В театр приходит немало писем на имя чародея Просперо, однако конверт, содержащий посмертную записку, да к тому же аккуратно пришпиленный к воротнику пальто пятилетней девочки, он получает впервые.

Поверенный, в сопровождении которого она появляется на пороге театра, отказывается давать какие-либо объяснения. В ответ на протесты директора он лишь пожимает плечами и поспешно уходит, в знак прощания дотронувшись до шляпы.

Даже не читая имени адресата на конверте, директор сразу понимает, к кому пришла девочка. Ее глаза, сверкающие из-под копны непослушных кудряшек, – уменьшенная копия глаз самого волшебника.

Когда он берет ее за руку, маленькие пальчики безвольно ложатся в его ладонь. В театре тепло, но девочка не хочет снимать пальто и лишь упрямо трясет головой, когда он спрашивает о причинах ее отказа.

Не зная, что еще он может для нее сделать, директор приводит ее к себе в кабинет. Она садится и замирает на неудобном стуле возле стены, увешанной старыми афишами, в окружении коробок с чеками и билетами. Директор приносит чай с дополнительным кусочком сахара, но он, нетронутый, так и остывает на столе.

Девочка не двигается, не ерзает на стуле. Она сидит, не шелохнувшись, со сложенными на коленях руками. Ее взгляд устремлен вниз, на собственные ботинки, самую малость не достающие до пола. Один носок слегка поцарапан, шнурки завязаны аккуратными бантиками.

Запечатанный конверт так и висит на ее пальто вровень со второй пуговицей сверху, когда появляется Просперо.

Еще до того как дверь распахивается, она слышит его тяжелые шаги в коридоре, столь непохожие на размеренную поступь директора, который уже несколько раз ненадолго входил в комнату – тихо, словно кошка.

– Сэр, вас ожидает… гм… посылка, – говорит директор, открывая дверь, чтобы впустить его в тесный кабинет, и убегает под предлогом разнообразных дел, касающихся театра, не испытывая ни малейшего желания быть свидетелем того, что может сулить предстоящая встреча.

Волшебник окидывает взглядом помещение. В его руке зажата пачка писем, с плеч струится черный бархатный плащ, отороченный белоснежным шелком. Он ожидает увидеть бумажную бандероль или почтовую коробку, и лишь после того как девочка поднимает на него глаза, как две капли воды похожие на его собственные, он понимает, что имел в виду директор.

Первая реакция чародея Просперо на встречу с дочерью выражается в коротком восклицании: «Вот черт!»

Девочка вновь опускает глаза на ботинки.

Волшебник закрывает за собой дверь и, бросив пачку писем на стол возле нетронутого чая, окидывает девочку внимательным взглядом.

Пришпиленный к ее пальто конверт он срывает, не расколов булавки.

На конверте указан его сценический псевдоним и адрес театра, однако письмо, найденное внутри, начинается обращением по имени, данному ему при рождении: Гектор Боуэн.

Он пробегает глазами письмо. Его лицо остается совершенно непроницаемым, окончательно и бесповоротно разрушив надежды автора на хоть какое-то проявление эмоций. Существенным ему кажется только одно: эта девочка – его родная дочь, ее зовут Селия, и теперь она находится на его попечении.

– Ей нужно было назвать тебя Мирандой, – усмехнувшись, обращается чародей Просперо к девочке. – Но, полагаю, у нее не хватило ума додуматься до этого.

Девочка бросает на него короткий взгляд. Темные глаза под кудрявой челкой угрожающе сужаются.

Чашка на столе начинает дрожать. Ее гладкая поверхность покрывается паутиной трещин, а затем распадается брызгами разноцветного фарфора. Остывший чай переливается через края блюдца и стекает на пол, оставляя липкую дорожку на полированной столешнице.

Усмешка исчезает с лица волшебника. Оглянувшись на стол, он сердито хмурит брови, и разлитый чай начинает течь в обратном направлении. Разбитые кусочки собираются воедино, и вот чашка снова стоит на столе, целая и невредимая, а над ней клубится облачко пара.

Девочка во все глаза таращится на нее.

Рукой, затянутой в перчатку, Гектор Боуэн берет дочь за подбородок и пару секунд смотрит на нее внимательным взглядом. Когда он ее отпускает, на щеках остаются длинные красные следы.

– А ты непростая штучка, – говорит он.

Девочка оставляет его замечание без ответа.

В течение последующих недель он предпринимает ряд попыток дать ей новое имя, но она отзывается только на Селию.

В этот вечер дается заключительное представление в рамках весьма коротких гастролей. Волшебник Просперо, уже долгое время не баловавший Лондон своими выступлениями, приехал всего на одну неделю, ограничившись только вечерними сеансами.

Несмотря на заоблачные цены, билеты разлетелись в считаные часы, и теперь театр полон. Вооруженные веерами дамы обмахивают декольте в попытках разогнать спертый горячий воздух, повисший в зале вопреки осенней прохладе за стенами театра.

В какой-то момент представления все веера внезапно превращаются в маленьких птичек, их пестрая стая взлетает к потолку, и театр взрывается громом оглушительных аплодисментов. Потом птицы возвращаются, и на коленях каждой из дам вновь оказывается ее веер. Аплодисменты вспыхивают с новой силой, хотя часть зрителей поражена до такой степени, что не в состоянии хлопать. Они крутят веера в руках и удивленно разглядывают перья, внезапно забыв о мучившей их жаре.

Человек в сером костюме, сидящий в ложе слева от сцены, за весь вечер не зааплодировал ни разу, ни единому фокусу. На протяжении всего представления его внимательный взгляд прикован к артисту на сцене. Он ни разу не поднимает сложенные на коленях руки, чтобы похлопать. Даже когда весь зал взрывается бурными овациями и вздохами восхищения, он и бровью не ведет.

По завершении представления мужчина в сером костюме легко прокладывает себе путь через толпу в вестибюле театра. Незамеченным он проскальзывает в дверь, скрытую за портьерой, и направляется к гримеркам. Ни гардеробщики, ни рабочие сцены не обращают на него ни малейшего внимания.

Остановившись перед дверью в конце коридора, он стучится в нее серебряным набалдашником своей трости.

Дверь распахивается сама собой, открывая его глазам загроможденную театральным скарбом гримерку с зеркальными стенами, в которых с разных ракурсов отражается Просперо.

Он предстает перед гостем в кружевной рубашке и расстегнутой жилетке; фрак небрежно брошен на кресло. Цилиндр, с которым он не расставался на протяжении всего представления, покоится на подставке в углу.

Теперь он кажется старше, чем на сцене, где его возраст скрывало сияние софитов и слой грима. Лицо, отражающееся в зеркалах, испещрено морщинами, волосы изрядно тронуты сединой. Но в улыбке, озаряющей его лицо при виде гостя, стоящего в дверях, есть что-то мальчишеское.

Не оборачиваясь, он обращается к отражению серого, словно призрак, визитера:

– Тебе ужасно не понравилось, верно?

Носовым платком – некогда, вероятно, белым – он снимает с лица толстый слой грима.

– Я тоже рад встрече с тобой, Гектор, – произносит человек в сером костюме, тихо закрывая за собой дверь.

– Тебе было противно, точно говорю, – усмехается Гектор Боуэн. – Я наблюдал за тобой, так что можешь не отпираться.

Обернувшись, он протягивает мужчине в сером руку, но тот делает вид, что не замечает. В ответ на это Гектор лишь пожимает плечами и театрально щелкает пальцами в сторону противоположной стены. Обитое бархатом кресло, стоявшее в углу среди груды чемоданов и вороха галстуков, скользит в их направлении; брошенный фрак тенью поднимается с него, чтобы послушно повиснуть в шкафу.

– Прошу садиться, – приглашает Гектор. – Хотя, боюсь, в ложе кресла поудобнее.

– Не могу сказать, что я одобряю подобные представления, – заявляет человек в сером костюме, снимая перчатки и стряхивая пыль с кресла, прежде чем опуститься в него. – Выдаешь истинную магию за фокусы и оптический обман. Да еще берешь за это деньги.

Гектор бросает испачканный платок на стол, заставленный баночками с гримом и кистями.

– Ни одна душа в зале ни на секунду не поверит, что все, что я делал там, – он кивает в сторону сцены, – происходило на самом деле. И это прекрасно. Ты видел, какие хитроумные штуковины создают эти волшебники, чтобы показать самый завалященький фокус? Горстка рыб, покрывающих себя перьями, чтобы убедить публику, что они могут взлететь, а я среди них – настоящая птица. Зритель между нами не видит разницы – с тем лишь исключением, что считает меня лучшим профессионалом, нежели все прочие.

– Это не умаляет твоего сумасбродства.

– Да они же в очередь выстраиваются, чтобы их одурачили, – возражает Гектор. – Просто мне это сделать легче, чем любому другому. Грешно упускать такую возможность. Кстати, я зарабатываю на этом куда больше, чем ты можешь себе представить. Предложить тебе выпить? Здесь где-то было припрятано несколько бутылочек, а вот насчет бокалов не уверен.

Он шарит по столу, отодвигая в сторону кипу газет и пустую птичью клетку.

– Нет, благодарю, – качает головой человек в сером костюме, подаваясь вперед и опираясь руками на набалдашник трости. – Твое представление показалось мне забавным, а вот реакция зала слегка озадачила. Ты был весьма небрежен.

– Не могу же я быть слишком хорош! Мне все-таки нужно, чтобы они думали, что я такой же шарлатан, как все остальные, – усмехается в ответ Гектор. – Спасибо, что пришел и выдержал до конца. Я уже и не ждал, что ты появишься. Начал терять надежду. Эта коробка дожидается тебя целую неделю.

– Я редко отказываюсь от приглашений. Ты писал, что у тебя ко мне дело.

– Так и есть! – энергично хлопает в ладоши Гектор. – Я надеялся, что ты согласишься на партию. Мы давненько не играли. Однако сперва хочу познакомить тебя с моим новым учеником.

– Я думал, ты больше не преподаешь.

– Так и было, но тут особенный случай. Я не смог устоять.

Гектор подходит к двери, которую почти полностью заслоняет высокое зеркало.

– Селия, дорогая! – кричит он в дверной проем и возвращается в кресло.

Спустя мгновение в дверях появляется маленькая девочка. На фоне обшарпанной и неприбранной гримерки ее платье, пестрящее кружевами и бантами, кажется вызывающе нарядным. Она словно кукла, только что сошедшая с витрины магазина, и даже нескольким непослушным кудряшкам, выбившимся из прически, не под силу разрушить это впечатление. Заметив, что отец не один, она растерянно замирает на пороге.

– Все в порядке, дорогая. Входи, входи же! – Гектор жестом приглашает ее подойти поближе. – Это мой коллега, ты не должна смущаться.

Она делает несколько шагов и приседает в безупречном реверансе, кружевные оборки платья с шорохом ложатся на истертый паркет.

– Это Селия, моя дочь, – обращается Гектор к человеку в сером костюме, по-отечески опустив руку на голову девочки. – Селия, это Александр.

– Приятно познакомиться.

Хотя она произносит эти слова почти шепотом, тембр ее голоса оказывается на удивление низким для ребенка ее возраста.

Мужчина в сером костюме вежливо кивает в ответ.

– Я хочу, чтобы ты продемонстрировала этому джентльмену свои умения, – говорит Гектор.

Запустив руку в карман жилета, он вынимает серебряные часы на длинной цепочке и кладет на стол.

– Давай.

Глаза девочки округляются.

– Ты просил не делать этого при посторонних, – говорит она. – Ты взял с меня слово.

– Этот человек не посторонний, – усмехается Гектор.

– Ты говорил, никаких исключений, – упорствует Селия.

Ухмылка отца тает. Взяв дочь за плечи, он впивается в нее тяжелым взглядом.

– Это совершенно особенный случай, – говорит он. – Будь так добра, покажи ему все, что ты умеешь. Как на уроке.

Гектор подталкивает девочку к столу, на котором лежат часы.

Кивнув, она переводит взгляд на часы; ее руки сложены за спиной.

Спустя мгновение часы начинают медленно крутиться, описывая на столешнице круги. Цепочка тянется следом, скручиваясь в спираль.

Наконец часы поднимаются с поверхности стола и повисают в воздухе, покачиваясь, как на волнах.

Гектор оборачивается к мужчине в сером костюме, ожидая его реакции.

– Впечатляет, – говорит тот. – Впрочем, это совсем азы.

Глаза Селии темнеют под внезапно нахмурившимися бровями. Часы рассыпаются, пронзая воздух разлетающимися шестеренками.

– Селия, – одергивает ее Гектор.

Уловив упрек в его голосе, она заливается краской и сбивчиво просит прощения. Шестеренки устремляются обратно, собираясь в единый механизм, и вот уже стрелки часов отщелкивают секунды, как прежде, словно ничего и не было.

– А вот это уже посерьезнее, – вынужден признать человек в сером костюме. – Однако она вспыльчива.

– Она еще ребенок, – Гектор треплет Селию по голове, делая вид, что не замечает ее нахмуренных бровей. – Еще и года учебы не прошло, а она уже способна на такое. Когда вырастет, ей не будет равных.

– Я могу любого ребенка с улицы научить подобным вещам. А что касается ее превосходства, так это сугубо твоя точка зрения, и ее легко опровергнуть.

– Ага! – восклицает Гектор. – Так ты, стало быть, согласен поиграть!

После секундного раздумья человек в сером костюме кивает.

– Если это будет сложнее, чем в прошлый раз, я, возможно, заинтересуюсь, – говорит он. – Возможно.

– Конечно, сложнее! – кивает Гектор. – За меня будет играть прирожденный талант. Я не стану растрачиваться на пустяки.

– Талант еще нужно доказать. Способности у нее есть, но настоящий дар встречается крайне редко.

– В ее жилах течет моя кровь. Конечно, у нее есть дар!

– Ты сам сказал, что давал ей уроки, – возражает человек в сером костюме. – Откуда же в тебе уверенность, что это именно дар?

– Селия, когда ты приступила к занятиям? – спрашивает Гектор, даже не обернувшись в ее сторону.

– В марте, – отвечает она.

– Какого года, дорогая? – просит уточнить Гектор.

– Этого года, – говорит она, всем своим видом показывая, что считает вопрос невероятно глупым.

– Восемь месяцев занятий, – подытоживает Гектор. – Шестилетний ребенок. Если я не забыл, ты предпочитаешь брать учеников именно этого возраста или даже чуть младше. Совершенно очевидно, что, не будь у Селии врожденного дара, ей не удалось бы столь быстро достичь таких успехов. Она смогла поднять часы в воздух с первой же попытки.

Человек в сером костюме переводит взгляд на девочку.

– Ты сломала их не намеренно, верно? – спрашивает он, указывая на лежащие на столе часы. По лицу Селии пробегает тень, но она едва заметно кивает головой.

– Для столь юного создания ее способности поразительно развиты, – обращается он к Гектору. – Однако подобная вспыльчивость – неприятный фактор. Она может стать причиной необдуманных поступков.

– Она либо перерастет ее, либо научится контролировать. Не вижу в этом большой проблемы.

Продолжая разговаривать с Гектором, человек в сером костюме пристально смотрит на девочку. Селия слышит звуки, но они никак не складываются в слова. По ее лицу пробегает тень, когда она понимает, что ответов отца ей тоже не разобрать.

– И ты рискнешь собственным ребенком?

– Она не проиграет, – заявляет Гектор. – Так что советую тебе подыскать ученика, утрату которого ты сумеешь пережить, если ты еще не успел обзавестись таковым.

– Полагаю, у ее матери нет права голоса в данном вопросе?

– Совершенно верно.

Человек в сером костюме некоторое время молча разглядывает ребенка, прежде чем продолжить разговор. Селия по-прежнему не может разобрать ни слова.

– Мне понятна твоя уверенность в ее способностях, однако я советую тебе хотя бы задуматься о возможности потерять Селию в случае поражения. Потому что я собираюсь найти для нее достойного соперника. В противном случае мне нет смысла соглашаться на эту партию. У тебя нет гарантий ее победы.

– Я готов рискнуть, – говорит Гектор, даже мельком не взглянув на дочь. – Если хочешь оформить все официально прямо сейчас, давай.

Человек в сером костюме бросает взгляд на Селию, и на сей раз, когда он отвечает Гектору, она уже понимает слова.

– Согласен, – говорит он, утвердительно кивнув головой.

– Он сделал так, что я не могла понять, что вы говорите, – шепчет Селия отцу, когда он наконец оборачивается в ее сторону.

– Я знаю, дорогая, и это было не слишком-то вежливо, – с этими словами Гектор подводит Селию к гостю, и тот впивается в нее своими пронзительными глазами, почти такими же светлыми и серыми, как его костюм.

– Ты всегда умела делать подобные вещи? – спрашивает он, указывая взглядом на часы.

Селия кивает.

– Моя… моя мама говорила, что я сатанинское отродье, – тихо добавляет она.

Слегка подавшись вперед, человек в сером костюме что-то шепчет ей на ухо, так чтобы отец не слышал. Детское личико озаряет робкая улыбка.

– Протяни правую руку, – говорит он, снова откидываясь назад. Селия с готовностью протягивает руку ладонью вверх, не зная, чего ждать. Однако человек в сером костюме ничего не кладет в раскрытую ладонь. Вместо этого он поворачивает ее вверх тыльной стороной и снимает со своего мизинца серебряное кольцо. Одной рукой держа Селию за запястье, другой он надевает девочке кольцо на безымянный палец – оно явно ей слишком велико.

Селия уже собирается произнести и без того очевидное: колечко, хоть и очень красивое, совсем ей не впору, однако внезапно понимает, что оно уменьшается в размере, плотно садясь на палец.

Когда кольцо продолжает сжиматься, ее мимолетная радость сменяется обжигающей болью. Полоска металла врезается в кожу. Селия пробует вырваться, но человек в сером костюме не ослабляет мертвой хватки у нее на запястье.

Кольцо сжимается и исчезает, оставляя на пальце лишь ярко-красный шрам.

Наконец человек в сером костюме отпускает ее, и она, поспешно отступив, забивается в угол, уставившись на собственную руку.

– Хорошая девочка, – говорит отец.

– Мне потребуется какое-то время, чтобы подготовить своего игрока, – замечает человек в сером костюме.

– Несомненно, – отзывается Гектор. – Я буду ждать сколько потребуется.

Он достает из кармана золотое кольцо и бросает на стол.

– Это для твоего ученика, когда он найдется.

– Разве ты не хочешь сам исполнить ритуал?

– Я тебе доверяю.

Кивнув, человек в сером костюме достает носовой платок. Не касаясь голой рукой лежащего на столе кольца, он заворачивает его в платок и прячет в карман.

– Я искренне надеюсь, что ты пошел на это не из-за победы моего игрока в прошлом состязании.

– Конечно нет! – отвечает Гектор. – Я делаю это, потому что у меня появился игрок, способный одолеть любого, кого ты выберешь в соперники. К тому же времена изменились, и теперь это будет куда интереснее. И потом, насколько мне помнится, общий счет в мою пользу.

Последнее утверждение человек в сером костюме оставляет без комментариев, продолжая пристально разглядывать Селию. Она делает слабую попытку укрыться от его взгляда, но комната слишком тесная, и спрятаться негде.

– Полагаю, ты уже подумал о месте состязания? – спрашивает он.

– Только в общих чертах, – отвечает Гектор. – Я подумал, будет интереснее, если мы оставим в этом вопросе некую неопределенность. Элемент неожиданности, так сказать. Я знаком здесь, в Лондоне, с одним директором театра, который с радостью ухватится за что-нибудь необычное. Когда придет время, я намекну ему, и он обязательно что-нибудь предложит. Лучше провести поединок на нейтральной территории, хотя я предполагал, что ты предпочтешь начать со своего берега.

– Имя этого человека?

– Чандреш. Чандреш Кристоф Лефевр. Поговаривают, он внебрачный сын какого-то индийского принца или что-то в этом роде. А мать, кажется, была балериной. Где-то тут, в этой куче, у меня должна быть его визитка. Тебе понравится его предусмотрительность. Он богат, эксцентричен. Иногда непредсказуем, слегка одержим, но я полагаю, такова неизбежная составляющая творческой натуры.

Бумаги, лежавшие стопкой на столе, поднимаются и тасуются до тех пор, пока сверху не оказывается небольшая визитная карточка. Она плывет в другой конец комнаты, где Гектор легким движением руки ловит ее и пробегает глазами, прежде чем вручить человеку в сером костюме.

– Он устраивает отличные приемы.

Человек в сером костюме кладет визитку в карман, даже толком не взглянув на нее.

– Никогда о нем не слышал, – говорит он. – К тому же я не горю желанием решать подобные вопросы на публике. Мне нужно подумать.

– Чушь! Без публичности пропадает весь интерес. Она порождает столько ограничений, столько дополнительных условий и нюансов, которые приходится обходить.

После мимолетного раздумья человек в сером костюме кивает.

– У нас действует пункт о неразглашении? Это было бы справедливо, учитывая то, что я знаю о твоем игроке.

– Давай обойдемся без всяких пунктов – за исключением основного правила невмешательства, а там посмотрим, что из этого получится, – предлагает Гектор. – В этот раз мне хочется большей свободы. И никаких ограничений по времени. Я даже позволю тебе сделать первый ход.

– Отлично. Так и договоримся. Я с тобой свяжусь.

Человек в сером костюме поднимается со стула и стряхивает невидимую пыль с рукава.

– Был рад встрече с вами, мисс Селия.

Селия демонстрирует еще один безупречный реверанс, не сводя с гостя настороженного взгляда.

В знак прощания дотронувшись до шляпы, человек в сером костюме выскальзывает за дверь и затем, покинув театр, растворяется в уличной толпе, словно тень.

Здание, такое же серое, как асфальт у его подножия и небо над крышей, кажется зыбким, словно облака – как будто в любой момент может раствориться в воздухе. Построенное из невзрачного серого камня, от зданий по соседству оно отличается лишь потускневшей вывеской над дверью. Даже директриса этого учреждения облачена в унылый темно-серый балахон.

И все же человек в сером костюме не вписывается в общую атмосферу.

Его сюртук скроен по последней моде. Серебряный набалдашник трости вызывающе блестит из-под руки, затянутой в новенькую перчатку.

При встрече он называет себя, однако имя тут же вылетает у директрисы из головы, а переспросить ей неловко. Впоследствии, когда он подписывает все необходимые документы, разобрать оставленную им подпись не представляется возможным, да и сами бумаги таинственным образом исчезают спустя несколько недель.

Он предъявляет необычные требования к выбору ребенка. Сначала директриса никак не может понять, кого именно он ищет, но после ряда вопросов и уточнений приводит к нему троих детей: двух мальчиков и одну девочку. Мужчина просит разрешить ему побеседовать с каждым наедине, и директриса неохотно уступает.

С первым мальчиком беседа длится совсем недолго, и вскоре его отпускают. Когда он выходит в коридор, двое других детей бросают на него вопросительные взгляды, пытаясь угадать, что ждет их за дверью, но в ответ он лишь качает головой.

Девочка остается в кабинете чуть дольше, но потом и ее отпускают, растерянную и недоумевающую.

Последним беседовать с человеком в сером костюме отправляется второй мальчик. Ему указывают на стул возле директорского стола, однако сам человек в сером костюме остается стоять.

Этот мальчик не проявляет беспокойства, как первый. Он сидит тихо и спокойно, не позволяя себе откровенно глазеть по сторонам, однако при этом его серо-зеленые глаза отмечают все детали интерьера и исподволь наблюдают за мужчиной. Темные волосы мальчика пострижены весьма небрежно, словно парикмахеру постоянно приходилось отвлекаться, однако перед приходом сюда их явно попытались пригладить. Костюм изрядно поношен, но выглядит опрятно, несмотря на то что брючки коротковаты и вылиняли так сильно, что уже и не скажешь с уверенностью, какими они были изначально: синими, зелеными или коричневыми.

Мужчина несколько секунд разглядывает бедно одетого гостя и начинает разговор:

– Давно ты здесь?

– С рождения, – отвечает мальчик.

– Сколько тебе лет?

– В мае будет девять.

– На вид тебе меньше.

– Я говорю правду.

– Не сомневаюсь.

Человек в сером костюме некоторое время молча смотрит на мальчика.

Мальчик смотрит на него.

– Полагаю, ты умеешь читать? – спрашивает мужчина.

Мальчик кивает.

– Я люблю читать, – говорит он, – но здесь не хватает книг. Те, что есть, я уже прочел.

– Хорошо.

Внезапно, без предупреждения, человек в сером костюме бросает в мальчика тростью. Мальчик ловит ее одной рукой, даже не дрогнув, однако глаза его, сузившись от удивления, беспокойно перебегают с трости на мужчину и обратно.

Кивнув, мужчина протягивает руку и забирает трость, а затем носовым платком тщательно вытирает следы детских пальцев с блестящей поверхности.

– Очень хорошо, – замечает он. – Я беру тебя в ученики. Уверяю, у меня ты найдешь массу книг. Мы уезжаем, как только я улажу формальности.

– У меня есть право выбора?

– А ты предпочел бы остаться здесь?

Мальчик раздумывает лишь мгновение.

– Нет.

– Вот и прекрасно.

– Вы не хотите узнать, как меня зовут? – спрашивает мальчик.

– Имя совсем не так важно, как склонны думать большинство людей, – отвечает человек в сером костюме. – Ярлык, который на тебя навесило это учреждение или твои пропавшие родители, не представляет для меня ни интереса, ни ценности. Если в какой-то момент тебе потребуется имя, выберешь его сам. А пока вполне можно обойтись без него.

Он отпускает мальчика, чтобы тот мог сложить в небольшую дорожную сумку свои немногочисленные пожитки. Человек в сером костюме подписывает бумаги, и хотя на вопросы директрисы он отвечает так уклончиво, что она не в состоянии уловить суть, у нее не находится возражений против того, чтобы он забрал ребенка.

Когда, собравшись, мальчик появляется в кабинете, человек в сером костюме навсегда забирает его из серого здания.

Детство Селии проходит на фоне сменяющих друг друга театров. Больше всего времени они проводят в Нью-Йорке, но бывают и затяжные гастроли в других городах. Бостон. Чикаго. Сан-Франциско. Редкие поездки в Милан, Париж или Лондон. Для Селии все эти театры сливаются в нескончаемый круговорот пыльных кулис, бархата и опилок, так что она подчас даже не понимает, в какой они сейчас стране, да это и не важно.

Все детство отец таскает ее за собой, словно холеную карманную собачку в дорогих нарядах, которой его коллеги и знакомые восхищаются, собираясь в баре после выступлений.

Когда она, по его мнению, становится слишком большой для роли красивой игрушки, он везде ходит один, оставляя ее коротать время в гримерках или гостиничных номерах.

Каждый вечер она думает, что будет, если вдруг однажды он не вернется, но он неизменно вваливается в комнату среди ночи, изредка гладит по голове, хотя она притворяется спящей, а чаще попросту ее не замечает.

Уроки теряют былую официальность. Если раньше они, даже не будучи слишком регулярными, назначались на конкретное время, то теперь он экзаменует ее постоянно, хотя по-прежнему строго наедине.

Даже такие элементарные действия, как завязывание шнурков на ботинках, он не позволяет ей делать руками. Пристально глядя на шнурки, усилием воли она завязывает и развязывает бесконечные бантики и хмурится, если они затягиваются в узелки.

На ее вопросы отец отвечает неохотно и уклончиво. Она смогла выяснить, что у человека в сером костюме, которого отец называет Александром, тоже есть ученик, и их ждет какая-то игра.

– Вроде шахмат? – спрашивает она как-то раз.

– Нет, – отвечает отец. – Не вроде шахмат.

Незадолго до того, как мальчику исполняется девятнадцать лет, человек в сером костюме переселяет его из таунхауса в небольшую квартирку с видом на Британский музей.

Поначалу юноша думает, что это ненадолго. Ведь они нередко проводили по несколько недель, а то и месяцев во Франции, Германии или Греции, посвящая урокам куда больше времени, чем осмотру достопримечательностей. Однако на сей раз это не похоже на одну из тех «каникулярных» поездок, в которых он привык останавливаться в дорогих отелях.

Довольно скромная квартира обставлена лишь самым необходимым и во многом напоминает его прежнее жилище, так что, как он ни пытается вызвать в себе хотя бы отголосок тоски по дому, ему это не удается. Единственное, по чему он скучает, – это библиотека, хотя собрание книг в новой квартире тоже довольно внушительное.

У него есть шкаф, битком набитый безукоризненными и при этом совершенно безликими черными костюмами. Накрахмаленными белыми рубашками. Целая полка изготовленных на заказ котелков.

Он пытается узнать, когда начнется то, что ему всегда преподносилось как испытание. Человек в сером костюме ничего об этом не говорит, но сам факт переезда на новое место свидетельствует о формальном завершении занятий.

Однако он продолжает учебу самостоятельно. Ведет конспекты, полные таинственных символов и знаков, изучает прежние записи и обнаруживает в них многое, что снова заставляет задуматься. Постоянно носит с собой небольшие блокноты; исписав их до конца, он переписывает все в блокноты потолще.

Каждый блокнот он начинает одинаково: в мельчайших подробностях черной тушью выводит на титульном листе причудливое дерево. Черные ветви с первой страницы тянутся на последующие, их переплетения рождают буквы и символы, так что вся бумага почти полностью скрывается под обилием чернил. Все эти руны, иероглифы и таинственные символы, многократно переплетенные, являются продолжением дерева на первой странице.

У него собран целый лес таких деревьев, они стройными рядами занимают его книжные полки.

Он постоянно практикуется в том, чему его обучили, хотя подчас ему очень трудно самому создать по-настоящему правдоподобную иллюзию. Он подолгу изучает отражения в зеркалах.

Не сдерживаемый более ни жестким графиком занятий, ни замками на дверях, он много гуляет. Обилие людей на улицах действует ему на нервы, но радость от возможности выйти из квартиры, когда вздумается, перевешивает страх случайно врезаться в кого-нибудь на перекрестке.

Он подолгу просиживает в парках и кафе, наблюдая за людьми, которые не обращают на него, растворившегося в неприметном черном костюме и котелке среди множества таких же молодых людей, никакого внимания.

Однажды он отправляется в свой прежний дом в надежде, что, если он всего лишь пригласит наставника на чашку чая, это не будет расценено как навязчивость, однако обнаруживает, что дом пуст, а окна закрыты ставнями.

По дороге назад, сунув руку в карман, он понимает, что потерял тетрадь.

Идущая мимо женщина бросает на него удивленный взгляд и поспешно делает шаг в сторону, когда он, громко выругавшись, внезапно останавливается посреди оживленной улицы.

Он пускается в обратный путь, и с каждым поворотом его волнение нарастает.

Начинается дождь. Это всего лишь легкая морось, но среди толпы то тут, то там раскрываются зонты. Он опускает отворот котелка, чтобы капли не попадали в глаза, продолжая шарить взглядом по тротуару в поисках оброненной тетради.

Остановившись на углу под козырьком кафетерия и глядя на мерцающие уличные фонари, он раздумывает, не стоит ли ему подождать, когда народу на улице станет поменьше или дождь прекратится. Всего в нескольких шагах под другим козырьком он замечает девушку, с интересом листающую тетрадь, в которой он безошибочно узнает свою.

На вид девушке лет восемнадцать или чуть меньше. У нее светлые глаза и волосы неопределенного цвета – не то светлые, не то русые. Платье, еще пару лет назад считавшееся довольно модным, изрядно промокло.

Он подходит ближе, но она, поглощенная содержанием тетради, не обращает на него никакого внимания. Чтобы было удобнее переворачивать тонкие листы, она даже сняла перчатку с одной руки. Теперь он точно видит, что это именно его тетрадь, раскрытая на странице, где приколота карта, изображающая колесо со спицами в окружении крылатых существ. И карта, и листок исписаны его почерком так, что сливаются воедино.

Он замечает, что она листает тетрадь со смешанным выражением недоумения и любопытства.

– Кажется, это моя тетрадь, – наконец говорит он. Вздрогнув от неожиданности, девушка роняет тетрадь, которую он едва успевает подхватить, однако ее перчатка при этом падает на тротуар. Подняв перчатку, он протягивает ее девушке, и она с удивлением обнаруживает улыбку на его лице.

– Прошу прощения, – извиняется она, принимая перчатку и возвращая тетрадь. – Вы обронили ее в парке, я хотела догнать вас, чтобы вернуть, но потеряла из виду, а потом… Простите.

Окончательно смутившись, она замолкает.

– Все в порядке, – говорит он с облегчением, потому что пропажа вернулась к нему. – Я испугался, что потерял ее навсегда, а это было бы весьма некстати. Я очень обязан вам, мисс?..

– Мартин, – представляется она, однако что-то подсказывает ему, что имя явно вымышленное. – Изобель Мартин.

Устремив на него вопросительный взгляд, она ждет, что он тоже представится.

– Марко, – отвечает он. – Марко Алисдер.

Необходимость произносить это имя вслух возникает крайне редко, и ему непривычно слышать его из собственных уст. Именем, данным ему при рождении, и фамилией, отдаленно напоминающей псевдоним его наставника, он подписывался так часто, что сочетание начало казаться ему почти родным, однако представляться им он еще не привык.

Впрочем, легкость, с которой это имя воспринимает Изобель, помогает и ему почувствовать его почти настоящим.

– Рада встрече, господин Алисдер, – улыбается она.

Ему следует поблагодарить ее, забрать тетрадь и раскланяться, это самое разумное решение. Однако он отчего-то не спешит возвращаться в пустую квартиру.

– Могу ли я в знак благодарности предложить вам что-нибудь выпить, мисс Мартин? – интересуется он, пряча тетрадь в карман.

Изобель колеблется, вероятно, сомневаясь, стоит ли принимать подобное приглашение от случайного человека в столь поздний час, однако потом, к его удивлению, кивает.

– С удовольствием, благодарю вас, – говорит она.

– Вот и славно. Тут неподалеку есть местечко поприличнее этого, – Марко кивает в сторону окна, возле которого они стоят. – Если, конечно, вы не возражаете против прогулки под дождем. Боюсь, я не захватил с собой зонта.

– Не возражаю, – улыбается Изобель. Марко предлагает ей взять его под руку, что она незамедлительно делает, и они вдвоем выходят под моросящий дождь.

Марко ощущает нарастающую в ней тревогу, когда, миновав пару кварталов, они сворачивают в узкий темный переулок. Впрочем, стоит ему остановиться напротив сияющего огнями входа в кафе с ярким витражным окном, как девушка успокаивается. Марко придерживает дверь, пропуская спутницу внутрь, и они оказываются в уютном заведении, которое за последние несколько месяцев стало его любимым. Это одно из немногих мест в Лондоне, где он чувствует себя по-настоящему легко и свободно.

Повсюду, где только возможно, мерцают свечи в стеклянных подсвечниках; стены выкрашены в сочный бордовый цвет. Посетителей мало, и большинство столиков в зале пустуют. Они выбирают маленький столик возле окна. Марко делает знак женщине за барной стойкой, и в скором времени та приносит им по бокалу красного вина, а затем удаляется, оставив на столе бутылку и вазочку с желтой розой.

Под тихий шум дождя, барабанящего по стеклу, они ведут непринужденную беседу – обо всем и ни о чем. Марко почти ничего не рассказывает о себе, Изобель не уступает ему в скрытности.

Когда Марко спрашивает, не хочет ли она поесть, Изобель вежливо отказывается, но по ней видно, что она страшно проголодалась. Он вновь делает знак женщине за стойкой, и через несколько минут та появляется с тарелкой, на которой выложен сыр, фрукты и ломтики багета.

– Как вам удалось отыскать это место? – спрашивает Изобель.

– Методом проб и ошибок, – признается он. – На этапе поисков мною было выпито немало бокалов преотвратнейшего вина.

– Сочувствую, – смеется Изобель. – По крайней мере, эти жертвы были не напрасны. Очаровательное заведение. Настоящий оазис.

– Оазис, где наливают отличное вино! – улыбается Марко, приподнимая бокал.

– Это место напоминает мне Францию, – говорит Изобель.

– Вы француженка?

– Нет, просто жила там какое-то время.

– Я тоже. Впрочем, это было довольно давно. И вы правы, здесь царит французский дух. Думаю, отчасти именно это меня и околдовало. Большинству здешних заведений это оказалось не под силу, да они и не пытались.

– Вы и сами кого угодно околдуете, – говорит Изобель, и тут же, залившись краской, жалеет, что не может взять слова обратно.

– Спасибо, – отвечает Марко, не придумав ничего более удачного.

– Простите, – бормочет Изобель, явно смутившись. – Я не хотела…

Она замолкает, но полтора бокала вина, видимо, успевшие придать ей храбрости, заставляют ее продолжить:

– Ваша книга – она ведь о колдовстве.

Она поднимает на него глаза, но, не дождавшись никакой реакции, отводит взгляд в сторону.

– Заклинания, чары, – бормочет она, заполняя возникшую паузу, – талисманы, тайные знаки… Я не понимаю, что они означают, но это же какое-то колдовство, верно?

Она нервно делает глоток вина, прежде чем осмеливается на него взглянуть.

Марко, обеспокоенный тем, какой оборот принимает их беседа, тщательно подбирает слова.

– И что же юной леди, некогда успевшей пожить во Франции, известно о чарах и заклинаниях? – интересуется он.

– Только то, что можно почерпнуть из книг, – отвечает она. – Что кроется за всеми этими знаками, я не помню. Мне знакомы символы из области астрологии и немного из алхимии, но весьма поверхностно.

Она замолкает, словно сомневаясь, стоит ли продолжать, но потом решается:

– La Roue de Fortune, Колесо Фортуны. Я видела эту карту в вашей книге. Я ее знаю. У меня тоже есть колода.

Если до этого момента Марко видел в ней всего-навсего приятную собеседницу, пусть и довольно привлекательную, то это признание заставляет его податься вперед. Он смотрит на девушку с внезапно возросшим интересом.

– Хотите сказать, что вы гадаете на Таро, мисс Мартин? – спрашивает он. Изобель кивает.

– Гадаю. Пытаюсь, по крайней мере, – говорит она. – Но только для себя, так что вряд ли это может считаться гаданием. Я научилась несколько лет назад.

– А колода у вас с собой?

Изобель снова кивает. Поскольку она не выказывает намерения достать колоду из сумки, он вынужден попросить:

– Если не возражаете, я очень хотел бы взглянуть.

Изобель неуверенно оглядывается на других посетителей кафе.

– Не беспокойтесь о них, – отмахивается Марко. – Чтобы напугать эту публику, нужно что-то посерьезнее колоды карт. Но если вам неловко, я не настаиваю.

– Нет-нет, я совсем не против! – говорит Изобель, открывая сумку и вынимая колоду карт, аккуратно обернутую черным шелковым лоскутом. Вызволив карты из шелкового плена, она кладет их на стол.

– Вы позволите? – просит разрешения Марко, протягивая руку.

– Конечно, – удивленно соглашается Изобель.

– Некоторые гадатели не любят, чтобы их карт касались чужие руки, – поясняет Марко. – Я не хотел показаться бесцеремонным.

Он осторожно берет со стола колоду, и на него накатывает волна воспоминаний о собственных уроках прорицания. Он переворачивает верхнюю карту: Le Bateleur. Маг. Не сдержавшись, Марко улыбается изображению, а затем возвращает карту на место.

– Вы тоже гадаете? – спрашивает его Изобель.

– О нет! – отвечает он. – Мне известны значения карт, но они со мной не говорят. Во всяком случае, не так много, чтобы я мог гадать.

Он переводит взгляд с карт на Изобель, по-прежнему недоумевая, кто она такая.

– А с вами? С вами они разговаривают, верно?

– Я никогда не думала об этом в таком ключе, но, пожалуй, вы правы, – соглашается Изобель.

Она молча наблюдает за Марко, пока он перебирает колоду. Он обращается с картами так же бережно, как она с его тетрадью, аккуратно придерживая их за края. Дойдя до конца колоды, он возвращает ее на стол.

– Этим картам много лет, – замечает он. – Гораздо больше, чем вам, насколько я могу судить. Можно поинтересоваться, как они к вам попали?

– Это давняя история. Я наткнулась на них в антикварном магазинчике в Париже, они были в шкатулке для драгоценностей, – рассказывает Изобель. – Хозяйка наотрез отказалась продавать, велела забирать даром, лишь бы я унесла их из магазина. Она утверждала, что это карты дьявола. Cartes du Diable.

– В подобных вопросах люди невежественны, – говорит Марко. Эти слова то и дело повторял ему наставник в качестве увещевания и предостережения. – Им легче назвать это происками дьявола, чем попытаться разобраться, что есть что. Грустно, но это так.

– Ваша тетрадь – для чего она вам? – спрашивает Изобель. – Я не собиралась совать нос в чужие дела, но мне так интересно! Надеюсь, вы простите мне мое любопытство.

– Вы позволили мне удовлетворить мое, разрешив рассмотреть вашу колоду, так что тут мы квиты, – улыбается Марко. – Однако боюсь, все это довольно непросто. Непросто объяснить, а еще сложнее – поверить, что это правда.

– Я могу поверить многому, – уверяет Изобель.

Марко молчит, всматриваясь в ее лицо так же пристально, как до этого разглядывал ее карты. Изобель выдерживает этот взгляд и не опускает глаза.

Искушение слишком велико. Обрести кого-то, кто хотя бы отчасти сумеет понять, в каком мире ему пришлось провести большую часть своей жизни. Он знает, что затея не из лучших, но остановиться уже не может.

– Я мог бы показать, если хотите, – после минутного раздумья предлагает он.

– Очень хочу, – с готовностью откликается Изобель.

Они допивают вино, и Марко расплачивается с хозяйкой.

Надев котелок, он берет Изобель под руку, и они выходят из теплого кафе под моросящий дождь.

Не доходя до конца квартала, Марко резко останавливается напротив арки, которая ведет в просторный сквер, скрывающийся за коваными воротами. От тротуара до ворот несколько метров.

– Это сгодится, – решает Марко.

Он уводит Изобель с тротуара вглубь арки и ставит спиной к холодной мокрой каменной стене, а сам встает напротив, так близко, что она может разглядеть каждую каплю дождя на полях его шляпы.

– Сгодится для чего? – ее голос дрожит от волнения. Дождь не прекращается, и идти им некуда. В ответ Марко лишь прижимает к губам палец, пытаясь сконцентрировать все свое внимание на дожде и куске стены за ее спиной.

Ему еще ни на ком не доводилось опробовать этот трюк, и он совсем не уверен, что у него что-либо получится.

– Вы доверяете мне, мисс Мартин? – спрашивает он, глядя на нее так же пристально, как в кафе, только на сей раз его глаза находятся в считаных сантиметрах от ее.

– Да, – без колебаний откликается она.

– Хорошо.

Стремительным движением Марко поднимает руку и плотно прижимает ее к глазам Изобель.

Чародей Просперо расстается с большой сценой без каких-либо объяснений. Впрочем, в последние годы он так мало гастролировал, что его уход замечают немногие.

Чародей Просперо ушел на покой, но Гектор Боуэн не сидит на месте.

Он переезжает из одного города в другой с сеансами, на которых его шестнадцатилетняя дочь выступает в роли медиума.

– Папа, мне это противно, – часто жалуется Селия.

– Если ты можешь придумать лучший способ с пользой провести время, пока не начнется твое испытание, – и не смей говорить о чтении! – я готов тебя выслушать при условии, что этот способ будет приносить те же деньги, что и мой. Не говоря уже о том, что так ты получаешь бесценный опыт публичных выступлений.

– Эти люди просто несносны, – вздыхает Селия, хотя это не совсем то, что она имеет в виду. В их присутствии ей неловко. Из-за того, как они смотрят на нее – умоляющими, заплаканными глазами. Смотрят, как на вещь, как на ниточку, способную, пусть хотя бы ненадолго, соединить их с умершими близкими, по которым они безнадежно тоскуют.

Они говорят о ней так, словно ее нет рядом, словно она столь же бесплотна, как души их любимых. Ей приходится делать над собой усилие, чтобы не поморщиться, когда после сеанса они неизбежно бросаются ей на шею со словами благодарности, перемежающимися с рыданиями.

– Все они ничтожества, – говорит ее отец. – Им даже в голову не приходит задуматься о том, что они видят и слышат на самом деле, им проще слепо верить в общение с загробным миром. Зачем же отказываться от того, что само плывет в руки? Особенно учитывая то, с какой легкостью они готовы расстаться со своими деньгами в обмен на такую ерунду.

Селии кажется, что никакие деньги не стоят ее мучений, но Гектор непоколебим, и они продолжают путешествовать, демонстрируя клиентам поднимающиеся в воздух столы и заставляя их слышать таинственный стук по стенам, оклеенным обоями самых разнообразных расцветок.

Она не перестает удивляться, как неистово их клиенты жаждут общения с умершими. Сама она ни разу не испытала желания встретиться с покойной матерью. К тому же она не уверена, что, даже будь это возможно, мать вообще стала бы с ней разговаривать, да еще таким сомнительным способом.

Ей хочется сказать им: это все обман. Мертвые души не витают вокруг нас, не стучат по чашкам и столешницам и не шепчутся за колышущимися портьерами.

Иногда она разбивает какую-нибудь ценную вещицу и сваливает вину на беспокойных духов.

Они меняют город за городом, и отец придумывает для нее разные имена, но чаще всего называет ее Мирандой – видимо, зная, как она это ненавидит.

После нескольких месяцев таких гастролей она едва держится на ногах, изможденная переездами, постоянным напряжением и голодом. Отец почти не позволяет Селии есть, утверждая, что впалые щеки придают ей убедительности, создают иллюзию близости к загробному миру.

Лишь после того, как во время одного из сеансов она падает в самый настоящий обморок, он соглашается ненадолго вернуться домой в Нью-Йорк.

Как-то за чаем, укоризненно глядя, сколько масла и джема она намазывает на булочку, он сообщает, что договорился о сеансе в следующие выходные. Одна из безутешных городских вдовушек готова раскошелиться и заплатить вдвое больше обычного.

– Я сказал, что ты можешь отдохнуть, – заявляет он в ответ на ее отказ, даже не поднимая глаз от кипы газет, разложенных перед ним на столе. – У тебя было три дня, этого вполне достаточно. Ты отлично выглядишь. Со временем ты затмишь красотой собственную мать.

– Не знала, что ты помнишь, как выглядела моя мать, – огрызается Селия.

– А ты помнишь? – отец бросает на нее быстрый взгляд. Насупившись, она ничего не отвечает, и он продолжает:

– Возможно, я и провел в ее обществе лишь пару-тройку недель, но помню ее гораздо лучше тебя, а ведь ты провела с ней пять лет. Время – странная штука. В конце концов, ты тоже это поймешь.

Он снова утыкается в газету.

– А что насчет испытания, к которому ты меня якобы готовишь? – спрашивает Селия. – Или это просто один из твоих способов обогатиться?

– Селия, дорогая, – вздыхает Гектор. – В твоей жизни грядут значительные события, но когда они произойдут, зависит не от нас. Первый ход должен сделать противник. Нас известят, когда тебе придет пора вступать в игру.

