар копья пришелся в печень. Солдатам удалось подхватить падавшего с коня и отнести его в палатку. Тем временем парфяне решили исход битвы.

Император-язычник опросил немногих верных людей, в том числе и знаменитейших врачей древности. Есть ли у него надежда? Никакой. Друзья не могли опуститься до лжи. Мрачной ночной порой его рана открылась, и император скончался.

Это была дерзкая месть епископов, полагавших, что декреты Юлиана — покушение на их имущество. Копье, пронзившее императора, было послано из Греции.

В то недолгое время конца 1923 — начала 1924 года, когда оставалось неопределенным, будет ли власть в Советском Союзе принадлежать рабочему классу или сталинской партийной бюрократии, в Москву, революционную столицу, прибыл на поезде приватный ученый доктор Клеве, регулярно бывавший в одном санатории в Гарце, где он познакомился с благотворным телесным воздействием идей реформирования образа жизни[108] (теперь он дышал полной грудью). Его рекомендовали руководителям международной социалистической организации как хорошего специалиста, и он был приглашен прочитать доклад. На Белорусском вокзале его встретили, поместили в роскошной гостинице, снабдили продовольственными талонами. Одна из симпатичных женщин, поддерживающих порядок в гранд-отеле, принесла вновь прибывшему блюдо вишен, после чего о Клеве забыли. Доклад по организационным причинам был отменен, другого срока ему не назвали. Так что д-р Клеве устроился в своем номере, «пользуясь временем», словно находится в комнате у подножия Гарца. Жизнь его всегда текла размеренно, когда у него было достаточно карандашей и бумаги, а также было обеспеченное снабжение, предполагавшее, что ему не придется есть свинину.

У Клеве была теория, объективно способная решить проблемы Советского Союза в 1924 году. Причем в духе рабочей оппозиции[109]. Однако Клеве не говорил по-русски, а знавшие немецкий язык товарищи в эти дни постоянно были в большой спешке. Он не нашел никого, кому мог бы изложить разработанные основы своей теории. Так что он столкнулся с проблемой: «Согласно социалистическим конгрессам, теория становится действительностью, когда овладевает массами». Иначе говоря: если теория справедлива, массы ее подхватывают. Тот факт, что они ее «подхватывают», что они сами к ней приходят, является верификацией теории. Однако массы не нашли дороги в номер д-ра Клеве[110].

Были ли тем самым опровергнуты теории «волшебника», который одиноко сидел в гранд-отеле и ждал, когда кто-нибудь его спросит? Почему система, переживающая кризис, потерявшая ориентацию, чреватая неудачей, нуждающаяся в быстрых успехах, не обратилась к единственному человеку в городе, который мог дать ответы на ее вопросы? Не воспользовалась бутылочной почтой с температурой 36,6 градуса, приехавшей с Гарца?

После шести недель терпеливого привыкания к тому, что НИЧЕГО НЕ ПРОИСХОДИТ, д-р Клеве вернулся на поезде через две границы в Германию.

Привести растерзанное пулями тело «в порядок» не смогли даже опытные в починке трупов специалисты кафедры патологоанатомии Петербургского университета. Они закутали останки в похожую на мешок оболочку и прикрепили сверху шею, бледное реставрированное лицо. Ужасная рана на голове была скрыта капюшоном, как у монаха. В таком виде известная политическая деятельница была доставлена в Институт этнографии, где проходила панихида. Для прощания с ней прибыли известные люди со всех концов страны.

Ксавер Хольцман решил вывести промежуточный результат. Его работу спонсируют: UNEP (Экологическая программа ООН), IUCN (Международный союз за сохранение видов) и WCMC (Всемирный центр мониторинга сохранения видов).

В подготовленной им публикации посчитано количество живых существ на планете, это число сравнивается с числом звезд нашей галактики. Это важно для суммарного иска в случае уничтожения планеты.

Число звезд Млечного Пути, посчитанное с погрешностью 0,3 %, составляет 200 миллиардов. Общее число живых существ на Земле: триллион. Из них 10 биллиардов муравьев, 300 миллиардов птиц[112].

На одного слона приходится 10 000 человек, на одного белого аиста 20 000, на одного льва 100 000, на одного тигра 1 000 000, на большую панду 5 000 000, а на самого редкого обитающего в природе животного (сохранилась одна-единственная особь этого вида попугаев), спиксару, приходится шесть миллиардов человек.

Интересны для суммарного иска домашние животные. 106 миллионов кошек (не считая бродячих), 94 миллиона собак (не считая бродячих). К тому же сельскохозяйственные животные: 3 биллиона пчел, 20 миллиардов других животных: 13 миллиардов кур, 1,3 миллиарда голов крупного рогатого скота, миллиард овец, 935 миллионов свиней, 699 миллионов коз, 209 миллионов гусей, 246,4 миллиона индюков, 162,3 миллиона домашних буйволов, 60,9 миллиона лошадей, 19 миллионов верблюдов, 2,6 миллиона крокодилов, разводимых на фермах.

К этому надо добавить утрату самой планеты: нефти, угля, других полезных ископаемых, построек, памятников старины[113].

Из птиц Хольцман приводит отдельно: городских голубей 32 миллиона (число растет), красноклювых ткачиков 1,5 миллиарда, полевых жаворонков 320 миллионов, серебристых чаек 2,3 миллиона, фламинго 50 000, европейских журавлей 250 000, орланов 7500, розовых какаду 3000 (число снижается), пингвинов Гумбольдта 20 000, императорских пингвинов 350 000(число стабильно).

На одного человека, по подсчетам Хольцмана, приходится 500 деревьев, 6833 кубометра возобновляемой пресной воды.

Жизнь на Земле весит 1850 миллиардов тонн. Из них 99 % приходится на растительную часть. Биомасса человека составляет 0,1 миллиарда тонн. В океанских просторах ежегодно прибавляется 41,5 миллиарда, на континентах 117,5 миллиарда тонн биомассы. В городе Брюсселе люди составляют 7,16 % живого веса (т. е. веса города за вычетом неживого камня, металлов и прочих городских материалов), дождевые черви 0,97 %, собаки 0,12 %, прочие животные 0,61 %, зло весит 61 %, добро 26 %, остальное — естественные потери.

Ксавер Хольцман собрал эти данные для составления начального баланса XXI века. Дотошный Хольцман составил, кроме того, на основании имеющихся источников и оценок баланс на 31 декабря 1799-го и 31 декабря 1000 года. Данные по 1000 году неточны, потому что временные координаты 31 января из-за происшедших временных и календарных изменений установить можно только приблизительно.

Вскоре после отъезда государственного секретаря США Джеймса Бейкера, сопровождавшего ликвидацию СССР и создание СНГ как нотариус, полный надежд на будущее своей профессии Дмитрий В. из отдела неопознанных летающих объектов КГБ сидел напротив своего контрагента в ЦРУ. Американец приехал в Москву для обмена опытом. В кабинете здания КГБ был подан горячий завтрак с икрой и лососем. Офицер ЦРУ начал разговор.

В качестве торговой марки своих изделий они выбрали три стрелы, одна из которых смотрит направо, другая — налево, а третья — вверх. К этому они присоединили латинское Prudens, соответствующее немецкому Клюге. Крестьянские войны им удалось пережить, потому что они прятались или оставались нейтральными.

В восемнадцатом веке семейный клан занялся ИЗГОТОВЛЕНИЕМ БОЛЬШИХ ЧАСОВ. Мои предки чинили или создавали часы на колокольнях, потому-то это и называлось «большие часы». Тридцатилетнюю войну они пережили, испытав лишения и понеся утраты. Как много их было и как мало осталось! Они породнились с эмигрантами из Франции, эмигрировавшими из-за гонений на веру. Несколько поколений благополучно преодолели девятнадцатое столетие. Предок, которого я еще видел сам, ежедневно ходил к одиннадцати часам утра сверять свои карманные часы по часам церкви Мартина, хотя часы на колокольне уже не были фамильной работы.

Трибун Констанций, по прозвищу Хлор (то есть «Бледный»), под началом которого находились легионы Малой Азии и Сирии, оказался в одном из мест сегодняшней Анатолии на постоялом дворе. Он приказал подать вина. Его поднесла ему статная привлекательная девушка. Обоим было достаточно взглянуть в глаза друг другу. Военачальник переговорил с хозяином, отцом девушки. Он подсадил девушку, которую звали Елена, на своего боевого коня. С тех пор они не расставались.