– Тогда какая разница, чем я занята, пока время не пришло?

– Тебе нужно практиковаться.

Склонив голову набок, Селия кладет руки на стол и смотрит на отца. Газеты сами собой начинают складываться в причудливые фигуры: пирамиды, спирали, шуршащих крыльями бумажных голубей.

Отец отрывается от газет, он крайне раздражен. Подняв тяжелый пресс для бумаги, он с размаху опускает его на ее запястье. Слышен хруст ломающихся костей.

Газеты распрямляются и ложатся грудой на стол.

– Тебе нужно практиковаться, – повторяет он. – Твоя концентрация никуда не годится.

Не проронив ни слова, Селия выходит из комнаты, придерживая запястье и глотая слезы.

– И ради всего святого, прекрати реветь! – кричит отец ей вслед.

На то, чтобы вправить и срастить раздробленные кости, у нее уходит почти целый час.

На стене кабинета, в окружении высоких стеллажей и картин в золоченых рамах с виньетками, висит мишень для дротиков. Несмотря на яркие цвета, в сумраке она едва различима для глаз, однако при каждом броске клинок снова и снова попадает в цель. Почти в яблочко, прячущееся за приколотой к мишени газетной вырезкой.

Это театральная рецензия, аккуратно вырезанная из London Times. Отзыв хвалебный, даже, можно сказать, восторженный. Тем не менее сейчас его целенаправленно уничтожают, то и дело пронзая кинжалом с серебряной рукоятью. Острие клинка рассекает бумагу и утопает в пробковой основе мишени. Его извлекают лишь для того, чтобы сделать еще один бросок.

Запущенный уверенной рукой, кинжал в полете делает несколько оборотов, чтобы в конце концов острием поразить цель. Этим занят Чандреш Кристоф Лефевр, чье имя значится в вышеупомянутой заметке, отпечатанное четким типографским шрифтом.

Заняться метанием дротика господина Лефевра заставила та самая фраза, в которой упоминается его имя. Одна единственная фраза, и она гласит следующее:

«Месье Чандреш Кристоф Лефевр продолжает раздвигать границы возможного в современном театральном мире и поражать своих зрителей эффектами, кажущимися почти сверхъестественными».

Большинство театральных продюсеров были бы польщены подобной оценкой. Она заняла бы свое место в альбоме с прочими хвалебными отзывами, и на нее ссылались бы при случае.

Но этот продюсер не таков. Нет, месье Чандреш Кристоф Лефевр сосредоточился на предпоследнем слове. Почти. Почти.

Кинжал в очередной раз летит через комнату, проносится над украшенным резными подлокотниками креслом в бархатной обивке, пролетает в опасной близости от хрустального графина с бренди. Несколько плавных оборотов клинка и рукояти, и он вновь вонзается острием в мишень. На сей раз он протыкает истерзанный клочок бумаги между словами «поражать» и «зрителей», так что слово «своих» полностью исчезает из виду.

Чандреш подходит к мишени и уверенным движением выдергивает клинок. Он возвращается на прежнее место, в одной руке кинжал, в другой бокал бренди, разворачивается и делает очередной бросок, целясь в одно ненавистное слово. Почти.

Он что-то упустил, это ясно как божий день. Если его спектакли всего лишь почти сверхъестественные, в то время как до истинно сверхъестественного рукой подать, и оно ждет не дождется, чтобы его достигли, – стало быть, нужно что-то предпринять.

Эти мысли крутятся у него в голове с того самого момента, как рецензия оказалась на его столе, отчеркнутая и вырезанная заботливой рукой секретарши. Она сохранила несколько экземпляров заметки для истории где-то у себя, поскольку вырезки, попадающие Чандрешу на стол, часто встречают столь же безрадостный конец: он болезненно переживает каждое слово.

Чандреш дорожит восхищением зрителей. Настоящим восхищением, а не просто вежливыми аплодисментами. Подчас реакция зала для него важнее самого шоу. В конце концов, шоу без зрителей – это пшик. Именно в том, как публика откликается на происходящее, таится подлинная сила действа.

Ребенком его часто водили на балет, так что он практически вырос в театральной ложе. Поскольку усидчивость не входила в список его достоинств, танцевальные па быстро ему наскучили, и он решил, что куда интереснее смотреть не на сцену, а на зрителей. Он наблюдал, когда они улыбаются или вздрагивают, когда женщины вздыхают, а мужчины начинают клевать носом.

Поэтому неудивительно, что теперь, спустя многие годы, его интерес по-прежнему вызывает не столько представление само по себе, сколько публика. Хотя, чтобы публика пришла в наивысший восторг, представление должно быть поистине зрелищным.

И поскольку невозможно оценить реакцию каждого зрителя во время каждого его шоу (от захватывающих драматических спектаклей до экзотических танцев и нескольких проектов, в которых совмещено и то, и другое), он вынужден полагаться на рецензии.

Впрочем, уже давно не было рецензии, которая задела бы его за живое так, как эта. И уж точно за прошедшие несколько лет ни одна не вынудила его заняться метанием кинжала.

Клинок вновь поражает цель, на сей раз пронзая слово «театральный».

Чандреш отправляется за кинжалом, по пути потягивая бренди. Несколько секунд он разглядывает изодранную в клочья заметку, пытаясь разобрать слова. Потом громко зовет к себе Марко.

Зажав билет в руке, вместе с нескончаемой чередой других зрителей ты входишь в цирк и ждешь начала представления, поглядывая на черно-белый циферблат, размеренно отщелкивающий секунды.

После кассы тебе предложен один-единственный путь – за тяжелую черно-белую портьеру. Один за другим люди проходят за нее и исчезают из виду.

Когда наступает твой черед, ты отодвигаешь рукой ткань, делаешь шаг и оказываешься в непроглядной тьме, как только портьера вновь падает у тебя за спиной.

Через несколько секунд глаза привыкают к темноте, и ты замечаешь, что вокруг тебя на стенах, словно звезды, начинают вспыхивать крошечные огоньки.

И хотя буквально мгновение назад толпа окружала тебя столь тесно, что ты мог дотронуться до любого посетителя цирка, теперь ты обнаруживаешь, что рядом нет ни души, и ты в одиночестве на ощупь пробираешься по темному лабиринту коридора.

Он петляет то в одну сторону, то в другую, и поскольку все освещение – это лишь тусклое мерцание крошечных огоньков, у тебя нет ни малейшего представления, насколько далеко ты продвинулся и в какую сторону идешь.

В конце концов ты вновь упираешься в портьеру. Мягкая бархатистая ткань послушно раздвигается, стоит твоим пальцам ее коснуться.

По другую сторону портьеры тебя ослепляет яркий свет.

Они сидят на ветвях старого дуба, залитого лучами полуденного солнца, все пятеро. На самой верхней ветке – Каролина, потому что она всегда залезает выше всех. Прямо под ней угнездилась ее лучшая подруга Милли. Братья Маккензи, бросающие в белок желудями, примостились еще ниже, но все равно довольно высоко. Сам он всегда садится на нижние ветки. Не потому что боится высоты, а просто такова иерархия в их маленькой компании. Хорошо еще, что они вообще допустили его до игры. В этом смысле то, что он младший брат Каролины, одновременно и удача, и проклятие. Даже когда они изредка позволяют Бейли с ними поиграть, он должен знать свое место.

– Правда или расплата, – объявляет Каролина сверху. Когда ей никто не отвечает, она бросает желудь прямо в голову младшему брату.

– Правда. Или. Расплата. Бейли, – повторяет она.

Бейли, не снимая кепки, потирает голову. Возможно, брошенный желудь заставляет его решиться. Скажешь «правда» – и ты сдался на милость Каролине с ее издевательской фантазией. «Расплата» немногим лучше, но все-таки от него хоть что-то будет зависеть. Пусть он идет у нее на поводу, зато не выглядит трусом.

Да, он сделал правильный выбор. Когда Каролина задумывается, прежде чем ответить, он даже немного горд собой. Сестра сидит на ветке метрах в пяти над его головой. Она покачивает ногой, озирая распростертые вокруг поля, и придумывает для него расплату. Братья Маккензи продолжают издеваться над белками. Наконец лицо Каролины озаряет улыбка, и она откашливается, прежде чем объявить задание.

– Расплата Бейли, – провозглашает она.

То, что она загадала, поручается ему, только ему. Волна страха накатывает на него еще до того, как она сообщает, в чем именно состоит расплата. Театрально выдержав паузу, она объявляет:

– Бейли должен тайком проникнуть в Ночной Цирк.

Милли ахает. Братья Маккензи прекращают кидаться желудями и, запрокинув головы, глядят на нее. До белок им больше нет дела. Каролина сверху смотрит на Бейли, расплывшись в широченной улыбке.

– И принеси нам что-нибудь в доказательство, что ты был там, – продолжает она с нескрываемым триумфом в голосе.

Задание невыполнимое, и каждый из них это знает.

Бейли бросает взгляд на другой конец поля, где шатры цирка возвышаются, словно горы посреди долины. Днем цирк замирает: не сверкают огни, не играет музыка, не бродят толпы людей. Это просто горстка полосатых шатров, которые в полуденном солнце кажутся не черно-белыми, а скорее серо-желтыми. Цирк выглядит странно, даже капельку таинственно, но ничего такого в нем нет. По крайней мере, средь бела дня. Не так уж и страшно, проносится в голове у Бейли.

– Я согласен, – заявляет он. Спрыгнув со своей нижней ветки, он пускается в путь через поле, не дожидаясь реакции остальных и не желая, чтобы Каролина отменила его расплату. Она же наверняка ждала, что он откажется. Мимо его уха со свистом пролетает желудь, но больше ничего не происходит.

Бейли сам толком не понимает, что им движет, но он довольно решительно шагает в сторону цирка.

Все выглядит в точности так же, как в тот раз, когда он увидел цирк впервые. Ему еще не было шести.

Тогда цирк появился на этом же месте, и сейчас кажется, будто он никуда и не уезжал. Словно на протяжении пяти лет, пока поле пустовало, он просто был невидимым.

В прошлый раз его, почти шестилетку, в цирк не пустили. Родители посчитали его слишком маленьким для таких развлечений, так что ему осталось только зачарованно глазеть издалека на шатры и сверкающие огни.

Он надеялся, что цирк задержится до тех пор, пока он не подрастет, но спустя две недели шатры пропали без предупреждения, оставив в сердце слишком маленького Бейли незаживающую рану.

И вот цирк снова здесь.

Он появился всего пару дней тому назад, и все разговоры только об этом. Пройди с момента его появления больше времени, и Каролина наверняка придумала бы другое задание, но появление цирка – главное событие последних дней, а Каролина любит, чтобы ее задания были, как говорится, на злобу дня.

Первое настоящее знакомство Бейли с цирком произошло накануне вечером.

Ничего подобного ему раньше видеть не приходилось. Иллюминация, костюмы – все было другим. Как будто он каким-то чудом вырвался из повседневной жизни и попал в совершенно иной мир.

Он думал, что его ждет представление. Что он сядет в кресло и будет смотреть.

Он сразу понял, что ошибся.

Цирк – это нечто, что нужно исследовать.

И он исследовал все, что только можно, хотя совершенно не был к этому готов. Он не знал, какой из множества шатров ему выбрать, его глаза разбегались от калейдоскопа вывесок, рассказывающих о том, что ждет внутри. И за каждым изгибом черно-белой тропинки его взору открывались новые шатры, новые вывески, новые тайны.

Он наткнулся на шатер, где выступали акробаты, и долго смотрел, запрокинув голову, как они крутят сальто и тулупы, пока не заболела шея. Он побродил по шатру, уставленному зеркалами, из которых на него широко распахнутыми глазами из-под серой кепки таращились сотни и тысячи его отражений.

Даже угощение было невероятным. Яблоки в такой темной карамели, что снаружи казались почти черными, оставаясь при этом внутри свежими и хрустящими. Шоколадные летучие мыши с тонкими до невозможности крыльями. Самый вкусный сидр из тех, что Бейли когда-либо доводилось пробовать.

Там все было волшебным. Волшебным и бесконечным. Ни одна дорожка не приводила в тупик, они извивались, сливались с другими или же поворачивали обратно к главной площади.

Впоследствии у него не нашлось слов, чтобы описать увиденное. Он смог лишь кивнуть, когда мама спросила, понравилось ли ему.

Они ушли раньше, чем ему хотелось. Бейли был готов остаться на всю ночь, если бы родители разрешили; там еще оставалось так много необследованных шатров.

Но всего через несколько часов его увели и отправили домой спать, подкупив обещанием вернуться в следующие выходные, хотя его безмерно тревожили воспоминания о неожиданном исчезновении цирка в прошлый раз. Стоило ему выйти за ворота, как в груди защемило от желания пойти обратно.

Теперь Бейли гадает, не эта ли жажда поскорее вновь оказаться в цирке отчасти заставила его принять вызов.

Около десяти минут у него уходит на то, чтобы пересечь поле, и с каждым шагом, приближающим его к цели, шатры становятся все больше и таинственнее, а его решимость тает.

Он уже начинает раздумывать, что бы такое принести в качестве доказательства, не заходя внутрь, когда наконец оказывается перед воротами.

Ворота высокие, примерно втрое выше его роста. Буквы Le Cirque des Rêves наверху почти неразличимы при свете дня, хотя каждая размером с большую тыкву. Металлические вензеля, которыми украшены буквы, напоминают ему тыквенную лозу. Ворота заперты на висячий замок необычной конструкции. Изящная надпись на табличке гласит: «Открываемся после заката, закрываемся на рассвете». А чуть ниже, обычным шрифтом: «Несанкционированное проникновение карается гильотиной».

Бейли не знает, что значит «гильотина», но ему совсем не нравится, как звучит это слово. При дневном свете цирк кажется странным. Тут слишком тихо. Не слышно ни музыки, ни других звуков. Только пение птиц и шелест листьев обступившего поле леса. Кажется, что внутри нет ни души, словно все исчезли, оставив его здесь. Зато запах тот же, что и ночью, только слабее: карамели, попкорна и дыма от факела.

Обернувшись, Бейли бросает взгляд через поле. Остальные все еще сидят на дереве, хотя издалека их фигурки кажутся совсем крошечными. Несомненно, они наблюдают за ним, поэтому он решает обойти вокруг ограды. Он уже совсем не уверен, что по-прежнему хочет попасть внутрь, но, если он все же решится, ему не нужны свидетели.

Большая часть ограды за воротами вплотную примыкает к шатрам, так что пролезть негде. Бейли продолжает обходить цирк вокруг.

Через несколько минут, когда дуб скрывается из виду, он доходит до части ограды, рядом с которой виден небольшой проход между шатрами, крошечная аллейка, огибающая один из них и уводящая за угол. Отличное место, чтобы попытаться проникнуть внутрь.

Внезапно Бейли понимает, что он и впрямь хочет войти. Его толкает не только брошенный ему вызов, но и собственное любопытство. Отчаянное, жгучее любопытство. Кроме желания доказать что-то Каролине и ее шайке, кроме его любопытства, его влечет стремление вернуться в цирк.

Железные прутья толстые и гладкие, и Бейли даже не нужно пробовать, чтобы понять, что вскарабкаться по ним не получится. Во-первых, резные завитушки, на которые можно поставить ногу, заканчиваются на высоте метров полутора, а во-вторых, на самом верху выполненные в форме копий прутья ограды заворачиваются наружу. Не то чтобы они выглядели как-то особенно устрашающе, но напороться на них будет не слишком приятно.

Впрочем, ограда явно не была рассчитана на то, чтобы не дать проходу маленьким десятилетним мальчикам: прутья, пусть и весьма прочные, отстоят друг от друга сантиметров на тридцать. Бейли, с его тщедушной комплекцией, мог бы протиснуться между ними без особого труда.

Он замирает в нерешительности лишь на мгновение, понимая, что, если хотя бы не попытается, никогда себе не простит, – и плевать, что ему за это будет.

Он думал, что, оказавшись внутри, сразу почувствует себя в ином мире, как это было ночью. Однако, протиснувшись через решетку и очутившись в проходе между шатрами, он ощущает себя точно так же, как ощущал снаружи. Если волшебство и при дневном свете все еще царит в цирке, то он этого волшебства не чувствует.

Кажется, в цирке нет ни души: ни работников, ни артистов.

Внутри все тихо, Бейли даже перестает слышать пение птиц. Листья, шуршавшие у него под ногами по ту сторону ограды, остались снаружи, хотя расстояние между прутьями вполне позволяет легкому ветерку перенести их внутрь.

Бейли недоумевает, в какую сторону податься и что можно принести в доказательство, что он выполнил задание. Взять здесь нечего – вокруг только голая земля и полосатые стены шатров. Днем они неожиданно оказываются довольно старыми и потертыми, и Бейли гадает, как долго уже цирк колесит по свету и куда он отправится после этих гастролей. Ему кажется, что цирк должен путешествовать на поезде, но на ближайшей станции никаких цирковых поездов не появлялось и, насколько ему известно, никто вообще никогда его не видел – ни прибывающим, ни отъезжающим.

Дойдя до конца аллеи, Бейли сворачивает направо и оказывается перед чередой шатров; возле входа в каждый имеется вывеска, рассказывающая о том, что ждет посетителя внутри. «Полет фантазии», – гласит одна из них, а другая: «Воздушные загадки». Мимо вывески «Страшные чудовища и неведомые звери» Бейли крадется, затаив дыхание, но изнутри не доносится ни звука. Ему по-прежнему не встречается ничего, что он мог бы забрать с собой, поскольку красть вывеску ему не хочется, а помимо этого на глаза попадаются только обрывки бумаги и раздавленные хлопья попкорна.

В лучах вечернего солнца на высохшую землю ложатся длинные тени от шатров. Дорожки то ли выкрашены, то ли присыпаны белым песком в одних местах и черным в других. После того как по ним прошли сотни пар ног, земля буквально вспахана, и наружу проглядывает ее обычный коричневый цвет. Видимо, им приходится подкрашивать ее каждую ночь, думает Бейли, сворачивая за угол, и, поскольку его взгляд по-прежнему устремлен на дорожку под ногами, чуть не сталкивается с девочкой.

Она стоит в проходе между шатрами – просто стоит, как будто ждет его. На вид она примерно его ровесница; то, что на ней надето, может быть только сценическим костюмом, ибо обычным этот наряд точно не назовешь. Белые сапожки с множеством застежек, белые чулки и белое платье, сшитое из самых разнообразных лоскутков: кусочков кружева, шелка и ситца. Поверх платья накинут короткий белый пиджак военного покроя, на руках – белые перчатки. Вся она, от шеи до кончиков пальцев, одета в белое, и от этого ее огненно-рыжие волосы пылают еще ярче.

– Тебя не должно здесь быть, – тихо говорит рыжеволосая девочка.

В ее голосе не слышно не то что упрека, даже удивления. Бейли какое-то время просто таращится на нее, не в силах вымолвить ни слова.

– Я… ну… я знаю, – выдавливает он наконец, и ему кажется, что сложно было сказать что-либо глупее, но девочка никак не реагирует и просто смотрит на него.

– Простите, что? – продолжает он, и это звучит еще глупее.

– Пожалуй, тебе стоит уйти, пока ты не попался на глаза кому-нибудь другому, – говорит девочка, оглядываясь назад, но Бейли не знает, что она думала там увидеть. – Как ты вошел?

– Там, через… э-э-э… – Бейли крутит головой во все стороны, но не может понять, каким путем он пришел сюда: дорожка делает изгиб, и ему не видно ни одной вывески, мимо которых он проходил.

– Я точно не помню, – признается он.

– Ничего страшного, идем со мной.

Ее пальцы в белой перчатке обхватывают его руку, и девочка тянет Бейли за собой в один из проходов. Они молча идут мимо шатров, но, дойдя до угла, она останавливается, и с минуту они стоят, не двигаясь. Когда он открывает было рот, чтобы спросить, чего они ждут, она только прижимает палец к губам, призывая его не шуметь, а спустя несколько секунд они продолжают путь.

– Ты можешь пролезть через решетку? – спрашивает девочка, и Бейли утвердительно кивает.

Возле одного из шатров она резко сворачивает в узкий проход, которого Бейли сперва даже не заметил, и они неожиданно оказываются прямо перед решеткой, за которой простирается поле.

– Можешь выбраться здесь, – говорит девочка. – Все будет в порядке.

Она помогает Бейли протиснуться между прутьями, в этой части решетки расположенными несколько теснее. Оказавшись по ту сторону, он оборачивается к ней.

– Спасибо, – говорит он, ему в голову не приходит ничего другого.

– Пожалуйста, – отвечает девочка. – Но тебе следует быть осторожнее. Сюда нельзя входить днем, это считается несанкционированным проникновением.

– Знаю, да. Виноват, – извиняется Бейли. – Что такое гильотина?

Девочка расплывается в улыбке.

– Это штука для отрубания головы, – объясняет она. – Но они, по-моему, больше это не практикуют.

Развернувшись, она направляется прочь.

– Подожди, – окликает ее Бейли, хотя сам не знает зачем.

Девочка возвращается к решетке. Она ничего не говорит, просто ждет, чтобы он заговорил.

– Мне… Я должен что-то принести отсюда, – признается он и тут же жалеет о своих словах.

Брови девочки, глядящей на него сквозь прутья решетки, сдвигаются к переносице.

– Принести что-то отсюда? – переспрашивает она.

– Ну да, – не смея поднять глаза, Бейли таращится то на свои потертые коричневые ботинки, то на ее белые сапожки по ту сторону ограды.

– Это же моя расплата, – добавляет он в надежде, что она поймет, в чем дело.

Девочка улыбается. Пару секунд она раздумывает о чем-то, прикусив губу, а затем снимает одну из белых перчаток и протягивает ему сквозь решетку. Бейли в нерешительности переминается с ноги на ногу.

– Все в порядке, бери, – говорит она. – У меня их целый ящик.

Бейли дотягивается до перчатки и прячет ее в карман.

– Спасибо, – повторяет он снова.

– Не за что, Бейли, – отвечает девочка, на этот раз, когда она поворачивается, он ничего ей не говорит, глядя, как она исчезает за полосатым углом шатра.

Бейли долго стоит в задумчивости, прежде чем пуститься в обратный путь через поле. Когда он появляется возле дуба, там уже никого нет, только желуди рассыпаны по земле. Солнце клонится к закату.

Лишь на полпути к дому его осеняет, что он не говорил девочке, как его зовут.

Полночные трапезы в доме Лефевров вошли в традицию.

Вообще это была шальная идея, пришедшая Чандрешу в голову из-за хронической бессонницы и поздних возвращений домой после всех театральных дел. Не последнюю роль сыграла и его извечная нелюбовь к общепринятым правилам этикета. Из всех мест, где можно поужинать в позднее время, ни одно не удовлетворяло его капризному вкусу.

Поэтому он сам начал устраивать изысканные ужины, с несколькими переменами блюд, первое из которых подается в полночь. Всегда ровно в полночь, с первым ударом часов, доставшихся ему от деда, тарелки появляются на столе. Этот элемент церемониальности нравится Чандрешу. Первые Полночные трапезы были немногочисленными, только для близких друзей и коллег. Со временем они начали проводиться чаще, стали более экстравагантными и в конце концов превратились в своего рода развлечение для избранных. В определенных кругах приглашение на Полночную трапезу ценится очень высоко.

А получить такое приглашение может далеко не каждый. Временами на ужин собирается по тридцать и более гостей, а временами не больше пяти. Чаще всего приходит от двенадцати до пятнадцати человек. Но независимо от количества гостей кухня неизменно изысканная.

Чандреш никогда не предупреждает, что будут подавать. На мероприятиях такого рода – если бы только в мире существовали мероприятия, хоть сколько-нибудь напоминающие Полночные трапезы, – должны бы подаваться меню с подробными описаниями каждого блюда или хотя бы перечнем их диковинных названий.

Но Полночные трапезы изначально овеяны ореолом тайны, и Чандреш находит, что отсутствие меню – путеводителя в придуманном им гастрономическом путешествии – лишь добавляет остроты ощущений. Одно за другим блюда сменяют друг друга на столе: в одних сразу безошибочно угадывается кролик или ягненок, запеченный в яблоках, или поданный на банановых листьях, или же с вишней, вымоченной в коньяке. Другие блюда отличаются большей загадочностью, их вкус может быть завуалирован сладким или острым соусом, мясо неизвестного происхождения прячется под кляром или глазурью.

Если гостю приходит в голову поинтересоваться, из чего приготовлено блюдо, каковы ингредиенты закуски или соуса, чем достигается тот или иной оттенок вкуса (поскольку даже самые отъявленные гурманы не могут различить их все до единого), ему придется довольствоваться туманными отговорками.

Чандреш, как правило, отвечает, что вся рецептура разрабатывается поварами, и он не вправе разглашать их секреты. Любопытный гость вежливо замечает, что блюдо, из чего бы оно ни было приготовлено, совершенно восхитительно, и вновь сосредоточивается на содержимом тарелки. Смакуя каждый кусочек, он продолжает недоумевать, что же все-таки придает блюду такой привкус.

Беседы на этих ужинах преимущественно ведутся лишь во время перемены блюд.

Положа руку на сердце, Чандреш и сам предпочитает не знать всех нюансов рецептуры, не понимать тонкостей. Он утверждает, что подобная неосведомленность позволяет каждому блюду жить своей жизнью, превращает его в нечто большее, нежели совокупность ингредиентов.

(«Ну да, – воскликнул один из гостей, когда об этом в очередной раз зашла речь, – если шестеренки в часах скрыты за циферблатом, легче разглядеть, который час».)

Десерты неизменно вызывают трепет. Мороженое в шоколадной или карамельной глазури, клубника со сливками и ликером. Многослойные торты немыслимой высоты, пирожные из невероятно воздушного теста. Финики в меду, леденцы в форме цветов и бабочек. Подчас гости сокрушаются, что сладости слишком красивы, чтобы их есть, но в конце концов всегда себя пересиливают.

Чандреш никогда не говорит, кто именно для него готовит. Ходили даже слухи, что самых гениальных кулинаров мира он похитил и держит взаперти на кухне, где их мыслимыми и немыслимыми способами заставляют исполнять любую его прихоть. Высказывалось также предположение, что всю еду готовят не у него в доме, а заказывают из лучших лондонских ресторанов, которым щедро доплачивают за работу в ночные часы. Впрочем, подобные предположения неизменно приводят к бурным спорам о том, как горячее остается горячим, а холодное холодным. В результате спорщики лишь с утроенным рвением набрасываются на угощение. А оно всегда отменное, и не важно, откуда оно появляется.

Обеденный зал (или залы, в зависимости от размаха вечеринки) украшен так же необычно, как и весь дом, изобилуя красными и золотыми тонами, предметами искусства и диковинками, собранными со всего света и расставленными везде, где только можно. Все это великолепие освещает множество свечей под хрустальными плафонами, благодаря которым свет не слепит, но переливается и падает мягко.

Часто трапезы сопровождаются каким-либо увеселением: на них выступают танцовщицы, фокусники, музыканты. Вечеринки в тесном кругу, как правило, проходят под музыку в исполнении личной пианистки Чандреша, юной красавицы, которая играет всю ночь без перерыва, ни разу не обмолвившись словом ни с кем из гостей.

С одной стороны, эти званые ужины такие же, как все прочие, но особый дух, царящий на них, и ночные часы, в которые они проводятся, делают их не похожими ни на что другое. У Чандреша врожденный вкус ко всему необычному, вызывающему любопытство. Он понимает, как важно создать правильную атмосферу.

В этот вечер Полночная трапеза устраивается для весьма ограниченного круга лиц: приглашено лишь пятеро гостей. И сегодняшний прием задуман не только как развлечение.

Первой, не считая пианистки, уже извлекающей из рояля чарующие звуки, появляется мадам Ана Падва, в прошлом прима-балерина из Румынии, близкая подруга матери Чандреша. С раннего детства он называл ее тетушкой Падва и продолжает звать так по сей день. Эта статная женщина, несмотря на преклонный возраст, не утратившая грации танцовщицы, обладает непревзойденным чувством стиля. Именно ради чувства стиля ее и пригласили на этот ужин. Она одержима стремлением к красоте во всем, прекрасно разбирается в моде, и этот редкий и достойный восхищения дар обеспечивает ее неплохим доходом с тех самых пор, как она ушла со сцены.

В том, что касается одежды, она настоящая кудесница, утверждают газеты. Она творит чудеса. Мадам Падва не обращает на эти восторженные отзывы никакого внимания, хотя порой шутит, что при помощи изрядного количества шелка и жесткого корсета могла бы сделать из Чандреша очаровательную модницу, в которой никто не заподозрил бы мужчину.

Сегодня мадам Падва облачена в черное шелковое платье, вручную расшитое цветками вишни. Нечто вроде кимоно, превращенное в вечерний наряд. Седые волосы собраны на затылке в тугой узел под черной сеточкой, украшенной драгоценными камнями. Шею обвивает нитка превосходно ограненных рубинов, и кажется, что горло перерезано ножом. Все вместе создает эффект немного мрачной, но безукоризненной элегантности.

Вторым появляется господин Итан Баррис, довольно известный инженер и архитектор. Он выглядит так, словно по ошибке забрел не в тот дом. Застенчивый, в очках в серебряной оправе, с редеющими волосами, аккуратно зачесанными набок, чтобы скрыть этот неприятный факт, Баррис куда уместнее выглядел бы в какой-нибудь конторе или в банке. До этого дня он встречался с Чандрешем лишь однажды, на конференции по вопросам архитектуры Древней Греции. Приглашение на ужин явилось для него полнейшей неожиданностью; господин Баррис не из тех людей, что привыкли получать приглашения на столь поздние приемы, да и на приемы вообще, но он решил, что отказаться будет слишком невежливо. Кроме того, ему давно хотелось взглянуть на особняк Лефевров, прослывший легендой среди его коллег, занимающихся интерьерами.

Переступив порог дома, он сам не замечает, как у него в руке появляется бокал шампанского, а сам он уже обменивается любезностями с бывшей примой. Отметив про себя, что, пожалуй, эти поздние приемы могут быть довольно приятными, он решает, что нужно постараться бывать на них почаще.

Сестры Берджес приходят вместе. Тара и Лейни занимаются всем понемногу. То они танцовщицы, то актрисы. Как-то им довелось даже поработать в библиотеке, но на эту тему они готовы распространяться, только будучи изрядно навеселе. В последнее время они консультируют за деньги. По всем вопросам. Они дают советы в любых областях: от личных неурядиц и финансовых проблем до того, куда поехать отдыхать или как подобрать туфли. Их секрет (и это они тоже обсуждают только в состоянии особого подпития) – в исключительной наблюдательности. Они подмечают любую мелочь, любую незначительную деталь. И если даже что-то ускользает от внимания Тары, от Лейни это не укроется, и наоборот.

Они считают, что решать проблемы других людей, ограничиваясь советами, гораздо приятнее, чем на деле вмешиваться в их жизнь. Это приносит большее удовлетворение от работы, утверждают они.

Сестры очень похожи; с одинаково уложенными каштановыми волосами и большими карими глазами, они выглядят моложе своего возраста. Впрочем, они ни за что не признаются, сколько им лет и кто из них старше, а кто младше. На вечер они оделись по последней моде. Их платья не совсем одинаковые, но прекрасно дополняют и выгодно оттеняют друг друга.

Мадам Падва приветствует их с заученной прохладцей, которая всегда припасена у нее для таких юных красоток, но быстро оттаивает, выслушав их восторги по поводу ее прически, украшений и платья. Господин Баррис очарован обеими, хотя, быть может, все дело в шампанском. Ему довольно трудно разобрать их шотландский акцент, если только они вообще шотландки. Он в этом не до конца уверен.

Последний гость появляется незадолго до начала собственно ужина, когда остальные начинают занимать места за столом, а бокалы наполняются вином. Это высокий мужчина неопределенного возраста с незапоминающимися чертами лица, одетый в безукоризненный серый фрак. Появившись на пороге, он оставляет дворецкому трость и цилиндр, а также визитную карточку, на которой написано: «Господин А. Х». Садясь за стол, он вежливо склоняет голову в знак приветствия, но не произносит ни слова.

В этот момент к гостям выходит Чандреш в сопровождении своего секретаря Марко – красивого молодого человека с ярко-зелеными глазами, который моментально становится объектом внимания обеих сестер Берджес.

– Как вы уже, наверное, догадались, – начинает Чандреш, – я пригласил вас всех не случайно. Впрочем, поскольку речь пойдет о деле, а я считаю, что дела лучше обсуждать не на пустой желудок, мы займемся этим после десерта.

Он кивает одному из слуг, и, когда часы в гостиной начинают отсчитывать двенадцать ударов, наполняя дом гулким дрожащим эхом, на стол подают первое блюдо.

Во время ужина беседа течет так же легко и приятно, как вино. Дамы словоохотливее кавалеров. Человек в сером костюме и вовсе ограничивается парой слов. И хотя мало кто из них встречался друг с другом раньше, когда приходит время десерта, со стороны вполне может показаться, что все они знакомы уже сто лет.

Когда с десертом покончено и часы готовятся пробить два часа ночи, Чандреш поднимается и откашливается.

– А теперь нижайше прошу всех пройти ко мне в кабинет. Туда будут поданы кофе и бренди, и мы сможем перейти к обсуждению деловых вопросов, – объявляет он.

По его знаку Марко бесшумно выскальзывает из зала, чтобы в скором времени вновь присоединиться к ним в кабинете со стопкой блокнотов и рулонами бумаги под мышкой. Слуги разносят обещанные кофе и бренди, а гости устраиваются на диванах и креслах перед камином, в котором весело потрескивают поленья. Закурив сигару, Чандреш начинает объяснять суть своей идеи. Время от времени он на мгновение замолкает, чтобы выпустить изо рта облако табачного дыма.

– Я собрал вас таким составом, потому что начинаю новый проект. Возможно, вы посчитаете его дерзким. Я надеюсь, что его дерзость не отпугнет вас, потому что в своей области каждый из присутствующих мог бы оказать проекту неоценимую пользу. Ваш вклад, безусловно добровольный, будет оценен по достоинству и весьма хорошо оплачен, – говорит он.

– Чандреш, мальчик мой! Хватит ходить вокруг да около. Посвяти нас в свою новую затею, – мурлыкает мадам Падва, играя бокалом бренди. – Некоторые из нас не молодеют.

У одной из сестер Берджес вырывается смешок.

– Конечно, тетушка Падва, – отвешивает ей поклон Чандреш. – Моя новая затея, как вы метко изволили выразиться, – это цирк.

– Цирк? – с улыбкой переспрашивает Лейни Берджес. – Какая прелесть!

– Что-то вроде шапито? – несколько растерянно уточняет господин Баррис.

– Нечто большее, чем шапито, – отвечает Чандреш. – Не просто цирк, а цирк, подобного которому не было никогда. Не один большой шатер, а целая плеяда шатров, и в каждом свое представление. Никаких слонов или клоунов. Нет, нечто более изысканное. Ничего привычного. Это будет что-то особенное, абсолютно новое, уникальное. Наслаждение для всех органов чувств. Театр развлечений. Мы разрушим все представления, все стереотипы о том, что есть цирк, и сотворим нечто новое, абсолютно новое.

По его сигналу Марко расстилает на столе принесенные им листы, расставляя по углам прессы для бумаги и разнообразные диковинки (обезьяний череп, бабочку в куске стекла).

Главным образом это какие-то схемы и наброски с краткими примечаниями на полях. Просто обрывочные идеи: кольцо шатров, главная аллея. По краям листа в два столбца – перечень развлечений, которые можно организовать; некоторые обведены в кружок, некоторые вычеркнуты. Прорицательница. Акробаты. Иллюзионист. Человек-змея. Танцоры. Глотатели огня.

Чандреш продолжает рассказывать, а сестры Берджес и Баррис, склонившись над планами, читают заметки на полях. Мадам Падва с блуждающей улыбкой потягивает бренди, уютно устроившись в кресле. Господин А. Х _______ сидит неподвижно, выражение его лица по-прежнему непроницаемо.

– Пока это всего лишь идея. Именно поэтому я и собрал вас сегодня: чтобы вы с самого начала участвовали в ее развитии и воплощении. Мне нужен самый изысканный стиль. Самые невероятные достижения инженерной мысли. Я хочу создать нечто волшебное, фантастическое, с налетом тайны. И я уверен, что вы – те самые люди, благодаря которым это станет возможным. Если кто-то из вас не пожелает принять участие в данном проекте, я не могу вас долее задерживать, однако убедительно прошу никому об этом не рассказывать. Я хочу сохранить свои намерения в строжайшей тайне – по крайней мере, до поры до времени. В конце концов, я имею право быть щепетильным в подобных вопросах.

Он глубоко затягивается и, неторопливо выпустив струйку дыма, завершает свою речь:

– Если мы все сделаем как надо, этот проект, вне всякого сомнения, заживет собственной жизнью.

Никто не произносит ни слова, когда он замолкает. Слышно лишь легкое потрескивание поленьев в камине, гости же молча переглядываются, не зная, кто первый заговорит.

– Можно мне карандаш? – спрашивает господин Баррис.

Марко протягивает ему карандаш, и Баррис начинает рисовать, постепенно превращая весьма примитивный план цирка в сложный и подробный чертеж.

Гости Чандреша не уходят до самого утра, и когда они в конце концов покидают дом, объем схем, планов и примечаний увеличивается втрое. Весь кабинет завален листками бумаги, словно картами для поиска неизвестного сокровища.

Заметка в газете гласит, что Гектор Боуэн, более известный под именем чародея Просперо, любимец публики, кудесник сцены, скончался от сердечного приступа у себя дома 15 марта.

В заметке коротко написано о его деятельности и оставленном им наследии. Возраст указан неверно, но лишь немногие читатели обращают внимание на этот факт. В самом конце некролога упоминается, что у него осталась семнадцатилетняя дочь, мисс Селия Боуэн. На сей раз возраст указан довольно точно. Также сказано, что похороны будут закрытыми, только для близких, а соболезнования можно послать на адрес одного из местных театров.

Там телеграммы и письма собирают, упаковывают в пакеты и отправляют с посыльным в резиденцию Боуэнов – частный дом, и без того заваленный мрачными, сообразно поводу, букетами. Когда Селия не может больше выносить удушающего аромата лилий, она превращает все цветы в розы.

Селия складирует соболезнования на обеденном столе, до тех пор пока они не начинают с него падать. Ей не хочется разбираться с корреспонденцией, но и заставить себя выбросить эти письма, не читая, она не может.

Когда откладывать эту повинность дольше уже невозможно, она заваривает себе чаю и начинает сортировать горы конвертов. Она вскрывает их один за другим и раскладывает по разным стопкам.

На конвертах марки со всех уголков земного шара. Одни письма длинные, написанные от души, и в них сквозит неподдельная горечь утраты. В других лишь дежурные пожелания держаться и пара слов восхищения талантом ее отца. Часто авторы признаются, что не знали, что у Просперо есть дочь. Однако другие хорошо помнят ее очаровательной малышкой, хотя самой Селии уже не верится, что она когда-то ею была. Ряд писем шокирует содержащимися в них предложениями руки и сердца.

Эти письма Селия, скомкав, одно за другим кладет на раскрытую ладонь и в буквальном смысле испепеляет взглядом, так что они, вспыхнув, рассыпаются пеплом, который она тут же сдувает, развеивая по ветру.

– Я уже обручена, – сообщает она в пустоту, теребя на пальце правой руки кольцо, которое прикрывает давний шрам.

Среди телеграмм и писем ей попадается невзрачный серый конверт.

Селия берет его из стопки и, вскрыв серебряным ножом для бумаги, уже готовится бросить в кучу прочитанных.

Однако конверт, в отличие от всех прочих, адресован отцу, хотя штемпель проставлен уже после его смерти. В найденной внутри записке нет ни слов утешения, ни соболезнований ее утрате.

Не содержит она и приветствия. Под ней нет подписи. Лишь от руки написанные два слова: «Твой ход». И больше ничего.

Селия переворачивает листок, но обратная сторона пуста. Отсутствует даже метка магазина, где была куплена открытка. На конверте нет обратного адреса.

Она несколько раз перечитывает эти два слова на серой бумаге.

Ее охватывает дрожь, но она не знает, вызвано это волнением или страхом.

Приблизительно раз в месяц проводятся не совсем регулярные Полночные трапезы, которые сами гости все чаще называют Цирковыми. Это не то светские приемы, не то деловые встречи в ночи.

Мадам Падва неизменно присутствует в числе гостей, как и сестры Берджес (или хотя бы одна из них). Господин Баррис старается бывать, но ему не всегда позволяет рабочий график, поскольку приходится много путешествовать, и он не столь легко распоряжается своим временем, как ему бы того хотелось.

Господин А. Х появляется исключительно редко.

Тара замечает, что их совещания проходят гораздо продуктивнее, когда он присутствует, хотя он крайне редко высказывает свои предложения относительно устройства цирка.

В один из вечеров в кабинете собираются только дамы.

– Где у нас нынче господин Баррис? – интересуется мадам Падва, увидев, что сестры Берджес пришли одни, в то время как обычно он их сопровождает.

– В Германии, – хором откликаются Тара и Лейни, чем вызывают смех Чандреша, спешащего вручить им по бокалу вина.

– Он охотится на часовщика, – продолжает Лейни уже в одиночку. – Хочет заказать часы для цирка. Перед отъездом он только об этом и говорил.

На этот вечер не было запланировано никаких увеселений, даже ставшей приятной обыденностью игры на фортепиано, однако в какой-то момент на пороге дома появляется незваная гостья.

Она представляется как Тсукико, не уточняя, имя это или фамилия.

Она довольно миниатюрная, но хрупкой не выглядит. Длинные черные как смоль волосы заплетены в косы и изящно уложены вокруг головы. Черный плащ ей несколько великоват, но она держит себя с таким достоинством, что он, даже повиснув у нее на плечах, выглядит довольно элегантно.

Она терпеливо ждет в прихожей, прогуливаясь возле позолоченной статуи с головой слона, пока Марко пытается объяснить сложившуюся ситуацию Чандрешу. В конечном счете это приводит к тому, что вся честная компания выскакивает в коридор, чтобы своими глазами взглянуть, в чем дело.

– Что привело вас сюда в столь поздний час? – озадаченно обращается к девушке Чандреш.

В особняке Лефевров случались и более странные события, чем появление незваного артиста. Да и пианистка порой присылала кого-то себе на замену, если бывала занята и не могла присутствовать сама.

– Я всегда была поздней пташкой, – только и говорит в ответ Тсукико, не вдаваясь в объяснения, что за каприз судьбы привел ее сюда в такое время, однако улыбка, которой она сопровождает свое загадочное заявление, открытая и заразительная.

Сестры Берджес умоляют Чандреша позволить ей остаться.

– Мы как раз собирались ужинать, – неуверенно сообщает Чандреш. – Но вы можете составить нам компанию в столовой и исполнить… то, что вы хотели исполнить.

Тсукико кивает, и на ее лице вновь появляется улыбка.

Пока гости один за другим скрываются в столовой, Марко подходит к ней, чтобы взять плащ, и замирает, озадаченный тем, что скрывалось под ним.

Она одета в просвечивающее платье, которое другие могли бы счесть неприличным, но у компании, собравшейся в доме, свои представления о приличиях. По большому счету это даже не платье, а полоска красного шелка, поддерживаемая тугим кружевным корсетом.

Впрочем, не столько откровенность наряда приковывает взгляд Марко, сколько татуировка у нее на теле.

С первого взгляда не сразу можно разобрать, что она изображает. Шею и плечи девушки обвивают черные символы и знаки, спереди заканчиваясь прямо над вырезом платья, а сзади скрываясь под кружевом корсета. Не представляется возможным судить, насколько далеко они идут.

При ближайшем рассмотрении оказывается, что вытатуированные знаки – это поток алхимических и астрологических символов и формул, древние обозначения планет и химических элементов, черными чернилами наколотые у нее на коже. Ртуть. Свинец. Сурьма. У шейной впадинки – полумесяц, а над ключицей – египетский крест. Здесь есть самые разнообразные символы: скандинавские руны, китайские иероглифы. Мириады отдельных татуировок, которые сливаются в единый узор, изящно обвивающий ее тело подобно необычному драгоценному украшению.

Тсукико замечает пристальный взгляд Марко и, хотя он не задает вопросов, тихо объясняет:

– Это отчасти то, кем я была, кто я есть и кем буду.

Улыбнувшись, она направляется в гостиную, оставляя Марко в одиночестве, как раз в тот момент, когда часы начинают бить полночь и на стол подается первое блюдо.

Скинув туфли на пороге, она босиком проходит в комнату и останавливается возле рояля, где свет множества свечей в канделябрах и подсвечниках особенно ярок.

Какое-то время она просто стоит, спокойная и расслабленная, притянув к себе любопытные взгляды. С первым же ее движением все понимают, какова ее специальность.

Тсукико – девушка-змея.

Как правило, акробаты такого рода умеют складываться либо вперед, либо назад, в зависимости от особенностей строения позвоночника, и, соответственно, их выступления и трюки делятся по этому признаку. Однако Тсукико принадлежит к редкой категории артистов, которые одинаково хорошо гнутся в обоих направлениях.

Она движется с балетной грацией, которая достигается годами упорных тренировок. Мадам Падва сразу же отмечает эту особенность и шепотом сообщает о ней сестрам Берджес – еще до того, как Тсукико проявляет настоящие чудеса гибкости.

– Вы тоже так могли, когда были танцовщицей? – спрашивает Тара, глядя, как Тсукико невероятно высоко закидывает ногу за голову.

– Я была бы куда более востребована, если бы умела такое, – усмехается мадам Падва, качая головой.

Тсукико – настоящий виртуоз. Она безупречно выполняет эффектные трюки, замирает в невероятных позах и удерживает их ровно столько, сколько нужно. И, несмотря на то что ее тело постоянно закручивается в невообразимые спирали, так что даже со стороны на это больно смотреть, с ее лица не сходит безмятежная улыбка.

Ее немногочисленные зрители следят за выступлением, забыв и об ужине, и о разговорах.

Впоследствии Лейни признается сестре, что ей казалось, будто она слышит музыку, хотя на самом деле выступление проходило в полной тишине, нарушаемой лишь шуршанием шелка по девичьей коже и потрескиванием огня в камине.

– Это именно то, о чем я говорил, – наконец заявляет Чандреш, ударяя ладонью по столу и нарушая тем самым всеобщее молчание.

От неожиданности Тара роняет вилку, которую все выступление завороженно держала в руке, и едва успевает поймать ее в сантиметрах от тарелки с недоеденными устрицами в винном соусе. Тсукико невозмутимо продолжает свой танец, но улыбка на ее лице становится заметно шире.

– Вот это? – поворачивается к Чандрешу мадам Падва.

– Это! – кивает он, указывая на Тсукико. – Именно такой дух должен царить в нашем цирке. Необычное, но захватывающе прекрасное. Провокационное до неприличия, но при этом элегантное. Сама судьба привела ее к нам. Нам нужна она и никто другой. Марко, пригласи даму к столу.