Констанций Хлор был назначен императором Диоклетианом, правителем Западной Римской империи. Условием этого была женитьба на принцессе императорского дома. Констанций Хлор, посоветовавшись с Еленой, согласился на этот фарс, он даже в некотором роде привык к привлекательной высокородной супруге, от которой у него было три сына и две дочери. В душе же он остался верен Елене, которая подарила ему принца Константина.

Рожденный вне брака, Константин рос без императорских регалий. Позднее он получил имя КОНСТАНТИНА ВЕЛИКОГО, открывшего Римскую империю христианству, хотя сам и не был религиозен. Свою мать Елену он задним числом наделил званием императрицы, так что по крайней мере ее саркофаг, ныне хранящийся под ватиканскими сводами, свидетельствует о невероятном почтении к ней.

Никогда более не было императора, чьи труды были бы столь же неоспоримы, как труды КОНСТАНТИНА ВЕЛИКОГО. Правда, это не слишком помогло его потомкам. В течение нескольких лет сыновья императора были убиты.

Случай распорядился так, что один из императорских внуков был при рождении перепутан с сыном служанки. Женщина вернулась в свои родные места, туда, где сейчас находится город Ниш. Оттуда ведет свое начало анонимная, но несущая в себе гены императора череда поколений, сначала крестьян, а затем трактирщиков. Так было до 1850 года, когда четверо сыновей этого рода перебрались в Чикаго. Правнук одного из переселенцев, живущий в Силиконовой долине, создал электронную микросхему, позволяющую использовать клетки мозга для управления замечательного аппарата объемом всего в 40 кубических сантиметров, чуда нанотехники. На этот интерфейс между человеческим органом и электроникой этот потомок Константина, который по документам был Никосом Кулиссом Атанасуласом, но сам называл себя Ники Кайлосом, получил европейский, британский и американский патент.

После этого он скончался. Патенты и соответствующее издание, то есть функционирующий интерфейс между живой и мертвой материей, продолжают лежать в подвале дома, расположенного в 40 километрах от Сан-Франциско, на берегу морской бухты. Не хватает еще одного наследника рода и темперамента Елены и Констанция Хлоруса, который разыскал бы находящийся в подвале клад и воспользовался им, чтобы дать начало параллельной человеку линии развития.

Он был родом из Вестфалии. Она — из небольшого селения, расположенного всего лишь в 20 километрах от его родных мест. Путь от ученика в кузнице до владельца железных дорог он проделал за 12 лет. В 1908 году у них родились близнецы, которым они при крещении дали имена Эрнст и Фридрих.

О своих предках они знали немного. Они были анонимны. Однако оба родителя 1908 года, когда они вечерними сумерками попивали крюшон, понимали, что их не было бы, если бы не эти предки, вплоть до одноклеточных существ. Эмоционально они были настроены обеспечить будущее своей смены.

Бернд Швицке основал фонд, целью которого было, в пику программе вооружения немецкого военного флота, обеспечение безопасной жизни на предстоящие десятилетия, гарантия безопасности средствами фонда. Разумеется, пишет Ксавер Хольцман, средства (Швицке был всего лишь миллиардером) были для этого слишком малы.

Во время Второй мировой войны оба сына Швицке погибли на фронтах.

Изобретателя блицкрига звали Оскар фон Хутир. Командующий 8-й немецкой армией, в 1917 году наступавшей на Ригу. Офицерам фон Хутира удалась единственная газовая атака, обеспечившая действительно ошеломляющий успех. «Впервые на помощь немецкому оружию пришел западный ветер». Русский фронт был прорван, ослепший противник, насколько он вообще еще дышал, не был способен собраться с силами. У фон Хутира оставалось еще 16 000 тонн боеприпасов с отравляющими веществами.

Вечером 22 июня 1916 года старший лейтенант Бешю был приглашен отужинать со своим генералом в штабе 130-го дивизиона близ Сувиля. Стояла тихая летняя ночь. Неожиданно все немецкие орудия замолкли. Впервые за несколько последних дней царила полная тишина. Офицеры озабоченно поглядывали друг на друга, потому что, как сказал Бешю, «настоящий мужчина боится не боя, а ловушки».

В убежище ворвался, без стука, фельдфебель: Mon général, на нас летят снаряды, тысячи снарядов, которые не разрываются! Идем-ка посмотрим, ответил генерал.

Когда трое выбрались наверх и стали прислушиваться, из низины потянуло «едким, отвратительным запахом, похожим на запах кислого уксуса».

Немецкие войска под Верденом получили в свое распоряжение ценное изобретение: фосген, ядовитый газ. Газовая завеса над французской артиллерией не рассеивалась всю тихую ночь. Артиллеристы быстро надели противогазы, побежали к орудиям, чтобы быть наготове. Ничто не спасло их от удушья; каким-то коварным образом газ проникал сквозь их противогазы. Теперь проблема для руководства заключалась в том, чтобы найти тех, кто убрал бы нагромождения трупов от орудий, в заросли или в низину. Командование исходило из того, что замена орудийных расчетов, увидев трупы своих товарищей, не будет в боеготовном состоянии или не покажет должного боевого мастерства. Ведь орудия — сложные технические устройства. Однако послать солдат, чтобы убрать мертвых, всю ночь не было возможности, потому что облако газа не уходило. «Единственным положительным эффектом было то, что на некоторое время исчезли мухи, которыми кишело политое кровью поле боя». Снова и снова санитары хватались за горло и падали наземь.

Немецкое командование не сумело воспользоваться действием газовой атаки. Газ обнаружил свойство оседать в низинах, так что французские орудийные позиции на возвышенностях оказались относительно слабо затронутыми атакой. К тому же командующий 5-й немецкой армией не стал полагаться только на фосген. Поэтому артиллерия получила приказ за четыре часа до начала пехотного наступления прекратить газовую атаку и продолжить обстрел «нормальными снарядами». Этот обстрел разрывными снарядами привел воздух в движение, газ начал рассеиваться. По крайней мере часть мертвецов на французской стороне удалось оттащить в сторону. Резервные расчеты пошли к орудиям.

В подвальных помещениях под Антверпеном конкурсный управляющий, занимавшийся реализацией имущества обанкротившегося предприятия по производству электроники (когда-то оно занималось морской торговлей), обнаружил партию устаревших снарядов, начиненных отравляющим газом. Балансовая стоимость партии оценивалась в 12 миллионов долларов. Находка была уникальной, нигде в мире не осталось производства, которое могло бы выпускать или даже хотя бы модернизировать подобные изделия. Однако на мировом рынке не нашлось для них и покупателя. Поиски на «СЕРОМ РЫНКЕ» вооружения также показали «отсутствие интереса».

В военных учебных заведениях, сказал конкурсный управляющий, не готовят смену, по-настоящему заинтересованную в ведении химической войны. Знания такого рода перешли в гражданскую сферу, в войну с паразитами и вредителями. Использование отравляющих веществ для умерщвления гражданских лиц также прекратилось. Для приведения в исполнение смертных приговоров в США требуются незначительные объемы отравляющих веществ, там также никто не занимается разработками.

В 1936 году ситуация была еще иной, добавил 86-летний торговец оружием. Предприниматель, у которого я учился, смог тогда продать партию газа в Северную Африку.

Сильные отравляющие вещества времен Первой мировой войны в 1929 году были заменены быстрыми в изготовлении, быстро действующими нервно-паралитическими газами. Как установил антверпенский управляющий, высокая балансовая стоимость запасов боевого газа объяснялась экспертным заключением специалистов ВВС, одобривших в 1926 году переделку артиллерийских снарядов в авиационные бомбы: в случае войны предполагалось уничтожение людей в городских центрах с помощью авиации. Проблемой оказалось то, что неуправляемое газовое облако не держалось у поверхности земли.

Запас оружия, подвергнутый забвению!

Управляющий не мог освободить подвальные помещения, поскольку никто не знал, как обезвредить ядовитый газ. Так что пришлось сохранить в документах ту стоимость, которая оправдывала бы дальнейшую оплату аренды подвалов, и оставить открытым вопрос, идет ли при этом речь о старом хламе, о богатстве, которому найдется когда-нибудь применение, или о чистом убытке.

Началось с того, что он стал забывать имена. Он не мог вспомнить, что было в прошлом году. Случилось ли вообще что-либо достойное упоминания, примечательное?