Для Тсукико приносят приборы, и она со смущенной улыбкой занимает место за общим столом.

Следующая за этим беседа скорее представляет собой творческую дискуссию, нежели обычное обсуждение контракта, неоднократно уходя в вопросы балета, современной моды и японской мифологии.

После пяти перемен блюд и множества бокалов вина Тсукико наконец позволяет уговорить себя и принимает предложение стать артисткой еще не существующего цирка.

– Вот и славно, – потирает руки Чандреш. – Итак, девушка-змея у нас уже есть. Начало положено.

– Разве нам достаточно ее одной? – сомневается Лейни. – Я думала, их будет целый шатер, так же много, как воздушных гимнастов.

– Ерунда, – возражает Чандреш. – Один безупречный бриллиант стоит куда дороже целой горсти сомнительных камушков. Она может выступать на отдельном постаменте, поставим его на главной площади или еще где-нибудь.

Дальнейшее обсуждение деталей решено отложить до лучших времен, так что за десертом и напитками они не обсуждают ничего, кроме общих вопросов, связанных с цирком.

На пороге мастерской господина Фридриха Тиссена в Мюнхене появляется неожиданный гость, некий англичанин по имени Итан Баррис. Мистер Баррис признается, что он ищет встречи с ним с тех самых пор, как увидел несколько часов с боем, вышедших из-под руки Тиссена, и был безмерно восхищен его искусством. Владелец местного магазина подсказал, как его найти.

Мистера Барриса интересует, не согласится ли герр Тиссен изготовить по его заказу часы. У герра Тиссена очень много текущей работы, о чем он незамедлительно сообщает Баррису, показывая рукой на полку, уставленную разнообразными часами, как самыми простыми, так и весьма затейливо устроенными.

– Боюсь, вы не вполне понимаете, о чем идет речь, герр Тиссен, – заявляет мистер Баррис. – Мне нужны особенные часы, объект восхищения. Ваши работы впечатляют, но часы, которые я рассчитываю получить, должны быть поистине выдающимися, das Meisterwerk[2]. Финансовая сторона пусть вас не заботит.

Заинтригованный, герр Тиссен просит посвятить его в детали. Их немного. Есть ограничения по размеру (впрочем, довольно внушительному) и требование, чтобы часы были непременно черно-белыми. Допускается использование оттенков серого. В остальном же внутреннее устройство и внешний облик отдаются на откуп мастеру. На усмотрение художника, говорит мистер Баррис. Это должны быть фантастические часы, несколько раз подчеркивает он.

Герр Тиссен дает свое согласие, и мужчины обмениваются рукопожатием. Мистер Баррис обещает в скором времени связаться с часовщиком, и через несколько дней от него приходит конверт с внушительной суммой денег, указанием срока, когда часы должны быть готовы (через несколько месяцев), и лондонским адресом, по которому следует отправить заказ.

Эти месяцы герр Тиссен почти целиком посвящает работе над часами. Он лишь изредка отвлекается на другие дела, тем более что полученная им сумма вполне это позволяет. Неделя за неделей проходят в разработке механизма и внешнего вида будущих часов. Он нанимает помощника для изготовления деревянной основы, но всю тонкую работу делает сам. Герр Тиссен любит углубляться в детали, и ему нравятся сложные задачи. Весь внешний облик часов он строит на том единственном определении, услышанном от Барриса: «фантастические».

Готовые часы потрясают своим видом. На первый взгляд они обычные. Внушительного размера черные часы с белым циферблатом и серебряным маятником. Несомненно, весьма искусно сделанные, с тонкой резьбой по краям и идеальным покрытием на циферблате, но все же часы как часы.

Однако это лишь до тех пор, пока их не завели. Пока они не начали отсчитывать время, размеренно покачивая маятником. Тут-то и случается превращение.

Изменения происходят медленно. Сначала белый циферблат постепенно становится серым, потом появляются облака, они плывут по нему и тают, достигнув противоположного края.

Между тем части часов начинают отделяться, словно детали головоломки. Словно часы плавно и грациозно распадаются на кусочки.

На это уходит несколько часов.

Циферблат продолжает темнеть, пока не становится черным. Там, где только что были цифры, мерцают звезды. Корпус часов, который все это время будто выворачивался наизнанку и значительно увеличился в размерах, теперь пестрит оттенками серого. И это не просто отдельные части, это фигуры и предметы, искусно вырезанные деревянные цветы, планеты и крошечные книги с трепещущими бумажными страницами. Серебряный дракон обвивает обнажившийся часовой механизм, в резной башне крошечная принцесса бродит из угла в угол в ожидании невидимого принца. Из чайников в чашки льется чай, и миниатюрные клубы пара поднимаются вверх с каждой секундой. Подарочные коробки, обернутые фольгой, начинают разворачиваться. Маленькие собачки гоняются за маленькими кошечками. Разыгрывается целая шахматная партия.

Из сердцевины, оттуда, где в обычных часах прячется кукушка, показывается жонглер. В костюме Арлекина, с закрытым серой маской лицом, он жонглирует блестящими серебряными шариками, число которых зависит от времени на циферблате. Ежечасно вместе с боем добавляется очередной шарик, и в полночь жонглер подбрасывает вверх все двенадцать шаров.

После полуночи часы начинают складываться обратно. Циферблат светлеет, снова появляются облака. Подбрасываемых шариков становится все меньше, а под конец жонглер и вовсе исчезает из виду.

К полудню это снова обычные часы, никакой фантастики.

Часы отправлены в Лондон, и спустя несколько недель Тиссен получает от мистера Барриса письмо с благодарностью за выполненную работу и словами искреннего восхищения его искусством. «Это само совершенство», – пишет он. К письму прилагается солидное вознаграждение. Получив такие деньги, Тиссен с легким сердцем может уйти на покой, если у него возникнет такое желание. Желания не возникает, и он продолжает трудиться в своей мастерской в Мюнхене.

Он больше не думает обо всей этой истории. Изредка у него пробегает мысль, как поживают его часы и где они могут быть. Он ошибочно полагает, что они по-прежнему в Лондоне. Как правило, эти мысли приходят в голову, когда он работает над созданием часов, напоминающих его Wunschtraum[3] – именно так он называл свое творение в период работы над самыми сложными частями механизма, сам не зная, суждено ли его фантастическим идеям воплотиться в жизнь.

Кроме того единственного письма, других вестей от Барриса он не получает.

В фойе театра собралась невиданная доселе толпа фокусников. Целый муравейник блестящих фраков и спрятанных в потайных карманах шелковых платков. Плащи и саквояжи, птичьи клетки и трости с серебряными набалдашниками. Они не ведут друг с другом бесед, в молчании ожидая своей очереди. Их вызывают одного за другим – не по имени или сценическому псевдониму, а по номеру, напечатанному на небольшом листке бумаги, который каждый получил по прибытии. Вместо того чтобы болтать о пустяках, сплетничать или обмениваться профессиональными хитростями, они ерзают на стульях, бросая подозрительные взгляды на девушку.

Едва прибыв, большинство приняли ее за чью-то ассистентку, но она ждет своей очереди, так же как остальные, зажав в руке листок с собственным номером (23).

При ней нет ни саквояжа, ни плаща, ни клетки, ни трости. Поверх темно-зеленого платья на ней надет доверху застегнутый черный пиджак с пышными рукавами. Копна темно-русых кудряшек заколота вверх под маленькой черной шляпкой, украшенной перьями, но в остальном более ничем не примечательной. Несмотря на то что она уже достаточно взрослая, в ее чертах есть что-то детское: не то длинные ресницы, не то легкая припухлость губ. Ее возраст трудно угадать, а спросить никто не решается. В общем, все называют ее девушкой – и сейчас, мысленно, и впоследствии, когда станут обсуждать случившееся друг с другом. На нее бросают косые взгляды, а кто-то и вовсе позволяет себе откровенно пялиться, но она не обращает на это внимания.

Молодой человек со списком в руках вызывает их одного за другим и сопровождает за позолоченную дверь. Один за другим они заходят, выходят и покидают театр. Некоторые остаются за дверью всего пару минут, другие задерживаются надолго. Те, до кого очередь еще не дошла, с тревогой ждут, когда же, наконец, человек со списком выйдет, чтобы назвать их номер.

Последний из фокусников, скрывшийся за золоченой дверью, огромный детина в цилиндре и развевающемся плаще, возвращается в фойе довольно быстро. Находясь в крайнем раздражении, он покидает театр, громко хлопнув дверью. Эхо все еще разносится под потолком, когда в фойе вновь появляется человек со списком и, рассеянно кивнув, откашливается.

– Номер двадцать три, – объявляет Марко, сверяясь со своими записями.

Когда девушка поднимается с места и делает шаг вперед, все взгляды обращаются к ней.

Марко следит за ее приближением: сперва он просто немного удивлен, затем удивление сменяется абсолютным смятением.

Еще издалека он отметил, что она весьма привлекательна. Однако, когда она подходит ближе и поднимает на него глаза, он понимает, что за привлекательными чертами – овалом лица, темными волосами, оттеняющими белизну кожи, – скрывается нечто большее.

Она светится изнутри. На мгновение их взгляды встречаются, и он не сразу вспоминает, зачем он здесь и почему она протягивает ему листок бумаги, на котором его собственной рукой проставлен двадцать третий номер.

– Прошу следовать за мной, – находит он в себе силы произнести, забирая у нее листок и распахивая перед ней дверь. В знак благодарности она делает едва заметный реверанс. Еще до того, как дверь за ними успевает закрыться, фойе наполняется шепотом.

– Она слишком хороша, чтобы выступать в толпе, – заявляет Чандреш. – Ей просто необходим собственный шатер. Например, мы можем поставить ряды кресел по кругу, чтобы зрители находились в центре событий.

– Да, сэр, – говорит Марко, ощупывая страницы блокнота, всего минуту назад голубем летавшего в воздухе.

– Да что с тобой такое? – удивляется Чандреш, замечая, что он бледен как полотно.

Они остались на сцене вдвоем, и голос гулко разносится в пустом зале. Мадам Падва успела умыкнуть Селию и теперь засыпает ее вопросами по поводу костюмов и причесок.

– Со мной все в порядке, сэр, – успокаивает его Марко.

– У тебя больной вид, – говорит Чандреш, дымя сигарой. – Отправляйся-ка домой.

Марко бросает на него недоуменный взгляд и пытается возразить:

– Но, сэр, мне еще нужно подготовить бумаги.

– Сделаешь это завтра, время есть. Тетушка Падва и я собираемся пригласить мисс Боуэн к нам на чашку чая, так что условиями нашего договора и подписанием мы займемся позже. А ты пока отдохни, пропусти стаканчик или придумай, как еще взбодриться.

Чандреш делает взмах рукой, отпуская его. В воздухе повисает легкое облако сигарного дыма.

– Если вы настаиваете, сэр.

– Конечно, настаиваю! И избавься от этой толпы за дверью. Нет нужды тратить время на их фраки и цилиндры, раз у нас уже есть кое-что поинтереснее. К тому же она прехорошенькая, насколько я могу судить. Для некоторых это имеет значение.

– Несомненно, сэр, – соглашается Марко, и его бледность уступает место внезапно вспыхнувшему румянцу. – В таком случае до завтра.

Кивнув на прощание, он разворачивается и уходит в сторону двери, ведущей в фойе.

– Не знал, что тебя так легко смутить, – кричит Чандреш ему вслед, но Марко не оборачивается.

Марко распускает фокусников, вежливо поблагодарив за потраченное время и объяснив, что вакансия, на которую они претендовали, уже занята. Никто из них не замечает ни его дрожащих рук, ни пальцев, стиснувших перо так, что костяшки побелели. Не замечают они и струйки чернил, стекающей по его ладони, когда перо ломается надвое.

После их ухода Марко собирает вещи и вытирает испачканную чернилами руку о черное пальто. Надвинув на глаза котелок, он покидает театр.

С каждым шагом выражение озабоченности на его лице усиливается. Многочисленные прохожие расступаются перед ним, когда он идет по тротуару.

Войдя в квартиру, Марко роняет портфель на пол и с тяжелым вздохом прислоняется спиной к двери.

– Что случилось? – спрашивает Изобель, сидящая в кресле возле потухшего камина.

Она поспешно прячет в карман плетение, над которым трудилась до его прихода, с раздражением осознавая, что все придется переплетать заново, поскольку ее отвлекли. Для нее по-прежнему самое сложное – сосредоточиться.

Отложив плетение до лучших времен, она следит, как Марко проходит через комнату и останавливается возле книжного шкафа.

– Я знаю, кто мой соперник, – говорит Марко, снимая с полок кипы книг.

Часть он сваливает грудой на столах, другие ставит небрежными стопками на полу. Оставшиеся на полках книги заваливаются набок, а несколько томов даже падают, но Марко не обращает на это никакого внимания.

– Это та японка, которая так тебя заинтересовала? – спрашивает Изобель, наблюдая, как безупречный порядок Марко сменяется полнейшим хаосом.

В его квартире у каждой вещи свое место, и устроенный им переполох вызывает у нее беспокойство.

– Нет, – отвечает Марко, перелистывая страницы. – Это дочь Просперо.

Изобель поднимает фиалку в горшке, сбитую книгами при падении, и ставит обратно на полку.

– Просперо? – переспрашивает она. – Волшебник, которого ты видел в Париже?

Марко кивает.

– Не знала, что у него есть дочь, – замечает она.

– Для меня это тоже оказалось новостью, – бормочет Марко, откладывая одну книгу и раскрывая другую. – Чандреш только что нанял ее для цирка. Иллюзионисткой.

– Вот как?

Марко оставляет ее восклицание без ответа, и Изобель продолжает:

– Стало быть, она будет делать то же, что и ее отец: выдавать истинное волшебство за фокусы и трюки. Она делала что-то подобное на просмотре?

– Делала, – отвечает Марко, не поднимая головы от книги.

– Видимо, у нее хорошо получилось.

– Слишком хорошо, – говорит Марко, вытаскивая книги с очередной полки и раскладывая их по столу.

Фиалка вновь становится невинной жертвой его торопливых движений.

– Возможно, это будет куда сложнее, чем я думал, – бубнит он себе под нос.

Стопка блокнотов валится со стола на пол, и шорох страниц напоминает шелест крыльев.

Изобель вновь поднимает цветок и ставит его возле другой стены:

– Она знает, кто ты?

– Не думаю, – отвечает Марко.

– Значит ли это, что цирк – часть испытания? – не унимается Изобель.

Марко на мгновение перестает листать страницы и поднимает на нее глаза.

– Наверняка, – говорит он и снова утыкается в книгу. – Видимо, для этого меня отправили работать на Чандреша. Чтобы я изначально был в деле. Цирк – арена для нашего состязания.

– Это хорошо? – спрашивает Изобель, но Марко, сосредоточенный на своих записях, не отвечает.

Левой рукой он теребит правую манжету. По ней растеклось чернильное пятно.

– Она изменила ткань, – бормочет он себе под нос. – Как она смогла изменить ткань?

Изобель перекладывает просмотренную им стопку книг на стол, где лежит ее марсельская колода. Она бросает взгляд на Марко, но он с головой ушел в чтение. Изобель молча начинает раскладывать карты на столе.

Глядя на Марко, она вытягивает одну из них и, перевернув лицом вверх, опускает глаза, чтобы посмотреть, что скажут карты.

На карте изображены две женщины и мужчина между ними, над их головами целится из лука херувим. L’Amoureux. Любовники.

– Она красивая? – спрашивает Изобель.

Марко молчит.

Она вытягивает другую карту и кладет поверх первой. La Maison Dieu.

При виде человека, падающего с рушащейся башни, по ее лицу пробегает тень. Она возвращает обе карты к остальным и собирает колоду со стола.

– Она могущественнее тебя? – вновь спрашивает она.

И вновь Марко не удостаивает ее ответом, перелистывая страницы блокнота.

На протяжении долгих лет он считал себя в достаточной степени готовым к состязанию. Испытывая свое мастерство на Изобель, он уверовал в собственное превосходство, шлифуя детали иллюзий до такой степени, что даже она, при всей своей осведомленности, не могла подчас определить, где начинается реальность.

Но встреча с соперником повергла его в растерянность и смятение, заставив по-иному взглянуть на предстоящий поединок.

Ему всегда казалось, что, когда придет время, он будет знать, что делать.

Он даже тешил себя надеждой, что это время не придет вовсе, что обещанное состязание было всего лишь уловкой, чтобы заставить его учиться, и ничем более.

– То есть состязание начнется с открытием цирка? – продолжает допытываться Изобель.

Марко успел почти забыть о ее присутствии.

– Похоже, что так, – отвечает он. – Хотя я не очень понимаю, как мы сможем состязаться. Ведь цирк будет постоянно переезжать с места на место, а я должен оставаться в Лондоне. Мне придется действовать на расстоянии.

– Я могу поехать, – предлагает Изобель.

– Что? – Марко вновь поднимает на нее взгляд.

– Ты говорил, что прорицательницу для цирка так и не нашли, верно? Я могу гадать на картах. Конечно, я никогда не гадала никому, кроме себя, но у меня получается все лучше и лучше. Пока цирк будет гастролировать, я смогу тебе писать. Ведь мне все равно нельзя оставаться здесь, когда начнется состязание, а так мне хоть будет куда податься.

– Что-то в этом плане мне не нравится, – нерешительно говорит Марко, хотя сам толком не понимает, что именно.

Он никогда не думал, что Изобель может как-то участвовать в его жизни и вне стен этой квартиры. Он старался не говорить ни о Чандреше, ни о цирке, отчасти потому, что хотел иметь что-то свое, и отчасти потому, что это казалось правильным. Особенно учитывая смутный намек наставника по этому поводу.

– Прошу тебя, – настаивает Изобель. – Так я смогла бы тебе помочь.

Марко медлит с ответом, рассеянно блуждая взглядом по книгам. Перед его мысленным взором стоит девушка в театре.

– Тебе это поможет быть ближе к цирку, – не отступает Изобель, – а мне будет чем заняться, пока длится твое состязание. Когда оно завершится, я смогу вернуться в Лондон.

– Я ведь даже не знаю, в чем оно заключается, – возражает Марко.

– Однако ты точно знаешь, что мне нельзя остаться с тобой на это время? – спрашивает она.

Марко вздыхает. Они уже обсуждали это, пусть и не вдаваясь в подробности, но все же достаточно, чтобы понять, что с началом поединка они расстанутся.

– Я и без того очень занят работой на Чандреша. Мне придется посвятить состязанию всего себя… Не отвлекаясь, – он повторяет слово, которое использовал наставник, отдавая свой завуалированный под пожелание приказ.

Он сам не знает, что кажется ему большим злом: вовлечь Изобель в поединок или отказаться от единственного человека, которого он добровольно впустил в свою жизнь.

– Вот видишь. А так я смогу не отвлекать тебя, а помогать, – говорит Изобель. – А если тебе запрещено иметь помощника, что ж, я буду просто писать тебе письма, что в этом плохого? По-моему, решение просто идеальное.

– Я мог бы организовать для тебя встречу с Чандрешем, – предлагает Марко.

– А ты бы мог… убедить его нанять меня? – спрашивает Изобель. – Мог бы? Если ему понадобится дополнительное убеждение?

Марко неуверенно кивает. Сомнения не покидают его, но необходимо выработать хоть какую-то стратегию. Тактику, при помощи которой он сможет противостоять неожиданно объявившемуся сопернику.

В голове неотступно крутится ее имя.

– Как зовут дочь Просперо? – спрашивает Изобель, словно подслушав его мысли.

– Боуэн, – отвечает Марко. – Ее зовут Селия Боуэн.

– Красивое имя, – замечает Изобель. – У тебя болит рука?

Марко опускает глаза, с удивлением понимая, что уже давно держит правую руку левой, машинально потирая то место, где кольцо вросло в кожу.

– Нет, – успокаивает он ее, поднимая со стола блокнот, чтобы занять руки. – Все в порядке.

Судя по всему, ответ удовлетворяет Изобель, и она, подняв с пола несколько упавших книг, водворяет их обратно на полку.

Марко испытывает облегчение от того, что она не в силах проникнуть в его воспоминания о кольце.

Ты выходишь на залитую светом площадь в окружении полосатых шатров.

С площади в разных направлениях ведут узкие проходы, озаренные мерцанием светильников, петляя между шатрами и суля неизведанные тайны за каждым поворотом.

Торговцы снуют в толпе посетителей, предлагая напитки и разные диковинки со вкусом ванили, меда, шоколада и корицы.

На небольшом возвышении выступает девушка-змея в блестящем черном костюме. Ее тело складывается и скручивается, принимая немыслимые позы.

Жонглер подбрасывает в воздух белые, черные и серебряные шары. Взлетая, они ненадолго зависают над его головой, прежде чем упасть ему в руки. Зрители аплодируют.

Все вокруг купается в сиянии, исходящем от гигантского факела в самом центре площади.

Когда удается подойти поближе, ты видишь, что огонь разведен в черной железной чаше на хищно изогнутых ножках. Там, где должен быть край чаши, ее стенки распадаются на длинные закрученные полосы, словно металл расплавили и растянули, как жевательную конфету. Железные завитки тянутся вверх, многократно переплетаясь друг с другом и образуя подобие клетки, внутри которой пылает огонь. От глаз скрыто лишь основание факела, так что невозможно понять, что именно горит: дрова, уголь или нечто совсем иное.

Пляшущие языки пламени не желтые и не рыжие. Они ослепительно белые.

О будущем Бейли ведутся давние и частые споры, хотя в последнее время они преимущественно сводятся к повторению того, что было сказано уже не раз, и напряженному молчанию.

Он считает, что все началось из-за Каролины, хотя впервые этот вопрос подняла его бабушка по материнской линии. Но поскольку бабушку Бейли любит гораздо больше сестры, винить во всем последнюю ему гораздо проще. Если бы она не сдалась так легко, ему не пришлось бы бороться так отчаянно.

Это была одна из бабушкиных просьб – как всегда, преподнесенная в виде простого пожелания. Сперва она показалась вполне невинной: пусть Каролина поступает в Рэдклифф-колледж.

Сама Каролина довольно хорошо восприняла эту идею, высказанную за чаем в уютной, с цветочками на обоях, гостиной их бабушки в Кембридже.

Впрочем, ее готовность последовать бабушкиному совету бесследно растаяла, стоило им вернуться в Конкорд и услышать мнение отца:

– Об этом не может быть и речи.

Каролина сперва надулась, но тут же смирилась, рассудив, что учиться там будет слишком сложно, да и в город ее никогда особенно не тянуло. К тому же Милли была помолвлена, им предстояло вместе планировать свадьбу, и это волновало Каролину куда больше собственного образования.

Вот тогда-то и грянул гром.

Пришло письмо из Кембриджа. Бабушка писала, что ничего не имеет против изменившихся планов Каролины, но Бейли-то несомненно будет поступать в Гарвард.

Это уже была не просьба, завуалированная подо что бы то ни было. Это был чистой воды приказ. Она сразу отмела все возражения, связанные с дороговизной обучения, заявив, что все расходы берет на себя.

Когда начался этот спор, никто и не подумал спросить, чего хочет сам Бейли.

– Я бы хотел поехать, – подал он голос, с трудом дождавшись паузы в разговоре.

– Ты будешь управлять фермой, – отрезал отец.

Учитывая, что Бейли еще не исполнилось шестнадцати и делать окончательный выбор ему предстоит нескоро, проще всего было бы закончить этот разговор и не вспоминать о нем до поры до времени.

Однако он, сам толком не зная почему, постоянно возвращается к этому спору, не давая ему затихнуть. Твердит, что всегда остается возможность уехать, а потом вернуться, что четыре года не такой уж долгий срок.

Сначала в ответ на эти заявления он выслушивает длинные нотации, вскорости сменяющиеся громогласными ультиматумами и хлопаньем дверьми. Его мать старается по возможности не вмешиваться в эти ссоры, но под давлением мужа встает на его сторону, хотя при этом неизменно тихонько добавляет, что решение должен принимать Бейли.

А Бейли даже не уверен, что хочет ехать в Гарвард. Правда, городская жизнь влечет его сильнее, чем Каролину, и ему кажется, что этот путь сулит больше возможностей, больше неизведанного.

А на ферме только овцы да яблони. Все предсказуемо.

Он уже сейчас может представить, как будет протекать его жизнь. Каждый день. В любое время года. Когда яблоки начнут осыпаться с веток, когда придет пора стричь овец, когда ударят первые морозы.

Одно и то же, из года в год.

Он жалуется матери на пугающее его однообразие в надежде, что это приведет к более взвешенному разговору о том, будет ли ему позволено уехать. Но она лишь говорит, что постоянство жизни на ферме ее не пугает, а успокаивает, и интересуется, выполнил ли он свои домашние обязанности.

Приглашения на чай в Кембридже теперь адресуются только Бейли, на Каролину они не распространяются. Она ворчит, что у нее все равно нет времени на эти визиты, и Бейли отправляется один, радуясь тому, что в дороге не нужно слушать ее непрерывную трескотню.

– Вообще-то мне нет особого дела, поступишь ты в Гарвард или нет, – заявляет бабушка в один из его приездов, хотя Бейли еще не затрагивал эту тему.

Он вообще старается ее избегать, будучи уверен, что наперед знает бабушкину точку зрения.

Он добавляет в чай еще одну ложку сахара и ждет, что она скажет дальше.

– Просто я считаю, что там у тебя больше возможностей, – продолжает она. – А это именно то, чего я тебе желаю, хотя твои родители совершенно не в восторге от моей идеи. Знаешь, почему я позволила дочери выйти замуж за твоего отца?

– Нет, – качает головой Бейли.

Таких разговоров никогда не велось в его присутствии, хотя Каролина однажды по секрету рассказала ему, что слышала, будто история была скандальная. Даже спустя почти двадцать лет после тех событий его отец никогда не переступал порога дома тещи, а она ни разу не приезжала в Конкорд.

– Потому что она все равно убежала бы с ним, – объясняет бабушка. – Уж слишком ей этого хотелось. Не о такой доле я мечтала для своей девочки, но нельзя навязывать детям собственный выбор. Я помню, как ты читал вслух моим кошкам. Когда тебе было пять лет, ты превратил корыто в пиратский корабль и совершил набег на гортензии в моем саду. Не пытайся убедить меня, что ты хочешь стать фермером.

– Но на меня возложена ответственность, – возражает Бейли, повторяя слово, которое он уже начинает ненавидеть.

Бабушка издает странный звук: не то смеется, не то кашляет, а может, и то и другое сразу.

– Следуй за мечтой, Бейли, – говорит она ему. – Будь то Гарвард или что-то совсем другое. Не важно, что говорит отец и как громко он это делает. Он забывает, что некогда сам был чьей-то мечтой.

Бейли кивает, и бабушка, откинувшись в кресле, переходит к жалобам на соседей, ни разу больше не упоминая ни его мечту, ни его отца. Однако, когда он собирается уходить, она просит:

– Не забывай, что я тебе сказала.

– Не забуду, – обещает он.

Он не говорит, что мечта у него уже есть, но вряд ли она осуществима.

Однако он доблестно продолжает вести с отцом регулярные споры.

– Разве мое мнение ничего не значит? – однажды спрашивает он перед тем, как их разговор переходит в стадию хлопанья дверьми.

– Нет, не значит, – заявляет отец.

– Может, пора оставить эту идею, Бейли, – тихо говорит мать, когда муж выходит из комнаты.

После этого разговора Бейли старается бывать дома как можно реже.

Школа занимает не так много времени, как бы ему хотелось. Сперва он начинает больше работать, уходя в самые дальние уголки сада, где отец почти не появляется.

Затем увлекается долгими прогулками по полям, лесам, кладбищам.

Он бродит между могилами философов, поэтов и писателей – их имена знакомы ему по бабушкиной библиотеке. Но кроме них он видит бесчисленные надгробия с надписями, которые ему ничего не говорят. А еще больше – разрушенных ветрами и ливнями плит: имен на них вовсе не разобрать, их владельцы лежат, всеми давно забытые.

Он гуляет бесцельно, но чаще всего рано или поздно оказывается возле того самого дуба, под которым они с Каролиной и ее друзьями часто сидели в детстве.

Он вырос, и теперь с легкостью взбирается на самую вершину дерева. В густой кроне он чувствует себя спрятанным от всего мира. При этом здесь достаточно светло, чтобы читать, если он вдруг берет с собой книгу – очень скоро это входит у него в привычку.

Он зачитывается историческими романами, мифами и древними преданиями, недоумевая, почему принцы, рыцари и драконы похищают только девушек, вырывая их из цепких объятий обыденности. Ему кажется несправедливым, что он лишен шансов на подобное избавление. А избавить себя сам он не может.

Подолгу наблюдая за бесцельно слоняющимися по полям овцами, он начинает мечтать, что кто-нибудь все-таки явится и увезет его, но желания, загаданные при виде жующих травку овец, сбываются не чаще, чем при виде падающих звезд.

Он твердит себе, что такая жизнь не так уж плоха. Что нет ничего зазорного в том, чтобы быть фермером.

Но неудовлетворенность не покидает его. Даже земля под ногами вызывает в нем глухое раздражение.

И он продолжает искать убежища на своем дереве.

Чтобы закрепить на него свои права, он даже вынимает из тайника, устроенного под отклеившейся половицей под кроватью, старинную деревянную шкатулку, где хранит свои самые ценные сокровища, и прячет ее среди ветвей в небольшом углублении. На дупло оно не тянет, но для целей Бейли является достаточно вместительным.

Шкатулка не очень большая, с потускневшей медной защелкой. Она обернута куском холста, который надежно защищает ее от ветра и дождя, и запрятана так глубоко, чтобы ее не могли достать даже самые любопытные и запасливые белки.

Среди ее содержимого заостренный наконечник стрелы, который он нашел в поле, когда ему было лет пять. Камешек со сквозной дырочкой – говорят, он приносит удачу. Черное перо. Блестящий кусочек горной породы – про него мама сказала, что это разновидность кварца. Монетка, впервые выданная ему в качестве карманных денег, которую он решил сохранить на память. Кожаный ошейник их собаки, умершей, когда Бейли было девять. Одинокая белая перчатка, посеревшая от времени и оттого, что хранилась в маленькой шкатулке вместе с камнями.

И несколько сложенных пожелтевших листков бумаги, исписанных от руки.

Когда цирк уехал, он постарался описать его в мельчайших подробностях, какие только мог припомнить, чтобы со временем они не стерлись из памяти. Попкорн в шоколадной глазури. Шатер, где циркачи, стоя на высоких круглых постаментах, показывали трюки с ослепительно белым пламенем. Волшебные часы-трансформер, которые стояли напротив кассы и были чем-то большим, нежели просто часами.

И хотя он старался записывать своим неровным почерком каждую деталь, связанную с цирком, ему так и не удалось описать встречу с рыжеволосой девочкой. Он никому о ней не рассказывал. Он дважды приходил в цирк вечерами, в урочные часы, и пытался разыскать ее, но так и не смог.

А потом цирк уехал. Исчез так же внезапно, как появился, растаял, как сон.

И с тех пор не возвращался.

Единственным доказательством, что девочка действительно существовала, а не была плодом его воображения, служила эта перчатка.

Впрочем, больше он не заглядывает в шкатулку. Плотно закрытая крышкой, она спрятана на дереве.

Он подумывает, не пришла ли пора попросту выбросить ее, но не может заставить себя это сделать.

Возможно, он оставит ее здесь и позволит зарасти корой, навечно похоронив ее внутри.

Вдень (или, точнее сказать, в ночь) премьеры буквально все потрясает воображение. Продуманы даже самые мелкие детали, и задолго до заката у ворот собирается огромная толпа. Когда посетителям в конце концов разрешается войти внутрь, их глаза распахнуты от восхищения и по мере пути от шатра к шатру округляются все больше и больше.

Все части цирка работают как единый механизм. Представления, которые были отрепетированы в разных странах, на разных континентах, теперь проходят в смежных шатрах, органично сплетаясь в единое целое. Каждый костюм, каждое движение, каждая вывеска на шатре кажется красивее предыдущей.

Совершенством пропитан даже воздух: чистый, прозрачный, прохладный, полный соблазнительных ароматов и звуков, под чары которых попадают все зрители без исключения.

В полночь проводится церемония зажжения факела. В начале вечера его чаша пустовала и казалась обычной скульптурой из скрученного металла. Сперва на площади появляются двенадцать лучников с небольшими постаментами в руках и устанавливают их по периметру, словно цифры на циферблате. Ровно за минуту до полуночи каждый всходит на свой постамент и достает из-за спины блестящий черный лук и стрелы. Проходит тридцать секунд, и лучники поджигают наконечники стрел – язычки желтого пламени пускаются в пляс. В глазах зрителей, до этого не обращавших на лучников особого внимания, читается любопытство. За десять секунд до назначенного часа каждый поднимает свой лук и нацеливает горящую стрелу в зияющее жерло чаши. С первым ударом часов первый лучник выпускает стрелу: она взмывает над головами зрителей, и, попадая в цель, рассыпается дождем сверкающих искр.

Факел вспыхивает желтым пламенем.

Раздается второй удар, и второй лучник отправляет стрелу в цель. Языки пламени окрашиваются в небесно-голубой цвет.

Третий удар – третья стрела, и пламя приобретает нежно-розовый оттенок.

После четвертой стрелы оно становится цвета спелой тыквы.

После пятой вспыхивает ярко-красным.

Шестая делает его багряным, как вечерний закат.

Седьмая – и багрянец темнеет, переливаясь, как вино в бокале.

Восьмая – и языки пламени становятся фиолетовыми.

Девятая – и фиолетовый сменяется индиго.

Десятый удар – и десятая стрела окрашивает огонь в темно-синий.

С предпоследним ударом пляшущие языки пламени чернеют, так что огонь сливается воедино с котлом, в котором он пылает.

И наконец, с последним ударом почерневшее пламя становится ослепительно белым, рассыпая вокруг сноп искр, падающих на землю подобно снежинкам. Густые клубы белого дыма уносятся в ночное небо.

Толпа разражается оглушительными аплодисментами. Зрители, уже собравшиеся было уходить, решают задержаться еще ненадолго и восторженно обсуждают зрелище, свидетелями которого они только что стали. Впоследствии те, кому не посчастливилось наблюдать его собственными глазами, с недоверием выслушивают рассказы очевидцев.

Посетители бродят от шатра к шатру, кружат по разветвляющимся и вновь сливающимся воедино дорожкам, конца которым, кажется, попросту нет. Одни стараются посетить каждый шатер, встреченный на пути, другие более придирчивы и заходят внутрь, лишь внимательно изучив перед этим вывеску. А кому-то настолько нравится какой-то один шатер, что он не в силах уйти и проводит там все отпущенное ему время. Встречаясь друг с другом в темных лабиринтах аллей, зрители обмениваются советами, куда стоит заглянуть, рассказывают об удивительных шатрах, в которых им довелось побывать. Эти советы неизменно выслушиваются с благодарностью, но последовать им удается не всегда: по дороге встречается столько других интересных шатров, что люди не успевают дойти до первоначальной цели маршрута.

Когда занимается рассвет, служителям трудно убедить оставшихся зрителей покинуть цирк, и это удается только после заверений, что они смогут вернуться сюда, как только солнце снова опустится за горизонт.

Одним словом, премьера проходит исключительно успешно.

В эту ночь происходит только одно событие, не предусмотренное сценарием. Зрители ничего не замечают, да и большинство артистов узнают об этом уже постфактум.

Незадолго до захода солнца, когда еще ведутся последние приготовления (расправляются складки костюмов, растапливается карамель), у жены укротителя хищников начинаются преждевременные роды. Она, когда не находилась в положении, выступала в роли ассистентки своего мужа. Чтобы временно обойтись без ее участия, номер был слегка изменен, и теперь тигры и львы явно нервничают.

Она ждет двойню, но по срокам до родов остается еще несколько недель. Впоследствии в цирке будут шутить, что близнецы, по всей видимости, просто не хотели пропустить премьеру.

До того как цирк открывается для посетителей, туда тайком приводят врача, вызванного, чтобы принять роды. Сделать это оказалось проще, чем везти роженицу в больницу.

За шесть минут до полуночи на свет появляется Уинстон Эйдан Мюррей.

Спустя семь минут после полуночи рождается его сестра Пенелопа Эйслин Мюррей.

Когда весть о случившемся доходит до Чандреша Кристофа Лефевра, он несколько разочарован тем, что они не на одно лицо. Он уже продумывал различные возможности участия близнецов в цирковых представлениях – конечно, после того как они подрастут. И хотя двойняшки будут выглядеть не так эффектно, как ему хотелось, все же он велит Марко распорядиться, чтобы в подарок родителям прислали два огромных букета роз.

Головки обоих младенцев увенчаны невероятно густыми огненно-рыжими волосами. Они почти не плачут, хотя не спят, с любопытством взирая на мир двумя одинаковыми парами голубых глаз. Малышей запеленали в обрезки шелка и сатина: девочку в белое, мальчика в черное.

Артисты цирка нескончаемой чередой навещают роженицу между выступлениями, берут младенцев на руки и непеременно отмечают, в какой особенный час они родились. Они просто созданы для цирка, уверены все, разве что цвет волос подкачал. Кто-то предлагает надевать на них шапочки до тех пор, пока они не подрастут достаточно, чтобы волосы можно было перекрасить. В ответ сыплются возражения, что закрашивать такой цвет – огненно-рыжий, гораздо более яркий, чем каштановый оттенок их матери, – просто преступно.

Это цвет удачи, заявляет Тсукико, но отказывается объяснять, что именно она имела в виду. Она целует обоих в лоб, а потом мастерит бумажных журавликов и подвешивает их над колыбелькой.

Ближе к рассвету, когда цирк постепенно пустеет, близнецов выносят на прогулку. С ними ходят между шатрами и по площади, чтобы укачать, но они долго не засыпают, разглядывая огни, костюмы и черно-белые полосы шатров, что довольно странно для младенцев, которым всего несколько часов от роду.

Только когда солнце полностью встает из-за горизонта, они наконец закрывают глаза и засыпают, прижавшись друг к другу в черной кованой колыбели, выстланной полосатым одеялом. Кроватка стояла наготове, невзирая на их преждевременное появление на свет. Ее прислали за несколько недель до их рождения, но в посылке не было ни открытки, ни записки. Чета Мюррей подумала, что это подарок от Чандреша, однако, когда они обратились к нему со словами благодарности, он заявил, что понятия не имеет, о чем идет речь.

Каково бы ни было таинственное происхождение колыбели, близнецам она явно пришлась по душе.

Впоследствии никому не удается вспомнить, кто первый придумал детям прозвища Поппет и Виджет[4]. Как и с колыбелью, никто не признается, что это его заслуга.

Но, как это обычно и бывает, прозвища пристают к ним.

Первые несколько часов в ночь премьеры Марко украдкой то и дело посматривает на часы, с нетерпением дожидаясь, когда стрелки наконец покажут полночь.

Преждевременное рождение близнецов Мюррей несколько выбило его из графика, но если церемония с зажжением факела пройдет по плану, уже будет неплохо.

Это лучшее, что он смог придумать, зная, что через несколько недель цирк уедет за сотню миль отсюда, в то время как он останется в Лондоне один.

Поддержка Изобель может оказаться весьма полезной, но ему нужны узы покрепче.

С тех пор как он узнал, что цирк будет ареной для состязания, он постепенно забирал бразды правления в свои руки. Делал все, что ни попросит Чандреш, и даже больше – до тех пор, пока ему не было позволено самостоятельно принимать решения по любому вопросу, будь то утверждение эскиза кованой ограды или заказ материи для шатров.

Размах затеянного пугает его. Он никогда даже не пытался совершить что-либо подобное, но игру стоит начинать с сильного хода или не начинать вовсе.

Факел должен обеспечить ему связь с цирком, хотя он пока не знает точно, получится ли у него то, что он задумал. Но поскольку место проведения состязания предполагает невольное участие множества людей, никакие меры безопасности не кажутся ему излишними.

На подготовку ушли месяцы.

Чандреш, который давно считает его неоценимым помощником в любых вопросах, касающихся цирка, с радостью отдал ему на откуп церемонию с факелом.

А еще, что куда важнее, Чандреш легко согласился держать все в тайне. Зажжение факела прошло в духе Полночных трапез – без лишних расспросов о том, что и как получается.

Ему не пришлось объяснять, чем пропитываются наконечники стрел, чтобы обеспечить столь поразительный эффект, или как языки пламени сменяют один яркий цвет на другой.

Если же на этапе репетиций и прочих приготовлений кто-то все-таки начинал задавать вопросы, ему быстро объясняли, что знание секретов фокуса только испортит впечатление.

Впрочем, самую важную часть действа Марко отрепетировать не мог.

Ускользнуть от Чандреша незадолго до полуночи, затерявшись в толпе на главной площади цирка, оказалось несложно.

Он направляется к пустой чаше, стараясь подобраться как можно ближе. Достает из кармана плаща толстую тетрадь в кожаном переплете – абсолютную копию той, что надежно хранится запертой на ключ у него кабинете. Никто из посетителей, слоняющихся по площади, не замечает, как он бросает тетрадь на дно чаши. Она приземляется с глухим стуком, который теряется в общем гуле.

В полете тетрадь раскрывается, и с первой страницы в звездное небо смотрит искусно нарисованное черными чернилами дерево.

Когда лучники занимают места, Марко по-прежнему стоит возле чаши, практически касаясь железных завитков.

Толпа вокруг него неистовствует при виде калейдоскопа сменяющих друг друга оттенков, но их крики не могут заставить его отвести напряженный взгляд от огня.

Когда последняя из стрел достигает цели, он закрывает глаза. Сквозь опущенные веки белоснежное сияние кажется красным.

Во время первых выступлений Селия опасалась, что будет выглядеть бледной копией отца, но, к ее облегчению, происходящее ничем не напоминает шоу, с которыми он кочевал по театрам.

Ее шатер маленький и уютный. Зрителей немного, так что в ее глазах каждый индивидуальность, а не часть безликой толпы.

Она обнаруживает, что может разнообразить программу, выбирая, какой фокус показать, в зависимости от реакции людей.

Она получает куда больше удовольствия, чем ожидала, что не мешает ей дорожить небольшими перерывами между выступлениями, когда она может побыть одна. Полночь близится, и она решает поискать укромный уголок, чтобы поглядеть, как зажжется факел.

Однако пробираясь через закулисье – в цирке нет ни сцены, ни кулис, но это место почему-то окрестили именно так, – она неожиданно оказывается вовлечена в суету, связанную с рождением близнецов Мюррей.

Там уже собрались взволнованные приближением счастливого события работники цирка и несколько артистов. Доктор, которого пригласили, чтобы принять роды, кажется, несколько растерян. Девушка-змея то уходит, то возвращается. Эйдан Мюррей бродит взад и вперед, словно один из его львов.

Селии очень хочется быть полезной, но ее помощь выражается преимущественно в том, что она разливает чай и убеждает присутствующих, что все будет хорошо.

Происходящее до такой степени напоминает ей, как в прошлом она утешала своих клиентов на спиритических сеансах, что она удивляется, услышав, как кто-то благодарит ее, обращаясь по имени.

Тихий плач, раздающийся за несколько минут до полуночи, снимает всеобщее напряжение, слышатся аханья и поздравления.

А затем случается что-то необъяснимое.

Еще до того как до них доносится эхо аплодисментов с главной площади, Селия чувствует в воздухе какое-то неуловимое изменение, оно прокатывается по цирку подобно волне.

Эта волна проходит сквозь нее, едва не сбивая с ног, от чего по спине пробегает дрожь, которую Селия не в силах сдержать.

– Тебе нехорошо? – раздается у нее за спиной. Она оборачивается, видит Тсукико, и та кладет ей на плечо свою теплую руку. В ее смеющихся глазах сквозит всепонимающее выражение, которое Селия замечала уже не раз.

– Спасибо, со мной все в порядке, – отвечает Селия, пытаясь восстановить внезапно сбившееся дыхание.

– Ты весьма чувствительна, – говорит Тсукико. – На таких, как правило, подобные события сильно действуют.

Из соседней комнаты вновь доносится плач, и два детских голоса сливаются в едином хоре.

– Удивительное время они выбрали, – говорит Тсукико, переключая внимание на новорожденных близнецов.

Селия лишь кивает в ответ.

– Жаль, что ты пропустила церемонию огня, – продолжает Тсукико. – Она тоже была удивительная.

Детский плач постепенно стихает, а Селия тем временем пытается избавиться от ощущения мурашек на коже.

Кто бы ни был ее противник, он только что сделал свой ход, и она напугана.

Она чувствует, как цирк вокруг нее вибрирует и трепещет, словно бабочка, пойманная в гигантский сачок.

Селия гадает, чем она должна ответить.

В ночь премьеры Чандреш Кристоф Лефевр не заходит ни в один из шатров. Он бродит по дорожкам, петляет по аллеям, кружит по главной площади в сопровождении Марко, который делает пометку у себя в блокноте всякий раз, когда Чандреш отпускает какое-либо замечание.

Чандреш наблюдает за толпой, пытаясь понять, чем руководствуются посетители, выбирая тот или иной шатер. Он замечает, когда нужно перевесить или поднять повыше указатель, чтобы он был на виду. Обращает внимание, если одни двери недостаточно заметны, а другие, наоборот, чересчур бросаются в глаза, привлекая слишком много зрителей.

Но все эти мелкие придирки, по сути, не имеют значения. Он доволен. Лучше и быть не могло. Зрители в восторге. Очередь за билетами тянется далеко за воротами. Цирк так и искрится всеобщим восхищением.

Незадолго до полуночи Чандреш останавливается на краю площади, чтобы посмотреть на зажжение факела. Он находит себе место, откуда он сможет видеть и сам огонь, и большую часть зрителей.

– К церемонии все готово, верно? – спрашивает он и не слышит ответа.

Он смотрит по сторонам, но видит лишь снующих во все стороны зрителей.

– Марко! – окликает он, но секретаря нигде не видно.

Одна из сестер Берджес замечает Чандреша и направляется к нему, ловко лавируя в толпе.

– Привет, Чандреш, – говорит она. – Ты чем-то встревожен?

– Похоже, я потерял Марко, – отвечает он. – Странно. Впрочем, дорогая Лейни, беспокоиться не о чем.

– Тара, – поправляет она.

– Вас не различить, – жалуется Чандреш, дымя сигарой. – Это ужасно. Вы должны всюду ходить вместе, чтобы не ставить людей в неловкое положение, как сейчас.

– Брось, Чандреш, мы даже не близнецы.

– И кто же из вас старшая?

– А вот это секрет, – смеется Тара. – Вечер уже можно объявить успешным?

– Пока все идет как надо, моя дорогая, но вся ночь еще впереди. Как себя чувствует миссис Мюррей?

– Полагаю, с ней все в порядке, хотя последние новости я слышала с час назад. Повезло же этим близнецам родиться в такой момент.

– Хорошо, если они будут похожи, как вы с сестрой. Мы могли бы одеть их в одинаковые костюмы.

Тара заливается смехом:

– Ты мог бы дождаться, пока они хотя бы научатся ходить!