С утра он был обычно как наэлектризованный. Ночью он забывал. Он ехал 67 километров по шоссе, и переживание заключалось в том, чтобы избежать аварии. Главное было ощущение момента. Он чувствовал нечто, пока двигался интенсивно, или в поисках пути, или ловко, или еще как-нибудь напряженно, или с усилием.

Он пошел на обследование. Врач сообщил ему, что органических причин для забывчивости у него не обнаружено. Психоаналитик, к которому он обратился, заверил его, что все знания о человеческой душе не позволяют объяснить его забывчивость механизмами вытеснения в подсознание. К тому же память время от времени возвращалась. «Третьим премьер-министром Франции после Эдгара Фора и Мендеса-Франса был Ги Молле». Неделями стояло перед его глазами лицо этого человека, однако имени его он вспомнить не мог. Никто не спрашивал его об этом. Для его дел не имело значения, вспомнит ли он это. Знание было необходимо ему для самоощущения. Его беспокоило, что этот след временами выпадал из шума ассоциаций.

Сразу после Рождества 1938 года в ложе Королевской оперы в Риме, слева, появляется британский премьер-министр Чемберлен. Рядом с ним премьер-министр Муссолини. Тут же долговязый руководитель Foreign Office, лорд Галифакс, справа итальянский министр иностранных дел граф Чано. Исполняется опера Джузеппе Верди «Сила судьбы». Пять лет спустя граф Чано, зять Муссолини, будет им застрелен.

Рождество и январь прошли для постаревшего Чемберлена в Лондоне и Риме. Он пытается посредничать. Нет уверенности, что он понимает, что, собственно говоря, происходит. О Гитлере он говорит: «Ему бы умереть, или отправиться на остров Св. Елены, или в самом деле стать архитектором в каком-нибудь учреждении».

Он всегда верил в свою звезду, если только не морочил себя (это случалось только тогда, когда его одолевала усталость). В долгое время ожидания, предшествовавшее прорыву перестройки, он все время чувствовал, что все это ожидание завершится прорывом. Он предназначен для ПРЕВОСХОДНОЙ ЖИЗНИ, говорил его начальник, академик С. М. Трояновский: вы один из моих лучших сотрудников, и если позволите, я буду называть вас своим учеником.

Это было как предвестие, пусть и говорил это отличавшийся причудами Трояновский. В научном институте, в котором Н. Никофеев год за годом отстаивал свои преимущества, были так называемые лазерные стволы, самые большие выросшие в Сибири кристаллы, больше их в мире нет. У его рабочей группы был особый статус, и она располагала особыми средствами. Она работала на весну народов России, создавая запасы. Эта весна скоро кончилась. Вновь время ожидания.

Ближайший «соратник», или «Робинзон», был в Женеве, Массачусетсе или Австралии, с ним приходилось связываться через ненадежную связь, по телефону, телефаксу или через интернет.

Республика ожидания, то есть заторможенная наука, забросила Н. Никофеева в Белоруссию. Там были секретные лаборатории, не подчинявшиеся начальству. Однажды приезжала парламентская контрольная комиссия, запросила информацию, сделала вид, будто что-то понимает, сделала предложения, подтвердила особое финансирование, уехала и забыла о центре специальных исследований.

Если бы кто-нибудь спросил Н. Никофеева, ощущает ли тот высокомерие интеллекта, он бы ответил отрицательно. У него было эмоциональное, или генитальное, высокомерие. Его радовало, что на планете есть люди, которые его понимают, что он может обмениваться информацией с компетентными «соратниками», что он обнаруживает свое имя в международных справочниках, в сущности же он хотел только одного: исследовать как можно больше и как можно свободнее.

Война в космосе

Со связанными руками и ногами он прыгнул с моста Бель-Айленд в покрытую льдом Детройт-ривер. Он попал точно в пробитую для него во льду лунку. Течение утащило его под лед. Благодаря незначительному просвету между ледяным покрытием и водной поверхностью он мог дышать. Граница между двумя агрегатными состояниями — водой и льдом — никогда не бывает абсолютно точной. Так что речные смотрители были ошарашены, когда он несколькими километрами ниже по течению постучал снизу в более тонкую в тех местах ледяную корку. Словно призрак виднелся он под светлым ледяным пластом, с носом, тесно прижатым к ледяной поверхности, чтобы забрать каждый кубик кислорода, находящийся на стыке воды и льда.

Можно добраться до любой точки на Земле, даже самой неподходящей для жизни, если из центра своего существа запустить спираль, заявил фокусник-экстремал вскоре после своего спасения.

Вильгельм Д. Цабель, предки которого прибыли из Одессы, обогатил океанологию одним открытием. Много лет он ведет исследование ГЛУБОКОВОДНЫХ ТЕЧЕНИЙ, охватывающего планету ОКЕАНСКОГО НАСОСА, КАМИННЫХ ЭФФЕКТОВ в морской толще, то есть всех закономерностей вертикальных движений водных масс, присущих голубой планете. Они разнообразны за счет разнонаправленности течений, а также за счет того, что холодные нижние водные массы несут на себе теплые верхние слои воды, словно конь седока. Наткнувшись на берег или подводную гору, эта водная стихия неожиданно меняет направление и рождает противоток.

Некоторые из этих океанических ПЕРЕВОРОТОВ оказываются разрушительными, некоторые содействуют рождению жизни. Открытие, о котором Цабель недавно с пафосом возвестил, названо лифтом жизни. Вместе с древесными остатками и трупами китов с поверхности океана в его глубины погружаются массы одноклеточных существ и бактерий, невероятно медленно, со скоростью двенадцать метров в год, но при этом неудержимо и равномерно. Там, у дна, они пребывают долгое время, превращаясь в существ, неведомых миру. До сих пор наука полагала, что на таких глубинах жизни нет. Потом одноклеточные, бактерии и существа, за счет которых они существуют, вновь поднимаются на поверхность одним из каминных течений и «забывают» все свойства, приобретенные ими на глубине. Природа достаточно скрытна, говорит Цабель, она не выдает захватывающих метаморфоз; правда, ей надо на это очень много времени!

Речь идет об одиннадцати неизвестных видах мельчайших живых существ, живущих за счет разложения органической материи. Находящиеся в их числе бактерии способны к холодному расщеплению жиров. Однако они делают это только на глубине, пройдя БАЛЕТ ЭОНОВ (им требуется 300 лет, чтобы завершить погружение, они задерживаются на нижнем этаже, проходя специализацию, и через 60 лет поднимаются наверх). Индустрия моющих веществ непосредственно заинтересована в понимании их способности холодного расщепления жиров. Если индустрия хочет изучить каминный эффект в океанах, ей никак не обойтись без Цабеля. Она должна спонсировать науку.

Этих мельчайших существ по-прежнему трудно поймать. На таких глубинах сачком не половишь. Цабель и сам еще не видел названных по его имени обитателей океана. Однако он смоделировал их на компьютерах своего института, пользуясь собранными данными, и теперь они «ожили». На основании такой электронной копии он получил патент ЕР 0695— 351 В1. Природа, утверждает Цабель, — наш навигатор. От нее мы узнаем, что и где искать. Сами поиски происходят не в негостеприимных океанских каминах, в которых гибнут корабли, а в солнечных лабораториях, где и деловые переговоры проходят вполне уютно и успешно. Сам я не умею даже плавать, говорит Цабель.

Это было в ту неделю, когда Хайнер Мюллер вернулся из Вердена. Он тосковал по каше. В столовых и кафе ее не поешь. Так возник план перебраться в Баден-Баден, в санаторий, где, возможно, есть подходящая кашеобразная, легкоусвояемая пища. Говорили, что там она была. По ночам он не спал, днем боролся с сонливостью[117].

Во время одного из долгих ожиданий, проведенных драматургом в просторном вестибюле санатория, к нему подошел человек, имя которого показалось Мюллеру знакомым по группам трудоустройства академических сотрудников бывшей ГДР. Поначалу он принял этого человека за сумасшедшего. В основном, что касалось его просьбы о сотрудничестве. Драматург должен был, по его замыслу, создать с ним (техником, ученым и предпринимателем) на паях торговую фирму и поддержать ее своими поэтическими текстами. Прибыль предлагалось поделить.