Двенадцать лучников занимают места вокруг черной чаши будущего факела. Тара и Чандреш прерывают разговор, чтобы насладиться зрелищем. Тара наблюдает за лучниками, а Чандреш разглядывает посетителей, все внимание которых нацелено на готовящееся действо. При появлении лучников они из толпы внезапно превратились в публику, словно по мановению руки дирижера. Все идет точно так, как было задумано.

Лучники одну за другой выпускают стрелы, и каждый выстрел заставляет пламя вспыхивать новым цветом. Часы отсчитывают удары, которые гулко разносятся по внезапно расцвеченному цирку.

После двенадцатого удара огонь вспыхивает особенно ярко, становясь белоснежным и жарким. Вся площадь внезапно содрогается; шарфы развеваются, несмотря на полное безветрие, колеблются пологи шатров.

Публика взрывается шквалом аплодисментов. Тара тоже восхищенно хлопает, но Чандреш, пошатнувшись, роняет сигару на землю.

– Чандреш, что с тобой? – пугается Тара.

– Голова закружилась, – отвечает он. Взяв его под руку, чтобы он не упал, Тара уводит Чандреша к ближайшему шатру, прочь от толпы, которая вновь пришла в движение и растекается во все стороны.

– Ты тоже это почувствовала? – спрашивает он. Его колени дрожат, и Тара с трудом удерживает его от падения, когда их задевает случайный прохожий.

– Что почувствовала? – недоумевает она, но Чандреш, явно еще не пришедший в себя, оставляет ее вопрос без ответа. – И почему никто не догадался расставить здесь скамейки? – бормочет Тара себе под нос.

– Мисс Берджес, у вас какие-то проблемы? – слышит она голос позади себя. Обернувшись, она видит встревоженного Марко с неизменным блокнотом в руках.

– О, Марко, вот и ты, – с облегчением выдыхает она. – Чандрешу стало плохо.

Прохожие начинают оглядываться на них. Марко берет Чандреша под руку, уводит его в тихий уголок и заслоняет собой от толпы, чтобы создать иллюзию уединенности.

– Давно он в таком состоянии? – интересуется Марко у Тары, помогая Чандрешу держаться на ногах.

– Нет, это случилось внезапно, – отвечает она. – Боюсь, он может потерять сознание.

– Я уверен, что волноваться не стоит, – успокаивает ее Марко. – Возможно, это из-за жары. Я обо всем позабочусь, мисс Берджес. Не переживайте.

Тара с сомнением хмурится и не торопится уходить.

– Не переживайте, – настойчиво повторяет Марко.

Чандреш смотрит под ноги, словно в поисках чего-то, и, кажется, не слышит их разговора.

– Если ты настаиваешь, – сдается Тара.

– Он в надежных руках, мисс Берджес, – говорит Марко и, прежде чем она успевает сказать хоть слово, поворачивается и растворяется в толпе, уводя Чандреша за собой.

– Вот ты где, – окликает ее Лейни, выныривая откуда-то сбоку. – А я тебя повсюду ищу. Ты видела церемонию? Правда, потрясающее зрелище?

– Несомненно, – отвечает Тара, с тревогой всматриваясь в лица людей.

– Да что с тобой? – спрашивает Лейни. – Что-то случилось?

– Что тебе известно о секретаре Чандреша? – вместо ответа интересуется Тара.

– Марко? Не слишком много, – пожимает плечами Лейни. – Он работает на Чандреша уже несколько лет, в основном ведет бухгалтерию. Вроде бы раньше занимался наукой, но что именно он изучал, я понятия не имею. Где он учился, тоже не знаю. Он не больно-то словоохотлив. А ты почему спросила? Хочешь разбить очередное сердце?

Вопреки своему беспокойству, Тара улыбается:

– Да нет, ничего подобного. Просто стало любопытно. – Она берет сестру под руку. – Давай-ка прогуляемся. Здесь полно тайн поинтереснее этой.

Рука об руку они уходят в толпу, окружившую пылающий факел. Зрители продолжают разглядывать его, завороженные пляской сверкающего белого пламени.

Ты попадаешь в шатер, где выступление проходит у тебя над головой. Тут и акробаты, и эквилибристы, и воздушные гимнасты. В ослепительном свете прожекторов они подвешены под куполом шатра, словно звезды и планеты в космосе.

Страховочная сетка отсутствует.

Ты наблюдаешь за представлением с удобной, хоть и не вполне безопасной, как тебе кажется, точки – прямо под выступающими, и преграды между вами нет.

Над твоей головой на разной высоте, повиснув на лентах, кружатся девушки в украшенных перьями костюмах. Марионетки, которые сами себя дергают за ниточки.

В качестве трапеций используются обычные стулья, с ножками и спинками.

Круглые решетчатые сферы, напоминающие птичьи клетки, поднимаются и опускаются, а один или несколько воздушных гимнастов оказываются то внутри сферы, то снаружи, то встают на нее сверху, то повисают на решетках под ней.

В центре шатра за одну ногу подвешен на серебряном шнуре человек во фраке. Его руки сложены за спиной.

Чрезвычайно медленно он начинает двигаться. Сперва опускает руки, одну за другой, постепенно вытягивая их вниз.

Он вращается вокруг своей оси. Все быстрее и быстрее, до тех пор пока не превращается в черное пятно на конце шнура.

И вдруг, замерев, срывается вниз.

Зрители бросаются врассыпную, обнажая клочок земли под ногами – твердой и ничем не защищенной.

Ты не хочешь на это смотреть. И ты не можешь отвести взгляд.

А потом он останавливается. Зависает на уровне зрительских глаз на своем серебряном шнуре, который теперь кажется бесконечно длинным. Его голова увенчана цилиндром, руки спокойно вытянуты вдоль тела.

Пока толпа приходит в себя, он вытягивает руку в перчатке и приподнимает цилиндр.

Согнувшись пополам, он демонстрирует нарочито церемонный поклон – вверх ногами.

Весь день Бейли не может дождаться захода солнца, но оно не внемлет его уговорам и не ускоряет свой обычный ход – ход, о котором Бейли раньше даже не задумывался и который теперь кажется ему мучительно неторопливым. Он даже сокрушается, что сегодня выходной и нет занятий в школе, которые помогли бы скоротать часы ожидания. Ему приходит в голову, что можно немного поспать после обеда, но он слишком взволнован внезапным появлением цирка, чтобы уснуть.

Обед проходит, как обычно в последние месяцы, в тяжелом молчании, которое изредка нарушается мамиными попытками соблюсти приличия и завязать разговор и редкими вздохами Каролины.

Неожиданно мать заводит речь о цирке. Точнее, о наплыве туристов, который вызовет его появление.

Бейли думает, что после ее слов вновь воцарится неловкое молчание, но Каролина неожиданно поворачивается к нему.

– Бейли, а в прошлый приезд цирка мы случайно не давали тебе задание пробраться туда? – она задает этот вопрос небрежно, словно и в самом деле не помнит, имело это место или нет.

– Что, среди бела дня? – спрашивает их мать. Каролина, как бы нехотя, кивает.

– Да, – тихо признается Бейли, мечтая, чтобы на этом разговор закончился.

– Бейли, – вздыхает мать, и в ее устах его имя звучит грустно и укоризненно. Бейли не понимает, почему упрек адресован ему, ведь он выполнял задание, а не придумывал его, но Каролина встревает прежде, чем он успевает что-либо возразить.

– А он не стал этого делать, – заявляет она, как будто только что в подробностях вспомнила события того дня.

Бейли лишь пожимает плечами.

– Очень на это надеюсь, – отвечает мать.

Над столом вновь повисает тишина, и Бейли, глядя в окно, размышляет, какой именно момент считать началом вечера. Ему кажется, что у ворот надо быть как можно скорее, перед самым закатом, и подождать там, если нужно. Он ерзает на стуле, гадая, когда же ему удастся улизнуть.

Проходит целая вечность, прежде чем мать убирает со стола, и он помогает ей вымыть посуду. Каролина поднимается к себе комнату, а отец разворачивает газету.

– Куда ты собрался? – спрашивает мать, увидев, что он завязывает шарф.

– Хочу заглянуть в цирк, – отвечает Бейли.

– Не задерживайся, – просит она. – У тебя еще есть дела дома.

– Я недолго, – обещает Бейли, испытывая облегчение от того, что она не назвала конкретное время, позволив тем самым ему решать, что означает задержаться.

– Возьми с собой сестру, – добавляет она.

Единственное, что заставляет Бейли постучать в приоткрытую дверь сестры, – это невозможность выскользнуть из дома так, чтобы мать не узнала, заходил он к Каролине или нет.

– Отстань, – слышит он голос сестры.

– Я иду в цирк. Не хочешь со мной? – без энтузиазма предлагает Бейли. Он уже знает, каков будет ответ.

– Нет!

Ее отказ так же предсказуем, как вечная тишина за обедом.

– Детские забавы, – фыркает она, бросив на него презрительный взгляд.

Бейли молча выходит из дома, позволив ветру громко захлопнуть дверь у него за спиной.

День только начал клониться к закату. Людей на улице больше, чем обычно в такой час, и все спешат в одном направлении.

С каждым шагом его радость тускнеет. Возможно, это и впрямь детские забавы. Возможно, в этот раз все будет не так.

Выйдя на поле, он видит, что там уже собралась внушительная толпа, и испытывает облегчение, обнаружив, что детей почти не видно, и среди посетителей полно его ровесников и тех, кто гораздо старше. Две девчонки примерно его возраста глупо хихикают, глядя на него, когда он проходит мимо. Он не знает, считать это лестным или нет.

Бейли смешивается с толпой и ждет, разглядывая запертые железные ворота и гадая, остался ли цирк таким, каким он его запомнил.

А еще в глубине души он гадает, там ли сейчас рыжеволосая девочка в белом костюме.

В красноватых лучах заходящего солнца все вокруг, включая сам цирк, как будто вспыхивает пожаром, а потом вдруг становится темно. Красное зарево сменяется сумерками гораздо быстрее, чем ожидал Бейли, и тут же над шатрами начинают загораться огни цирка. «Ох! Ах!» – слышится в толпе, а у тех, кто стоял ближе всего, от неожиданности перехватывает дыхание, когда гигантская вывеска над воротами начинает с шипением искриться. Бейли не может сдержать улыбку, когда в конце концов надпись загорается целиком, сверкая, как сигнальный маяк: Le Cirque des Rêves.

После долгого дня, проведенного в томительном ожидании, очередь в цирк движется на удивление быстро, и в скором времени Бейли уже стоит перед окошком кассы, протягивая деньги за билет.

Скупо освещенный звездами петляющий тоннель кажется бесконечным, но Бейли на ощупь пробирается в темноте, предвкушая ослепительное сияние в его конце.

Оказавшись на залитой светом площади, он ловит себя на мысли, что цирк пахнет все так же: дымом и карамелью. И чем-то еще, но он не может понять, чем именно.

Бейли не знает, с чего начать. Так много шатров, так много вариантов. Он решает сперва немножко побродить, а уж потом выбрать, в какие шатры хочет заглянуть.

Кроме того, ему кажется, что, просто гуляя по цирку, он повышает свои шансы повстречать рыжеволосую девочку. Хотя он даже самому себе не хочет признаться, что ищет ее. Глупо искать человека, которого видел лишь однажды, при довольно странных обстоятельствах, много лет тому назад. Нет оснований рассчитывать, что она вообще его помнит и сможет узнать, да и он, если уж на то пошло, не уверен, что узнает ее.

Он решает, что, оказавшись внутри, с главной площади, на которой горит факел, двинется в дальнюю часть цирка, а затем постарается вернуться обратно. Этот путь ничем не хуже прочих, а народу в той стороне должно быть поменьше.

Но сперва, вспоминает он, нужно выпить пунша. Он быстро находит торговца на площади и, расплатившись, получает в руки дымящийся напиток в чашке с черно-белыми разводами. А вдруг он окажется совсем не так хорош, как казалось в детстве, на мгновение задумывается он. Память об этом вкусе преследовала его долгое время, и, несмотря на обилие яблонь в округе, ему ни разу не удалось попробовать пунша – с пряностями или без, – который был бы таким же вкусным. Помешкав, он делает маленький глоток. Напиток оказывается даже вкуснее, чем в его воспоминаниях.

Он выбирает себе дорожку, на которой, между входами в примыкающие к ней шатры, натыкается на небольшое скопление людей, окруживших девушку, стоящую на невысоком постаменте. Она одета в облегающий костюм, украшенный черными и серебряными завитками. Циркачка сгибается и скручивается, принимая невообразимые позы, и зрелище одновременно кажется и отталкивающим, и утонченно прекрасным. Бейли присоединяется к зрителям, хотя подчас на нее даже смотреть больно.

Девушка-змея поднимает с земли маленький металлический обруч и делает им несколько простых, но эффектных взмахов. Затем передает одному из зрителей, чтобы он мог убедиться в его целостности. Получив обруч обратно, она плавными, словно в танце, движениями протискивается сквозь него целиком.

Отложив в сторону обруч, она ставит на центр постамента небольшой ящик.

На вид он не больше фута в длину и в ширину, однако на самом деле все-таки чуть побольше. И хотя тот факт, что взрослая женщина, пусть и довольно хрупкая, должна уместиться в столь ограниченное пространство, впечатляет независимо от того, что это за ящик, фокус обещает быть еще зрелищнее, поскольку ящик сделан из прозрачного стекла.

Стыки ребер – из металла, чуть тронутого черной патиной, но стенки и крышка прозрачные, так что зрителям видно каждое движение девушки, пока она складывается, пытаясь уместиться внутри. Она делает это очень медленно, превращая каждое, даже самое незначительное движение в элемент шоу, до тех пор пока ее тело и голова полностью не оказываются в ящике, и снаружи остается лишь одна рука. Вид с того места, где стоит Бейли, получается немыслимый: кусочек ноги здесь, изгиб плеча там, локоть торчит из-под ступни.

Приветственно помахав зрителям, рука закрывает крышку. Защелки задвигаются сами собой, запирая девушку внутри.

А затем стеклянный ящик с запертой девушкой медленно заполняется белым дымом. Он клубится в крошечных впадинах и пустотах, не занятых ее телом, обволакивает прижатые к стеклу пальцы.

Дым сгущается, полностью скрывая девушку. Только белая пелена просвечивает сквозь стенки ящика, подернутая легкой рябью.

Внезапно раздается хлопок, и ящик распадается на части. Стеклянные стенки раскладываются по сторонам, а крышка проваливается внутрь. Клубы дыма поднимаются в ночной воздух. Ящик, или теперь уже некогда бывшая им горстка стекла, остается пустым. Девушка-змея исчезла.

Несколько секунд зрители ждут продолжения, но больше ничего не происходит. Когда рассеивается последний завиток дыма, толпа начинает расходиться.

Продолжая свой путь, Бейли не упускает возможности повнимательнее рассмотреть постамент – вдруг девушка спряталась в нем. Однако постамент представляет собой цельную деревянную панель, стоящую на ножках. Девушка-змея исчезла без следа, несмотря на то что деться ей было абсолютно некуда.

Бейли идет по петляющей тропе. Он допивает пунш и находит глазами урну, чтобы выкинуть стаканчик. Как только он опускает стаканчик в темное отверстие, тот исчезает.

Он идет дальше, читая вывески и гадая, в какой из шатров войти. Некоторые из них довольно громоздкие, украшенные виньетками и пестрящие описанием того, что ждет внутри.

Но его внимание привлекает небольшая, как и шатер, на котором она висит, табличка. Округлые белые буквы на черном фоне: «Невероятные чудеса и иллюзии».

Сквозь открытую дверь в шатер один за другим заходят зрители. Бейли тоже решает войти.

Внутри в подсвечниках черного металла горят свечи, установленные вдоль закругляющейся стены, и больше нет ничего, кроме расставленных кольцом самых обычных деревянных стульев. Их около двадцати, они стоят в два ряда в шахматном порядке, чтобы с любого места было одинаково хорошо видно. Бейли выбирает себе стул в переднем ряду, прямо у входа.

Остальные места быстро заполняются, за исключением двух последних: одно сразу слева от него и одно напротив.

Две вещи привлекают внимание Бейли практически одновременно.

Во-первых, он не может отыскать глазами дверь. В том месте, где только что в шатер входила публика, глухая стена, без намека на щель. Цельная стена по всей окружности шатра.

Во-вторых, по левую руку от него сидит темноволосая женщина в черном пальто. Он уверен, что она появилась уже после исчезновения двери.

Впрочем, оба этих странных факта перестают его волновать, когда пустующий стул напротив внезапно воспламеняется.

Мгновенно начинается паника. Те, кто сидел в непосредственной близости от пылающего стула, бегут к двери – чтобы обнаружить, что двери-то больше нет, на ее месте стена.

Языки пламени поднимаются выше, но не распространяются по сторонам. Огонь охватил стул и пляшет на его поверхности, но дерево при этом не сгорает.

Когда Бейли вновь бросает взгляд на сидящую слева женщину, она, подмигнув, поднимается с места и проходит на середину арены. Не обращая внимания на панику, она неторопливо расстегивает пуговицы, снимает пальто и небрежно бросает его на объятый пламенем стул.

То, что только что было теплым шерстяным пальто, превращается в длинный отрез черного шелка, мягкими волнами струящийся со стула. Пламя исчезает без следа, но в воздухе еще тают дрожащие струйки дыма и стоит характерный запах обугленного дерева, который постепенно превращается в уютный аромат горящего камина с трудноуловимым привкусом не то корицы, не то гвоздики.

Женщина, стоящая в центре круга, изящным жестом сдергивает черный шелк, под которым обнаруживается не тронутый огнем стул, а на нем несколько белоснежных голубей.

Еще взмах руки, и ткань сама по себе стягивается и складывается, превращаясь в черный цилиндр. Женщина водружает его себе на голову, венчая свой наряд: черное шелковое платье, словно сотканное из ночного неба и усыпанное белоснежными кристаллами. Она приветствует зрителей легким поклоном.

Так начинается выступление иллюзионистки.

Несколько человек, включая Бейли, аплодируют, а те, кто до этого сорвался со своих мест, возвращаются обратно. Настороженность в их глазах соседствует с любопытством.

В представлении нет пауз. Каждое следующее чудо – у Бейли никак не поворачивается язык назвать это фокусами – плавно вытекает из предыдущего. Белые голуби постоянно исчезают, чтобы вновь оказаться на шляпе кого-то из зрителей или выпорхнуть из-под стула. Внезапно из ниоткуда появляется черный ворон – он настолько огромен, что явно не мог быть где-то спрятан. Только после шоу Бейли постепенно понимает, что в шатре такой формы и размера, с установленными по кругу стульями, невозможно использовать для фокусов ни зеркала, ни игру света и тени. Все происходит прямо на глазах у зрителей, любой может протянуть руку и дотронуться. В какой-то момент иллюзионистка даже превращает карманные часы одного из посетителей в песочные, а затем обратно. Потом все стулья отрываются от пола и, слегка приподнявшись, начинают парить в воздухе, и хотя это сделано неспешно и бережно, концами ботинок Бейли судорожно пытается ухватиться за поверхность земли, а руками впивается в стул.

Когда представление заканчивается, иллюзионистка раскланивается во все стороны, срывая аплодисменты. С последним поклоном она внезапно исчезает, и лишь отсвет кристаллов на ее платье какое-то время еще дрожит в том месте, где она только что стояла.

Дверь вновь появляется там же, где была, и немногочисленные зрители покидают шатер. Бейли плетется в самом хвосте, уже в дверях бросая последний взгляд туда, где была иллюзионистка.

Снаружи он видит очередной постамент, вроде того, на котором выступала девушка-змея. Бейли готов поклясться, что его не было, когда он заходил в шатер иллюзионистки. На нем замерла женская фигура, облаченная в длинное белое платье с меховой опушкой, края которого ниспадают с постамента до самой земли. Она стоит так неподвижно, что Бейли чуть не принимает ее за статую. Ее волосы, кожа, даже ресницы белы как снег.

Однако она все-таки движется. Очень, очень медленно. Так медленно, что взгляд Бейли не в состоянии зафиксировать эти мелкие движения, он замечает лишь легкую перемену ее позы. Поблескивающие снежные хлопья ложатся на землю, опадая с нее, как листья с дерева.

Бейли обходит ее кругом, разглядывая со всех сторон. Ее глаза следят за ним, хотя заснеженные ресницы ни разу не моргают.

На постаменте обнаруживается маленькая серебряная табличка, наполовину скрывавшаяся в складках подола.

«Памяти», – гласит она, но не уточняет, памяти кого.

После того как цирк открылся и заработал, постепенно становясь на крыло, как выразился Чандреш за ужином незадолго до премьеры, Цирковые трапезы почти сходят на нет. Время от времени прежние заговорщики еще встречаются в доме Чандреша, особенно если цирк гастролирует неподалеку, но это случается все реже и реже.

Господин А. Х ________не появляется вовсе, хотя ему неизменно посылают приглашение.

И поскольку трапезы оставались единственной возможностью для Марко увидеться с наставником, он находит вечное отсутствие последнего крайне огорчительным.

После года, за который он не удостоился ни единого письма, ни единой встречи, пусть даже мельком, Марко решается нанести ему визит.

Он не знает теперешнего адреса учителя, но догадывается (совершенно справедливо), что это должно быть временное пристанище. Однако, когда ему удается установить его местонахождение, тот уже находит себе новый дом – столь же временный.

Тогда на заиндевевшем, выходящем на улицу окне своей квартиры Марко процарапывает несколько непонятных символов, используя колоннаду музея, расположенного напротив его дома, в роли линовочной сетки. Большая часть символов нечитаема, если только солнце не освещает их под определенным углом, но все вместе они образуют большую букву «А».

На следующий же день раздается стук в дверь.

Как всегда, человек в сером костюме отказывается пройти в дом. Он стоит на пороге, устремив на Марко бесстрастный взгляд серых глаз.

– Что тебе нужно? – холодно спрашивает он.

– Я хотел узнать, все ли я правильно делаю, – говорит Марко.

Учитель некоторое время разглядывает его все с тем же непроницаемым выражением лица.

– Пока что твоих усилий было достаточно, – наконец сообщает он.

– Так мы и будем состязаться? – не отступает Марко. – Каждый из нас творит свое волшебство в цирке? Как долго это будет продолжаться?

– Тебе определили арену для состязания, на ней ты и выступаешь, – отвечает наставник. – Ты демонстрируешь лучшее, на что ты способен, и твой соперник делает то же самое. Ты не вмешиваешься в действия противника, он не вмешивается в твои. Так будет продолжаться до тех пор, пока не определится победитель. Здесь нет ничего сложного.

– Я не уверен, что понимаю правила игры, – говорит Марко.

– Ты и не должен их понимать. Ты должен им следовать. Как я уже говорил, пока что твоих усилий было достаточно.

Он поворачивается, чтобы уйти, но останавливается.

– Больше никогда этого не делай, – говорит он, указывая на замерзшее стекло за спиной Марко.

И уходит.

Символы на окне теряют свои очертания, сливаясь с морозным узором и утрачивая какой-либо смысл.

Это случается однажды в полдень, когда цирк, по обыкновению, затихает. Селия Боуэн стоит перед каруселью, наблюдая, как мимо проносятся без всадников черные, белые и серебряные животные.

– Мне эта штука не нравится, – раздается у нее за спиной.

В полумраке неосвещенного шатра Гектор Боуэн больше похож на призрак. Его темный фрак сливается с тенью на стене. Мерцающий луч лишь ненадолго выхватывает из темноты белизну его рубашки, седину в волосах, неодобрительное выражение лица, с которым он разглядывает карусель из-за плеча дочери.

– Это почему же? – удивляется Селия, не оборачиваясь. – Она пользуется успехом. И на нее было потрачено очень много усилий. Это чего-то да стоит, папа.

Презрительное фырканье, которым он ее награждает, звучит совсем не так, как когда-то. Едва расслышав этот тихий звук, Селия не в силах сдержать улыбку и радуется, что он не может видеть ее лица.

– Ты не была бы столь беспечна, если бы я не был… – не продолжая, он делает жест почти прозрачной рукой.

– Не нужно злиться из-за этого на меня, – говорит Селия. – Ты сам сотворил с собой такое, и не моя вина, что ты не можешь это исправить. К тому же я вовсе не беспечна.

– Как много ты разболтала своему архитектору? – спрашивает Гектор, проплывая мимо нее, чтобы поближе разглядеть карусель.

– Ровно столько, сколько считала нужным, – отвечает Селия. – Он стремится раздвинуть границы возможного, и я всего лишь предложила немного помочь. А что, мистер Баррис и есть мой соперник? В этом случае построить для меня карусель, чтобы избежать подозрений, было бы с его стороны коварством.

– Твой соперник не он, – отмахивается от нее Гектор. Кружево манжеты взлетает, словно бабочка. – Хотя за подобные выходки нас могут обвинить в нечестной игре.

– Что плохого в том, чтобы воспользоваться услугами инженера, папа? Я обсудила с ним идею, он разработал проект и построил карусель, а я… слегка ее усовершенствовала. Хочешь прокатиться? Она не только по кругу движется.

– Могу представить, – буркает Гектор, поглядывая на темный тоннель, в котором исчезает вереница животных. – Но мне все равно это не нравится.

Вздохнув, Селия подходит к краю карусели, чтобы потрепать по голове проплывающего мимо нее гигантского ворона.

– В этом цирке множество вещей создано совместными усилиями, – замечает она. – Почему бы мне не использовать это себе во благо? Ты же сам настаиваешь, что я не должна ограничиваться своими представлениями, но для этого мне нужно обеспечить соответствующие возможности. Мистер Баррис сумеет мне в этом помочь.

– Сотрудничество будет лишь ограничивать тебя. Эти люди тебе не друзья, они чужие. И один из них – твой соперник, не забывай об этом.

– Ты знаешь, кто это, не так ли? – спрашивает Селия.

– У меня есть некоторые подозрения.

– Но ты не собираешься в них меня посвящать.

– Не имеет значения, кто твой соперник.

– Для меня – имеет.

Гектор угрюмо смотрит, как она с отсутствующим видом крутит кольцо на пальце правой руки.

– А не должно бы, – замечает он.

– Но мой соперник знает, кто я, верно?

– Он непроходимый тупица, если не понял этого, – фыркает Гектор. – А Александр вряд ли мог взять в ученики непроходимого тупицу. Впрочем, это все не важно.

Тебе лучше забыть о сопернике и заниматься своим делом, обходясь при этом без совместных усилий, как ты это называешь.

Он делает взмах рукой в сторону карусели, и ленты колышутся, словно по шатру пролетел легкий ветерок.

– Чем лучше? – спрашивает Селия. – Как одно может быть лучше другого? Как можно сравнивать один шатер с другим? Как вообще что-либо из того, что здесь есть, можно оценивать?

– Это не твоя забота.

– Как я могу победить, если ты отказываешься объяснить мне правила поединка?

Животные разом поворачивают головы в направлении призрака, стоящего рядом с ними. Блестящие черные глаза грифонов, лис и драконов устремлены на него.

– Прекрати, – взрывается Гектор.

Животные отворачиваются, принимая прежнее положение, но один из волков, прежде чем замереть, издает глухое рычание.

– Ты относишься к этому не так серьезно, как следовало бы.

– Это же цирк, – возражает Селия. – Здесь трудно что-либо воспринимать всерьез.

– Цирк – это просто арена, не более того.

– Может, это и не поединок вовсе? Просто показательные выступления?

– Нет, это нечто большее.

– Насколько большее? – не унимается Селия.

Но отец отрицательно качает головой:

– Я уже сообщил тебе обо всех правилах, которые ты должна знать. Тебе необходимо оттачивать свое мастерство, и цирк – прекрасная возможность показать, на что ты способна. Тебе нужно доказать, что ты лучше и сильнее. Сделать все возможное, чтобы затмить противника.

– И когда же ты решишь, кто кого затмил?

– Я ничего не решаю, – говорит Гектор. – Довольно вопросов. Меньше слов – больше дела. И, пожалуйста, без коллективного творчества.

Прежде чем она успевает ответить, он растворяется в воздухе, оставляя ее одну в свете мелькающих огней карусели.

Герр Фридрих Тиссен проводит отпуск во Франции. Будучи большим поклонником хорошего вина, он предпочитает бывать там осенью. Герр Тиссен выбирает, в какую часть Франции поехать, и неделю-другую колесит по округе, разъезжает по винодельням и скупает бутылки понравившихся сортов, чтобы отправить в Мюнхен.

Он дружен с некоторыми французскими виноделами, для многих он делал часы. В этот раз он наносит визит одному из них, желая засвидетельствовать свое почтение и попробовать новые вина. За бокалом бургундского винодел спрашивает, не любопытно ли Фридриху побывать в цирке, гастролирующем в их городке. Он раскинул шатры всего в нескольких милях от его винодельни. Довольно необычный цирк, открыт только ночью.

В частности, по мнению винодела, господина Тиссена должны заинтересовать искусно сделанные черно-белые часы, установленные прямо за воротами цирка.

– Они напоминают мне ваши работы, – говорит винодел, качнув бокалом в сторону часов, висящих над баром на противоположной стене.

Часы выполнены в форме растущей из бутылки виноградной лозы. Пока стрелки описывают круги по циферблату с изображением, в точности повторяющим торговый знак винодельни, бутылка постепенно наполняется вином.

Герр Тиссен заинтригован этим предложением. Наскоро поужинав, он надевает шляпу и перчатки и отправляется туда, куда указал ему приятель-винодел. Дорогу он находит легко, вливаясь в череду горожан, следующих тем же курсом, а стоит им выйти на раскинувшиеся за чертой города поля, как не заметить цирк становится просто невозможно.

Он сияет. Это первое, что поражает Фридриха Тиссена в Цирке Сновидений, еще до того как он может прочесть название. Он спешит к нему в вечерней прохладе французского пригорода, словно летящий на свет мотылек.

Когда он появляется у входа в цирк, там уже полно народу. Но пестрая толпа не может помешать ему; даже не зная заранее их точного расположения, он моментально заметил бы часы собственной работы. Они маячат позади кассы, прямо за высокими коваными воротами. Часы вот-вот пробьют семь вечера, и он решает пропустить свою очередь и послушать. Посетители тянутся мимо него вереницей, пока он наблюдает, как Арлекин жонглирует семью шариками над головой, как дракон изгибает хвост, и с трудом различает среди шумной суматохи доносящиеся издалека семь гулких ударов.

Герр Тиссен доволен. Даже находясь под открытым небом, часы работают идеально, о них явно хорошо заботятся. Возможно, стоило наложить слой лака потолще, думает он, сожалея, что не был предупрежден заранее, что часы будут стоять на улице. Впрочем, по их виду не скажешь, что им уже несколько лет. Не сводя глаз с часов, он ждет, пока подойдет его очередь за билетом, и раздумывает, не стоит ли связаться с мистером Баррисом, если его адрес еще сохранился у него среди прочих бумаг в мюнхенском бюро.

Оказавшись перед окошком, он протягивает несколько франков. Кассирша – молодая женщина в черном платье и длинных белых перчатках – выглядит так, словно собиралась провести вечер в опере, а не в кассе, продавая билеты в цирк. Он сначала на французском, а потом, когда она явно не понимает его, на английском интересуется, не подскажет ли она, с кем можно побеседовать по поводу часов. Она ничего не отвечает, но ее глаза вспыхивают, когда он представляется человеком, ответственным за их создание. Она протягивает ему билет и, невзирая на его протесты, возращает деньги, а потом, покопавшись в небольшой шкатулке, извлекает оттуда визитную карточку, чтобы тоже вручить ему.

Герр Тиссен благодарит ее и, отойдя в сторону, подносит визитку к глазам. Она отпечатана на дорогой плотной бумаге. На черном фоне поблескивают серебряные буквы: «Цирк Сновидений. Чандреш Кристоф Лефевр, собственник». На обратной стороне указан лондонский адрес. Герр Тиссен кладет карточку в карман к билету и сэкономленным франкам и впервые заходит в цирк.

Поначалу он просто гуляет, разглядывая место, в котором нашли приют его часы-фантазия. Вероятно, из-за тех долгих месяцев, что он провел, поглощенный работой над часами, цирк кажется ему знакомым и родным. Черно-белая гамма, бесконечные круги дорожек, напоминающие схему шестеренок часового механизма. Герр Тиссен поражен тем, насколько его часы подходят цирку – или как цирк подходит его часам.

В первую ночь он заходит лишь в несколько шатров, останавливаясь, чтобы понаблюдать за глотателями огня и танцем с саблями, попробовать нежнейшее «ледяное вино» в шатре под вывеской «Бар, только для взрослых». Когда он спрашивает, что это за вино, бармен (единственный встреченный Фридрихом в цирке человек, который хотя бы ненадолго вступает в разговор, когда к нему обращаются) рассказывает, что вино канадское, и делится впечатлениями об урожае.

К тому времени, как герр Тиссен, совершенно обессиленный, покидает цирк, он бесповоротно очарован. До возвращения в Мюнхен он успевает прийти сюда еще дважды, оба раза покупая билет за полную стоимость.

По возвращении он пишет месье Лефевру письмо, в котором выражает благодарность как за поистине чудесное пристанище для его часов, так и за удовольствие, полученное им от самого цирка. Он довольно долго восхищается предусмотрительностью и мастерством, с которым там все устроено, и сокрушается, что у цирка, насколько он может судить, нет четкого расписания гастролей. Однако он выражает надежду, что цирк когда-нибудь окажется и в Германии.

Спустя несколько недель он получает ответ от секретаря Лефевра. В нем сообщается, что тот крайне польщен комплиментами господина Тиссена, особенно принимая во внимание, что они исходят от такого талантливого художника. Письмо также содержит восхищение его часами и заверение, что в случае каких бы то ни было проблем с ними герр Тиссен незамедлительно будет поставлен в известность.

О том, где в данный момент находится цирк и планируются ли гастроли в Германии, письмо умалчивает, чем герр Тиссен остается крайне разочарован.

Мысли о цирке не выходят у него из головы, особенно во время работы, и это не проходит бесследно. Многие из его последних часов выполнены в черно-белой гамме, некоторые украшены полосами, другие изображают разные цирковые сцены: крошечные акробаты, миниатюрные снежные барсы, прорицательница, раскладывающая карты под определенной цифрой на циферблате.

Впрочем, его гложет мысль, что ни один его шедевр не может в полной мере воздать должное цирку.

В нерабочее время близнецов Мюррей уже довольно часто отпускают гулять одних по тайным закоулкам так называемого циркового закулисья – огромного пространства, испещренного дорожками и проулками, на котором проходит жизнь обитателей цирка между выступлениями. Однако бродить по цирку в то время, когда он открыт для посетителей, разрешается только в сопровождении старшего. Близнецы рьяно пытаются оспорить это правило, но отец настаивает на его неукоснительном исполнении – по крайней мере до тех пор пока им не исполнится восемь.

Виджет вечно ноет, что их возраст должен считаться суммарно, и тогда на двоих восемь лет у них уже есть.

Им неизменно напоминают, что, будучи единственными детьми в мире, живущем по собственным законам, в ночные часы они должны придерживаться определенного распорядка.

Пока же в роли их компаньонов по очереди выступает то один, то другой сотрудник цирка. Сегодня обязанность следить за близнецами выпала иллюзионистке. Хотя дети ей явно симпатизируют, эта роль достается ей нечасто. Но в этот вечер у нее есть свободное время между представлениями, чтобы немножко с ними погулять.

Без цилиндра и черного-белого платья никто из зрителей не узнает Селию – даже те, кому довелось побывать на ее шоу всего пару часов назад. Если прохожие и обращают на нее какое-то внимание, оно вызвано недоумением, как у такой темноволосой матери могли появиться такие огненно-рыжие дети. В остальном она кажется всем обыкновенной молодой женщиной в синем плаще, гуляющей по цирку среди прочих посетителей.

Прогулка начинается с Ледяного сада, хотя детям быстро надоедает неторопливость, с которой Селия предпочитает бродить между замерзшими деревьями. Они не успевают пройти и половины сада, как близнецы просятся прокатиться на карусели.

Они яростно спорят, кому ехать на грифоне, но после рассказа про соседствующую с ним лисицу с девятью хвостами Виджет уступает: лисица внезапно кажется куда более соблазнительной. Прокатившись один раз, они тут же просятся сделать еще круг. Для второй поездки сквозь лабиринт серебряных тоннелей они, не пререкаясь ни секунды, усаживаются на змея и кролика.

Накатавшись на карусели, Виджет заявляет, что проголодался, и они направляются на площадь. Селия покупает ему попкорн в черно-белом полосатом пакетике, но он говорит, что не будет есть его просто так, и требует добавить карамели.

Услышав это, продавец, обмакивающий яблоки на палочках в тягучий коричневый карамельный сироп, щедро поливает его попкорн. Несколько посетителей просят сделать им так же.

Поппет говорит, что не голодна. В ней чувствуется какая-то отстраненность, и, свернув с шумной площади на аллею потише, Селия осторожно интересуется, что ее беспокоит.

– Я не хочу, чтобы добрая тетя умирала, – признается Поппет, хватаясь ручонкой за юбку Селии.

Остановившись, Селия протягивает руку, чтобы ухватить за воротник семенящего впереди Виджета, который не замечает ничего вокруг, кроме своего попкорна.

– О чем это ты, малышка? – спрашивает она Поппет.

– Они хотят закопать ее, – объясняет Поппет. – Мне от этого очень грустно.

– Что за добрая тетя? – допытывается Селия.

Поппет задумывается, нахмурив лоб.

– Я точно не знаю, – отвечает она. – Они все так похожи.

Взглядом отыскав поблизости укромный уголок, Селия берет детей за руки и уводит с аллеи.

– Поппет, милая, – говорит она, глядя девочке в глаза. – Где они хотят ее закопать? Точнее, где ты это видела?

– В звездах, – заявляет Поппет. Она привстает на цыпочки и показывает пальчиком вверх.

Подняв голову, Селия оглядывает звездное небо и бледный диск луны, скрывающийся за облаком, а затем вновь поворачивается к Поппет.

– И часто тебе бывают видения в звездах? – спрашивает она.

– Нет, иногда, – отвечает Поппет. – У Виджа тоже бывают видения. Только ему они приходят в людях.

Селия оборачивается к перепачканному карамелью Виджету, который увлеченно горстями пихает в рот попкорн.

– У тебя тоже бывают видения? – спрашивает она.

– Шлущается, – отвечает он с набитым ртом.

– Что же это за видения? – продолжает расспрашивать Селия.

Виджет пожимает плечами:

– Посмотрю на человека – и знаю, где он бывал. Что делал.

Он отправляет в рот очередную порцию сладкого попкорна.

– Забавно, – прищуривается Селия.

Близнецам и раньше случалось рассказывать странные истории, но то, чем они только что поделились, кажется посерьезнее обычных детских фантазий.

– А что ты видишь, глядя на меня? – спрашивает она Виджета.

Не прекращая жевать, он некоторое время молча смотрит на нее.

– Комнаты, в которых пахнет пылью и старым тряпьем, – говорит он наконец. – Тетю, которая все время плачет. Призрака в рубашке с пышными оборками, который всюду ходит за тобой и…

Он внезапно замолкает с выражением обиды на лице.

– Ты заставила все исчезнуть, – говорит он. – Я больше ничего не вижу. Как ты это сделала?

– Есть вещи, которые тебе видеть не положено, – заявляет Селия.

Виджет выпячивает было нижнюю губу, но обида проходит, стоит ему запихнуть в рот полную пригоршню попкорна.

Селия отворачивается от детей и бросает взгляд в сторону площади. Там пылает факел, озаряя яркими всполохами стены шатров и рождая на их полосатых боках пляшущие тени.

Факел горит всегда. Его пламя никогда не затухает.

Оно не гаснет даже тогда, когда цирк переезжает с места на место. Всякий раз, когда они трясутся в поезде, оно на протяжении всего путешествия спокойно и бездымно пылает в черной железной чаше.

Это продолжается с тех самых пор, как его впервые торжественно зажгли в ночь премьеры.

И в тот же миг – Селия уверена в этом – начала действовать какая-то сила, наложившая отпечаток на все, происходящее в цирке.

Включая рождение близнецов.

Виджет родился за несколько минут до полуночи, в самом конце уходящего дня. Поппет появилась на свет чуть позже, с началом дня следующего.

– Поппет, – окликает Селия девочку, которая развлекается тем, что теребит свою кружевную манжету, – когда звезды скажут что-то, что покажется тебе важным, расскажи об этом мне, хорошо?

Поппет торжественно кивает, тряхнув облаком рыжих волос. Когда она тянет Селию за руку, чтобы о чем-то спросить, в ее взгляде сквозит исключительная серьезность.

– Можно мне яблоко в карамели? – просит она.

– У меня кончился попкорн, – жалобно вторит Виджет, протягивая пустой пакет.

Селия забирает пакет и на глазах у близнецов складывает его в несколько раз, пока он не исчезает бесследно в ее руках. Когда дети восторженно аплодируют, ладошки Виджета больше не перепачканы карамелью, но он не обращает на это внимания.

Пока Виджет пытается угадать, куда делся пакет, а Поппет в задумчивости разглядывает небо, Селия внимательно смотрит на детей.

Это плохая идея. Она знает, что плохая, но, учитывая обстоятельства, всяко лучше приглядывать за ними и их несомненным даром.

– Хотите научиться тому, что умею я? – спрашивает Селия.

Виджет тут же начинает кивать с таким энтузиазмом, что шляпа сползает ему на глаза. Поппет на мгновение замирает в нерешительности, но потом тоже кивает.

– Тогда я буду учить вас, но сначала вы должны немного подрасти. И это будет нашей маленькой тайной, договорились? – предлагает Селия. – Вы умеете хранить тайны?

Дети дружно кивают. Виджету приходится снова поправлять шляпу.

Они радостно бегут вслед за Селией, возвращаясь обратно к площади.

С тихим шуршанием, напоминающим шум дождя, штора из хрустальных бусин, раздвигается, и в каморку прорицательницы входит Марко. Изобель поспешно откидывает с лица вуаль из тончайшего черного шелка, которая невесомым туманным облаком ложится на ее волосы.

– Что ты здесь делаешь? – удивленно восклицает она.

– Почему ты ничего не говорила об этом? – Не удостоив ее ответом, он протягивает раскрытую тетрадь, и в мерцающем свете Изобель удается разглядеть изображение черного дерева.

Оно не похоже на деревья, которые он рисует в своих многочисленных тетрадях. Дерево увешано множеством белых свечей, с которых капает воск. Помимо этого рисунка в тетради есть подробные изображения сплетающихся ветвей, нарисованные с различных ракурсов.

– Это Дерево желаний, – сообщает Изобель. – Оно недавно появилось.

– Я знаю, что недавно, – говорит Марко. – Почему ты не рассказала мне о нем?

– Не было времени писать, – оправдывается Изобель. – И я вообще не была уверена: может, это твое творение. Ты вполне мог бы создать нечто подобное. Оно очень красивое, и желания на него нужно добавлять, зажигая новые свечи от тех, что уже горят. Прежние желания зажигают новые.

– Это она, – бесстрастно говорит Марко, забирая тетрадь.

– Почему ты так уверен? – спрашивает Изобель.

Марко молча разглядывает рисунок. Он недоволен, что в спешке ему не удалось достоверно передать красоту дерева.

– Я ее чувствую, – признается он. – Это похоже на предчувствие бури – словно что-то витает в воздухе. Я ощутил это, стоило мне войти в шатер, и с каждым шагом, приближавшим меня к дереву, ощущение росло. Тому, кто с ним незнаком, я вряд ли смогу это объяснить.

– Как ты думаешь, возле твоих творений она тоже испытывает нечто подобное? – внезапно спрашивает Изобель.

Марко никогда об этом не задумывался, но предположение похоже на правду. Эта мысль приносит ему странное удовлетворение.

Но в ответ он лишь бросает:

– Я не знаю.

Изобель резким движением снова откидывает назад сползшую на лицо вуаль.

– Ну что ж, – замечает она, – Теперь ты знаешь о дереве и можешь делать с ним все, что захочешь.

– Этого нельзя делать, – говорит Марко. – Я не могу использовать в своих целях то, что делает она. Противники должны соблюдать дистанцию. Если бы мы играли в шахматы, я не был бы вправе просто смести ее фигуры с доски. Я только могу ответить на ее ход своим.

– Получается, эта игра может продолжаться бесконечно, – заключает Изобель. – Разве можно объявить мат в цирке? Какая-то бессмыслица.

– Но это и не шахматы, – возражает Марко, пытаясь объяснить ей то, что сам только начал понимать и потому не может правильно сформулировать.

Его взгляд падает на стол, по которому разложены карты. Одна из тех, что повернуты лицом вверх, привлекает его внимание.

– Вот на что это похоже, – говорит он, указывая на картинку.

На ней изображена женская фигура с весами и мечом, надпись под рисунком гласит: La Justice. Правосудие.

– Это как весы: одна чаша моя, другая – ее.

На столе среди карт появляются миниатюрные серебряные весы. Их чаши уравновешены горстками алмазов, поблескивающих в свете свечей.

– То есть нужно склонить чашу весов в твою сторону? – уточняет Изобель.

Марко кивает, перелистывая тетрадь. Он постоянно возвращается к странице, на которой изображено дерево.

– Но если каждый по очереди увеличивает вес своей чаши, добавляя все новые элементы… – продолжает допытываться Изобель, разглядывая мягко покачивающиеся весы, – они не сломаются?

– Боюсь, это тоже не вполне верное сравнение, – произносит Марко, и весы исчезают.

Во взгляде, которым Изобель смотрит на опустевший стол, сквозит печаль.

– Как долго это будет продолжаться? – спрашивает она.

– Понятия не имею, – признается Марко, поднимая на нее глаза. – Ты думаешь все бросить? – продолжает он, сам не зная, что хочет услышать в ответ.

– Нет, – качает головой Изобель. – Я… я не собираюсь ничего бросать. Мне здесь нравится, правда. Но мне все же хочется понять. Может, если бы я смогла понять, от меня было бы больше толку.

– От тебя есть толк, – уверяет ее Марко. – Не исключено, что это мое единственное преимущество: она не знает, кто я. Она может только реагировать на изменения, происходящие в цирке, а у меня есть наблюдатель.

– Но я не вижу, чтобы она как-то реагировала, – возражает Изобель. – Она все держит в себе. Читает больше, чем кто-либо другой, насколько я могу судить. Близнецы Мюррей от нее без ума. Ко мне она исключительно добра. Я ни разу не видела, чтобы она делала что-то необычное, если не считать того, что она делает во время представлений. Ты утверждаешь, что она совершает какие-то ходы, но я этого не вижу. Почему ты уверен, что это не одно из творений мистера Барриса?

– Мистер Баррис способен творить настоящие чудеса инженерной мысли, но это не его рук дело. Впрочем, она усовершенствовала его карусель, в этом я убежден. Сомнительно, чтобы даже такой талантливый инженер, как мистер Баррис, мог создать раскрашенного деревянного грифона, который бы мог дышать. И пусть даже на этом дереве нет листьев, я знаю, что оно пустило корни глубоко в землю – оно живое.

Марко вновь сосредоточивается на рисунке, водя пальцем по изгибам ветвей.

– Ты загадал желание? – тихо спрашивает Изобель.

Не желая отвечать, Марко закрывает тетрадь.

– Она по-прежнему выступает в первой четверти часа? – уточняет он, доставая из кармана часы.

– Да, но… ты хочешь пойти туда и посмотреть ее представление? – в голосе Изобель слышится сомнение. – В ее шатре еле-еле помещается двадцать человек. Она тебя заметит и наверняка удивится, что ты здесь.

– Она меня не узнает, – говорит Марко. Часы в его руке исчезают. – Я настоятельно прошу тебя сообщать мне, когда в цирке появляется новый шатер.

Он поднимается и выходит прочь так стремительно, что растревоженный воздух колышет пламя свечей.

– Я тоскую по тебе, – шепчет Изобель ему вслед, но слова теряются в стуке хрустальных бусин, сомкнувшихся у него за спиной.

Она вновь набрасывает на лицо черную вуаль.

Ближе к утру, когда ее каморку покидает последний клиент, Изобель вынимает из кармана свою марсельскую колоду. Она не расстается с ней, хотя для гадания в цирке должна использовать другие карты, специальную колоду в черных, белых и серых тонах.

Из марсельской колоды она вытягивает одну единственную карту. Еще не перевернув ее, она уже знает, что там. Изображенный на картинке ангел только подтверждает давно зародившиеся подозрения.

Она не возвращает карту в колоду.

Цирк приезжает в Лондон. Поезд, подползающий к месту стоянки уже после наступления сумерек, не привлекает особого внимания местных жителей. Вагоны начинают распадаться, двери и коридоры беззвучно разъезжаются в разные стороны, превращаясь в череду отдельных комнат без окон. Вокруг них разворачиваются полосатые полотнища, разматываются и натягиваются канаты, под поднятыми пологами сами собой собираются помосты для выступлений.

(Труппа считает, что, хотя часть изменений происходит автоматически, где-то есть специальная бригада, которая отвечает за это превращение, пока артисты распаковывают вещи. Раньше так и было, но сейчас никакой бригады нет, невидимые грузчики не устанавливают декорации. В этом больше нет нужды.)

В неосвещенных шатрах все тихо. Цирк откроется для посетителей только вечером следующего дня.

Пока большинство циркачей отправляется в город навестить старых друзей и пропустить кружечку-другую в любимом пабе, Селия Боуэн заперлась одна у себя в вагончике за сценой.

По сравнению с другими жилищами, скрывающимися за вереницей шатров, ее комната кажется довольно скромной. Большую ее часть занимают книги и видавшая виды мебель. Повсюду, где это возможно, весело горят свечи самых разнообразных форм и размеров, освещая спящих голубей в клетках, висящих среди ярких ниспадающих портьер. Уютное гнездышко, тихое и удобное.

Стук в дверь раздается как гром среди ясного неба.

– И так ты собираешься провести весь вечер? – спрашивает Тсукико, бросая многозначительный взгляд на книгу в руках Селии.

– Полагаю, у тебя есть идеи получше? – улыбается Селия. Девушка-змея редко заходит просто так.

– Меня пригласили в гости, и я подумала, что будет неплохо, если ты отправишься со мной, – заявляет Тсукико. – Ты слишком много времени проводишь в одиночестве.

Селия начинает было отказываться, но Тсукико решительно достает из шкафа одно из самых красивых платьев Селии. Почти все ее наряды черно-белые, но это, сшитое из темно-синего бархата и отделанное золотистой тесьмой, является редким исключением.

– Куда мы идем? – спрашивает Селия, но Тсукико не спешит удовлетворять ее любопытство. Однако для похода в театр или на балет час уже слишком поздний.

Оказавшись перед особняком Лефевров, Селия заливается смехом.

– Могла бы и рассказать, – шутливо упрекает она Тсукико.

– Тогда это не было бы сюрпризом, – парирует та.

На приеме в особняке Лефевров Селии довелось побывать лишь однажды. К тому же это был скорее ужин в честь грядущей премьеры, нежели обычная Полночная трапеза. Однако, хотя со дня просмотра в театре и до открытия цирка она бывала здесь считаные разы, выясняется, что со всеми гостями она знакома.

Ее появление вместе с Тсукико вызывает всеобщее удивление, но Чандреш тепло приветствует ее и усаживает в гостиной с бокалом вина так быстро, что она даже не успевает толком принести извинения за приход без приглашения.

– Распорядись, чтобы принесли еще один прибор, – обращается Чандреш к Марко, а затем начинает представлять Селию присутствующим.

Она находит странным, что он не помнит, как уже знакомил ее со всеми.

Мадам Падва, как всегда, сама изысканность – в вечернем платье теплого медного цвета осенних листьев, переливающемся при свечах. Сестры Берджес и мистер Баррис явно успели обменяться шутками по поводу того, что все трое, не сговариваясь, пришли в синем, и цвет платья Селии приводится как доказательство, что, видимо, таковы последние модные веяния.

Слышны разговоры об еще одном госте, который не то должен прийти, не то нет, но Селия пропускает его имя мимо ушей.

Она чувствует себя немного не в своей тарелке, оказавшись в компании людей, которые давно друг друга хорошо знают. Но Тсукико удается вовлечь ее в разговор, а мистер Баррис так внимательно ловит каждое сказанное ею слово, что Лейни начинает его поддразнивать.

Несмотря на близкое знакомство с Селией, с которой он неоднократно встречался и вел длительную переписку, мистер Баррис весьма правдоподобно делает вид, что они едва знакомы.

– Вам следовало бы стать актером, – украдкой шепчет она, улучив момент, когда их никто не может услышать.

– Я знаю, – отвечает он, трагически сдвигая брови. – Как жаль, что я упустил свое истинное призвание.

Прежде Селии почти не доводилось беседовать с сестрами Берджес. Поскольку Лейни куда словоохотливее Тары, Селии удается довольно много узнать о том, какую роль они сыграли в формировании облика цирка. В отличие от костюмов мадам Падва и инженерных достижений мистера Барриса, их вклад не столь заметен, хотя и касается почти всех аспектов.

Запахи, музыка, свет. Даже вес бархатной портьеры при входе. Они постарались сделать так, чтобы все было органично и легко.

– Мы хотели, чтобы были задействованы все органы чувств, – говорит Лейни.

– Некоторые чуть больше, чем другие, – добавляет Тара.

– Верно, – соглашается ее сестра. – Люди часто недооценивают запахи, а ведь именно они лучше всего пробуждают воспоминания.

– В том, что касается создания атмосферы, им нет равных, – замечает присоединившийся к беседе Чандреш, забирая у Селии пустой бокал и протягивая ей полный. – Они обе просто гениальны.

– Весь фокус в том, чтобы все было сделано как будто ненароком, – шепчет Лейни. – Чтобы все казалось естественным.

– Чтобы во всем было единство, – подытоживает Тара.

У Селии мелькает мысль, что собравшейся компании они оказывают аналогичную услугу. Она сомневается, что эти встречи продолжались бы так долго уже после открытия цирка, если бы не их заразительный заливистый смех. Они умеют вовремя задать нужный вопрос, чтобы поддержать разговор, заполняя малейшую паузу, стоит ей возникнуть.

Являясь их полной противоположностью, мистер Баррис со своей серьезностью и внимательностью уравновешивает их энергичность.

Заметив легкое движение в коридоре, которое все остальные могли бы принять за отражение в зеркале или списать на дрожащее пламя свечей, Селия сразу понимает, в чем дело.

Незаметно она выскальзывает из гостиной и попадает в расположенную напротив неосвещенную библиотеку. Слабый свет исходит лишь от изображающей закатное солнце витражной панели на стене, окрашивая ближайшие к ней стеллажи в теплый цвет, а остальная часть помещения погружена во тьму.

– Могу я хотя бы один вечер провести в свое удовольствие, чтобы ты не следил за мной? – шепотом обращается Селия в темноту.

– Я считаю, что ты зря тратишь время на светские рауты подобного рода, – отвечает отец.

Тускло-красный луч заходящего солнца выхватывает из темноты часть его лица и кружево рубашки.

– Ты не можешь каждую минуту указывать мне, что делать, папа.

– Ты теряешь концентрацию, – заявляет Гектор.

– Я не могу потерять концентрацию, – возражает она. – Помимо создания новых шатров и аттракционов я активно воздействую на значительную часть цирка. Который, к слову, сейчас закрыт, если ты не заметил. И чем лучше я узнаю этих людей, тем легче мне будет вкладывать свою силу в то, что ими создано. А цирк создан ими.

– Полагаю, это разумная мысль, – признает Гектор, и хотя в комнате слишком темно, чтобы разглядеть выражение его лица, Селия уверена, что, несмотря на эти слова, он сердится. – Однако будет полезно напомнить, что у тебя нет оснований доверять кому бы то ни было в той комнате.

– Папа, оставь меня в покое, – вздыхает Селия.

– Мисс Боуэн? – неожиданно раздается у нее за спиной, и, обернувшись, она обнаруживает, что в дверях, внимательно глядя на нее, стоит секретарь Чандреша. – Ужин сейчас подадут. Возможно, вы захотите присоединиться к остальным гостям.

– Прошу прощения, – извиняется Селия, бросая быстрый взгляд в темноту, но отец уже исчез. – Эта библиотека так огромна, что я потеряла счет времени. Не думала, что мое исчезновение кто-то заметит.

– Уверяю, рано или поздно его бы заметили все, – говорит Марко. – Но я вас понимаю. Я и сам терял здесь счет времени. Неоднократно.

Дружелюбная улыбка, которой он сопровождает свои слова, застает Селию врасплох, поскольку ей редко доводилось видеть на его лице какое-то иное выражение кроме сдержанной заинтересованности и временами некоторой нервозности.

– Спасибо, что потрудились позвать меня, – говорит она в надежде, что она не единственный посетитель особняка Лефевров, который разговаривает сам с собой, в то время как ему полагается увлеченно листать страницы книг при отсутствии достаточного освещения.

– Полагаю, они думают, что вы растворились в воздухе, – замечает Марко, проходя по коридору. – Однако я решил, что вряд ли дело в этом.

Он распахивает перед ней дверь, пропуская в гостиную.

Селию усаживают между Чандрешем и Тсукико.

– Это куда лучше, чем провести вечер в одиночестве, не так ли? – спрашивает Тсукико и расплывается в улыбке, когда Селия кивает в ответ.

Во время перемены блюд, вызывающих ее искреннее восхищение, Селия развлекается тем, что пытается разгадать, какие отношения связывают присутствующих. Она прислушивается к разговорам, подмечает эмоции, скрываемые за смехом и светской беседой, запоминает, на ком задерживаются взгляды.

С каждым выпитым бокалом вина Чандреш все чаще посматривает на своего обаятельного секретаря, и Селия подозревает, что мистер Алисдер, неподвижно стоящий в некотором отдалении, тоже это замечает, хоть и не подает виду.

Три перемены блюд уходит у нее на то, чтобы определить, к какой из сестер Берджес мистер Баррис испытывает большую симпатию, но к тому моменту, когда на столах появляются тарелки с очередным деликатесом, оказавшимся на поверку перепелами, приправленными корицей, ее догадка превращается в уверенность, хотя она все еще не может понять, знает ли Лейни о его чувствах.

Все присутствующие называют мадам Падва Tante, хотя она скорее производит впечатление матери всего семейства, а не тетушки. Когда Селия, обратившись к ней, называет ее Madame, все взгляды удивленно устремляются на нее.

– Слишком благообразно для циркачки, – замечает мадам Падва, блеснув глазами. – Нам придется слегка распустить твой корсет, если мы и впредь собираемся водить с тобой дружбу.

– Я полагала, что до корсета дело дойдет только после ужина, – спокойно возражает Селия, вызывая всеобщий хохот.

– Мы собираемся водить дружбу с мисс Боуэн независимо от состояния ее корсета, – заявляет Чандреш. – Пометь это у себя, – добавляет он, обращаясь к Марко.

– Про корсет мисс Боуэн я все записал, сэр, – отвечает Марко, и за столом раздается новый взрыв смеха.

В его глазах Селия замечает уже знакомую улыбку, но он тут же отводит взгляд и вновь теряется в глубине комнаты, столь же поспешно, как призрак отца в темноте.

Подают следующее блюдо, и Селия продолжает наблюдать и прислушиваться, гадая между делом, ягненок скрывается под слоем воздушного теста и изысканным винным соусом или это что-то более экзотическое.

В Таре есть нечто, будящее в ней смутное беспокойство. Время от времени на ее лице появляется выражение, граничащее с испугом. Она то живо участвует в разговоре, заливаясь хохотом вслед за сестрой, то с отсутствующим видом смотрит на горящие свечи.

И лишь когда в очередном приступе смеха Селии слышится сдерживаемое рыдание, она понимает, что Тара напоминает ей мать.

Когда подают десерт, все разговоры стихают. На тарелках лежат шарики из тончайшей дутой карамели, разбив которые можно добраться до взбитых сливок.

После того как тонкие стенки с треском ломаются, все очень скоро понимают, что начинка в одинаковых на вид шариках совершенно разная.

Ложки так и мелькают над столом, пока гости угощают друг друга. Некоторые вкусы узнаются сразу – например, имбирь с персиком, или кокос с карри, другие же разгадать так и не удается.

Селии явно достался медовый шарик, но какими травами он приправлен, из-за сладости блюда никто не может распробовать.

После ужина гости перемещаются в кабинет, чтобы продолжить беседу за кофе и бренди. В какой-то момент большинство гостей заявляет, что уже очень поздно, и пора расходиться, но Тсукико замечает, что для цирковых артистов вечер только начинается.

Когда все-таки доходит до прощаний, Селию обнимают с тем же радушием, что и всех гостей. Некоторые приглашают ее встретиться за чашкой чая, пока цирк будет в Лондоне.

– Спасибо, – поворачивается она к Тсукико, когда они выходят на улицу. – Я и не ожидала, что мне так понравится.

– Самые приятные удовольствия – те, которых не ждешь, – улыбается Тсукико.

[5]

В почте, которая приходит на имя герра Фридриха Тиссена, среди счетов и деловых писем обнаруживается ничем не примечательный конверт. В него не вложено ни записки, ни письма – только карточка, черная с одной стороны и белая с другой. На черном фоне серебром отпечатано: Le Cirque des Rêves. С обратной стороны на белом фоне черными чернилами от руки сделана приписка: «Двадцать девятое сентября, пригород Дрездена, Саксония».

Герр Тиссен еле сдерживает охватившее его ликование. Он договаривается с клиентами, в рекордные сроки доделывает заказы, над которыми трудился в последнее время, и снимает на несколько недель квартиру в Дрездене.

Он приезжает туда двадцать восьмого сентября, и целый день бродит по городским предместьям, гадая, где остановится цирк. Ничто не выдает его предполагаемого появления, разве воздух как будто слегка наэлектризован, но герр Тиссен подозревает, что он единственный, кто это ощущает. Ему чрезвычайно льстит, что его предупредили заранее.

Двадцать девятого, в преддверии бессонной ночи, он встает поздно. Ближе к обеду он выходит из дома, чтобы перекусить, и обнаруживает, что на улицах уже вовсю обсуждают последнюю новость: ночью на западной окраине города появился странный цирк. «Просто огромный! С кучей полосатых шатров», – доносятся до него разговоры в баре. Никто и никогда не видел ничего подобного. Герр Тиссен не говорит ни слова по этому поводу, наслаждаясь царящим вокруг радостным возбуждением и любопытством.

Ближе к закату герр Тиссен направляется к западному предместью. Отыскать цирк не представляет труда, поскольку вокруг уже собралась толпа. Смешавшись с ней, он стоит в ожидании, гадая, как удалось установить цирк так быстро. Он уверен, что накануне, когда он обходил окрестности, поле еще пустовало. Теперь же повсюду раскинулись шатры, словно они были здесь всегда. Цирк возник из ниоткуда, попросту материализовался. «Как по волшебству», – доносится до него восторженный возглас, и герр Тиссен не может не согласиться.

В конце концов ворота распахиваются, и герр Тиссен входит внутрь с ощущением, что вернулся домой после долгой разлуки.

Почти все ночи он проводит в цирке, а дни коротает, сидя в съемной квартире или в пабе над бокалом вина и раскрытой тетрадью. Он скрупулезно записывает свои наблюдения, страницу за страницей, заново переживая недавние впечатления – главным образом, для того чтобы они не ускользнули из его памяти, но еще и затем, чтобы воплотить на бумаге хотя бы частичку цирка, которую он сможет оставить себе.

Время от времени он перекидывается парой слов о цирке с другими посетителями паба. Один из них оказывается редактором местной газеты, и после долгих уговоров и нескольких бокалов вина ему удается убедить Фридриха показать ему дневник. Еще пара стаканов бурбона уходит на то, чтобы уговорить его дать согласие на публикацию отдельных отрывков.

В конце октября цирк покидает Дрезден, но редактор все равно, как обещал, публикует записки Тиссена.

Читатели принимают их с восторгом. За первой статьей выходит еще одна, потом еще и еще.

Герр Тиссен продолжает писать, и по прошествии нескольких месяцев многие его статьи перепечатывают другие немецкие газеты, а со временем их переводят и публикуют в Швеции, Дании и Франции. Одна статья выходит в лондонской газете – под заголовком «Ночи в цирке».

Именно благодаря этим публикациям герр Фридрих Тиссен незаметно оказывается в роли неофициального предводителя самых рьяных поклонников цирка.

Для кого-то именно его статьи открыли дорогу в Цирк Сновидений, кто-то почувствовал в нем родственную душу – человека, который относится к цирку так же, как они, считая его непревзойденным чудом.

Некоторые начинают искать с ним встречи, и в скором времени их общение, начавшееся с тематических бесед за ужином, превращается в своего рода клуб – общество любителей цирка.

Сновидцами их сперва начинают называть просто в шутку, но прозвище прилипает, поскольку подходит как нельзя лучше.

Герр Тиссен на вершине блаженства: его окружают единомышленники со всех концов Европы, а подчас и из более отдаленных стран. Эти люди готовы говорить о цирке без конца. Он записывает истории других сновидцев, чтобы включить их в свои заметки. Создает для них в подарок небольшие сувенирные часы, изображающие их любимые сцены и выступления. (Например, одни из таких часиков – настоящее чудо в виде воздушных гимнастов на лентах. Тиссен изготовил их для девушки, которая большую часть времени проводила в этом огромном шатре с задранной кверху головой.)

Он даже, хоть и ненамеренно, становится родоначальником нового модного веяния среди сновидцев. Как-то за ужином в Мюнхене (чаще всего единомышленники собираются неподалеку от его дома, но порой такие вечера проводятся и в Лондоне, и в Париже, а также в других городах и странах) он рассказал гостям, что всякий раз, отправляясь в цирк, предпочитает надевать черное пальто, чтобы удачнее вписаться в общую атмосферу и почувствовать сопричастность цирку. Однако при этом он надевает ярко-красный шарф – как некую грань, как напоминание самому себе, что на самом деле он все-таки зритель, сторонний наблюдатель.

В узких кругах новости распространяются быстро, и рождается новая традиция: отправляясь в Цирк Сновидений, сновидцы одеваются в черное, серое или белое, украшая свой наряд единственным ярким аксессуаром: красным шарфом, шляпой или, в жаркие дни, красной розой, воткнутой в петлицу или в волосы. Это становится удобным способом опознать в толпе других сновидцев, простым знаком, понятным лишь избранным.

Те, у кого есть на это средства, и даже те, у кого их нет и кому приходится компенсировать отсутствие денег смекалкой, следуют за цирком из города в город. Цирк не объявляет расписание своих представлений. Он переезжает с места на место раз в несколько недель, иногда между гастролями случаются длительные перерывы, и никто не знает наверняка, где появится цирк в следующий раз – до тех пор пока скопление полосатых шатров внезапно не обнаруживается посреди поля в каком-нибудь городе, или в предместье, или между городами.

Но среди сновидцев встречаются люди, хорошо изучившие сам цирк и его привычки, успевшие завести знакомства с нужными людьми, которые умеют узнавать о планируемых гастролях. Они, в свою очередь, передают весточку своим единомышленникам в других городах и странах.

Способ обмена информацией довольно изысканный и используется как при личных встречах, так и в почтовой переписке.

Они отправляют друг другу открытки. Небольшие прямоугольные карточки, непременно черные с одной стороны и белые с другой. Некоторые предпочитают готовые открытки, другие делают их вручную. На карточке пишут только «Цирк приезжает…» и название города. Иногда указывают дату, но далеко не всегда. Планы цирка, как правило, довольно расплывчаты. Впрочем, информации о городе обычно бывает достаточно.

Большинство сновидцев стараются не уезжать слишком далеко от дома. Сновидцы из Канады редко выбираются в Россию, зато легко могут сорваться в Бостон или в Чикаго, а их соратники из Марокко охотно едут в различные уголки Европы, но нечасто добираются до Китая или Японии.

Однако есть и те, кто следует за цирком всюду, куда бы он ни отправился, подчас используя для этого средства и помощь собратьев. Но все они – сновидцы, каждый по-своему, включая и тех, кто может позволить себе посещать цирк, только когда он приезжает в их город. Они улыбаются друг другу при встрече. Собираются в пабах, чтобы выпить и поболтать часок-другой, коротая часы до заката.

Именно они – сновидцы, страстные поклонники – подмечают в цирке мельчайшие особенности. Они обращают внимание на детали костюмов, на виньетки вывесок. Покупая цветы из карамели, они не съедают их, а, бережно завернув в бумагу, несут домой. Это настоящие фанаты цирка. Влюбленные, одержимые. Цирк проник им в душу, и разлука с ним отзывается болью в их сердцах.

Они ищут общения друг с другом, с единомышленниками. Делятся рассказами о том, как впервые пришли в цирк, как делали первые шаги, проникаясь его волшебством. Словно попали в сказку под усыпанным звездами небом. Они могут часами обсуждать воздушность попкорна и сладость шоколада, разглагольствовать об игре света и о тепле, исходящем от факела на главной площади. Они сидят, потягивая вино, лица светятся лучезарными детскими улыбками, потому что – пусть на один недолгий вечер – они среди своих. Прощаясь, они пожимают руки и обнимаются, как старые друзья, хотя знают друг друга совсем недолго, и потом, расставшись, чувствуют себя не столь одинокими.

В цирке о них знают и относятся уважительно. Нередко случается, что, когда к кассе подходит человек в черном пальто и алом шарфе, его пропускают без билета или угощают кружкой пунша или попкорном. Артисты, завидев их среди публики, стараются продемонстрировать лучшее из своего арсенала. Одни сновидцы методично обходят весь цирк, не пропуская ни одного шатра, ни одного представления. У других есть излюбленные места, которым они верны. Так кто-то проводит всю ночь в Зверинце или в Зеркальной комнате. Они всегда остаются до самого утра, хотя большинство посетителей уже давно расходятся по домам.

Зачастую в предрассветные часы в Цирке Сновидений не видно никаких цветных пятен, кроме их небольших алых меток.

Появившись в дверях лондонского бюро Барриса за несколько минут до назначенной встречи, Марко удивленным взглядом окидывает царящий внутри беспорядок, столь не свойственный этому месту: все вокруг завалено полуразобранными ящиками и стоящими друг на друге коробками. Стола не видно, он погребен в недрах этого хаоса. Пройти внутрь не представляется возможным – там просто некуда ступить, поэтому Марко стучит в открытую дверь, желая привлечь к себе внимание.

– Что, уже так поздно? – поднимает голову мистер Баррис. – Пожалуй, нужно было распаковать часы, они где-то здесь. Он машет рукой в сторону больших деревянных ящиков, выстроившихся вдоль стены. Если в одном из них и впрямь скрываются часы, услышать их тиканье невозможно.

– И, естественно, я собирался разгрести проход, – добавляет он, распихивая по сторонам коробки и поднимая с пола ворох чертежей.

– Прошу извинить за вторжение, – обращается к нему Марко. – Я хотел поговорить с вами до вашего отъезда из города. Я бы подождал, пока вы устроитесь, но решил, что некоторые вопросы лучше обсуждать при личной встрече.

– Несомненно, – соглашается мистер Баррис. – К тому же я все равно собирался отдать вам на хранение копии кое-каких чертежей. Они должны быть где-то здесь. – Он начинает перебирать рулоны, проверяя даты и ярлыки.

Дверь в бюро тихо закрывается сама собой.

– Могу я кое о чем спросить вас, мистер Баррис? – интересуется Марко.

– Конечно, – отвечает Баррис, не переставая рыться в бумагах.

– Как много вам известно?

Мистер Баррис кладет на стол чертеж, который держал в руках, и оборачивается, поправляя на переносице очки, чтобы получше разглядеть выражение лица Марко.

– Как много мне известно о чем? – спрашивает он, когда пауза становится нестерпимой.

– Как много рассказала вам мисс Боуэн? – отвечает Марко вопросом на вопрос.

С мгновение мистер Баррис с интересом смотрит на Марко.

– Так вы ее противник, – говорит он и расплывается в улыбке, когда Марко кивает в ответ. – Нипочем не догадался бы.

– Значит, она рассказала вам о состязании, – замечает Марко.

– Только в общих чертах, – откликается Баррис. – Несколько лет назад она пришла ко мне и поинтересовалась, как бы я отреагировал, скажи она мне, что все, что она делает, происходит взаправду. Я ответил, что в этом случае мне либо пришлось бы поверить ей на слово, либо посчитать лгуньей, а я уверен, что такая милая девушка не может лгать. Тогда она спросила, на что я способен замахнуться как инженер, если избавить меня от необходимости беспокоиться, например, о силе тяжести. Этот разговор положил начало созданию карусели, но это, видимо, вам известно и без меня.

– Примерно так я и предполагал, – говорит Марко. – Однако мне не было доподлинно известно, насколько хорошо вы понимаете, во что вовлечены.

– Я считаю так: мое положение обязывает меня быть полезным. Как правило, инженеры нужны иллюзионистам, чтобы сделать их фокусы похожими на волшебство, которого там нет и в помине. В данном случае моя задача ровно противоположная: я помогаю настоящему волшебству казаться хитроумным фокусом. По выражению мисс Боуэн, добавляю обыденности, чтобы сделать невероятное правдоподобным.

– Она вмешивалась в устройство Старгейзера[6]? – спрашивает Марко.

– Нет, Старгейзер – это плод чистой инженерной мысли, – отвечает Баррис. – Я могу показать вам чертежи, если мне удастся отыскать их в этом бедламе. На его создание меня вдохновила Всемирная Колумбийская выставка в Чикаго, на которой я побывал в этом году. Мисс Боуэн уверяла, что он не требовал никаких усовершенствований, но мне все же кажется, что столь безупречно он работает не без ее участия.

– В таком случае вы и сами волшебник, сэр, – признает Марко.

– Возможно, мы просто делаем одно и то же по-разному, – улыбается мистер Баррис. – Зная о существовании таинственного соперника мисс Боуэн, я неоднократно думал, что, кто бы это ни был, помощь ему не нужна. Например, бумажные звери – просто чудо, дух захватывает.

– Благодарю, – кивает Марко. – Мне пришлось помучиться, чтобы научиться создавать шатры без чертежей.

– Вы здесь за этим? – спрашивает Баррис. – Чтобы я сделал для вас чертеж?

– Главным образом, мне хотелось удостовериться, что вам известно о состязании, – отвечает Марко. – Вы же понимаете, я могу сделать так, что вы начисто забудете о нашем разговоре.

– О, в подобной предосторожности нет нужды, – с горячностью восклицает мистер Баррис. – Уверяю вас, я умею соблюдать нейтралитет. Не люблю занимать чью-то сторону. Я стану помогать вам, как и мисс Боуэн, лишь в той мере, в которой каждому из вас это будет нужно, и сохраню в тайне то, что вы или она сообщите мне с глазу на глаз. О поединке я ни словом не обмолвлюсь. Вы можете мне доверять.

Марко поправляет опасно накренившуюся стопку коробок, размышляя об услышанном.

– Ну, хорошо, – говорит он наконец. – Хотя вынужден признать, мистер Баррис, я удивлен, что вы относитесь к этому так спокойно.

Баррис усмехается.

– Я согласен, что из всей компании от меня труднее всего было этого ожидать, – говорит он. – Однако мир оказался куда удивительнее, чем я мог вообразить, когда появился на самой первой Полночной трапезе. Потому ли, что мисс Боуэн может вдохнуть жизнь в деревянную зверушку на карусели, или потому что вы можете стереть мои воспоминания, или потому что еще до того, как я столкнулся с настоящим волшебством, сам цирк раздвинул для меня границы возможного? Я не знаю почему. Но ни на что это не променяю.

– И вы сохраните мое имя втайне от мисс Боуэн?

– Я ничего ей не скажу, – обещает мистер Баррис. – Даю вам слово.

– В таком случае, – говорит Марко, – я хотел бы попросить вас об одной услуге.

Кабинет довольно просторный, но так заставлен мебелью, что кажется меньше, чем есть на самом деле. Большая часть стен, декорированных матовым стеклом, скрывается за стеллажами и шкафами. Чертежный стол возле окна почти полностью скрыт под ворохом бумаг, схем и чертежей, разложенных по никому неведомому принципу, а сидящий за столом человек в пенсне так сливается с обстановкой, что почти неразличим на ее фоне. Шуршание карандаша, царапающего бумагу, звучит так же методично и размеренно, как тиканье часов в углу. Когда раздается стук в дверь, карандаш перестает шуршать и лишь часы продолжают тикать как ни в чем не бывало.

– К вам мисс Берджес, сэр, – заглянув в кабинет, объявляет секретарша. – Она сказала не беспокоить вас, если вы очень заняты.

– Никакого беспокойства, – отвечает мистер Баррис, бросая карандаш на стол и поднимаясь с кресла. – Попросите ее войти.

Секретарша исчезает, и в дверях появляется молодая женщина в модном платье с кружевной отделкой.

– Привет, Итан, – здоровается с порога Тара Берджес. – Прости, что являюсь без предупреждения.

– Милая Тара, нет нужды извиняться. Ты, как всегда, чудесно выглядишь, – говорит мистер Баррис, целуя ее в обе щеки.

– А ты все не стареешь, – замечает Тара, бросив на него многозначительный взгляд.

Улыбка исчезает с его лица, и он отводит глаза, закрывая за ней дверь.

– Что привело тебя в Вену? – интересуется он. – И где ты потеряла сестру? Я редко вижу вас порознь.

– Лейни вместе с цирком сейчас в Дублине, – объясняет Тара, разглядывая кабинет. – А я… Я захандрила и решила попутешествовать в одиночестве. Повидать разбросанных по свету друзей – чем не повод? Конечно, следовало бы телеграфировать, но решение было принято несколько спонтанно. К тому же я была не вполне уверена, что мне будут рады.

– Я всегда рад тебе, Тара, – возражает мистер Баррис.

Он пододвигает ей стул, но она не замечает этого, прогуливаясь между столов, заставленных искусно сделанными моделями зданий, временами останавливаясь, чтобы получше разглядеть детали: арку над входом, винтовую лестницу.

– В нашей ситуации постепенно становится трудно провести черту между старыми друзьями и деловыми партнерами, – задумчиво говорит Тара. – Кто мы: люди, которые за светской беседой скрывают связывающие их тайны, или нечто большее? Вот эти – настоящее чудо, – добавляет она, задержавшись возле модели сложной сквозной колонны с встроенными по центру часами.

– Благодарю, – отвечает мистер Баррис. – Здесь многое еще предстоит доделать. Мне нужно отправить окончательные чертежи Фридриху, чтобы он мог приступить к изготовлению часов. Думаю, в полную величину это будет выглядеть куда эффектнее.

– У тебя здесь есть планы цирка? – спрашивает Тара, разглядывая приколотые булавками к стенам схемы.

– Так получилось, что нет. Я оставил их у Марко в Лондоне. Собирался приберечь себе экземпляр для архива, но, похоже, забыл.

– Ты когда-нибудь еще забывал оставить себе копию собственных чертежей? – допытывается Тара, проводя пальцем по стеллажу, уставленному аккуратными рядами папок с документами.

– Нет, – признается мистер Баррис.

– А ты… Тебе не кажется это странным? – не отстает Тара.

– Не особенно, – говорит мистер Баррис. – А тебе кажется?

– Мне многое в цирке кажется странным, – говорит Тара, поигрывая кружевом манжеты.

Мистер Баррис садится за стол и откидывается в кресле.

– Мы можем обсудить то, зачем ты сюда приехала, или будем и дальше танцевать вокруг да около? – спрашивает он ее. – Признаюсь сразу, танцор я неважный.

– По личному опыту знаю, что это не так, – усмехается Тара, усаживаясь на стул напротив него, однако ее взгляд продолжает блуждать по комнате. – Впрочем, для разнообразия было бы неплохо хоть раз поговорить начистоту. Порой мне кажется, что мы давно забыли, как это делается. Почему ты уехал из Лондона?

– Подозреваю, что я уехал во многом по той же причине, по которой вы с сестрой так часто путешествуете, – говорит мистер Баррис. – Слишком много любопытных взглядов и неискренних комплиментов. Не думаю, что кто-то догадался, что именно с ночи открытия цирка мои волосы перестали редеть, но в конце концов люди стали обращать на это внимание. И если про тетушку Падва можно сказать, что она хорошо сохранилась, а все, что касается Чандреша, списать на его эксцентричность, то на нас смотрят с особым пристрастием, поскольку мы больше похожи на обычных людей.

– Хорошо тем, кто может раствориться в цирке, – замечает Тара, глядя в окно. – Время от времени Лейни предлагает и нам начать путешествовать вместе с ним, но я сомневаюсь, что это решит наши проблемы. Мы так взбалмошны, что это не доведет нас до добра.

– Не думай об этом, – робко советует мистер Баррис.

Тара качает головой.

– Сколько времени у нас еще есть, пока достаточно просто менять города? Что нам делать потом? Менять имена? Я… Мне не по душе, когда меня вынуждают идти на такой обман.

– Я не знаю, – говорит мистер Баррис.

– А ведь происходит еще много такого, о чем мы не догадываемся, я уверена в этом, – вздыхает Тара. – Я пыталась поговорить с Чандрешем, но это было похоже на разговор немого с глухим. Я не хочу сидеть сложа руки, когда что-то явно идет не так. Мне кажется, будто я… не то чтобы в ловушке, но что-то вроде того. И я не знаю, как с этим быть.

– И ты ищешь ответы на свои вопросы, – говорит мистер Баррис.

– Я не знаю, чего ищу, – признается Тара, и на мгновение по ее лицу пробегает тень, словно она вот-вот разрыдается, но ей удается взять себя в руки. – Итан, ты никогда не думаешь, что спишь и никак не можешь проснуться?

– Не сказал бы.

– Мне вдруг стало трудно различить, где сон, а где явь, – говорит Тара, вновь принимаясь теребить кружевные манжеты. – Мне не нравится, когда меня держат в неведении. И верить в невозможное мне тоже не больно-то по душе.

Перед тем как ответить, мистер Баррис снимает пенсне, протирает стекла платком и смотрит на свет, не осталось ли разводов.

– Я перевидал многое из того, кто когда-то казалось мне невероятным. И теперь я уж толком и не знаю, где проходит граница возможного. Поэтому я решил: буду делать свое дело как умею, а другие пусть делают свое.

Он открывает ящик стола и, покопавшись в нем немного, кладет на стол визитку. На ней указано только имя. Даже глядя на перевернутую карточку, Тара без труда различает буквы «А» и «Х» – и ничего больше. Мистер Баррис берет карандаш и приписывает под отпечатанными инициалами лондонский адрес.

– Не думаю, что в ту ночь кто-либо из нас в полной мере понимал, во что ввязывается, – говорит он. – Если ты намерена разобраться во всем до конца, мне кажется, из всех нас только он способен тебе помочь, но не могу обещать, что он во всем пойдет навстречу.

Он пододвигает визитку Таре. Она пристально разглядывает карточку, словно сомневаясь в ее материальности.

– Спасибо, Итан, – говорит она, не поднимая глаз. – Это очень важно для меня. Спасибо.

– Рад помочь, дорогая, – говорит Баррис. – Я… Я надеюсь, ты найдешь то, что ищешь.

Тара лишь отрешенно кивает, а потом они долго беседуют на малозначительные темы, пока стрелки часов описывают круги, а за запотевшим окном не начинают сгущаться сумерки. Он приглашает ее поужинать с ним, но она отвечает вежливым отказом и уходит.

Мистер Баррис возвращается за стол. К тиканью часов вновь добавляется аккомпанемент шуршащего карандаша.

В этот день ворота Цирка Сновидений венчает большая табличка, подвешенная на шнурке к решетке прямо над щеколдой. Буквы достаточно крупные, чтобы их можно было разглядеть издалека, но люди все равно подходят ближе, чтобы их прочитать.

«Закрыто из-за неблагоприятных погодных условий», – гласит витиеватая надпись в окружении веселеньких серых тучек. Люди читают объявление, некоторые перечитывают, а затем окидывают взглядом заходящее солнце, ясное вечернее небо над головой и почесывают затылки. Они толпятся перед воротами, чтобы подождать, не снимут ли табличку и не откроют ли цирк, но ничего не происходит, и в конце концов немногочисленная толпа расходится в поисках других развлечений на вечер.

А через час начинается гроза. Потоки воды льются с неба, ветер треплет полосатые полотнища шатров. Табличка на воротах раскачивается на ветру, поблескивая от дождя.

Зеркальный коридор», – гласит вывеска, но, оказавшись внутри, ты понимаешь, что это не просто коридор.

Ты был почти уверен, что здесь тебя ждут обычные зеркальные пол и потолок, а тебя встречают сотни зеркал всевозможных форм и размеров, каждое в своей раме.

Проходя мимо одного из них, ты видишь только отражение своих ног, а следующее вообще не отражает ничего, кроме зеркал напротив. Твой шарф не отражается в одном зеркале, но вновь появляется в другом.

За спиной ты видишь отражение человека в котелке, но оно возникает не во всех зеркалах. Обернувшись, ты нигде не можешь его найти, хотя по коридору вместе с тобой прогуливаются другие посетители, но не у всех есть отражения.

Коридор приводит тебя в залитую ярким светом ротонду. Она освещается фонарем, стоящим в центре зала. Высокий черный столб увенчан светильником матового стекла и выглядит так, словно ему место на одной из улиц большого города, а не в цирковом шатре.

Все стены увешаны зеркалами. Каждое из этих вытянутых в длину зеркал повторяет направление черно-белых полос на потолке и на полу.

Продолжая идти по комнате, ты обнаруживаешь, что она превратилась в огромный зал, полный уличных фонарей, череда которых тянется все дальше, дальше и дальше.

Гуляя по цирку, Бейли попадает на аллею, которая выводит его к главной площади. Он ненадолго останавливается поглазеть на сверкающий факел, затем, отыскав торговца сладостями, покупает пакетик шоколадных конфет, чтобы как-то компенсировать отсутствие ужина. Конфеты сделаны в форме мышей с ушками из миндаля и хвостиками из лакрицы. Две штуки он сразу отправляет в рот, а оставшиеся кладет в карман, надеясь, что они там не растают.

Он выбирает новую аллею, чтобы покинуть площадь, и вновь теряет пылающий факел из виду.

Бейли проходит мимо нескольких манящих вывесок, но, поскольку он никак не может выбросить из головы выступление иллюзионистки, ни один из шатров не привлекает его настолько, чтобы войти. Следуя изгибам дорожки, он натыкается на совсем маленький шатер с красиво оформленной табличкой: «Прорицательница».

Первое слово он различает издалека, но ниже следует фигурный текст, пестрящий виньетками и вензелями, так что Бейли вынужден подойти вплотную, чтобы прочитать: «Предсказание судьбы, разоблачение сокровенных желаний».

Бейли оглядывается по сторонам. Вокруг никого не видно, и цирк внезапно кажется почти таким же зловещим, как в тот раз, когда он пробрался сюда тайком при свете дня. Как будто в цирке нет никого, кроме его постоянных обитателей и самого Бейли.

Переступая порог шатра, он вспоминает постоянные споры о его будущем.

Бейли оказывается в комнате, напоминающей ему гостиную бабушки, разве что запах лаванды ощущается здесь не так остро. Вдоль стены расставлено несколько стульев, но все они пустуют. Взгляд Бейли задерживается на горящей свече, и он не сразу замечает полог из нанизанных на нитку сверкающих бусин.

Бейли никогда не приходилось видеть ничего подобного. Он наблюдает за игрой света в хрустальных шариках, не зная, то ли можно войти, то ли нужно подождать приглашения. Ищет глазами табличку с правилами поведения в этом месте, но ничего не находит. Бейли растерянно топчется в пустом вестибюле, когда из-за хрустального полога раздается голос.

– Входи, прошу тебя, – слышит он. Это голос женщины, тихий, но звучит он так, словно она стоит прямо рядом с ним, хотя Бейли уверен, что он раздается из соседнего помещения. Он робко касается гладких и холодных на ощупь бусин. Рука свободно проскальзывает сквозь завесу, легко уступающую его прикосновению, словно вода или высокая трава. Длинные нити приходят в движение, и бусины, соприкасаясь в темноте, издают звук, напоминающий шелест дождя.

Комната, в которую он попадает, уже не так похожа на бабушкину гостиную. Повсюду горят свечи, а в самом центре за столом сидит женщина с закрытым вуалью лицом, одетая во все черное. На столе колода карт и большой хрустальный шар.

– Прошу садиться, молодой человек, – произносит она, и Бейли делает несколько шагов к стулу напротив нее. Присев, он с удивлением отмечает, что стул весьма удобный и совсем не такой жесткий, как стулья его бабушки, хотя внешне почти ничем от них не отличается. Только сейчас Бейли приходит в голову, что за исключением рыжеволосой девчонки, никто в цирке ни разу с ним не заговорил. На протяжении всего выступления иллюзионистка не проронила ни слова, хотя в тот момент он не обратил на это внимания.

– Боюсь, мы не можем начать, пока не будет внесена плата, – говорит гадалка. Бейли с облегчением думает, что не зря захватил карманные деньги на случай непредвиденных расходов.

– Сколько с меня? – интересуется он.

– Сколько не жалко за то, чтобы заглянуть в свое будущее, – говорит прорицательница. Бейли ненадолго задумывается. Это довольно странно, но справедливо. Он вынимает из кармана несколько монет в надежде, что этого будет достаточно, и кладет на стол. Гадалка не притрагивается к деньгам, лишь простирает над ними руку – и монеты исчезают.

– Скажи, что бы ты хотел узнать? – спрашивает она.

– Про свое будущее, – говорит Бейли. – Бабушка хочет, чтобы я поступал в Гарвард, а отец – чтобы взял на себя управление фермой.

– А чего хочешь ты? – спрашивает прорицательница.

– Я не знаю, – признается Бейли.

В ответ раздается смех, но звучит он по-доброму, и Бейли внезапно становится легко, словно он беседует с самым обычным человеком, а не с таинственной провидицей, а может, даже волшебницей.

– Ничего страшного, – улыбается она. – Давай посмотрим, что об этом говорят карты.

Прорицательница берет со стола колоду и, разделив надвое, начинает тасовать. Карты двумя волнами слетаются в одну стопку, перемешиваясь друг с другом. Стремительным движением она раскладывает их дугой. Пестрый черно-белый рисунок рубашки смотрит вверх.

– Выбери одну карту, – говорит гадалка. – Не торопись. Это будет твоя карта, она будет обозначать тебя.

Бейли морщит лоб, разглядывая карты. Они все выглядят одинаково. Серебряное тиснение, некоторые лежат не так ровно, как другие. Он несколько раз проводит глазами по веренице карт, и наконец его взгляд останавливается на одной из них. Она почти полностью скрыта под картой, лежащей на ней, и потому незаметнее прочих. Виднеется лишь тонкий краешек. Он протягивает руку, но замирает в нерешительности.

– Я могу до нее дотронуться? – спрашивает он, испытывая тот же острый страх, как в тот раз, когда ему впервые позволили расставить на столе парадный сервиз. Как будто ему на самом деле нельзя касаться подобных вещей. Как будто он может что-то нарушить неосторожным прикосновением.

Но прорицательница кивает, и Бейли, прижав карту пальцем, вытягивает ее из общей кучи на середину стола.

– Ты можешь ее перевернуть, – говорит прорицательница, и Бейли послушно переворачивает карту.

Изображение на обратной стороне не похоже ни на одну из игральных карт красных или черных мастей, к которым он привык: бубны, черви, трефы, пики. Рисунок выполнен в черных, белых и серых тонах.

Это сказочный персонаж, рыцарь на коне. Белый конь и серые доспехи на фоне темных облаков. Кажется, что лошадь мчится галопом, рыцарь в седле пригнулся к холке, меч обнажен, словно он собирается вступить в поединок с невидимым врагом. Бейли разглядывает карту, гадая, куда скачет воин и что все это означает. «Рыцарь Мечей», – гласит причудливая надпись под изображением.

– Значит, это я? – спрашивает Бейли.

Гадалка с улыбкой собирает карты в аккуратную стопку.

– Эта карта представляет тебя в нашем гадании, – объясняет она. – Она может означать какое-то движение или путешествие. Смысл карт не всегда одинаков, они могут менять свое значение в зависимости от того, кому гадаешь.

– Непросто, наверное, разобраться во всем этом, – замечает Бейли.

Гадалка снова усмехается.

– Бывает нелегко, – говорит она. – Но мы все-таки попытаемся, верно?

Бейли кивает, и она снова начинает тасовать колоду, перекладывая карты то вниз, то вверх, а затем разделяет их на три стопки и выкладывает на столе над картой с изображением рыцаря.

– Выбери стопку, которая тебе больше нравится, – предлагает она.

Бейли сравнивает стопки. Одна из них немного небрежная, другая больше двух остальных. Его взгляд постоянно возвращается к стопке справа.

– Вот эта, – говорит он, и, хотя выбор был сделан наугад, ему кажется, что он попал в точку.

Кивнув, прорицательница снова собирает все карты, оставляя выбранную Бейли стопку наверху. Она начинает переворачивать карты одну за другой, выкладывая их на столе непонятным узором: одни друг на друга, другие просто в ряд. Наконец на столе оказывается с дюжину карт. Как и та, на которой изображен рыцарь, все картинки черно-белые. Некоторые совсем простые, некоторые посложнее. Часть из них изображает людей в разных ситуациях, часть – животных, на других нарисованы кубки, монеты или мечи. Искажаясь, карты отражаются в лежащем на столе хрустальном шаре.

Какое-то время прорицательница смотрит на карты, и Бейли понимает, что она ждет, что они ей скажут. А еще ему кажется, что она улыбается, но не очень хочет это показывать.

– Как интересно, – говорит прорицательница. Сначала она дотрагивается до карты, изображающей девушку в ниспадающей тоге с весами в руках, потом до другой, и хотя Бейли не успевает разглядеть ее так же хорошо, как первую, ему кажется, что это падающая башня.