Этот человек сказал, что в Баден-Бадене он находится потому, что здесь в подземных цистернах еще хранится вода предыдущего века, та вода, которую пил еще Достоевский, когда бывал в этих местах. Правда, качество ее разочаровывает, ничем от сегодняшней не отличается. Совсем другие тайны хранит засыпанная система древних каналов в Ираке, исследованных и каталогизированных доктором Х. Граппом. Достойны упоминания также глубоководные течения между Шпицбергеном и Гренландией, невидимые в глубинах моря, однако отличающиеся водой с особыми качествами. Уникальна вода H₂O_₂₀. Данные он получил из документов Академии наук СССР[118], а также из лаборатории экономического отдела Главного управления безопасности Рейха (RSHA); впрочем, сведения находятся в архивах госбезопасности. Там можно найти полный перечень подземных вод Богемии и Моравии с подробной характеристикой их состава, направлением течения, поворотами, целебными свойствами, всего 620 страниц.

Характеристики даются по шкале от 1 до 12. Человек осведомился, слушает ли его Мюллер. Тот кивнул, ему все равно надо было ждать. Подземные воды с оценкой 12, продолжал предприниматель, можно считать бесценными. Они возникают на планете вследствие определенных напластований пород, всего в трех — пяти местах. Например, на Памире, но оттуда воду трудно транспортировать, потому что по дороге она изменяется. Теперь человек представился, дал Мюллеру свою визитную карточку. Это был профессор Ф. Вильде.

В том состоянии на пути к смерти, в котором пребывал драматург, личные средства защиты от волевого натиска других людей не слишком сильны. Не было ничего, что бы драматург не был согласен выслушать, что бы он не был согласен допустить в качестве «происходящего». Более того, этот обладатель «нерушимого спокойствия» сохранял в своей сердцевине (которая его и питала; когда физическое питание прекращается, на короткое время его может заменить метафизическая пища) остатки СИЛЫ ВООБРАЖЕНИЯ. Предпринимателем он никогда не был, не стремился им стать и в то короткое время, которое осталось ему для жизни. Однако оказалось, что изгнанный со своего прежнего места работы ученый бывшей ГДР был обладателем государственной тайны. Тайна касалась чрезвычайно редких видов воды, пробы которых хранились в крохотных колбочках. Специальное учреждение исчезнувшего государства собрало это сокровище. Проф. Ф. Вильде, бывший среди сотрудников ведомства, забрал ничейное добро себе.

Древние озера Сахары. Таких озер двенадцать. Их возраст — 66 миллионов лет. Только у оазиса Бисра есть пещера, через которую можно проникнуть к одному из этих озер. Проход был завален немецким Африканским корпусом в 1943 году, до того, как британцы заняли Ливию. В пробах воды находилось неизвестное на планете существо. У воды был «отдающий кровью привкус», и она утоляла жажду среднего человека на 23 % быстрее и полнее, чем очищенная согласно нормам ДИН вода, которую мы называем питьевой. Если бы удалось «поднять» эти озера, закачав бетон под их основание (на глубине 21 км), так что бетонная масса не даст им опускаться (отгородив от подвижной мантии Земли) и «протолкнет» их выше, к земной поверхности, воду можно было бы добывать. Пока она скрыта под поверхностью Сахары, ей не грозит засоление. С помощью этого запаса воды можно изменить климат Северной Африки, восстановив ситуацию времен древних МОРЕЙ ТЕТИС. Такой план стран оси был намечен на 1952 год. В 1972 году гидротехники ГДР его перепроверили. Возможно, в этом причина падения вертолета члена политбюро товарища Ламберца. Дело из разряда совершенно секретных.

Создание совместного предприятия не состоялось. Однако драматург полностью изменил свою оценку странного спутника. Он увидел в Вильде, исследующем такую простую вещь, как вода, на предмет редкости, поэтического коллегу. Он бы с удовольствием поддержал проект несколькими поэтическими строчками. Они просидели в холле до 5 часов утра.

Если поэтическая деятельность — процесс собирания, подобно собиранию ягод или трав, то уровень поэзии определяется непрерывностью, полнотой, упорством и страстностью поиска. Речь идет о полном или почти полном собирании самого себя. Мало понятный набросок рукой Мюллера, сделанный им в связи с этим, — его последнее произведение.