– Что интересно? – спрашивает Бейли, все еще не понимая, что происходит. Он не знает никаких девушек в повязках на глазах и ни разу не бывал в падающих башнях. Он вообще не уверен, есть ли в Новой Англии замки.

– Тебя ждет путешествие, – говорит прорицательница. – Я вижу много событий. И большую ответственность.

Она отодвигает одну карту, переворачивает другую вверх ногами и слегка хмурит брови, но Бейли не покидает ощущение, что она просто пытается скрыть улыбку. Его глаза потихоньку привыкают к мерцанию свечей, и ему становится проще следить за выражением ее лица под вуалью.

– Ты являешься частью целого ряда событий, хотя пока что тебе не дано понять, какое значение впоследствии будут иметь твои поступки.

– Я должен сделать что-то важное, но сначала мне нужно куда-то поехать? – уточняет Бейли. Он надеялся, что предсказание будет менее расплывчатым. Упоминание о путешествии, по идее, должно быть засчитано в пользу бабушкиной точки зрения, даже несмотря на то что до Кембриджа не так уж и далеко.

Прорицательница отвечает не сразу. Сначала она переворачивает еще одну карту. На этот раз она не скрывает улыбки.

– Ты ищешь Поппет, – говорит она.

– Что еще за Поппет? – не понимает Бейли. Прорицательница молчит, с любопытством глядя на него и словно забыв о картах. Ее глаза скользят по его лицу, от шарфа поднимаясь к полям шляпы. Бейли кожей ощущает на себе этот оценивающий взгляд, проникающий внутрь, и беспокойно ерзает на стуле.

– Тебя зовут Бейли? – спрашивает она.

Щеки Бейли становятся бледными, и забытые было настороженность и страх тут же возвращаются. Он судорожно сглатывает, прежде чем ответить – тихо, почти шепотом.

– Да, – выдавливает он с вопросительной интонацией, как будто сам не уверен, его ли это имя. Прорицательница улыбается, глядя на него, и по этой улыбке он вдруг догадывается, что она гораздо моложе, чем ему показалось. Пожалуй, всего на несколько лет старше его.

– Интересно, – говорит она.

Ему хочется, чтобы она подобрала другое слово.

– У нас есть общие знакомые, Бейли. – Она бросает взгляд на лежащие на столе карты. – Сдается мне, сегодня вечером ты пришел сюда в надежде встретить ее. Впрочем, мне приятно, что по дороге ты решил заглянуть и в мой шатер.

Бейли только хлопает ресницами, пытаясь осознать все ею сказанное, и гадает, откуда, черт возьми, ей известна истинная причина его сегодняшнего появления в цирке, хотя он не рассказывал об этом ни одной живой душе, да и самому себе боялся признаться.

– Вы знаете девочку с рыжими волосами? – спрашивает он, до конца не веря, что прорицательница имела в виду именно это.

Но она кивает в ответ.

– Я знаю и ее, и ее брата с момента их рождения, – говорит она. – Это совершенно необыкновенная девочка, и волосы у нее чудесные.

– А она… она по-прежнему в цирке? – спрашивает Бейли. – Я встречал ее лишь однажды, когда цирк приезжал в прошлый раз.

– Она здесь, – говорит прорицательница. Она снова начинает передвигать карты по столу, касаясь то одной, то другой, но Бейли уже не обращает внимания, что на них изображено.

– Ты снова встретишь ее, Бейли. В этом нет никаких сомнений.

Бейли ужасно хочется спросить, когда это случится, но вместо этого он ждет, не расскажут ли ей карты еще что-нибудь. Прорицательница поочередно их перемещает. Она берет карту, изображающую рыцаря, и кладет ее поверх падающей башни.

– Бейли, тебе нравится в цирке? – спрашивает она, заглядывая ему в глаза.

– Это место не похоже ни на одно, где я когда-либо бывал, – признается Бейли. – Не то чтобы я много где бывал, – поспешно добавляет он. – Но мне кажется, что цирк прекрасен. Мне очень здесь нравится.

– Что ж, это все упрощает, – заявляет прорицательница.

– Что упрощает? – не понимает Бейли, но прорицательница не уточняет. Она достает из колоды еще одну карту и, перевернув, кладет поверх карты с рыцарем. Это изображение женщины, льющей воду в озеро. Над ее головой ярко сияет звезда.

Разглядеть выражение лица прорицательницы сквозь вуаль непросто, но Бейли уверен, что по нему пробегает тень, когда она кладет карту на стол. Впрочем, ее взгляд по-прежнему ясен, когда она поднимает на него глаза.

– У тебя все будет хорошо, – говорит она. – Тебе предстоит принять важное решение и столкнуться с разными неожиданностями. Жизнь порой оборачивается удивительным образом. Но, запомни, будущее не высечено на каменных скрижалях.

– Запомню, – обещает Бейли.

Глядя, как прорицательница собирает карты и складывает их аккуратной стопкой, он понимает, что она чем-то опечалена. Рыцаря она оставляет напоследок и кладет поверх всей колоды.

– Спасибо, – говорит Бейли. Вопреки своим чаяниям, он так и не получил ясного ответа относительно собственного будущего, но оно почему-то волнует его все меньше и меньше. Он раздумывает, не пора ли уйти, не зная, что предписывает ему в данном случае этикет.

– Не за что, Бейли, – отвечает прорицательница. – Я была рада погадать тебе.

Бейли запускает руку в карман и, вытащив оттуда пакетик с шоколадными мышами, протягивает ей.

– Хотите мышку? – предлагает он.

Еще до того, как он успевает мысленно осыпать себя проклятиями за подобную глупость, прорицательница улыбается, хотя на мгновение в ее улыбке проскальзывает грусть.

– Почему бы нет, – соглашается она, вытаскивая мышь из пакета за лакричный хвостик. Она кладет конфету на хрустальный шар. – Это одно из моих любимых лакомств, – признается она. – Спасибо, Бейли. Желаю тебе хорошо провести время в цирке.

– Я постараюсь, – говорит Бейли.

Он поднимается со стула и направляется в сторону хрустального полога. Протянув было руку, чтобы раздвинуть его и уйти, он внезапно оборачивается.

– Как вас зовут? – спрашивает он прорицательницу.

– Знаешь, мне кажется, что ты первый, кому захотелось это узнать, – говорит она. – Меня зовут Изобель.

– Рад был познакомиться, Изобель, – говорит Бейли.

– И я была рада познакомиться, Бейли, – улыбается Изобель и тут же продолжает: – Кстати, когда ты выйдешь отсюда, возможно, тебе стоит пойти направо.

Кивнув, Бейли поворачивается и выходит в пустой вестибюль. Перестук хрустальных нитей за его спиной быстро сходит на нет, и в наступившей тишине кажется, будто нет рядом никакой другой комнаты, нет сидящей за столом прорицательницы.

У Бейли почему-то легко на душе. Как будто он стал ближе к земле, но при этом выше ростом. Когда он выходит из шатра и сворачивает направо на извилистую дорожку, беспокойство о собственном будущем уже не так сильно его гнетет.

Комнаты, скрытые от посторонних глаз в недрах Цирка Сновидений, разительно отличаются от присущей ему черно-белой гаммы. Жизнь в них пестрит красками, согретая теплым сиянием янтарных абажуров.

Ярче других раскрашено жилище близнецов Мюррей. Это настоящий калейдоскоп оттенков, среди которых преобладают бордовый, алый и желтый цвета, так что кажется, будто вся комната охвачена огнем.

Время от времени в цирке заходит речь о том, что близнецов неплохо бы отправить в интернат, чтобы они могли получить хорошее образование, но их родители уверяют, что, находясь в столь разношерстной среде и путешествуя по миру, они могут узнать куда больше, чем сидя в классе и уткнувшись в учебник.

Близнецам такое положение дел по душе. Изредка для них устраивают уроки по самым разнообразным предметам, в остальное же время они читают – читают все, что попадает к ним в руки, и подчас в кованой колыбельке, из которой они давно уже выросли, но все равно никак не соглашаются с ней расстаться, собираются целые кипы прочитанных книг.

Им знаком каждый уголок цирка, и они без труда находят дорогу в хитросплетениях пронизавших его дорожек, одинаково уверенно чувствуя себя и в разноцветной части, и в черно-белой.

В эту ночь они сидят под полосатым куполом шатра, над которым раскинулись голые черные ветви высокого дерева.

Поскольку час довольно поздний, кроме них в шатре никого нет, и сомнительно, что кто-то из посетителей цирка еще забредет сюда в предрассветные часы.

Близнецы Мюррей сидят, прислонившись спиной к могучему стволу, и потягивают из дымящихся кружек горячий пунш.

С их выступлениями на сегодня уже покончено, и в оставшиеся несколько часов до восхода солнца они вольны делать что вздумается.

– Звезды будешь смотреть? – предлагает Виджет сестре. – Мы могли бы прогуляться, сегодня вроде не холодно.

– Он вынимает из кармана куртки часы и смотрит, который час. – К тому же время еще раннее, – замечает он. Впрочем, их представления о том, что такое «рано», разительно отличаются от общепринятых.

Поппет задумывается, закусив губу.

– Нет, – говорит она наконец. – В прошлый раз все было такое красное и непонятное. Думаю, мне нужно немного подождать, а уж потом попытаться еще разок.

– Красное и непонятное?

Поппет кивает.

– Это была целая вереница образов, – поясняет она. – Огонь, а потом что-то алое. Человек, который не отбрасывает тени. Ощущение, что все летит кувырком, спутывается, словно клубок, с которым поиграли котята, и теперь сам черт не разберет, где начало, а где конец.

– Ты говорила об этом Селии? – спрашивает Виджет.

– Еще нет, – качает головой Поппет. – Я не люблю рассказывать ей о видениях, пока они лишены смысла. В итоге он чаще всего появляется.

– Это точно, – кивает Виджет.

– Ах да, вот еще что, – вспоминает Поппет. – Кто-то должен прийти. Я это тоже видела. Правда, не знаю, было это до всего остального или после. А может, и во время.

– Ты видела, кто это? – спрашивает Виджет.

– Не-а, – коротко бросает Поппет. Виджета это не удивляет.

– А красное – это что было? – продолжает расспрашивать он. – Ты можешь сказать?

Поппет прикрывает глаза, воскрешая в памяти видение.

– Это похоже на краску, – говорит она. Виджет поворачивается, чтобы заглянуть ей в глаза.

– На краску?

– Да. На разлитую по земле краску, – кивает Поппет. Она вновь закрывает глаза, но тут же их открывает. – Очень много красного. Все перепутано, и мне, если честно, эта красная часть не нравится. Когда я это увидела, у меня даже голова заболела. Часть про гостя куда приятнее.

– Гость – это хорошо, – говорит Виджет. – А ты знаешь, когда нам его ждать?

Поппет качает головой.

– Что-то произойдет совсем скоро. До остального еще далеко.

Они ненадолго замолкают, прильнув спинами к дереву и потягивая пунш.

– Расскажи мне что-нибудь, а? – немного погодя просит Поппет.

– Что например? – спрашивает Виджет. Он всегда уточняет, чего она хочет, даже если у него уже есть наготове история. Такой привилегии он удостаивает лишь избранных слушателей.

– Историю про дерево, – говорит Поппет, запрокинув голову и глядя вверх сквозь черные переплетения ветвей.

Выдержав небольшую паузу, Виджет приступает к рассказу. Шатер и дерево над их головами внезапно превращаются в молчаливые декорации. Поппет терпеливо ждет.

– В любой тайне заключена сила, – начинает Виджет. – Раскрытая тайна утрачивает часть своей силы, поэтому надо хорошо ее хранить. Тайна – настоящая тайна, а не какой-нибудь пустяк – может навсегда изменить судьбу посвященного в нее человека. Записывать тайны особенно опасно, потому что, как бы бережно ты их ни хранил, кто знает, кому может открыться тайна, доверенная клочку бумаги. Так что, если у тебя есть какие-то тайны, и для них, и для тебя будет лучше, если они тайнами и останутся. Отчасти именно по этой причине в мире почти не осталось волшебства. Ведь любое волшебство – это тайна, так же как и любая тайна – это волшебство. Люди годами учились ему, делились его секретами, записывали их в толстые книги, страницы которых со временем желтели и покрывались пылью, а потом волшебство почти исчезло, по капле утратило свою силу. Это было не неизбежно, но закономерно. Любой может совершить ошибку.

И вот ошибку совершил величайший волшебник всех времен – поделился своими тайнами. А это были не просто тайны, а секреты волшебства. Так что цена ошибки была высока.

Свои тайны он открыл девушке. Ее отличали молодость, острый ум и непревзойденная красота…

Он прерывает рассказ, потому что Поппет громко фыркает, уткнувшись в кружку.

– Извини, – говорит она. – Пожалуйста, Видж, рассказывай дальше.

– Итак, ее отличали молодость, острый ум и непревзойденная красота, – продолжает Виджет. – Потому что, не будь она столь умна и прекрасна, он не попался бы в ее сети, и не было бы этой истории.

Волшебник был старым и, конечно же, очень мудрым. Долгие-долгие годы он бережно хранил свои тайны, не соглашаясь никого в них посвящать. Но то ли постепенно он забыл, почему так важно, чтобы тайна оставалась тайной, то ли не устоял перед юностью, красотой и хитростью девушки, а может, просто устал или выпил слишком много вина и не понимал, что делает. В общем, не важно, по какой причине, но он открыл девушке свои самые сокровенные тайны, поделился с ней секретами волшебства.

И стоило его тайнам перейти к девушке, как они утратили часть своей силы. Так кошка теряет ворсинки меха, если ее почесать за ухом. Впрочем, его чары по-прежнему были сильны и могущественны, и девушка сумела обратить их против самого волшебника. Обманом она завладела всеми его секретами до последнего. Беречь эти секреты она не собиралась. Возможно, даже записала их, чтобы не забыть.

А самого волшебника она заключила в огромный вековой дуб, вроде того, под которым мы сидим. И чары ее были необыкновенно сильны, потому что это были чары самого волшебника, древние и могущественные, и он не мог их разрушить.

Она оставила его в дереве, и ему неоткуда было ждать избавления, потому что никто не знал, где он. Однако волшебник продолжал жить. Если бы это было возможно, девушка обязательно бы его убила, как только овладела его тайнами, но волшебника нельзя было лишить жизни с помощью его собственных чар. А может, на самом деле она и не хотела его убивать. Вероятно, несмотря на то что ее больше влекли его тайны, чем он сам, все-таки она была к нему немного привязана и решила его пощадить. Она подумала, что будет достаточно просто заключить его в дерево.

Впрочем, дела у нее пошли не так хорошо, как она рассчитывала. Она была беспечна по отношению к украденным ею секретам и даже не пыталась хранить их в тайне, выставляя свои новые умения напоказ при всяком удобном случае. В скором времени волшебство утратило силу, а потом и сама девушка исчезла, и все о ней забыли.

А душа волшебника соединилась с духом дерева. Дерево крепло и росло, его ветви тянулись к небу, а корни все глубже проникали в землю. И частички души волшебника прорастали в листьях, в коре, проникали в древесный сок. Белки разносили по округе желуди, которые роняло дерево, и из них вырастали новые деревья, крепли, набирали силу, и в них тоже жила душа волшебника.

Вот так и вышло, что, потеряв свои секреты, волшебник обрел бессмертие. Его дерево продолжало расти, когда коварная юная красавица уже постарела и утратила былую красоту. В каком-то смысле с годами волшебник стал еще сильнее и могущественнее, чем прежде. И все же, несмотря на это, будь у него возможность повернуть время вспять, он бы бережнее хранил свои тайны, – заканчивает рассказ Виджет.

В шатре вновь воцаряется тишина, но теперь дерево кажется Поппет более живым, чем до того, как она услышала эту историю.

– Спасибо, – говорит она. – Это хорошая сказка. Вроде грустная, а в то же время и нет.

– Всегда пожалуйста, – улыбается Виджет. Он делает очередной глоток, но пунш уже скорее теплый, чем горячий. Мальчик поднимает кружку и держит на уровне глаз, сосредоточенно глядя на нее до тех пор, пока над ней не начинает мягко клубиться пар.

– Разогреешь для меня тоже? – просит Поппет, протягивая ему свою кружку. – У меня никогда толком не получается.

– Зато мне левитация не дается, так что мы квиты, – говорит Виджет. Он с готовностью берет кружку и разогревает напиток, пока над поверхностью не начинает виться дымок.

Он поворачивается, чтобы отдать кружку сестре, однако она выскальзывает из руки и легко плывет по воздуху сама собой. Поверхность напитка чуть дрожит, но в остальном кружка движется так плавно, как будто скользит по столу.

– Хвастунишка, – ухмыляется Виджет.

Они продолжают прихлебывать разогретый пунш, разглядывая черное кружево ветвей над головами.

– Видж? – окликает брата Поппет, прерывая затянувшееся молчание.

– Что?

– Получается, не так уж плохо сидеть взаперти? Все зависит от того, где тебя заперли?

– Полагаю, все зависит от того, по душе ли тебе то место, в котором тебя заперли, – говорит Виджет.

– И по душе ли тебе тот, с кем ты там застрял, – добавляет Поппет, пихая ногой в белом сапоге его ногу в черном.

Смех Виджета отдается гулким эхом под куполом шатра и уносится вверх, к ветвям, усыпанным свечами. Над каждой подрагивает ослепительно белый язычок пламени.

Только возвратившись в Лондон, Тара Берджес осознает, что на визитке, которую ей дал мистер Баррис, указан адрес «Мидланд Гранд Отеля», а отнюдь не частного дома.

Визитка несколько дней лежит на столике у нее в гостиной, попадаясь на глаза всякий раз, когда она проходит мимо. Временами Тара совсем забывает о ней, но она неизменно снова напоминает о себе.

Лейни собирается пожить в Италии и настойчиво приглашает сестру устроить себе отпуск и поехать с ней, но ее уговоры тщетны. Тара почти ничего не рассказывает о поездке в Вену, упомянув лишь вкратце, что Итан о ней спрашивал и передавал привет.

Лейни заявляет, что им тоже пришла пора задуматься о переезде и что, возможно, стоит обсудить этот вопрос после ее возвращения.

Тара молча кивает и крепко обнимает сестру на прощание.

Оставшись одна, Тара с отсутствующим видом бродит по притихшему дому. Забывает на диванах и столах недочитанные романы.

Отказывается, когда мадам Падва приглашает заглянуть к ней на чай или составить компанию для похода на балет.

Она разворачивает все зеркала в доме лицом к стене, а те, что ей не под силу развернуть, завешивает простынями, так что они напоминают привидения, поселившиеся в опустевших комнатах.

Она плохо спит по ночам.

Долгие месяцы визитка пылится на столе, терпеливо ожидая своего часа, и вот он настает. Тара кладет ее в карман и выходит из дома. Она садится в поезд, даже не успев подумать, правильно ли поступает.

Раньше ей никогда не доводилось бывать в отеле, примыкающем к вокзалу Сент-Панкрас, но она с первого взгляда понимает, что это может быть только временным пристанищем. Вопреки внушительным размерам здания, от него так и веет непостоянством. Поток населяющих его гостей и туристов никогда не иссякает. Они останавливаются на пару дней, чтобы вскоре продолжить путешествие.

Она обращается к портье, но тот утверждает, что такой гость в их отеле не проживает. Тара несколько раз повторяет имя, однако портье никак не может его разобрать. Она пробует несколько вариантов, поскольку буквы на визитке, полученной от Барриса, смазались, а точно вспомнить, как оно должно читаться, ей не удается. С каждой минутой, проведенной в холле отеля, в ней крепнет уверенность, что она вообще ни разу не слышала, чтобы кто-то произносил это имя вслух.

Портье любезно интересуется, не желает ли она оставить записку на тот случай, если интересующий ее джентльмен вдруг объявится в ближайшие дни, но Тара, покачав головой, благодарит его за потраченное время и возвращает визитку в карман.

Остановившись в нерешительности посреди холла, она гадает, как могло случиться, что адрес неверный. Баррису несвойственно давать кому-то непроверенную информацию.

– Добрый день, мисс Берджес, – раздается прямо у нее над ухом.

Она не заметила его приближения, но человек, чье имя она по-прежнему не может воскресить в памяти, стоит рядом с ней в неизменном сером костюме.

– Добрый день, – словно эхо, отзывается она.

– Вы хотели меня видеть? – спрашивает он.

– Вообще-то да, – кивает Тара. Она собирается объяснить, что ее направил к нему мистер Баррис, однако, опустив руку в карман, не находит там карточки и в растерянности замолкает, даже не начав говорить.

– Что-то не так? – интересуется человек в сером костюме.

– Нет-нет, все в порядке, – отвечает Тара, внезапно засомневавшись, не оставила ли она визитку дома.

Возможно, она так и лежит на столике в гостиной.

– Я хотела поговорить о цирке.

– Конечно.

Он ждет, что она заговорит, и на его лице появляется выражение, которое можно истолковать как сдержанную заинтересованность.

Она пытается, как может, объяснить, что ее беспокоит. Что в цирке происходят странные вещи, о которых большинство даже не догадывается. Что многим из них она не находит разумного объяснения. Она приводит несколько примеров, которые они обсуждали с Баррисом. Говорит, как ее пугает собственная неспособность разобраться, где явь, а где сон. Как страшно порой смотреть в зеркало и видеть там одно и то же лицо, ничуть не изменившееся с годами.

Она говорит сбивчиво, с трудом формулируя, что именно она имеет в виду.

В глазах ее собеседника видна сдержанная заинтересованность.

– Мисс Берджес, чего вы от меня хотите? – спрашивает он, когда она замолкает.

– Я хочу объяснений, – говорит она.

Он некоторое время смотрит на нее все с тем же выражением.

– Цирк – это всего лишь цирк, – говорит он. – Зрелищный аттракцион, не более того. Вы не согласны?

Тара кивает, даже не успев обдумать его слова.

– Вы не торопитесь на поезд, мисс Берджес? – интересуется он.

– Тороплюсь, – кивает Тара. Она совершенно забыла про поезд. Она гадает, который нынче час, но не может отыскать часы, чтобы узнать время.

– Я как раз собирался на вокзал, если моя компания вас не смутит.

Они вдвоем проделывают недолгий путь от отеля до вокзала. Он галантно придерживает для нее двери. Заводит дежурный разговор о погоде.

– Полагаю, вам пойдет на пользу, если вы придумаете, чем себя занять, – говорит он, когда они оказываются возле поездов. – Вам нужно чем-то отвлечь себя от мыслей о цирке. Вы согласны?

Тара снова кивает.

– Всего хорошего, мисс Берджес, – говорит он, прикасаясь пальцами к полям шляпы.

– Всего хорошего, – послушно повторяет она.

Он уходит, оставив ее одну. Когда Тара оборачивается, чтобы посмотреть, в какую сторону он направится, серый костюм успевает раствориться в толпе.

Тара в ожидании стоит у края платформы. Она не помнит, чтобы говорила господину А. Х, на каком поезде собирается ехать, однако он все равно привел ее на нужный путь.

Ее не покидает чувство, что она собиралась спросить его о чем-то еще, но забыла, о чем именно. Она вообще мало что помнит из их беседы, кроме того, что она должна чем-то себя занять, куда-нибудь поехать, найти что-то, достойное ее внимания больше, нежели цирк.

Гадая, что бы это могло быть, она неожиданно замечает мелькнувший на платформе напротив серый костюм.

Господин А. Х стоит в тени, но даже на таком расстоянии Тара догадывается, что он с кем-то спорит, хотя собеседника ей не видно.

Прохожие снуют мимо, не обращая на них внимания.

Пятно света от потолочных окон над их головами смещается, и Таре удается разглядеть, с кем спорит господин А. Х.

Его собеседник чуть ниже ростом, так что верх его шляпы находится примерно на уровне полей серого цилиндра. Сперва Тара принимает его за отражение и удивляется, с чего бы господину А. Х прямо посреди вокзала спорить с самим собой.

Однако потом она замечает, что костюм его собеседника гораздо темнее. У него довольно длинные волосы, хотя почти столь же седые.

Сквозь клубы пара и мельтешение толпы Таре удается различить лишь светлые пятна кружевных манжет его рубашки и темные глаза, освещенные лучше, чем остальные части лица. Время от времени его облик становится виден почти отчетливо, а затем вновь расплывается зыбкой тенью.

Пятно проникающего сверху света вновь смещается, и его силуэт становится еще более размытым, как если бы Тара смотрела на него сквозь мутное стекло, хотя господина А. Х она видит по-прежнему ясно и четко.

Тара делает шаг вперед, стараясь получше разглядеть призрака на соседней платформе.

Она не видит приближающегося поезда.

Герр Тиссен всегда радуется, когда цирк приезжает в его родную Германию, но нынешний визит доставляет ему особенное удовольствие, поскольку цирк останавливается неподалеку от Мюнхена, и ему не придется снимать квартиру в чужом городе.

Кроме того, у него запланирована встреча с мисс Боуэн. Несмотря на многолетнюю переписку, они никогда не виделись, и вдруг она написала, что если он не против, ей хотелось бы побывать у него в мастерской.

Фридрих отвечает, что он не только не против, но будет даже счастлив принять ее в любое удобное время.

И хотя в его кабинете бережно хранится множество ее писем, он не знает, чего ждать от этого визита.

Открыв ей дверь, он с удивлением обнаруживает, что женщина, стоящая на его пороге, не кто иная, как иллюзионистка.

И хотя она одета не в черно-белый наряд, в котором он привык ее видеть, а в платье цвета пыльной розы, ошибки быть не может. Ее кожа светится нежным румянцем, волосы слегка завиты, а шляпа не имеет ничего общего со знаменитым шелковым цилиндром, но ее лицо он узнает при любых обстоятельствах.

– Какая честь для меня, – говорит он, приветствуя ее.

– Большинство людей не узнает меня за пределами цирка, – замечает Селия, протягивая ему руку.

– Значит, большинство людей – идиоты, – говорит он, поднося ее пальцы к губам и запечатлевая легкий поцелуй на тыльной стороне перчатки. – Впрочем, я и сам чувствую себя идиотом, поскольку за все это время не догадался, кто вы.

– Мне самой следовало признаться, – говорит Селия. – Я прошу прощения.

– Нет нужды извиняться. По тому, как вы описывали цирк, я должен был понять, что вы не просто сновидец. Вы, как никто другой, знаете каждый его уголок.

– Мне известны многие уголки в цирке. Но далеко не все.

– Стало быть, у цирка есть секреты от собственной иллюзионистки? Впечатляет.

Когда Селия перестает смеяться, Фридрих приглашает ее на экскурсию.

Пространство мастерской организовано таким образом, что переднюю часть занимают груды схем и чертежей, а затем идут длинные столы, заваленные множеством деталей часовых механизмов и покрытые толстым слоем древесной пыли. В ящиках полно шестеренок и разных инструментов. Фридрих описывает ей весь процесс создания часов, и Селия восхищенно внимает, интересуясь техническими тонкостями не меньше, чем нюансами художественного воплощения.

Он с удивлением обнаруживает, что она свободно говорит по-немецки, хотя вся их переписка велась исключительно на английском.

– Я разговариваю на иностранных языках куда лучше, чем пишу или читаю, – поясняет она. – У меня странные взаимоотношения со звуками. Я могла бы попытаться перенести их на бумагу, но уверяю вас, результат будет плачевный.

Несмотря на пробивающуюся седину, Фридрих выглядит моложе, когда улыбается. Пока он показывает ей сложнейшие часовые механизмы, Селия, как зачарованная, смотрит на его руки. Она представляет, как эти самые пальцы выводили строчки писем, которые она перечитывала столько раз, что каждое слово отпечаталось в памяти, и недоумевает, почему она робеет в компании человека, которого успела так хорошо узнать.

Пока они разглядывают выставленные на полках часы в разных стадиях готовности, он смотрит на нее с неменьшим интересом.

– Могу я кое о чем спросить? – интересуется он, глядя, как она рассматривает коллекцию крошечных статуэток, еще не установленных в предназначенные для них часы и терпеливо ожидающих своей очереди среди завитков древесной стружки.

– Конечно, – соглашается Селия, немного опасаясь, что он начнет выведывать, в чем секрет ее фокусов, а ей страшно не хочется его обманывать.

– Вы столько раз бывали в том же городе, что и я, и тем не менее только сейчас попросили о встрече. Почему?

Прежде чем ответить, Селия бросает последний взгляд на статуэтки. Фридрих протягивает руку, чтобы поставить упавшую набок балерину на пуантах, завязанных атласными лентами.

– Сначала мне не хотелось, чтобы вы знали, кто я, – признается Селия. – Потом я боялась, что, узнав, станете относиться ко мне иначе. Но со временем этот обман начал меня тяготить. И поскольку я уже давно собиралась вам открыться, то решила не упускать возможности побывать у вас в мастерской. Надеюсь, вы не сердитесь.

– С чего мне сердиться? – возражает Фридрих. – Оказалось, что женщина, которую я, как мне хочется верить, довольно хорошо узнал, и женщина, которая всегда казалось мне непостижимо таинственной, – это один и тот же человек. Это неожиданно, но я люблю приятные сюрпризы.

Впрочем, я по-прежнему не понимаю, что заставило вас написать мне то самое первое письмо.

– Я зачитывалась вашими статьями о цирке, – говорит Селия. – Это иной взгляд на происходящее, который мне недоступен, поскольку я… я не в том положении. Мне нравится смотреть на цирк вашими глазами.

В лучах вечернего солнца, проникающих в комнату, танцует в воздухе древесная пыль, а голубые глаза Селии, устремленные на Тиссена, кажутся почти синими.

– Благодарю вас, мисс Боуэн, – говорит Фридрих.

– Селия, – поправляет она.

Кивнув, он продолжает показывать ей мастерскую.

На одной из стен развешены готовые или почти готовые часы. Некоторые лишь ждут, чтобы их покрыли последним слоем лака или исправили какие-то незначительные детали. Те часы, что находятся ближе к окну, уже заведены и работают. Каждый экземпляр движется по-своему, но это не мешает их размеренному тиканью слиться в стройный хор.

Внимание Селии привлекают часы не с одной из полок или со стены, а те, что лежат на столе.

Это восхитительная вещица – не столько часы, сколько произведение искусства. Часы, как правило, делаются из дерева, но в этих преобладает травленый металл. Черные железные прутья образуют большую круглую клетку на резной деревянной подставке, выполненной в виде изогнутых язычков белого пламени. Внутри клетки, на фоне выставленных на всеобщее обозрение шестеренок, расположены внахлест металлические кольца циферблатов, испещренные цифрами и значками.

Однако ни одна деталь в часах не движется.

– Похоже на цирковой факел, – говорит Селия. – Они еще не закончены?

– Закончены, но сломались, – отвечает Фридрих. – Это был пробный экземпляр, оказалось не так-то просто добиться, чтобы все работало как надо. – Он переворачивает часы, чтобы она могла увидеть сложный механизм, занимающий все внутреннее пространство клетки. – Тут довольно сложная механика, поскольку часы показывают не только время, но и движение небесных тел. Мне нужно снять основание и полностью разобрать их, чтобы починить, но никак не удается выкроить для этого достаточно времени.

– Вы позволите? – спрашивает Селия, протягивая руку к часам. Получив его согласие, она снимает одну перчатку и кладет пальцы на металлические прутья клетки.

Она просто смотрит на часы долгим внимательным взглядом, не пытаясь привести что-либо в движение. Фридриху даже кажется, будто она смотрит не на сами часы, а сквозь них.

Внезапно механизм оживает, шестеренки и пружинки начинают свой танец, а кольца циферблатов поворачиваются, вставая на место. Стрелки скользят по их поверхности, указывая точное время, небесные тела выстраиваются для парада планет.

Клетка начинает медленно вращаться, серебряные звезды сверкают, отражая падающий на них свет.

Когда тиканье часов становится размеренным, Селия убирает руку.

Фридрих не спрашивает, как ей это удалось.

Вместо этого он приглашает ее на ужин. И хотя речь о цирке тоже заходит, они больше беседуют о книгах, искусстве, вине и городах, в которых любят бывать. Паузы в разговоре не несут никакой неловкости, хотя им не сразу удается нащупать тот же ритм беседы, который выработался в их переписке, и они часто переходят с одного языка на другой.

– Почему вы не спрашиваете, в чем секрет моих фокусов? – интересуется Селия, когда окончательно понимает, что с его стороны это не просто проявление такта.

Фридрих тщательно обдумывает ответ.

– Потому что я не хочу этого знать, – говорит он наконец. – Предпочитаю оставаться в неведении, чтобы не портить удовольствие.

Селия так рада его признанию, что не может толком ответить ни на одном из языков и благодарит его лишь улыбкой.

– Кроме того, – продолжает Фридрих, – вас и без меня наверняка мучают расспросами. Я же предпочитаю поближе познакомиться не с волшебницей, а с женщиной. Надеюсь, вы не против.

– Я только за, – говорит Селия.

После ужина они вместе отправляются в цирк, проходят мимо домиков под раскалившимися на солнце красными черепичными крышами и расходятся в разные стороны, только оказавшись на главной цирковой площади.

Глядя на нее в окружении посетителей, Фридрих продолжает недоумевать, почему никто ее не узнает.

Во время представления ему достается единственная еле уловимая улыбка, и больше она ничем не выдает, что заметила его.

Сильно за полночь, когда он бредет по одной из дорожек, она неожиданно появляется рядом, одетая в кремовое пальто с темно-зеленым шарфом на шее.

– Шарф должен быть красным, – замечает Фридрих.

– Я же не настоящий сновидец, – отвечает Селия. – Это было бы неправильно, – но пока она произносит эти слова, ее шарф постепенно становится рубиновым, как вино. – Так лучше?

– Изумительно, – говорит Фридрих, хотя его взгляд остается прикованным к ее глазам.

Она берет его под руку, и они вместе гуляют по извилистым дорожкам цирка, смешавшись с редеющей толпой зрителей.

Все последующие ночи они проводят так же, но когда приходит известие из Лондона, цирк поспешно покидает Мюнхен.

Несмотря на множество людей, пришедших оплакать Тару, похороны проходят тихо. Никто не рыдает и не комкает носовые платки. В традиционном черном море встречаются яркие вспышки цвета. Даже моросящий дождь не в состоянии придать похоронам ощущение горькой утраты. Скорее, они проходят в духе печальной задумчивости.

Возможно, все дело в том, что при виде живой и здравствующей Лейни Берджес никому не верится, что ее сестры больше нет. Половинка любимого всеми дуэта дышит и светится жизнью.

Однако при этом любой, кто видит Лейни, остро ощущает, что что-то не так, хоть и не может выразить словами, что именно. Словно что-то разладилось.

Время от времени по ее щеке скатывается слеза, но, смахнув ее, она с улыбкой приветствует каждого пришедшего и благодарит за участие. Рассказывает смешные истории, которые вполне могли бы звучать из уст Тары, не будь она сейчас заперта в полированном деревянном гробу. Среди присутствующих нет других родственников. Однако многие из тех, кто не слишком хорошо знал усопшую, ошибочно принимают седовласую пожилую даму и мужчину средних лет в пенсне, старающихся не отходить от Лейни ни на шаг, за ее мать и мужа. Ни мадам Падва, ни господин Баррис не торопятся развеять их заблуждение.

Все утопает в розах. Красных, белых, розовых. Среди них встречается даже одинокая черная роза, но никто не знает, откуда она взялась. Чандреш утверждает, что он заказывал только белые. Один бутон воткнут в его петлицу, и во время церемонии он рассеянно теребит пальцами нежные лепестки.

Лейни берет слово, и пока она говорит, люди то вздыхают, то тихо смеются, то печально улыбаются.

– Я не оплакиваю смерть сестры, потому что она навсегда останется в моем сердце, – говорит она. – Впрочем, должна признаться, своим уходом она изрядно меня разозлила: ведь отныне терпеть всех вас мне придется в одиночку. Но вот ее нет – и мое зрение словно притупилось, а вместе с ним и слух, и все прочие чувства. Лучше бы у меня отняли руку или ногу, но не сестру. Тогда она, по крайней мере, оставалась бы рядом, подтрунивала бы над моей новой внешностью и дразнилась, что теперь из нас двоих она красавица. Нам всем будет ее не хватать, но мне особенно, ведь вместе с Тарой ушла частичка меня самой.

Среди артистов, присутствующих на кладбище, есть женщина, знакомая даже тем, кто не имеет отношения к Цирку Сновидений. Закутанная с ног до головы в белоснежные одежды, она только добавила пару крыльев к своему обычному костюму. Крылья спускаются за спиной до самой земли, и лишь перья трепещут на ветру, сама же она остается неподвижной, словно изваяние. Большинство присутствующих несколько удивлены ее появлением, но, как и Лейни, радуются при виде живого ангела, стоящего над могилой Тары.

В конце концов именно сестрам Берджес пришла в голову эта идея. Это они решили, что в цирке должны быть живые статуи – артисты в причудливых костюмах, с лицами, покрытыми густым слоем грима, застывшие, как изваяния, на пьедесталах в различных уголках цирка. За несколько часов такая статуя может полностью изменить позу, двигаясь невыносимо медленно, так что многие из тех, кому довелось это наблюдать, уверяли, что это вовсе не люди, а заводные роботы.

В цирке таких артистов несколько: Царица Ночи в расшитом звездами костюме, Темная Пиратка в угольно-черном. Ту же, что сейчас застыла над могилой Тары Берджес, чаще всего называют Снежной Королевой.

Когда гроб опускают в землю, слышится тихий всхлип, но трудно понять, откуда он донесся или, может, просто почудился в общем шелесте вздохов, ветра и переминающихся ног.

Дождь усиливается, и раскрытые зонтики вырастают среди могил, словно грибы. Влажная земля быстро превращается в грязную жижу, и оставшуюся часть церемонии заканчивают в спешке, торопясь укрыться от непогоды.

Окончание похорон получается смазанным. Те, кто еще недавно стройными рядами стояли вокруг могилы, как-то незаметно сливаются в толпу. Многие подходят к Лейни, чтобы еще раз принести соболезнования, другие уходят искать убежище от дождя до того, как на могилу падает последняя горсть земли.

Изобель и Тсукико стоят неподалеку, вдвоем укрывшись под большим черным зонтом, который Изобель держит рукой в черной перчатке. Тсукико несколько раз говорит, что дождь ее не пугает, но Изобель все равно продолжает укрывать ее зонтом, радуясь, что она не одна.

– Как она умерла? – спрашивает Тсукико.

Этот вопрос сегодня многие, перешептываясь, задавали неоднократно, но при всем разнообразии ответов ни один не был похож на правду. Те, кто был хорошо осведомлен, предпочитали не распространяться.

– Мне сказали, что это был несчастный случай, – тихо говорит Изобель. – Она попала под поезд.

Тсукико задумчиво кивает, доставая из кармана пальто серебряный мундштук и такую же зажигалку.

– А на самом деле как она умерла? – спрашивает она.

– Что ты хочешь сказать? – вскидывает брови Изобель и поспешно оглядывается по сторонам, чтобы убедиться, что их никто не может услышать, однако большая часть траур ной процессии уже растворилась в пелене дождя вместе со своими зонтиками. У могилы осталась лишь горстка людей, включая Селию Боуэн и прижавшуюся к ее юбке Поппет Мюррей. Девочка сдвинула брови домиком, но кажется скорее рассерженной, нежели печальной.

Лейни и мистер Баррис стоят у самого края могилы, так что возвышающийся над ней ангел может дотронуться до их опущенных голов.

– Тебе ведь доводилось видеть своими глазами то, во что разум отказывается верить? – спрашивает Тсукико.

Изобель кивает.

– А тебе не кажется, что когда такое происходит у тебя на глазах, с этим бывает трудно смириться? До такой степени, что это сводит с ума? Человеческий разум – нежная штука.

– Не думаю, что она нарочно шагнула под поезд, – отвечает Изобель, стараясь говорить как можно тише.

– Может, и нет, – говорит Тсукико. – Но я не исключаю и такой возможности. – Она щелкает зажигалкой. Кончик сигареты легко занимается пламенем, несмотря на влажный воздух.

– Это и впрямь мог быть несчастный случай, – задумчиво повторяет Изобель.

– И много несчастных случаев у нас было за эти годы? Кто-то ломал руку, обжигался или еще что-нибудь? – спрашивает Тсукико.

– Нет, – качает головой Изобель.

– Ты когда-нибудь болела? У тебя случался хотя бы насморк?

– Нет. – Изобель силится вспомнить, когда простужалась в последний раз, но на ум ей приходит один единственный случай – зимой, еще до встречи с Марко, лет десять тому назад.

– Насколько я понимаю, никто из нас не болел с первого дня появления цирка, – продолжает Тсукико. – И никто не умирал до последнего времени. Впрочем, никто и не рождался. По крайней мере, после появления на свет близнецов Мюррей. Хотя с тем образом жизни, который ведут некоторые наши акробаты, это удивительно.

– Я… – начинает было Изобель, но тут же замолкает.

Здесь есть, о чем подумать, но она далеко не уверена, что ей хочется это делать.

– Мы, моя дорогая, просто рыбки в банке, – говорит Тсукико, поигрывая зажатым во рту мундштуком. – Рыбки, за которыми очень хорошо следят. Наблюдают со всех сторон. Если одна из нас всплыла кверху брюхом, это не случайно. А если и случайно, то это повод беспокоиться, что наши хозяева не так хорошо ухаживают за нами, как могли бы.

Изобель не отвечает. Она жалеет, что Марко не приехал с Чандрешем, хоть и сомнительно, что он согласился бы ответить на какой-либо из ее вопросов, да и вообще снизошел бы до разговора. Всякий раз, когда она тайком раскладывала карты, они не давали ясного ответа. Лишь показывали, что он испытывает какое-то сильное чувство. Она и без карт знает, что он очень трепетно относится к цирку, в этом она никогда не сомневалась.

– Тебе приходилось когда-нибудь гадать тому, кто понятия не имеет, что происходит в его жизни, хотя тебе самой все становилось ясно после короткой беседы и нескольких картинок на столе? – продолжает допытываться Тсукико.

– Да, – подтверждает Изобель. К ней приходили сотни клиентов, которые не видели дальше своего носа. Не замечали измен, предательства и всякий раз наотрез отказывались верить, как она ни пыталась открыть им глаза.

– Изнутри бывает трудно разобраться в ситуации, – говорит Тсукико. – Слишком все привычно. Слишком удобно.

Тсукико замолкает. Капли дождя, падая, пронзают поднимающиеся вверх струйки дыма от ее сигареты.

– Возможно, покойная мисс Берджес подошла так близко к краю, что смогла взглянуть на все со стороны, – наконец заключает она.

Лицо Изобель принимает испуганное выражение, и она оглядывается на могилу Тары. Мистер Баррис, обняв Лейни за плечи, медленно идет вместе с ней в сторону кладбищенских ворот.

– Кико, в твоей жизни была любовь? – спрашивает Изобель.

Плечи Тсукико напрягаются. Она медленно выдыхает табачный дым. На секунду Изобель кажется, что ее вопрос останется без ответа, но Тсукико все же поднимает на нее глаза.

– У меня случались и многолетние романы, и мимолетные. Среди моих возлюбленных были и принцы, и нищие. Думаю, они тоже любили меня, каждый по-своему.

Это обычно для Тсукико: вроде бы и ответить, но ничего при этом не сказать. Изобель больше не задает вопросов.

– Все разваливается, – нарушает Тсукико затянувшееся молчание; Изобель нет нужды уточнять, что она имеет в виду. – Трещины уже пошли. Рано или поздно все рухнет, это неизбежно. – Она замолкает, чтобы в последний раз затянуться. – Ты не бросила свою ворожбу?

– Нет, – откликается Изобель. – Но лучше от этого, по-моему, не становится.

– Знаешь, подчас это бывает трудно понять. В конце концов ты оцениваешь все изнутри. Самые простые чары порой оказываются самыми действенными.

– Я не замечаю, чтобы они были действенными.

– Возможно, они помогают бороться с хаосом, идущим изнутри, а не снаружи.

Изобель ничего не отвечает. Тсукико, пожав плечами, решает не продолжать разговор.

А через мгновение они, не сговариваясь, поворачиваются, чтобы уйти.

Белоснежный ангел остается в одиночестве стоять над свежезасыпанной могилой Тары Берджес, зажав в руке черную розу. Он похож на изваяние, даже ресницы не дрожат. На покрытом белым гримом лице застыла печаль.

Ветер вырывает перышки из его крыльев, а ливень прибивает их к раскисшей земле.

Вкоридоре, по которому ты идешь, стены оклеены игральными картами. Бесконечные ряды треф и пик. С потолка, мягко покачиваясь, когда ты проходишь мимо, свисают украшенные картами светильники.

За дверью в конце коридора обнаруживается железная винтовая лестница.

Ступени ведут и вниз, и вверх. Разглядев над головой люк, ты решаешь подняться.

Наверху ты попадаешь в комнату, усыпанную перьями. Когда ты входишь, они поземкой клубятся по полу, заметая люк, через который ты попал внутрь.

Из комнаты ведут шесть одинаковых дверей. Ты наугад выбираешь одну и выходишь. Горстка перьев вылетает вслед за тобой.

В другой комнате голова кружится от запаха сосен – ты оказался в хвойном лесу. Только деревья не зеленые, а ослепительно белые и как будто светятся в окружающей их тьме.

Отыскать дорогу в этом лесу удается с трудом. Стоит сделать несколько шагов, как стены теряются в исчерченной белыми ветвями темноте.

Тебе слышится тихий женский смех, а может, это просто кроны шелестят над головой. Ты бредешь по лесу в поисках следующей двери, следующей комнаты.

Ощутив на шее теплое дыхание, ты оборачиваешься, но рядом никого нет.

Расставшись с прорицательницей и повернув по ее совету направо, Бейли почти сразу же натыкается на группу людей, наблюдающих за представлением. Действие происходит не на одном из постаментов, и ему не сразу удается разглядеть, что творится на площади. В просвет между спинами зрителей ему виден поднятый в воздух обруч – чуть большего размера, чем тот, с которым выступала девушка-змея. Когда он подходит ближе, сквозь обруч пролетает в прыжке черный котенок, но как он приземляется, Бейли не видит. Стоящая впереди женщина в широкополой шляпе делает шаг в сторону, и вот Бейли смотрит на юношу примерно своего возраста, но чуть пониже ростом, одетого в черный костюм, сшитый из кусочков разных тканей, и шляпу в тон. На его плечах замерли в ожидании парочка белых котят. Юноша протягивает вперед руку, и один из котят, соскочив с плеча, прыгает ему на ладонь, а оттуда, делая в воздухе эффектное сальто, летит сквозь обруч. В толпе раздается смех, некоторые, включая Бейли, аплодируют. Женщина в широкополой шляпе уходит вовсе, и глазам Бейли открывается вся площадка целиком. Он застывает при виде девушки, которая только что поймала белого котенка и теперь усаживает его себе на плечо, где уже сидит другой, черный.

Она старше, чем он предполагал, и копна рыжих волос почти не видна под белой шляпой. Но ее костюм похож на тот, в котором она встретила его в прошлый раз: лоскутное платье из самых разных, но неизменно белоснежных тканей, белый жакет с кучей пуговиц и пара ослепительно белых перчаток.

Обернувшись, она встречается с ним глазами и улыбается. Не той улыбкой, которую артист мог бы подарить случайному зрителю, пришедшему поглазеть на котят, демонстрирующих чудеса ловкости. Нет, так улыбаются старому приятелю после долгой разлуки. Бейли безошибочно угадывает эту разницу, и то, что она его вспомнила и узнала, вызывает в нем неожиданный прилив радости. Он чувствует, как щеки внезапно начинают гореть, несмотря на ночную прохладу.

Остаток представления он досматривает с утроенным вниманием, глядя не столько на котят, сколько на девушку, хотя котята вытворяют такое, что пропустить это просто невозможно, и время от времени он отвлекается на них. В конце шоу девушка и юноша, а с ними и котята кланяются зрителям, срывая овации.

Зрители начинают расходиться, и Бейли гадает, что он должен сказать – и должен ли. Перед ним останавливается человек, женщина сбоку не дает возможности сделать шаг в сторону, и на какое-то время он теряет девушку из виду. Когда Бейли удается продраться сквозь толпу, артистов и котят уже след простыл.

Толпа вокруг стремительно редеет, и в скором времени на дорожке остается лишь несколько человек. Насколько Бейли может заметить, с тропы некуда свернуть. По обе стороны ее окружают только полосатые стены шатров, и он оборачивается кругом в поисках закутка или двери, за которой могли укрыться девушка с юношей. Он клянет себя за то, что так глупо потерял ее, когда кто-то трогает его за плечо.

– Привет, Бейли, – говорит девушка, стоя прямо у него за спиной.

Она сняла шляпу, и ее рыжие волосы волнами спадают на плечи. Белый жакет она успела сменить на теплое черное пальто, а шею закутала в ярко-фиолетовый вязаный шарф. Лишь выбивающийся из-под пальто подол платья и белые сапожки выдают в ней ту, что давала представление на этом самом месте с минуту назад. В остальном она выглядит как обычный посетитель цирка.

– Привет, – говорит Бейли. – А я не знаю твоего имени.

– Ой, прости, – спохватывается она. – Я забыла, что у нас не было возможности познакомиться как положено. – Она протягивает ему руку, и Бейли отмечает про себя, что ее белая перчатка побольше той, что она дала ему в подтверждение выполненного задания несколько лет назад. – Вообще-то мое имя Пенелопа, но оно мне не нравится, и меня никто так не называет. Так что для всех и всегда я Поппет.

Бейли пожимает протянутую руку, с удивлением отмечая, что она теплее, чем он ожидал, особенно учитывая, что они оба в перчатках.

– Поппет, – повторяет Бейли. – Я слышал это от прорицательницы, но не понял, что это твое имя.

Лицо девушки озаряет улыбка.

– Так ты был у Изобель? – спрашивает она, и Бейли кивает. – Правда, она прелесть? – Бейли снова кивает, хоть и сомневается, что в такой ситуации уместно трясти головой. – Она рассказала, что хорошего ждет тебя в будущем? – спрашивает Поппет драматическим шепотом.

– Я мало понял из того, что она говорила, – признается Бейли. Поппет понимающе кивает.

– С ней это часто бывает, – говорит она. – Но она не со зла.

– Вам разрешается выходить сюда так запросто? – спрашивает Бейли, кивнув в сторону нескончаемого потока посетителей, которые проходят мимо, не обращая на них ни малейшего внимания.

– Конечно, – говорит Поппет, – но только инкогнито. – Она показывает на свое пальто. – Так нас никто не узнает. Верно, Виджет? – она оборачивается к стоящему неподалеку юноше, в котором Бейли до этого момента даже не заподозрил ее партнера по выступлению.

Черный жакет он сменил на коричневый твидовый пиджак, из-под кепки выбиваются такие же, как у Поппет, огненно-рыжие вихры.

– Люди редко обращают внимание на других, если не давать им повода, – говорит он. – К тому же наши волосы – изрядное подспорье в том, чтобы моментально откреститься от черно-белого цирка.

– Бейли, это мой брат Уинстон, – представляет его Поппет.

– Виджет, – поправляет он сестру.

– Я как раз собиралась сказать, – слегка раздраженно отвечает Поппет. – Видж, это Бейли.

– Рад знакомству, – говорит Бейли, протягивая ему руку.

– Взаимно, – откликается Виджет. – Мы собирались прогуляться. Составишь нам компанию?

– Да-да, пойдем с нами, пожалуйста, – подхватывает Поппет. – Мы редко с кем-то общаемся.

– Конечно, с радостью, – соглашается Бейли. Он не видит ни одной причины отказываться и радуется тому, что брат с сестрой оказались такими легкими в общении. – А вам нужно будет еще, ну, выступать?

– У нас перерыв на несколько часов, – заверяет его Виджет, и они пускаются в путь по аллее. – Котятам нужно отдохнуть. После выступлений они всегда сонные, как мухи.

– Они у вас молодцы. Как вы их всему этому научили? Мне еще не доводилось видеть котов, которые крутили бы сальто в воздухе, – говорит Бейли. Он замечает, что они втроем идут вровень, образуя единую группу. Он больше привык идти за кем-то следом, отставая на пару шагов.

– Любая кошка за редким исключением сделает что угодно, если хорошо ее попросить, – объясняет Поппет. – Но лучше начинать обучение, пока они маленькие.

– А еще нужно не жалеть лакомств, – добавляет Виджет. – Лакомства все сильно упрощают.

– А хищников ты видел? – спрашивает Поппет. Бейли трясет головой. – Ой, сходи обязательно. С хищниками выступают наши родители, их шатер тут поблизости, – махнув рукой, она показывает куда-то направо.

– У них шоу вроде нашего, только кошки побольше, – говорит Виджет.

– Сильно больше, – уточняет Поппет. – Пантеры и великолепные пятнистые снежные барсы. Они такие лапочки!

– И у них есть шатер, – продолжает Виджет.

– А почему у вас нет шатра? – любопытствует Бейли.

– А зачем он нам? – отвечает Поппет. – За ночь мы выступаем всего пару-тройку раз, и нам для этого необходимы только котята, обручи и ленты. Многие, кому шатер в общем-то не нужен, устраиваются на любом свободном пятачке.

– Это создает атмосферу, – поясняет Виджет. – Можно смотреть представления, просто гуляя по цирку, даже не заходя ни в какие шатры.

– Отличное решение для нерешительных людей, – шутит Бейли, и Поппет с Виджетом покатываются со смеху. – А вообще из такого многообразия порой трудно выбрать что-то одно.

– Это верно, – соглашается Поппет.

Они выходят на главную площадь и смешиваются с толпой. Бейли по-прежнему удивляет, что никто не обращает на них внимания. Для всех они – просто очередная компания молодежи, решившая провести вечер в цирке.

– Я проголодался, – сообщает Виджет.

– Ты не можешь проголодаться, ты же вечно голодный, – смеется Поппет. – Ну что, перекусим?

– Ага, – с энтузиазмом кивает Виджет, но Поппет показывает ему язык.

– Я вообще-то спрашивала Бейли, – заявляет она. – Так как, Бейли, ты готов перекусить?

– Конечно, – соглашается Бейли.

Судя по всему, Поппет и Виджет ладят гораздо лучше, чем он с Каролиной. Возможно, это из-за меньшей разницы в возрасте. Он гадает, не близнецы ли они – внешне они очень похожи, и вполне могут быть близняшками, но он боится, что спросить их об этом будет невежливо.

– Ты коричные штучки пробовал? – интересуется Поппет. – Они появились совсем недавно. Видж, как они называются?

– Невероятно вкусные коричные штучки? – неуверенно говорит Виджет, пожимая плечами. – Не думаю, что у всех недавних нововведений уже есть названия.

– Не пробовал, но, судя по описанию, это что-то хорошее, – улыбается Бейли.

– Это что-то волшебное, – говорит Виджет. – Тонкий бисквит, промазанный карамелью с корицей, свернутый рулетом и покрытый глазурью.

– Ух ты, – только и может выдохнуть Бейли.

– Вот именно, – говорит Виджет. – А еще нужно раздобыть какао и немного шоколадных мышей.

– Мыши у меня есть, – вспоминает Бейли и достает пакетик из кармана. – Купил, как только пришел в цирк.

– Ага, предусмотрительный, значит. Хорошо, когда человек готов ко всему, – говорит Виджет. – Ты была права насчет него, Поппет.

Бейли кидает на нее вопросительный взгляд, но она лишь улыбается в ответ.

– Давай мы с Бейли пойдем за какао, а ты отправляйся за коричными штучками, хорошо? – предлагает она, и Виджет одобрительно кивает.

– Отлично. Тогда встретимся возле факела? – уточняет он и, дождавшись ее утвердительного кивка, театральным жестом приподнимает на прощание шляпу, прежде чем раствориться в толпе.

Бейли и Поппет прогуливаются по главной площади. Немного помолчав, Бейли наконец набирается храбрости, чтобы задать вопрос, который давно его мучает, и он не уверен, что решится задать его в присутствии Виджета.

– Могу я спросить тебя кое о чем? – начинает он.

– Конечно, – откликается Поппет. За какао выстроилась порядочная очередь, но Поппет, дождавшись, пока продавец ее заметит, показывает три пальца, и он с улыбкой кивает ей в ответ.

– Когда… ну… когда цирк приезжал в прошлый раз, и я… ну… – Бейли мучительно подбирает слова, хотя еще секунду назад вопрос казался ему таким естественным.

– И? – подбадривает его Поппет.

– Откуда ты узнала, как меня зовут? – выпаливает Бейли. – И как ты вообще узнала, что я буду там?

– Хммммм… – наступает черед Поппет с трудом подбирать слова. – Это не так-то легко объяснить, – начинает она. – Иногда я вижу то, что должно произойти. Незадолго до того как ты появился, я видела тебя и знала, что ты придешь. И хотя я не всегда точно улавливаю детали, увидев тебя, я сразу поняла, как тебя зовут. Примерно так же, как я знаю, что твой шарф голубого цвета.

Когда подходит их очередь, у продавца уже наготове три полосатых стаканчика горячего какао с облаком взбитых сливок в каждом. Один из них Поппет протягивает Бейли, сама забирает два других. Заметив, что продавец поворачивается к следующему покупателю, не взяв с них денег, Бейли делает вывод, что бесплатное какао – это одна из привилегий сотрудников цирка.

– Получается, ты видишь все еще до того, как оно случится? – спрашивает он. Он ожидал другого ответа, хотя сам не знает, какого именно. Поппет качает головой.

– Нет, далеко не все. Иногда это какие-то обрывочные видения. Как слова или картинки в книге, в которой не хватает множества страниц. А еще ее уронили в воду, и теперь что-то видится четко, а что-то размыто. Я понятно объясняю? – спрашивает она.

– Не очень, – признается Бейли.

Поппет прыскает со смеху.

– Я знаю, это звучит странно, – говорит она.

– Да нет, это не странно, – возражает Бейли и тут же исправляется, поймав ее полный недоверия взгляд. – Ну, то есть да, это странно. Но по-хорошему странно, не по-плохому.

– Спасибо, Бейли, – говорит Поппет.

Они сделали круг и возвращаются к факелу. Возле него, разглядывая ослепительное пламя, их дожидается Виджет с черным бумажным пакетом под мышкой.

– Вы где застряли? – спрашивает он.

– В очереди стояли, – объясняет Поппет, протягивая ему какао. – А ты нет, что ли?

– Не-а. Похоже, народ еще не пронюхал, какая это вкусная штука, – ухмыляется Виджет, потряхивая пакетом. – Стало быть, мы готовы?

– Похоже на то, – соглашается Поппет.

– Куда мы идем? – спрашивает Бейли.

Поппет и Виджет обмениваются взглядами, прежде чем Поппет заговаривает.

– У нас это называется обход, – говорит она. – Мы бродим по цирку кругами и… наблюдаем. Ты же составишь нам компанию, верно?

– Обязательно, – соглашается Бейли, радуясь, что может пойти с ними.

Они гуляют по цирку, прихлебывая какао и закусывая шоколадными мышками и невероятно вкусными, как и было обещано, коричными рулетиками. Поппет и Виджет рассказывают ему разные истории из жизни цирка, о шатрах, мимо которых им случается проходить, а Бейли отвечает на их расспросы о его городе, удивляясь, что их интересуют вещи, на его взгляд, совершенно обыденные. Им легко втроем, словно закадычным друзьям, знающим друг друга с детства, и интересно, как бывает только с недавними знакомыми, у которых припасены новые, не слыханные доселе истории.

Если Поппет с Виджетом и обращают внимание на что-то, кроме него самого и своего какао, Бейли не понимает, на что именно.

– Что такое Старгейзер? – спрашивает он, когда они останавливаются под незнакомой вывеской, чтобы выбросить в урну пустые стаканчики и пакеты.

– Готова поглазеть на звезды, Поппет? – поворачивается Виджет к сестре. Она кивает, хоть и не сразу. – Поппет читает по звездам, – объясняет он Бейли. – В них проще всего увидеть будущее.

– В последнее время не так-то просто, – тихо замечает Поппет. – Но мы можем прокатиться. Он работает только в ясные ночи, и кто знает, выпадет ли еще такая возможность до окончания гастролей.

Они заходят внутрь и встают в очередь на лестнице, спиралью уходящей вверх вдоль круглой стены. Внутреннее пространство шатра скрыто от их глаз за тяжелой темной портьерой. Стена испещрена чертежами и картами созвездий: белыми точками и соединяющими их линиями на черной бумаге.

– Это вроде того, как прорицательница гадает по картам с разными картинками? – спрашивает Бейли, у которого никак не укладывается в голове, что будущее можно увидеть.

– Отчасти, но не совсем, – отвечает Поппет. – Я, например, вообще не умею читать Таро, а Виджет умеет.

– Это же как комиксы, – пожимает плечами Виджет. – Ты просто видишь, как истории с разных карт соединяются вместе. Ничего особенного в этом нет. Но карты лишь показывают разные возможности, разные пути. А Поппет видит то, что действительно должно произойти.

– Со звездами все не так очевидно, – возражает Поппет. – Они не говорят, где и когда это должно произойти, и чаще всего я до поры до времени не понимаю, что означают мои видения. Иногда понимаю, когда уже слишком поздно.

– Все с тобой ясно, Пет, – усмехается Виджет, обнимая ее за плечи. – Если хочешь, мы можем просто прокатиться.

Поднявшись на верхнюю ступеньку, они попадают на черную площадку, погруженную в кромешную тьму. Глазам удается различить только сотрудника цирка в белоснежном одеянии, который рассаживает посетителей. Он улыбается при виде Поппет и Виджета и, с любопытством взглянув на Бейли, помогает им занять места в чем-то наподобие кареты или вагонетки.

Они садятся на диванчик с высокой спинкой и подлокотниками, и слышат, как щелкает замок закрывшейся за ними дверцы. Поппет сидит между Бейли и Виджетом. Вагонетка трогается с места, но вокруг по-прежнему темно, и Бейли ничего не видит.

А затем раздается тихий щелчок, и вагонетка словно обрывается вниз, наклоняясь при этом назад, так что теперь они смотрят не вперед, а вверх.

У шатра нет крыши, догадывается Бейли. Над их головами раскинут купол звездного неба.

Это совсем не похоже на то, когда смотришь в небо, лежа в поле. Бейли часто это проделывал, но тут все иначе. Ветви деревьев не нависают по краям, а мягкое покачивание вагонетки создает ощущение невесомости.

Вокруг царит абсолютная тишина. Бейли не слышит ни единого звука, только шуршание вагонетки по невидимым рельсам и дыхание Поппет рядом с ним. Как будто весь цирк отступил и растворился во тьме.

Он оборачивается к Поппет и обнаруживает, что она смотрит не на небо, а на него. Улыбнувшись, Поппет отворачивается.

Бейли гадает, можно ли сейчас спросить ее, что она видит в звездах.

– Ты не обязана это делать, если не хочешь, – опережает его Виджет.

Поппет поворачивается к нему, чтобы состроить рожицу, а затем впивается взглядом в ясное ночное небо. Бейли не сводит с нее глаз. Кажется, что она разглядывает картину или читает вывеску вдалеке – и чуть-чуть щурится от усердия.

Неожиданно она опускает голову и закрывает лицо ладонями, плотно прижав пальцы в белых перчатках к глазам. Виджет обнимает ее за плечи.

– С тобой все в порядке? – беспокоится Бейли.

Не отнимая рук от лица, Поппет набирает воздуха в грудь, прежде чем кивнуть.

– Все хорошо, – раздается ее приглушенный голос. – Было очень… ярко. Даже голова заболела.

Она опускает руки и трясет головой, прогоняя наваждение. Что бы ни явилось причиной ее беспокойства, оно явно миновало.

Остаток пути они проводят в молчании. До звездного неба никому больше нет дела.

– Прости, – тихо говорит Бейли, когда они спускаются по лестнице к выходу.

– Ты не виноват, – откликается Поппет. – Это было предсказуемо. В последнее время звезды постоянно это делают: ничего толком не говорят, но причиняют боль. Пожалуй, мне стоит ненадолго оставить попытки.

– Тебе нужно взбодриться, – заявляет Виджет, когда они вновь погружаются в шумную суету цирка. – Облачный лабиринт?

Поппет кивает. Ее напряжение потихоньку спадает.

– Что за Облачный лабиринт? – интересуется Бейли.

– Ты вообще все интересные шатры пропустил, да? – удивленно качает головой Виджет. – Тебе придется прийти еще раз, за ночь нам везде не успеть. Теперь я понимаю, почему у Пет голова разболелась: ей явно было видение, как мы должны таскать тебя по всем шатрам, где ты еще не был.

– Видж видит прошлое, – неожиданно встревает Поппет, меняя тему разговора. – Отчасти поэтому все его видения такие складные.

– С прошлым все просто, – пожимает плечами Виджет. – Оно ведь уже произошло.

– Ты видишь его в звездах? – уточняет Бейли.

– Нет, – улыбается Виджет. – В людях. Прошлое прилипает к тебе, словно сахарная пудра к пальцам, после того как съешь пончик. Некоторые пытаются стряхнуть ее, но до конца это никому не удается. Это налет тех событий и поворотов судьбы, которые привели тебя туда, где ты есть сейчас. Я могу… не знаю… «прочитать», но это неправильное слово. Впрочем, то, что делает Поппет, тоже нельзя назвать чтением.

– Ты и мое прошлое видишь? – спрашивает Бейли.

– Мог бы увидеть, – говорит Виджет. – Я стараюсь не делать этого без разрешения, но иногда что-то всплывает само собой. Ты не возражаешь?

Бейли трясет головой:

– Нисколько.

Виджет несколько секунд смотрит на него и опускает глаза за миг до того, как Бейли вот-вот станет неловко под тяжестью его пристального взгляда.

– Я вижу дерево, – говорит Виджет, – огромный вековой дуб, под которым тебе уютнее, чем в собственном доме, но не так хорошо, как здесь, – он показывает рукой на шатры и яркие огни вокруг. – Даже в окружении людей ты чувствуешь себя одиноким. Яблоки. А твоя сестра, похоже, тот еще подарочек, – заканчивает он, ехидно прищурившись.

– Зришь в корень, – смеясь, кивает Бейли.

– А что за яблоки? – спрашивает Поппет.

– Моя семья держит ферму и фруктовый сад, – объясняет Бейли.

– Какая прелесть, – хлопает в ладоши Поппет. Бейли никогда раньше не приходило в голову, что длинные ряды кряжистых деревьев могут быть «прелестью».

– Вот мы и пришли, – объявляет Виджет, свернув за угол.

Несмотря на скудный опыт пребывания в цирке, Бейли поражен, что никогда раньше не видел этого шатра. Он очень высокий, почти такой же высокий, как у воздушных гимнастов, но гораздо меньше по размеру. Остановившись перед входом, он читает вывеску: «Облачный лабиринт. Путешествие в пространстве. Прогулка в небесах. Без конца и края. Входите, где вздумается. Уходите, когда захочется. Не бойтесь упасть».

Внутри, в окружении темных стен, он видит ослепительно белое сооружение. Бейли не знает, как его назвать. Оно занимает почти весь шатер, за исключением помоста, ведущего по кругу от двери вдоль стен. Пол по обе стороны от помоста усыпан тысячами белых шаров, похожих на мыльные пузыри.

Само сооружение представляет собой нечто вроде башни из находящих друг на друга платформ разного размера, по форме напоминающих облака. Все это нагромождение напоминает слоеный торт. Насколько может судить Бейли, пространство между некоторыми этажами позволяет свободно проходить в полный рост, между другими можно перемещаться только ползком. То тут, то там края отдельных платформ выступают из общей массы, повисая в воздухе.

Повсюду на башню карабкаются люди. Хватаются за выступы снаружи, пробираются по коридорам внутри, ползут кто вверх, кто вниз. Одни платформы прогибаются под их весом, другие стоят неподвижно. Конструкция постоянно находится в движении, словно дышит.

– Почему это называется лабиринтом? – спрашивает Бейли.

– Увидишь, – улыбается Виджет.

Помост, по которому они идут, мягко покачивается под ногами, словно понтон на волнах, и Бейли с трудом удерживает равновесие, попутно разглядывая башню.

Некоторые платформы подвешены на канатах или цепях к потолку. На нижних этажах видны длинные столбы, пронизывающие несколько слоев, но Бейли не удается разглядеть, доходят ли они до самого верха. Кое-где канаты сплетаются в сетки, в других местах свисают свободно.

Дойдя до конца помоста, они останавливаются. Отсюда можно спрыгнуть вниз, на какую-то из платформ.

Бейли поднимает один из белых шаров. Он легче, чем казался, и мягкий на ощупь, словно меховой. Многие перекидываются этими шарами, как снежками, только в отличие от снежков, шары мягко пружинят и отскакивают, ударяясь о препятствие. Бейли бросает шар и догоняет Поппет с Виджетом.

Сделав всего пару шагов, Бейли понимает, почему сооружение называется лабиринтом. Он думал, что его ждут стены, коридоры, тупики, но здесь все иначе. Платформы располагаются на разной высоте: одни на уровне колен или груди, другие нависают над головой, заслоняя друг друга и теряясь из виду. Это лабиринт, который ведет не только в разные стороны, но также вверх и вниз.

– Ну, до встречи, – говорит Виджет, запрыгивая на ближайшую платформу, а с нее взбираясь на следующую.

– Видж всегда сразу лезет на самый верх, – объясняет Поппет. – Он знает короткий путь.

Они с Бейли продвигаются по лабиринту неторопливо, выбирают платформы наугад, протискиваются через узкие проходы. Время от времени приходится карабкаться по канатным сетям. Бейли не видит ни краев башни, ни как высоко они забрались, но его успокаивает невозмутимость Поппет, которая в Старгейзере казалась куда более обеспокоенной. Она со смехом помогает ему преодолеть особенно трудные места.

– А как мы спустимся? – спрашивает наконец Бейли, гадая, смогут ли они вообще найти дорогу обратно.

– Самый простой способ – прыгнуть, – говорит Поппет. Она тянет его за угол, и они оказываются на краю платформы.

Они успели забраться гораздо выше, чем он думал, хотя до вершины все еще далеко.

– Все в порядке, – говорит Поппет. – Это не страшно.

– Это невозможно, – поправляет ее Бейли, опасливо глядя с уступа вниз.

– Нет ничего невозможного, – заявляет Поппет с улыбкой и прыгает в бездну.

Огненные волосы развеваются в полете.

Она ныряет в море белых шаров и скрывается было с глаз, но спустя мгновение ее рыжая голова вновь появляется на поверхности, и Поппет машет Бейли рукой.

На раздумья у него уходит секунда – и вот, поборов желание зажмуриться, он уже летит вниз и хохочет, кувыркаясь в воздухе.

Он падает в бассейн с шариками, как в облако – легкое, пушистое и уютное.

Когда он выбирается на помост, Виджет и Поппет уже поджидают его. Поппет сидит на краю, свесив ноги.

– Нам пора возвращаться, – говорит Виджет, взглянув на часы. – Скоро полночь, а нам еще нужно подготовить котят для следующего выступления.

– Полночь? – удивляется Бейли. – Я и не знал, что уже так поздно. В такое время я должен быть дома.

– Можно мы проводим тебя до ворот, ну пожалуйста? – спрашивает Поппет. – Я хотела кое-что для тебя добыть.

Они вместе проходят по лабиринту аллей, минуют главную площадь и оказываются у ворот. Поппет берет Бейли за руку и тянет за собой в тоннель, легко находя дорогу в темноте. Когда они выныривают из-под портьеры на другом конце тоннеля, толпа уже почти рассеялась, хотя отдельные посетители все еще снуют туда-сюда – кто внутрь, кто наружу.

– Подожди меня, – говорит Поппет. – Я быстро.

Она убегает в сторону кассы. В ожидании Бейли следит, как стрелки часов подбираются к полуночи. Впрочем, не проходит и минуты, как Поппет возвращается с серебряной карточкой в руке.

– Ты умница, Пет, – улыбается Виджет при виде сестры. Бейли растерянно смотрит на них, не понимая, что происходит. Поппет вручает ему серебряную бумажку примерно того же размера, что его билет.

– Это пропуск, – объясняет она. – Его выдают особым гостям, так что теперь тебе не придется платить, когда ты приходишь в цирк. Просто показываешь карточку при входе, и тебя пропускают.

Бейли, вытаращив глаза, читает черный текст на серебристой поверхности: «Пропуск дает владельцу право на неограниченное посещение». На другой стороне значится: «Цирк Сновидений». Внизу маленькими буквами приписано: «Чандреш Кристоф Лефевр, собственник».

Бейли ошарашенно таращится на блестящую карточку.

– Я подумала, что тебе будет приятно, – говорит Поппет, явно смущенная отсутствием какой-либо реакции с его стороны. – Это на случай, если тебе захочется прийти еще раз, пока мы здесь.

– Это потрясающе, – говорит Бейли, поднимая на нее глаза. – Огромное, огромное спасибо.

– Не за что, – улыбается Поппет. – А еще я попросила, чтобы мне или Виджету сообщили, как только ты появишься. Тогда мы сразу же тебя разыщем. Если, конечно, ты этого хочешь.

– Просто здорово, – благодарит Бейли. – Правда, я так рад.

– Ну, значит, скоро увидимся, – протягивает ему руку Виджет.

– Обязательно, – Бейли отвечает рукопожатием. – Я могу прийти завтра вечером.

– Это было бы чудесно, – радуется Поппет. Когда Бейли отпускает руку Виджета, она наклоняется вперед и касается щеки Бейли быстрым поцелуем. Бейли чувствует, как заливается румянцем. – Спокойной ночи, – говорит она, отстраняясь.

– И… и вам спокойной ночи, – говорит Бейли. Помахав на прощание, он смотрит, как они исчезают под тяжелой портьерой, и лишь затем поворачивается, чтобы уйти.

Ему кажется, что он переступил порог цирка не несколько часов назад, а целую вечность. Более того, Бейли, который сейчас покидает цирк с серебряным билетом в кармане, уже не тот, что вошел сюда недавно. Он гадает, который из этих Бейли настоящий, потому что не может быть такого, чтобы Бейли, в одиночестве коротающий часы на дереве, был тем самым человеком, которому вручается особый пропуск, дающий право на неограниченное посещение единственного в своем роде цирка, и который с легкостью заводит дружбу с такими необычными людьми.

Он думает об этом всю дорогу и уже возле дома осознает, что нынешний Бейли гораздо больше похож на того, кем он должен стать, чем тот Бейли, которым он был вчера. Он еще не очень понимает, что все это значит, но сейчас ему это и не важно.

В мечтах он рыцарь в сверкающих доспехах, скачущий на белом коне с серебряным мечом в руке, и внезапно это перестает казаться ему чем-то невероятным.

Сегодняшняя Полночная трапеза проходит без лишнего шума. Цирк недавно вернулся из Дублина, и сейчас готовится к продолжительным гастролям в Лондоне, так что среди гостей присутствует несколько артистов.

Большую часть ужина Селия Боуэн занята беседой с тетушкой Падва. Бывшая прима, сидящая по левую руку от нее, утопает в синем шелке.

По ее эскизам сшито и то платье, которое надела Селия. Оно задумывалось как сценический костюм, но от него решили отказаться. Серебряная ткань так переливалась и искрилась, что привлекала к себе слишком много внимания. Однако платье сидело на ней так изумительно, что Селия не смогла расстаться с ним и решила оставить себе.

– Кое-кто глаз с тебя не сводит, моя дорогая, – замечает мадам Падва, слегка качнув бокалом в сторону двери, у которой, сцепив руки за спиной, замер Марко.

– Полагаю, он восхищен платьем, вышедшим из-под вашей руки, – отвечает Селия, даже не посмотрев на него.

– Бьюсь об заклад, что куда больше платья его интересует та, на ком оно надето.

Селия только смеется в ответ, хотя понимает, что мадам Падва попала в точку. Взгляд Марко весь вечер жжет ей шею, и она с трудом делает вид, что ничего не замечает.

Лишь однажды он ненадолго отводит глаза, когда Чандреш задевает хрустальный бокал и едва не разбивает его о стоящий рядом подсвечник. Красное вино растекается пятном по золотой парче скатерти.

Однако, прежде чем Марко успевает что-либо сделать, Селия вскакивает с места и, протянув руку, удерживает бокал от падения. Она его не коснулась, но из сидящих за столом только Чандреш мог это заметить. Когда она убирает руку, бокал по-прежнему полон вина, а пятно со скатерти исчезает.

– Какой я неуклюжий, – бормочет Чандреш, бросив на Селию настороженный взгляд, и возвращается к беседе с мистером Баррисом.

– А ты могла бы преуспеть в балете, – говорит Селии мадам Падва. – Ты отлично держишься на ногах.

– Я и валюсь с них довольно убедительно, – отвечает Селия. Мистер Баррис чуть не опрокидывает бокал, а мадам Падва заходится в каркающем смехе.

До самого конца вечера Селия украдкой наблюдает за Чандрешем. По большей части он обсуждает с мистером Баррисом изменения, которые хотел бы внести в планировку дома. Он говорит сбивчиво и несколько раз повторяется, но мистер Баррис делает вид, что не замечает. К вину Чандреш больше не прикасается, и, когда по окончании ужина со стола убирают посуду, его бокал так и стоит, наполненный до краев.

После ужина Селия уходит последней. Пока все прощаются, она никак не может найти шаль и просит остальных не ждать, пока она ее отыщет. Гости растворяются в ночи.

Разыскать отрез черного кружева в недрах особняка Лефевров оказывается непросто. Она повторяет свой путь по дому, заглядывает в гостиную и в библиотеку, но шали нигде не видно.

В конце концов Селия бросает поиски и возвращается в фойе, где ее поджидает Марко. Ее шаль небрежно свисает с его руки.

– Мисс Боуэн, вы случайно не это ищете? – слышит она.

Марко подходит, чтобы положить шаль ей на плечи, но кружево распадается в его руках и песком осыпается между пальцев.

Подняв взгляд на Селию, он обнаруживает, что шаль уже завязана изящным узлом у нее плече, словно никогда его не покидала.

– Благодарю, – говорит Селия. – Доброй ночи.

Не дожидаясь ответа, она проскальзывает мимо него и выходит за дверь.

– Мисс Боуэн? – окликает ее Марко, догоняя на ступенях крыльца.

– Да? – оборачивается Селия, ступив на тротуар.

– Я надеялся, что вы все-таки согласитесь принять мое приглашение, которое отвергли в Праге, – говорит Марко.

Пока Селия раздумывает, он не отводит от нее напряженного взгляда.

Эту напряженность она ощущает еще острее, чем во время ужина. И хотя сейчас он использует излюбленный прием ее отца, пытаясь подчинить себе волю девушки, есть в его взгляде и что-то искреннее, почти мольба.

Именно эта мольба, вкупе с разбуженным любопытством, заставляет ее кивнуть в знак согласия.

Улыбнувшись, он поворачивается и уходит в дом. Дверь остается открытой настежь.

Чуть помедлив, она входит вслед за ним. Дверь захлопывается и запирается у нее за спиной.

В гостиной уже убрано, но в подсвечниках по-прежнему горят оплывающие свечи.

На столе стоят два бокала вина.

– А куда делся Чандреш? – спрашивает Селия и, взяв один из бокалов, идет к другому концу стола, чтобы оказаться напротив Марко.

– Он прячется на пятом этаже, – говорит Марко, беря второй бокал. – Чандреш утверждает, что любит эти комнаты из-за живописного вида на реку. Но мне кажется, ему больше нравилось наблюдать за строительством Тауэрского моста. Теперь он до утра не спустится. Прислуга разошлась по домам, так что нам никто не помешает.

– И часто вы принимаете здесь своих гостей, когда его уже разошлись? – спрашивает Селия.

– Никогда.

Селия потягивает вино, наблюдая за ним. Ее что-то беспокоит в его облике, но она не может понять, что именно.

– А правда, что Чандреш настоял, что пламя факела должно быть белым, чтобы не выпадать из общей гаммы цирка? – интересуется она чуть погодя.

– Истинная правда, – кивает Марко. – Он даже велел мне пригласить химика или еще кого. Но я решил сам этим заняться.

Он проводит ладонью над стоящими на столе свечами, и теплое золото их язычков сменяется холодной белизной с голубым отсветом в середине. Он проводит ладонью в обратном направлении, и пламя приобретает прежний цвет.

– Как вы это называете? – спрашивает он. Селии не требуется уточнять, что он имеет в виду.

– Манипуляция. В детстве я называла это волшебством. И хотя отец никогда особо не вникал в тонкости терминологии, мне потребовалось достаточно много времени, чтобы избавиться от этой привычки. Сам он называл это чародейством. Или, когда лаконичность начинала ему претить, силовым воздействием на сущее.

– Чародейством? – удивляется Марко. – Никогда не думал об этом как о чарах.

– А зря, – поднимает бровь Селия. – Это же именно то, что делаете вы. Очаровываете. И у вас отлично получается. Посмотрите, сколько людей влюблены в вас. Изобель. Чандреш. И я уверена, что есть много других.

– Откуда вам известно об Изобель? – спрашивает Марко.

– Народу в цирке хватает, и все вечно судачат друг о друге, – объясняет Селия. – Всем давно казалось, что она по уши влюблена в кого-то, кого мы не знаем. Я сразу заметила, что ко мне она проявляет повышенный интерес, и даже подозревала, что она может быть моим противником. А потом я встретила вас в Праге аккурат после того, как она сказала, что кого-то ждет. Сопоставить одно с другим было нетрудно. Я не думаю, что кто-то еще об этом догадывается. Близнецы Мюррей считают, что она влюблена не в реального человека, а в собственную фантазию.

– А близнецы Мюррей сообразительные ребята, – хмыкает Марко. – Если я кого и очаровываю, то не всегда намеренно. Это сыграло мне на руку, когда нужно было получить место у Чандреша, ведь у меня была всего одна рекомендация и совсем мало опыта. Впрочем, на вас мои чары не особо действуют.

Селия ставит бокал на стол, оценивающе глядя на него. В дрожащем свете свечей его лицо кажется ей еще более странным. Она отводит глаза, прежде чем ответить, притворяясь, что заинтересовалась содержимым каминной полки.

– Мой отец делал нечто подобное, – говорит она. – Очаровывал, околдовывал, соблазнял. Мои первые детские воспоминания связаны с тем, как мама сохла по нему. Любила и страдала еще несколько лет после того, как его мимолетный интерес к ней угас. Мне было пять, когда она решила уйти из жизни. Когда я выросла и поняла, что именно толкнуло ее на этот шаг, я дала себе слово, что никто не заставит меня так страдать. Так что потребуется нечто большее, чем одна из ваших очаровательных улыбок, чтобы соблазнить меня.

Однако, когда она поднимает на него взгляд, на лице Марко нет ни тени улыбки.

– Мне жаль, что вы из-за этого остались без матери, – говорит он.

– Это было очень давно, – отвечает Селия, удивленная выражением искреннего сочувствия в его глазах. – Но все равно спасибо.

– Вы хорошо ее помните?

– Я помню скорее ощущения, нежели события. Помню, что она все время плакала. Помню взгляд, которым она смотрела на меня – словно я ее пугаю.

– Я не помню своих родителей, – говорит Марко. – Мое единственное детское воспоминание – это приют, из которого меня выдернули, потому что по какой-то неведомой причине сочли годным. Меня заставляли много читать. Я путешествовал и учился. Меня натаскивали, как собаку, для участия в таинственном поединке. С тех пор моя жизнь мало изменилась, разве что теперь в ней появились деловые письма, счета и другие поручения Чандреша.

– Почему вы так откровенны со мной? – спрашивает Селия.

– Потому что приятно в кои-то веки поговорить с кем-то начистоту, – признается Марко. – К тому же я полагаю, что попытайся я солгать, вы бы сразу это заметили. Надеюсь, я тоже могу рассчитывать на вашу откровенность.

Немного подумав, Селия кивает.

– Вы чем-то напоминаете мне отца, – говорит она.

– Чем же?

– Тем, как вы манипулируете восприятием. Мне это никогда толком не удавалось, я гораздо лучше управляюсь с воздействием на материальные вещи. Кстати, нет нужды проделывать это со мной, – добавляет она, наконец поняв, что так беспокоило ее в его лице.

– Что проделывать? – спрашивает Марко.

– Я про ваше лицо. Смотрится отлично, но я вижу, что оно не совсем настоящее. Тяжело, должно быть, поддерживать такую иллюзию постоянно.

Марко недовольно хмурится, но затем его лицо начинает медленно менять очертания. Козлиная бородка бледнеет и исчезает. Резкие черты смягчаются, отчего он сразу выглядит моложе. Пронзительно-зеленые глаза становятся серыми, лишь самую малость подернутыми зеленью.

Сброшенная маска, несомненно, была красивой, но это была слишком осознанная красота – красота человека, который постоянно помнит о своей привлекательности, и именно это казалось Селии отталкивающим.

Но было и кое-что еще. Какая-то пустота, возникшая, видимо, в результате иллюзии. Ощущение неполного присутствия.

Но теперь – теперь перед ней другой человек. Она чувствует, что он настоящий, что разделявшая их невидимая преграда рухнула. Ей даже кажется, что они стали ближе, хотя расстояние между ними не сократилось ни на дюйм. И его лицо по-прежнему красиво.

Его серые глаза смотрят еще пристальнее, чем раньше, и теперь яркий цвет не мешает ей заглянуть в них гораздо глубже.

Селия чувствует, как ее обдает жаром, но успевает взять себя в руки до того, как ее румянец станет заметным в полумраке гостиной.

А потом она понимает, почему новое лицо кажется ей знакомым.

– Я уже видела вас таким, – ахает она, когда в голове всплывает воспоминание. – С этим лицом вы приходили на мое выступление.

– Вы запоминаете всех своих зрителей? – удивляется Марко.

– Далеко не всех, – возражает Селия. – Но я не могу не запомнить тех, кто смотрит на меня так, как вы.

– И как же я на вас смотрю?

– Как будто вы еще не решили, боитесь вы меня или хотите поцеловать.

– Я не боюсь вас, – говорит Марко.

Несколько секунд они молча смотрят друг на друга, окруженные мерцанием свечей.

– По-моему, столь несущественная разница не стоила тех усилий, которые вам приходилось затрачивать, – говорит Селия.

– У фальшивого облика есть свои преимущества.

– Так вы нравитесь мне куда больше, – заявляет она.

Марко бросает на нее недоверчивый взгляд, и она продолжает:

– Я же обещала быть откровенной.

– Вы льстите мне, мисс Боуэн, – говорит он. – Сколько раз вы бывали в этом доме?

– Не меньше дюжины, – отвечает Селия.

– И ни разу не видели его целиком.

– Мне никто не предлагал.

– Чандреш не водит экскурсии по особняку. Ему нравится сохранять таинственность этого места. Когда гости не знают, где проходят границы дома, им кажется, что этих границ вовсе не существует. Раньше это вообще было два дома, так что запутаться немудрено.

– Я этого не знала, – говорит Селия.

– Это были два совершенно одинаковых смежных дома. Чандреш купил оба и объединил их, пристроив кое-что по мелочи. Не думаю, что сейчас у нас есть время на полную экскурсию, но если желаете, я мог бы вам показать несколько тайных комнат.

– С удовольствием взглянула бы, – Селия ставит свой опустевший бокал на стол по соседству с его. – Много несанкционированных экскурсий по дому вы успели провести?

– Только одну. И то лишь потому, что мистер Баррис был весьма настойчив.

В гуще толпы на небольшом возвышении, чтобы их было хорошо видно со всех сторон, замерли две фигуры.

На девушке надето платье, которое могло бы сойти за подвенечный наряд балерины: белое, воздушное, зашнурованное черными лентами, концы которых трепещут на ветру. Ноги в полосатых чулках обуты в высокие черные сапожки на кнопках. Темные волосы волнами уложены вокруг головы и украшены россыпью белых перьев.

Ее партнер, бесспорно, хорош собой. На нем черный костюм в тонкую полоску, сшитый по последней моде, и белоснежная рубашка с черным галстуком, завязанным изящным узлом. В черном котелке, сдвинутом на затылок, он кажется чуть выше своей спутницы.

Они стоят совсем близко, почти слившись в объятии, но все же не соприкасаясь друг с другом. Головы наклонены, губы вытянуты как за мгновение до (или сразу после) поцелуя.

Сколько на них ни смотри, они остаются неподвижными. Не шелохнутся ни кончики пальцев, ни ресницы. Кажется, что они даже не дышат.

– Они же не настоящие, – замечает кто-то в толпе.

Многие продолжают свой путь, удостоив их лишь мимолетным взглядом. Однако чем дольше ты смотришь на них, тем больше мельчайших, еле уловимых движений ты замечаешь. Вот изменился наклон руки, тянущейся к плечу партнера. Слегка сдвинулась нога. Они неуклонно сближаются.

И никак не могут коснуться друг друга.

Первое пышное празднование юбилея Цирка Сновидений случается не на его десятилетие, что было бы ожидаемо в силу существующих традиций, а спустя тринадцать лет после открытия и начала первых гастролей. Поговаривают, что так вышло из-за того, что десятая годовщина прошла незамеченной, и мысль устроить вечеринку по этому поводу родилась, когда отмечать что-либо было уже поздно.

Юбилейный прием проводится в особняке Чандреша Кристофа Лефевра в пятницу, 13 октября 1899 года. В списке приглашенных только избранные: артисты цирка и несколько почетных гостей. По обыкновению, событие никак не афишируется, и хотя некоторые судачат, что оно как-то связано с цирком, ни подтвердить, ни опровергнуть этого никто не может. Впрочем, мысль, что цирк, славящийся своим пристрастием к черно-белым тонам, может иметь какое-то отношение к столь красочному празднеству, мало кому кажется правдоподобной.

А это поистине праздник цвета: и сам дом, и вечерние туалеты гостей поражают многообразием оттенков. Огни в каждой комнате горят своим цветом: в одной сине-зеленым, в другой оранжево-красным. Столики в гостиной по случаю торжества накрыты разноцветными узорчатыми скатертями. На них стоят пышные букеты с самыми яркими бутонами. Музыканты, играющие в бальном зале несколько необычные, но приятные танцевальные мелодии, облачены в костюмы из красного бархата. Даже бокалы для шампанского не прозрачные, как обычно, а темно-синие. Прислуга сменила черную форму на зеленую. В этот вечер Чандреш – в вызывающе фиолетовом фраке поверх отливающей золотом кашемировой жилетки – курит особенные сигары, дым от которых тоже фиолетовый.

Слоноголовая статуя в холле держит на своих позолоченных коленях огромную корзину разноцветных роз. Оттенки варьируются от привычных до совершенно невообразимых, и всякий раз, когда кто-то проходит мимо, с цветов осыпается несколько лепестков.

Бармен разливает коктейли в бокалы невероятных форм и расцветок. Среди напитков есть и рубиново-красные вина, и изумрудный абсент. Яркие, расшитые шелком гобелены украшают стены и покрывают спинки диванов. Свечи пылают под разноцветными плафонами, бросая на участников вечеринки дрожащие блики.

В толпе мелькают огненно-рыжие шевелюры Поппет и Виджета – ровесников цирка и самых юных гостей праздника. Для выхода в свет близнецы нарядились в перекликающиеся костюмы цвета вечернего неба с розовой и желтой отделкой. В подарок на день рождения Чандреш преподносит им двух пушистых голубоглазых рыжих котят с повязанными на шейках полосатыми ленточками. Поппет с Виджетом приходят в неописуемый восторг и тут же нарекают котят Бутис и Паво[7], хотя впоследствии им никак не удается запомнить, кто есть кто, и всякий раз приходится одновременно звать обоих.

Все основатели цирка в сборе, за исключением почившей Тары Берджес. Ее сестра Лейни, в платье канареечно-желтого цвета, появляется в сопровождении мистера Барриса, надевшего по случаю темно-синий костюм. Большей вольности в цвете инженер не смог себе позволить. Впрочем, сегодня он выбрал галстук поярче, а в петлицу вставил желтую розу.

В неизменном сером костюме появляется господин А. Х.

Мадам Падва долго сопротивлялась, но, поддавшись на уговоры Чандреша, все же присоединяется к торжеству, одетая в головокружительный наряд из золотистого шелка, расшитый красным бисером, с алыми перьями в седых волосах. Большую часть вечера она проводит в кресле у камина, предпочитая взирать на праздничную суету со стороны.

Присутствует и герр Фридрих Тиссен, получивший особое приглашение при условии, что не станет публиковать заметок об этом событии и никому даже словом не обмолвится. Он радостно дает такое обещание и появляется на приеме в красном костюме с черным шарфом, поменяв местами привычные для себя цвета.

На протяжении всего праздника он почти не отходит от мисс Селии Боуэн, одетой в весьма изящное платье, цвет которого меняется в зависимости от того, с кем рядом она находится.

Для увеселения пригласили только оркестр, поскольку трудно придумать, кто сумел бы поразить публику, которая почти полностью состоит из цирковых артистов. Вечер преимущественно проходит за светскими беседами и болтовней.

Всю первую часть вечера Бейли в компании Поппет и Виджета исследует Лабиринт. Головокружительное хитросплетение комнат, соединенных между собой коридорами с множеством дверей. Вращающиеся комнаты и комнаты, вместо паркета вымощенные лакированными шахматными досками. Один из коридоров доверху набит чемоданами. В другом идет снег.

– Как такое возможно? – спрашивает Бейли, разглядывая тающие на обшлаге куртки снежинки.

В ответ Поппет запускает в него снежком, а Виджет просто ухмыляется.

Пока они бродят по Лабиринту, Виджет так красочно описывает легенду о Минотавре, что Бейли каждую секунду кажется, будто чудовище вот-вот выскочит из-за угла.

Наконец они попадают в помещение, похожее на огромную птичью клетку. Сквозь прутья видна лишь черная бездна. Люк, через который они попали внутрь, захлопывается и запирается на засов, так что отпереть его никак не удается. Другого выхода из клетки нигде не видно.

Виджет прерывает рассказ, и они начинают ощупывать серебряные прутья в поисках потайных дверей или замка с секретом. Поппет явно становится не по себе.

Они проводят взаперти довольно долгое время, когда Бейли, наконец, находит ключ под сиденьем качелей, подвешенных посреди клетки. Стоит ему повернуть ключ, как качели взмывают ввысь, верх клетки откидывается, и все трое выбираются наружу. Они попадают в тускло освещенный храм, охраняемый Белым сфинксом.

В храме не меньше дюжины дверей, но Поппет безошибочно указывает на ту, что приводит их обратно в цирк.

Она по-прежнему кажется встревоженной, но Бейли не успевает спросить, что тому виной, поскольку Виджет, взглянув на часы, обнаруживает, что они опаздывают на свое выступление. Договорившись вернуться к Бейли чуть позже, близнецы растворяются в толпе.

За последние дни Бейли видел их представление столько раз, что запомнил его в мельчайших подробностях, поэтому он решает побродить по цирку самостоятельно, пока его друзья не освободятся.

На пути, по которому он решает отправиться, не видно дверей, это всего лишь проход между шатрами – бесконечная череда полосатых стен, подсвеченных мерцающими фонарями.

Наконец он замечает легкий сбой в чередовании черного и белого.

В стене одного из шатров виднеется брешь: разрез в парусине, по краям которого вдеты серебряные петли. Сверху свисает черная лента. Видимо, предполагалось, что разрез должен быть ею наглухо зашнурован. Бейли гадает, не могло ли случиться так, что кто-то из сотрудников цирка попросту забыл это сделать.

Затем ему на глаза попадается табличка размером с большую почтовую открытку. Она висит на черной ленте, словно визитка с именем дарителя на подарочной коробке, примерно на уровне его глаз. Перевернув табличку, Бейли обнаруживает рисунок: черно-белую гравюру, изображающую кроватку с ворохом пышных подушек и лежащего в ней ребенка под клетчатым одеялом. Кроватка почему-то стоит не в детской, а прямо под открытым ночным небом, усыпанным звездами. Обратная сторона таблички белая, и на ней черной тушью выведена каллиграфическая надпись: «Сказки на ночь. Сумеречные рапсодии. Антология памяти. Будьте осторожны при входе, но не бойтесь открыть то, что закрыто».

Бейли не может понять, относится эта вывеска к бреши в стене шатра или же ее откуда-то случайно перевесили. У большинства шатров таблички деревянные и висят на видном месте, а вход издали бросается в глаза. Эта же, судя по всему, вообще не предназначалась для того, чтобы быть обнаруженной. Посетители, перемещаясь из одной части цирка в другую, проходят мимо Бейли, но они слишком увлечены разговором и не обращают внимания на подростка, разглядывающего небольшую табличку сбоку шатра.

Набравшись храбрости, Бейли робко раздвигает незашнурованные фалды шатра и заглядывает внутрь в попытке разобраться, что же это: отдельный аттракцион, задворки шатра акробатов или какой-нибудь склад. Он видит лишь несколько мерцающих огоньков и неясные силуэты, которые могут быть мебелью. Все еще не понимая, что это, он раздвигает фалды пошире и делает осторожный шаг внутрь, следуя рекомендациям на табличке. Осторожность оказывается оправданной, поскольку он тут же натыкается на стол, уставленный пузырьками, бутылочками и баночками, которые откликаются на его вторжение дребезжанием и звоном. Бейли останавливается как вкопанный, надеясь, что ничего не опрокинул.

Он попадает в продолговатое помещение размером со столовую. Впрочем, не исключено, что такое сравнение приходит Бейли на ум из-за стола, вытянувшегося во всю длину шатра. Вокруг остается немного места, чтобы можно было протиснуться. На столе собрана посуда самых разных видов. Здесь есть обычные банки для консервов, глиняные горшочки и разноцветные пузатые скляночки. Винные и коньячные бутылки и флакончики из-под духов. Сахарницы с серебряными крышками и какие-то вазоны. Кажется, что все предметы расположены беспорядочно, как будто кто-то их просто сгрудили на поверхности. Банки и бутылки можно найти не только на столе: часть стоит прямо на земле, другие расставлены на ящиках или высоких книжных полках.

Единственное, что связывает обстановку шатра с изображением на табличке, – это черный потолок, усеянный мерцающими огнями, отчего создается впечатление открытого звездного неба.

Обходя вокруг стола, Бейли гадает, какое отношение это может иметь к ребенку в кроватке и сказкам на ночь.

Он вспоминает, что табличка предписывала не бояться открывать то, что закрыто, и пытается угадать, что может быть внутри этих банок. Большинство стеклянных кажутся пустыми. Добравшись до противоположного конца стола, он берет наугад одну из склянок – небольшой глиняный сосуд, покрытый блестящей черной эмалью, с крышкой с круглой витой ручкой. Бейли приподнимает крышку и заглядывает внутрь. Наружу вырывается облачко дыма, но сосуд кажется пустым. Однако, приблизив нос к отверстию склянки, Бейли чует запах костра, а еще снега и жареных каштанов. Заинтригованный, он сильнее втягивает носом воздух. Появляются ароматы глинтвейна и карамели, перечной мяты и курительного табака. Свежий запах рождественской елки. Свечного воска. Бейли чудится холодное прикосновение снега, радостное возбуждение, сладость мандарина. Он одновременно испытывает и головокружение, и восторг, и тревогу. Чуть погодя он закупоривает крышку и бережно ставит сосуд на стол.

Он с любопытством разглядывает стоящие перед ним склянки, не зная, какую выбрать. Остановившись на банке из матового стекла, Бейли отвинчивает серебристую металлическую крышку. На сей раз банка не пуста: на дне перекатывается горстка белого песка. Исходящий от него запах ни с чем невозможно спутать. Это дыхание моря. Ясный солнечный день на побережье. Бейли слышит плеск волн, набегающих на песок, и крики чаек. Все это так таинственно, так невероятно. Ему мерещится черный флаг пиратского корабля на горизонте, мелькнувший среди волн хвост русалки. И запах, и навеянные им ощущения напоминают о приключениях и безудержном веселье с привкусом солоноватого морского бриза.

Бейли закрывает крышку, и запах, а вместе с ним и ощущения, отступают, прячась в банку матового стекла с горсткой песка на донышке.

Гадая, есть ли какое-то различие между склянками на столе и вокруг него и существует ли какой-то тайный принцип, по которому здесь расставлены эти странные сосуды, следующий он снимает с полки на стене.

Это высокая бутылка с узким горлышком и пробкой, привинченной серебристой проволокой. Он с трудом откручивает проволоку, и пробка с хлопком выходит из горлышка. На дне бутылки что-то есть, но что именно, ему не разглядеть. Из бутылки доносится нежный цветочный аромат. Розовый куст с множеством бутонов, усыпанных каплями росы, чуть плесневелый запах влажной земли. Ему кажется, что он идет по цветущему саду. Слышится жужжание пчел и трели певчих птиц в ветвях деревьев. Он вдыхает глубже, и рядом с розами расцветают лилии, крокусы, ирисы. Раздается шелест листьев от набежавшего теплого ветерка и звук чьих-то шагов неподалеку. Ощущение, что о его ноги трется кот, настолько правдоподобное, что Бейли опускает глаза, ожидая увидеть его внизу, но на полу шатра нет ничего, кроме банок и бутылок. Закупорив бутылку, Бейли возвращает ее на полку, а затем выбирает следующую.

В глубине одной из полок прячется маленький пузатый флакончик с коротким горлышком и стеклянной крышечкой. Он осторожно берет его в руки. Флакончик оказывается тяжелее, чем он ожидал. Откупорив крышку, Бейли чувствует разочарование: поначалу запах и ощущения остаются прежними. Затем появляется аромат карамели, принесенный дуновением осеннего ветра. Запах шерсти заставляет его почувствовать, будто на нем надето теплое пальто, а шею согревает мягкий шарф. Его окружают люди в масках. Аромат карамели смешивается с дымом костра. А потом – какое-то движение, мелькнувшая перед глазами серая тень. Резкая боль в груди. Ощущение падения. Странный звук: то ли завывание ветра, то ли женский крик.

Встревоженный не на шутку, Бейли закрывает крышку. Не желая, чтобы это стало его последним впечатлением, полученным в шатре, он ставит странный флакончик на полку, чтобы перед уходом выбрать еще один, прежде чем отправляться на встречу с Поппет и Виджетом.

На этот раз он берет одну из стоящих на столе коробочек – деревянную полированную шкатулку с тиснеными вензелями на крышке. Внутри шкатулка обита белым шелком. Бейли слышит запах курящихся благовоний, терпкий и пряный. Он чувствует, как дымок вьется возле его головы. Горячий сухой воздух пустыни. Палящее солнце и мягкий песок. Щеки начинают пылать от жары и от чего-то еще. Прикосновение струящегося шелка к коже. Еле различимые звуки музыки. Не то флейта, не то свирель. И смех. Звонкий смех, сливающийся с музыкой. Сладковато-пряный привкус на языке. Атмосфера роскоши и веселья, а еще чего-то таинственного и чувственного. Ощутив прикосновение чьей-то руки к плечу, он вздрагивает от неожиданности и захлопывает крышку.

Ощущение моментально покидает его. Под мерцающими на потолке звездами рядом с Бейли нет ни души.

Он решает, что с него довольно, и осторожно, стараясь не задеть ни одной из склянок, пробирается к выходу.

Снаружи он останавливается и, сам не зная зачем, поправляет подвешенную на ленте табличку, чтобы ее было лучше видно. Изображение спящего под звездным небом ребенка в колыбели теперь бросается в глаза, но трудно сказать, тревожные или приятные сны ему снятся.

Бейли пускается в обратный путь, чтобы отыскать Поппет и Виджета, гадая, не согласятся ли они заглянуть на главную площадь и перекусить чего-нибудь.

До него доносится запах карамели, и он внезапно понимает, что на самом деле не успел проголодаться.

Он бредет по извилистым тропинкам, погруженный в мысли о сосудах, полных тайн. Свернув за угол, он натыкается на постамент с замершей на нем живой статуей, но это не та заснеженная женская фигура, которую он видел раньше.

Бледная кожа женщины поблескивает, словно перламутр; длинные черные волосы, перевитые множеством серебристых ленточек, спадают на плечи. Бейли кажется, что ее белое платье украшено черной узорной вышивкой, но, подойдя ближе, он понимает, что на самом деле черные узоры – это написанные на ткани слова. Когда он подходит так близко, что может их прочесть, он узнает в них любовные письма, написанные от руки. Слова нежности и любви обвивают ее талию и струятся по ниспадающему с постамента подолу.

Статуя стоит неподвижно, но ее рука вытянута вперед. Только теперь Бейли замечает, что напротив стоит девушка в красном шарфе: она протягивает окутанной облаком любовных писем статуе пурпурную розу.

Движение настолько трудноуловимое, что почти неразличимо для глаз. Медленно, чрезвычайно медленно статуя принимает розу из рук девушки. Статуя раскрывает ладонь, и девушка терпеливо ждет, когда она вновь сомкнет пальцы на тонком стебельке, и отпускает цветок, лишь убедившись, что он уже не может упасть.

Кивнув на прощание статуе, девушка скрывается в толпе.

Статуя держит розу в руке. На фоне белого с черным платья цветок кажется ярче прежнего.

Бейли все еще глазеет на статую, когда Поппет хлопает его по плечу.

– Это моя любимая, – говорит Поппет.

– Кто она? – спрашивает Бейли.

– У нее много имен, – объясняет Поппет, – но чаще всего ее называют Парамур – влюбленная. Я рада, что сегодня ей подарили розу. Я и сама иной раз это делаю, если у нее нет цветка. Когда его нет, мне кажется, что ей чего-то не хватает.

Статуя медленно поднимает розу к лицу. Веки неспешно опускаются.

– Что ты делал, пока нас не было? – спрашивает Поппет, пока они идут от Парамур к главной площади.

– Я наткнулся на шатер с кучей склянок и всякой всячины, но я не уверен, что мне можно было туда заходить, – начинает рассказывать Бейли. – Там было… как-то странно.

К его удивлению, Поппет заливается смехом.

– Это шатер Виджета, – объясняет она. – Селия специально устроила это место, чтобы он мог хранить свои истории. Виджет утверждает, что это гораздо проще, чем их записывать. Кстати, он сказал, что хочет немного поглазеть на людей, покопаться в чужом прошлом, так что мы встретимся с ним попозже. Он время от времени так делает, чтобы пополнить свою копилку. Скорее всего, мы найдем его в Зеркальной комнате или в Чертежном зале.

– Что такое Чертежный зал? – спрашивает Бейли. Он собирался спросить, кто такая Селия, поскольку раньше Поппет ни разу не называла этого имени, но желание узнать о новом шатре оказывается сильнее.

– Это шатер с черными стенами и целой кучей мелков, там можно рисовать, где захочешь. Некоторые просто пишут свои имена, другие рисуют картины. Иногда Виджет записывает там небольшие рассказы, но может и нарисовать что-нибудь. Он у нас на все руки мастер.

Когда они выходят на площадь, Поппет уговаривает его попробовать какао с пряностями. Напиток хорошо согревает и немного пощипывает за язык. Бейли обнаруживает, что все-таки проголодался, и они на двоих съедают тарелку клецек и упаковку съедобных открыток, рисунки на которых показывают, какими они окажутся на вкус.

Они заходят в шатер, где среди повисшего густого тумана им встречаются бумажные звери. Свернувшиеся в клубок белые змеи с трепещущими черными язычками; птицы, разгоняющие дымку взмахами черных как смоль крыльев.

На ботинки Поппет на мгновение ложится черная тень какого-то существа и тут же исчезает из виду.

Девушка клянется, что в шатре водится огнедышащий бумажный дракон, и хотя Бейли даже не думает сомневаться в ее словах, ему трудно представить, как из бумажной пасти может извергаться пламя.

– Уже поздно, – спохватывается Поппет, понимая, что они уже довольно долго бродят от шатра к шатру. – Тебе еще не пора домой?

– Я могу задержаться еще немного, – говорит Бейли. Он изрядно поднаторел в том, чтобы пробираться в дом, никого не разбудив, и поэтому с каждым разом уходил из цирка все позже и позже.

К этому времени гуляющих по цирку посетителей остается все меньше, и Бейли замечает у многих на шее красные шарфы. Они бывают разные, от теплых шерстяных до легких шелковых платков, но обязательно алого цвета, который на черно-белом фоне кажется особенно ярким.

Он спрашивает Поппет, что это значит, поскольку понимает: такое обилие красных пятен вокруг не может быть случайностью, и вспоминает, что алый шафр был на шее и у девушки с розой.

– У них такая форма одежды, – объясняет она. – Это сновидцы. Многие ездят за цирком по всему миру. Они всегда остаются дольше, чем обычные посетители. По красным шарфам они узнают друг друга в толпе.

В голове Бейли роится множество вопросов по поводу сновидцев и их шарфов, но прежде чем он успевает что-либо спросить, Поппет тащит его в очередной шатер, и он, пораженный увиденным, замолкает на полуслове.

Это напоминает ему первый снег и те первые несколько часов зимы, когда все окутано мягким белым покровом – и тишиной.

В этом шатре все белое. Ни одного черного пятнышка, не видно даже черных полос на стенах. Ослепительная, сияющая белизна. Деревья, цветы, газон вокруг извилистых тропинок, засыпанных галькой, каждый листик и лепесток – все безупречно белое.

– Что это? – спрашивает Бейли, не успевший прочитать вывеску перед входом в шатер.

– Ледяной сад, – отвечает Поппет и тянет его за собой. Тропинка выводит их на открытую площадку, посреди которой журчит фонтан, разбрызгивая пышную белую пену по гладкому покрытому морозным узором льду. По периметру шатра растут молочно-белые деревья, и с их ветвей слетают резные снежинки.

Кроме Поппет и Бейли, в шатре никого нет. Ничто не нарушает царящий здесь покой. Бейли разглядывает бутон розы, и хотя он белый и заиндевевший, наклонившись поближе, Бейли чувствует нежный аромат. Это запах розы и льда, и немного сахара. Он напоминает ему о цветах из сахарной ваты, которые продаются на главной площади.

– Давай играть в прятки, – предлагает Поппет, и он опрометчиво соглашается. Она тут же снимает пальто и оставляет его на замерзшей скамейке. Белоснежный костюм делает ее почти невидимой.

– Так нечестно! – кричит он ей вслед, когда она исчезает за склоненными ветвями плакучей ивы. Он пускается вдогонку, огибая деревья и кусты, пробираясь сквозь заросли плетистых роз и дикого винограда, среди которых то и дело мелькают ее рыжие волосы.

Чандреш Кристоф Лефевр сидит у себя в кабинете за громоздким столом красного дерева, на котором стоит бутылка с остатками бренди. Еще несколько часов назад был и бокал, но Чандреш забыл, где его оставил. От бессонницы и скуки у него появилась привычка бродить ночами из комнаты в комнату. Сюртук он тоже потерял где-то по дороге. Утром его отыщет горничная и из деликатности не скажет ни слова по этому поводу.

Сидя в кабинете, он пытается работать, время от времени прихлебывая бренди прямо из бутылки. Главным образом, его попытки выражаются в том, что он корябает что-то неровным почерком на разных клочках бумаги. По-настоящему ему не работалось уже многие годы. Ни одной новой задумки, ни одного проекта. Привычный цикл возникновения идеи, ее воплощения и перехода к новому замыслу прервался, и он не знает, в чем причина.

Он силится понять, но не может. Ни сегодня, ни в любую другую ночь, сколько бы он ни выпил. Все идет неправильно. Проект начинается, развивается, налаживается и запускается в мир – и в большинстве случаев должен стать самостоятельным. И тогда он, Чандреш, оказывается не нужен. Это не всегда приятно, но так уж заведено, и Чандрешу этот закон хорошо известен. Ты гордишься, ты получаешь прибыль, и хотя тебе немного грустно, ты двигаешься дальше.

Цирк идет на полных парусах, оставив его далеко позади, а Чандреш все никак не может оттолкнуться от берега. Времени, чтобы оплакать завершение одного творческого этапа и загореться другим, было более чем достаточно, но не хватает искры, чтобы раздуть новое пламя. Никаких новых стремлений, ничего масштабнее или лучше того, что уже сделано, – и так без малого четырнадцать лет.

Порой ему приходит в голову, что он достиг своего потолка. Однако эта мысль его угнетает, он топит ее в бренди и бежит от нее.

Он тяготится цирком.

Больше всего он тяготится им как раз в такие минуты: когда ночь тиха, а бренди уже едва прикрывает донышко бутылки. По меркам цирка, час еще не слишком поздний, но тишина уже успела стать невыносимой.

Чернила закончились, как и бренди в бутылке, и теперь он просто сидит, бездумно водя рукой по волосам и глядя в никуда. За позолоченной решеткой камина догорают угли; по высоким стеллажам, уставленным разными сувенирами и диковинками, крадутся тени.

Его блуждающий взгляд переходит от открытой двери кабинета на другую, по ту сторону коридора. Дверь в кабинет Марко, незаметно приткнувшуюся между двух персидских колонн. Марко занимает в доме несколько комнат, чтобы быть под рукой у Чандреша на случай необходимости, но сегодня вечером он куда-то ушел.

Одурманенный алкоголем, Чандреш гадает, не здесь ли Марко хранит всю документацию цирка. Что может в ней содержаться? Он проглядывал эти бумаги лишь мельком, ни разу на протяжении долгих лет не удосужившись вникнуть в подробности. Но теперь в нем поднимается волна любопытства.

Зажав пустую бутылку в руке, он поднимается и, пошатываясь, выходит в коридор. Наверное, заперто, думает он, подходя к полированной двери темного дерева. Однако, стоит ему коснуться серебряной ручки, как она поворачивается и дверь распахивается.

Чандреш в нерешительности застывает на пороге. Тесный кабинет погружен во тьму, если не считать небольшого пятна света из коридора и тусклого отсвета уличных фонарей, проникающего сквозь единственное окно.

Чандреш колеблется. Останься в бутылке хоть глоток бренди, он, скорее всего, закрыл бы дверь и ушел прочь. Но бутылка пуста, а это как-никак его собственный дом. Он нащупывает выключатель торшера возле двери, и через мгновение комнату заливает вспыхнувший свет.

В кабинете слишком много мебели. Шкафы и стеллажи выстроились вдоль стен, коробки с папками составлены аккуратными рядами. Письменный стол в центре, занимающий добрую половину кабинета, является уменьшенной копией его собственного, с той лишь разницей, что чернильницы, стаканчики с ручками и карандашами, стопки блокнотов расположены на нем в идеальном порядке и не теряются в нагромождении статуэток, драгоценных камней и антикварного оружия.

Чандреш ставит бутылку из-под бренди на стол и начинает рыться в папках, выдвигать ящики и перебирать документы, сам толком не понимая, что именно хочет найти. Не похоже, чтобы в кабинете Марко было специально отведенное для цирка место; в одних и тех же ящиках цирковая документация хранится вместе с театральной, перемежаясь с бухгалтерскими книгами и пачками приходных ордеров.

Эта бессистемность в хранении документов удивляет Чандреша. Ни одна папка не подписана. В кабинете вроде бы царит порядок, однако на чем он зиждется, остается только гадать.

В бюро ему удается обнаружить целую кипу эскизов и чертежей. На большинстве проставлены инициалы и печать мистера Барриса, но часто встречаются схемы, выполненные другими людьми, почерк которых Чандрешу незнаком. В ряде случаев он даже не может понять, на каком языке написаны комментарии, хотя сбоку каждого листа присутствует аккуратная надпись: Le Cirque des Rêves.

Он подносит их ближе к свету, раскладывает на полу, хотя для этого почти нет места, внимательно рассматривает один лист за другим и затем кидает в общую кучу, чтобы взять следующий.

Даже чертежи, явно вышедшие из-под пера мистера Барриса, пестрят приписками поверх нанесенных им линий.

Бросив бумаги на полу, Чандреш возвращается к столу, на котором возле оставленной им бутылки виднеется аккуратная стопка блокнотов. Судя по всему, это бухгалтерские отчеты, испещренные рядами цифр и формул с пояснениями, итоговыми суммами и датами. Чандреш отодвигает их в сторону.

Он решает заняться содержимым стола; начинает выдвигать тяжелые деревянные ящики. Некоторые из них пустуют. В одном обнаруживается запас чистых блокнотов и пузырьков с чернилами. Другой доверху набит старыми ежедневниками, страницы которых исписаны каллиграфическим почерком Марко.

Последний ящик заперт на ключ.

Чандреш уже поворачивается было к стоящей неподалеку коробке с документами, но запертый ящик влечет его, словно магнит.

Ключа на столе не видно. На других ящиках замков нет.

Он не помнит, запирался ли этот ящик изначально, когда в кабинете стояли только стол и шкаф, отчего помещение казалось гораздо просторнее.

Потратив несколько минут на поиски ключа, он теряет терпение и возвращается к себе в кабинет, чтобы вытащить серебряный кинжал из пробковой мишени на стене.

Лежа на полу у стола, он рискует сломать замок в тщетных попытках отпереть его, однако в конце концов его настойчивость вознаграждается щелчком отпирающейся задвижки.

Отставив нож на полу, он выдвигает ящик и обнаруживает в нем только книгу.

Он вынимает ее из ящика – внушительных размеров фолиант в кожаном переплете. Книга оказывается значительно тяжелее, чем он ожидал, и выпадает из рук, глухо ударяясь о стол.

Она пыльная и старая, кожа потерта, корешок обтрепан на краях.

После секундного колебания Чандреш переворачивает обложку.

Почти на всю первую страницу раскинулся рисунок ветвистого дерева, покрытого непонятными символами и значками. Их так много, что белый фон почти весь скрыт под чернилами. Чандреш не в состоянии расшифровать эти знаки, он не может даже разобрать, складываются ли они в слова или просто образуют узор. Некоторые символы кажутся ему смутно знакомыми. Одни напоминают цифры, другие – египетские иероглифы. В целом же это похоже на татуировку Тсукико.

Аналогичные символы встречаются и на других страницах, хотя на них преимущественно наклеены вырезки из разных документов.

Пролистав несколько страниц, Чандреш замечает, что на каждом клочке бумаги стоит подпись.

Довольно быстро он понимает, что знает, кому эти подписи принадлежат.

И лишь дойдя до страницы, где детскими каракулями выведены имена близнецов Мюррей, он догадывается, что в книге записаны имена всех, кто так или иначе связан с цирком.

Приглядевшись еще внимательнее, он видит, что на каждой странице приклеена прядь волос.

В самом конце книги перечислены имена всех основателей цирка. Одного имени почему-то нет. Еще одно оказывается вычеркнутым.

Последняя страница отмечена его собственной подписью, замысловатым сплетением «Ч» и «К», аккуратно вырезанным из письма или какого-то документа. Чуть ниже, в окружении букв и символов, приклеена прядь черных как смоль волос. Рука Чандреша невольно тянется к шее, касаясь кудрей над воротником.

По столу мелькает чья-то тень, и Чандреш вздрагивает от неожиданности. Книга захлопывается и падает у него из рук.

– Сэр?

На пороге комнаты стоит Марко, вопросительно глядя на него.

– Я… Мне казалось, ты отпросился на сегодня, – говорит Чандреш.

Он бросает взгляд на книгу, а затем снова на Марко.

– Так и есть, сэр. Просто я кое-что забыл. – Марко пробегает глазами по вороху документов и чертежей на полу. – Могу я поинтересоваться, чем вы заняты, сэр?

– Я хотел задать тебе тот же вопрос, – огрызается Чандреш. – Что это значит? – Он вновь раскрывает книгу, с шорохом пролистывая страницы.

– Это информация, касающаяся цирка, – отвечает Марко, не глядя на книгу.

– Какого рода информация? – допытывается Чандреш.

– У меня собственная система записи, – объясняет Марко. – Насколько вам должно быть известно, в том, что касается цирка, многое приходится держать под контролем.

– И как долго это продолжается?

– Что продолжается, сэр?

– Вся вот эта… чепуха, что бы она ни значила. – Он переворачивает несколько страниц, хоть и понимает, что прикасаться к ним ему неприятно.

– Я использую эту систему со дня создания цирка, – говорит Марко.

– Ты как-то воздействуешь на цирк, верно? На всех нас?

– Сэр, я всего лишь делаю свою работу, – в голосе Марко слышится раздражение. – И по правде говоря, мне не по душе, что вы роетесь у меня в бумагах без моего ведома.

Не обращая внимания на чертежи под ногами, Чандреш обходит вокруг стола и становится напротив Марко. Его покачивает, но голос звучит ровно.

– Ты работаешь на меня, и я имею полное право знать, что творится в моем собственном доме или с моими же проектами. Ты с ним заодно, верно? Все эти годы ты скрывал это, ты не имел права действовать у меня за спиной…

– У вас за спиной? – перебивает его Марко. – Вы не в состоянии понять даже сотой доли того, что происходит у вас за спиной. Того, что началось задолго до появления цирка.

– Я не для этого тебя нанимал, – вскипает Чандреш.

– Вы не могли не нанять меня, – заявляет Марко. – От вас ничего не зависит – и никогда не зависело. Более того, вас никогда не интересовало, что и как я делаю. Вы подписывали счета не глядя. «Деньги меня не интересуют», – говорили вы. Впрочем, вас вообще ничего не интересовало, вы все отдали мне на откуп.

Когда в голосе Марко закипает настоящий гнев, бумаги на столе приходят в движение. Замолчав, он отступает на шаг. Бумаги россыпью опускаются на стол и замирают.

– Ты был предателем с самого начала, – говорит Чандреш. – Лгал мне в лицо. Хранил черт знает что в этих книгах…

– В каких книгах, сэр? – спрашивает Марко.

Чандреш оглядывается на стол. Все документы и папки исчезли. Остались только чернильница, лампа, бронзовая статуэтка какого-то египетского божества, часы и бутылка из-под бренди. Больше на гладкой деревянной поверхности ничего нет.

Чандреш растерянно переводит мутный взгляд со стола на Марко и обратно.

– Я не позволю тебе так со мной поступать, – заявляет Чандреш, хватая со стола бутылку и размахивая ею перед носом секретаря. – Ты больше у меня не служишь. Убирайся!

Бутылка растворяется в воздухе. Чандреш продолжает сжимать кулак, но в нем ничего нет.

– Я никуда не уйду, – спокойно сообщает Марко. Он взял себя в руки и медленно произносит каждое слово, словно разговаривает с несмышленым ребенком. – Я не могу уйти. Я должен оставаться здесь и продолжать заниматься этой чепухой, как вы изволили выразиться. Вы вернетесь к своему пьянству и вечеринкам и даже не вспомните о нашем разговоре. Все останется, как прежде. Вот как все будет.

Чандреш открывает было рот, чтобы возразить, но тут же закрывает его снова. Он растерянно смотрит то на Марко, то на пустой стол. Разглядывает собственную руку, сжимая и разжимая пальцы, словно пытается что-то схватить, хотя сам не помнит, что именно.

– Прошу прощения, – говорит он, поворачиваясь к Марко. – Я… я сбился с мысли. Так о чем мы говорили?

– Ничего страшного, сэр, – откликается Марко. – Мы обсуждали всякие мелочи, касающиеся цирка.

– Ах да, – кивает Чандреш. – А где сейчас цирк?

– В Австралии, сэр. В Сиднее, – Марко откашливается, чтобы скрыть дрожь в голосе.

В ответ Чандреш кивает с отсутствующим видом.

– Могу я забрать это, сэр? – спрашивает Марко, указывая на пустую бутылку, вновь появившуюся на столе.

– Что? Ах да, конечно. – Он протягивает бутылку, даже не взглянув на Марко и толком не понимая, что делает.

– Принести вам другую, сэр?

– Да, спасибо, – говорит Чандреш, покидая кабинет Марко и направляясь к себе.

Он садится в кожаное кресло возле окна.

Оставшись один, Марко трясущимися руками собирает рассыпанные документы и блокноты, сворачивает чертежи в рулоны, складывает стопками бумаги и книги.

Найденный на полу серебряный клинок он всаживает в мишень в кабинете Чандреша, в самое яблочко.

Затем опустошает все ящики, вынимая из них документы. Уложив все аккуратными стопками, он приносит из смежной комнаты несколько чемоданов и набивает их до отказа. Укладывает между бумаг фолиант в кожаном переплете. Обходит комнаты, собирая все личные вещи.

Он гасит свет в кабинете и выходит, запирая дверь на ключ.

Прежде чем раствориться в ночи с чемоданами и рулонами чертежей, Марко ставит на столик возле кресла Чандреша непочатую бутылку бренди и бокал. Чандреш не обращает на его появление ни малейшего внимания. Он не мигая смотрит в темное окно с каплями дождя на стекле и не слышит, как за Марко закрывается дверь.

– Он не отбрасывает тени, – бормочет Чандреш себе под нос, наливая бренди в бокал.

Знаменитая мастерская мадам Падва расположена неподалеку от Хайгейтского кладбища. Сквозь панорамные окна из нее открывается восхитительный вид на Лондон. Из-за множества манекенов, демонстрирующих всевозможные наряды, создается ощущение многолюдной вечеринки, на которой все гости обезглавлены.

В ожидании мадам Падва Лейни Берджес бродит по мастерской, рассматривая коллекцию черных и белых нарядов. Она в восхищении замирает перед платьем из парчи цвета слоновой кости с изящной бархатной вышивкой, напоминающей завитки чугунной решетки.

– Если хочешь такое для себя, я могу сшить его в цвете, – говорит мадам Падва, входя в комнату под аккомпанемент трости, размеренно стучащей по паркету.

– Для меня оно слишком роскошно, тетушка Падва, – улыбается Лейни.

– Трудно выдержать золотую середину, когда ты ограничен в цвете, – вздыхает бывшая прима, поворачивая манекен из стороны в сторону и с пристрастием разглядывая турнюр. – Когда много белого, всем кажется, что это подвенечное платье. А когда много черного, получается слишком мрачно и уныло. Хотя сюда, пожалуй, черного можно добавить. И рукава я бы сделала попышнее, но Селия терпеть их не может.

Продемонстрировав Лейни свои последние работы и целую гору эскизов, мадам Падва предлагает выпить чаю. Они присаживаются за столик возле одного из окон.

– Всякий раз, когда я здесь бываю, у вас новая помощница, – замечает Лейни после того, как очередная незнакомка приносит им чай и поспешно удаляется.

– Им надоедает ждать моей смерти, а выкинуть меня за окно в надежде, что я скачусь под горку прямиком в могилу, они считают ненадежным. Вот и сбегают от меня к другим хозяевам. Я старуха, сидящая на мешке с деньгами, которые мне некому передать по наследству, а они – горстка стервятников с благочестивыми лицами. Бьюсь об заклад, что эта не продержится здесь и месяца.

– Я почему-то была уверена, что вы все оставите Чандрешу, – говорит Лейни.

– У Чандреша и своих денег достаточно. К тому же я сомневаюсь, что он способен вести дела, как мне бы того хотелось. Он же ничего в этом не смыслит. Впрочем, в последнее время он вообще мало в чем смыслит.

– С ним все так плохо? – спрашивает Лейни, помешивая чай.

– Он сам не свой, – вздыхает мадам Падва. – Мне и раньше доводилось видеть, как он с головой уходит в проекты, но не до такой степени. Он стал бледной тенью самого себя, хотя даже тень прежнего Чандреша кажется живее большинства людей. Я делаю что могу. Нахожу лучшие балетные труппы для его театров. Веду его за руку в оперу, хотя, по идее, должно быть наоборот. – Хлебнув чая, она добавляет: – Не хочется поднимать больные темы, но к поездам я его стараюсь не подпускать.

– Наверное, это правильно, – говорит Лейни.

– Я помню его еще ребенком. Это самое малое, что я могу для него сделать.

Лейни кивает. Она еще о многом собиралась спросить, но теперь ей кажется, что эти вопросы лучше переадресовать другому человеку, визит которому она также собирается нанести. Все оставшееся время разговор крутится только вокруг моды и новых веяний в искусстве. Мадам Падва уговаривает позволить ей изготовить менее пафосный вариант полюбившегося Лейни платья, например, в персиковых и кремовых тонах, и в считаные минуты набрасывает эскиз.

– Когда я уйду на покой, это все достанется тебе, дорогая, – говорит мадам Падва на прощание. – Ты единственная, кому я могу это доверить.

Когда иллюзионистка, поклонившись, исчезает прямо на глазах, зрители восторженно рукоплещут в пустоту. Они поднимаются с мест и, обмениваясь друг с другом впечатлениями от представления, по очереди выходят за дверь, вновь появившуюся в полосатой стене шатра.

Все устремляются к выходу, и во втором ряду остается сидеть один человек. Он не отводит затененных полями котелка глаз от того места, где несколько мгновений назад стояла иллюзионистка.

Последний зритель покидает шатер.

Мужчина не двигается с места.

Через несколько минут дверь вновь становится невидимой, сливаясь со стеной.

Мужчина не обращает на это никакого внимания. Он даже глазом не повел в сторону исчезнувшей двери.

А в следующее мгновение Селия Боуэн уже сидит прямо перед ним, в первом ряду, повернувшись боком к спинке стула и положив на нее руки. Она по-прежнему одета в сценический костюм: белое платье, покрытое россыпью черных кусочков пазла. Разрозненные выше талии, к подолу они собираются сплошной черной массой.

– Ты решил навестить меня, – говорит она, не в силах скрыть радость.

– У меня выпало несколько свободных дней, – отвечает Марко. – А ты в последнее время не появляешься рядом с Лондоном.

– Цирк собирается туда осенью, – говорит Селия. – Это стало почти традицией.

– Я не мог ждать встречи с тобой так долго.

– Я рада, что ты пришел, – тихо признается она, протянув руку, чтобы поправить его котелок.

– Тебе нравится Облачный лабиринт? – спрашивает он.

Когда Селия опускает руку, он накрывает ее ладонью.

– Очень, – отвечает она, с трудом переводя дыхание, потому что его пальцы сплетаются с ее. – Ты уговорил мистера Барриса поучаствовать в его создании?

– Конечно, – говорит Марко, поглаживая большим пальцем тыльную сторону ее запястья. – Я решил, что мне нужна помощь специалиста, чтобы правильно его уравновесить. И потом, у тебя уже есть Карусель. Большой лабиринт – наше общее детище. Мне показалось, что будет честно, если Баррис сделает что-то и для меня одного.

Жар от его взгляда и прикосновения волнами обрушивается на Селию, и она отнимает руку, пока эти волны не захлестнули ее с головой.

– Ты приехал, чтобы поразить мое воображение новым невероятным наваждением? – спрашивает она.

– Это не входило в мои планы на вечер, но если ты хочешь…

– По-моему, это было бы честно, ведь ты смотрел, как я выступаю.

– Я мог бы смотреть на тебя всю ночь, – говорит он.

– Что ты и делаешь, – улыбается Селия. – Ты сегодня не пропустил ни одного выступления, я заметила.

Она поднимается и, выйдя на середину шатра, поворачивается кругом.

– Я вижу каждое место в зале, – говорит она. – Даже в заднем ряду тебе от меня не скрыться.

– Я боялся, что не смогу совладать с искушением дотронуться до тебя, если буду сидеть впереди, – говорит Марко, вставая со стула и выходя на край арены.

– Так достаточно близко для создания иллюзии? – спрашивает она.

– А если я скажу нет, ты подойдешь ближе? – отвечает он вопросом на вопрос, даже не пытаясь скрыть ухмылку.

В ответ Селия подходит к нему так близко, что подол ее платья шелестит по его ногам. Так близко, что он не может устоять перед искушением обнять ее за талию.

– В прошлый раз тебе не нужно было прикасаться ко мне, – замечает она, но не отстраняется.

– Я решил попробовать что-то новое, – говорит Марко.

– Мне закрыть глаза? – игриво интересуется Селия, но он вместо ответа разворачивает ее лицом от себя, продолжая держать руку на талии.

– Смотри, – шепчет он ей на ухо.

Парусина шатра натягивается и деревенеет, мягкая ткань превращается в бумагу, по которой тянутся полоски текста, печатные буквы перемежаются с написанным от руки. Постепенно весь шатер заполняется строчками стихов, среди которых Селия узнает шекспировские сонеты и оды греческим богиням.

А затем шатер начинает раскрываться, бумага разрывается и складывается, принимая новые очертания. Черные полосы пускают тонкие щупальца на белые, которые, в свою очередь, становятся еще ярче, вытягиваются вверх и начинают ветвиться.

– Тебе нравится? – спрашивает Марко, когда превращение завершается, и они оказываются в темном лесу среди мерцающих белых деревьев, покрытых строчками стихов.

Селия кивает, не в силах вымолвить ни слова.

Он с неохотой отпускает ее и идет следом, пока она бродит среди деревьев, читая обрывки строф на ветвях и стволах.

– Как тебе приходят эти образы? – недоумевает она, дотрагиваясь до бумажной коры одного из деревьев. Кора теплая и плотная на ощупь и светится изнутри, словно фонарь.

– Рождаются в голове. Являются во сне. Я пытаюсь представить, что могло бы тебе понравиться.

– Не думаю, что по правилам игры ты можешь пытаться угодить своему сопернику, – говорит Селия.

– Я никогда не понимал этих правил до конца, так что просто делаю то, что велит сердце, – объясняет Марко.

– Отец упорно избегает подробностей, когда речь заходит о правилах, – вздыхает Селия, пока они гуляют среди деревьев. – Особенно если я допытываюсь, когда и как будет определен победитель.

– Александр тоже отказался со мной об этом говорить.

– Надеюсь, он хотя бы не стоит у тебя над душой, как мой отец, – морщится Селия. – Впрочем, в его положении трудно найти себе занятие поинтереснее.

– В последние годы мы почти не виделись, – говорит Марко. – Он никогда не отличался теплотой и разговорчивостью, но он единственное подобие семьи, которой я был лишен. И все же он отказывается со мной говорить.

– Тебе можно позавидовать, – горько усмехается Селия. – Отец непрестанно твердит, как я его разочаровала.

– Я отказываюсь верить, что ты можешь кого-то разочаровать, – заявляет Марко.

– Тебе еще не посчастливилось познакомиться с моим отцом.

– Ты можешь рассказать, что с ним произошло? – спрашивает Марко. – Мне хотелось бы знать.

Остановившись под деревом, испещренным словами любви и желания, Селия со вздохом заправляет за ухо прядь волос. Раньше она никогда об этом не говорила, поскольку рядом не было того, кто мог бы понять.

– Отец всегда страдал неоправданным честолюбием, – начинает она. – И его посетила идея, воплотить которую он не сумел – по крайней мере, не так, как планировал. Он хотел вырваться за пределы физического мира.

– И как он думал этого достичь? – спрашивает Марко.

Селия рада, что он не отмахивается от этой идеи как от бредовой. Видя, что он искренне пытается понять, она старается объяснить как можно доходчивее.

– Предположим, у меня есть бокал вина, – говорит она, и в ее руке тут же появляется бокал с красным вином. – Спасибо. Если я возьму и вылью это вино в кувшин с водой, или же в озеро, или даже в океан, оно исчезнет?

– Нет, просто растворится, – отвечает Марко.

– Вот именно, – кивает она. – Отец придумал, как избавиться от бокала. – При этих словах бокал в ее руке растворяется, но вино продолжает покачиваться в воздухе. – Однако он растворил свою сущность не в кувшине и даже не в бокале побольше, а сразу в океане. И теперь ему трудно собрать себя воедино. Нет, он может это сделать, но ценой невероятных усилий. Ему было бы куда легче, если бы он не возжелал объять необъятное. Но все привело к тому, что он потерял почву под ногами. Теперь он вынужден за что-то цепляться. Подолгу торчит у себя дома в Нью-Йорке. В театрах, в которых он часто выступал. Если удается, цепляется за меня, но я уже научилась его избегать, когда мне не хочется его видеть. Он ужасно злится – ведь для того чтобы отгородиться, я использую один из его собственных приемов.

– Так это осуществимо? – спрашивает Марко. – То, к чему он стремился? Я хочу сказать, если бы он все сделал правильно?

Селия переводит взгляд на вино, колышущееся в воздухе без бокала. Когда, подняв руку, она дотрагивается до него, вино рассеивается на отдельные капельки, которые тут же вновь сливаются воедино.

– Мне кажется, при определенных условиях это возможно, – говорит она. – Нужен был якорь – место, дерево, предмет, за который он мог бы держаться. Какая-то привязка. Думаю, отец мечтал, что такой привязкой для него станет весь мир, но мне кажется, что она должна быть гораздо более конкретной. Чтобы действовать подобно стенкам бокала, внутри которого можно свободно перемещаться.

Вновь коснувшись парящего в воздухе вина, она толкает его в сторону дерева, под которым стоит. Жидкость впитывается в бумагу, медленно распространяясь все дальше и дальше, пока все дерево не покрывается красным. Яркое пурпурное пятно среди белоснежных деревьев.

– Ты воздействуешь на мою иллюзию, – говорит Марко, с интересом глядя на пропитанное вином дерево.

– Ты мне позволяешь, – откликается Селия. – Я не была уверена, что у меня получится.

– А ты смогла бы добиться этого? – спрашивает Марко. – Того, что не удалось твоему отцу?

Селия задумчиво смотрит на дерево и отвечает не сразу.

– Если бы у меня были на то причины, думаю, смогла бы, – говорит она. – Но мне нравится быть частью этого мира. Наверное, отец начал тяготиться своим возрастом, куда более почтенным, чем можно судить по его внешности, и не был в восторге от мысли, что ему предстоит гнить в могиле. А еще, возможно, хотел сам вершить свою судьбу, но я не могу утверждать наверняка, потому что он не советовался со мной, приступая к эксперименту. Мне осталось лишь отвечать на многочисленные вопросы во время фальшивых похорон. Честно говоря, это было не так трудно, как может показаться.

– Но он говорит с тобой? – допытывается Марко.

– Случается, хоть и не так часто, как раньше. На вид он тот же, хотя мне кажется, что это просто отголосок его прежнего. Его дух сохраняет видимость физической оболочки, но сам остается бестелесным, и отца это страшно гнетет. Вероятно, ему удалось бы сохранить большую материальность, если бы он все сделал иначе. Впрочем, лично я не уверена, что хотела бы навечно застрять в каком-нибудь дереве, а ты?

– Полагаю, это зависит от дерева, – отвечает Марко.

Он бросает взгляд на пурпурный ствол, и его мерцание усиливается. Словно тлеющие угли вспыхивают с новой силой.

Вслед за ним остальные деревья тоже светятся ярче.

Наконец сияние становится таким нестерпимым, что Селия вынуждена зажмуриться.

Земля плывет под ногами, и Марко обнимает ее за талию, чтобы она не упала.

Когда она открывает глаза, они стоят на верхней палубе корабля, бороздящего океанский простор.

Только корабль построен из книг, паруса сотканы из тысяч страниц, а плывут они по черному морю чернил.

Небо усеяно яркими, словно солнце, пригоршнями звезд.

– Я подумал, что после разговоров о замкнутых пространствах немного простора нам не повредит, – говорит Марко.

Селия подходит к краю палубы и проводит рукой по корешкам книг, образующих борт. Легкий бриз играет ее волосами, принося с собой запах пыльных томов, смешанный с густым и влажным ароматом чернил.

Марко подходит и становится рядом с Селией. Ее взгляд скользит по бесконечной черной глади. До самого горизонта не видно ни пятнышка суши.

– Это прекрасно, – говорит Селия.

Опустив взгляд на его пальцы, сжимающие поручень, она хмурит брови при виде его идеально гладкой кожи.

– Ищешь шрам? – спрашивает он, делая взмах рукой. Кожа подергивается легкой рябью, и на безымянном пальце появляется опоясывающий шрам. – Мне было четырнадцать, когда это случилось. На кольце была сделана гравировка на латыни, но я не помню, что там было написано.

– Esse quam videri, – тихо произносит Селия. – Быть, а не казаться. Это девиз семьи Боуэн. Отец любил украшать им все, что только можно. Я не уверена, что он вполне понимал иронию этой надписи. Твое кольцо, должно быть, напоминало вот это.

Она кладет свою правую руку рядом с его на череду книжных корешков. Гравировка на серебряном кольце, которую Марко принимал за затейливую виньетку, оказывается той самой надписью, сделанной витиеватым почерком.

Селия снимает кольцо, и его глазам предстает такой же шрам.

– Это единственная рана, которую я так и не смогла исцелить до конца, – говорит она.

– Похожее кольцо, – соглашается Марко, глядя на серебряный ободок, хотя его взгляд постоянно возвращается к ее шраму. – Только мое было золотым. Свое ты получила от Александра?

Селия кивает.

– Сколько тебе было? – спрашивает он.

– Шесть лет. Это было обычное серебряное кольцо. Тогда я впервые увидела человека, умевшего делать то же, что и мой отец. Но мне показалось, что у него с отцом не было ничего общего. Он назвал меня ангелом. Это были самые чудесные слова в моей жизни.

– Он недооценил тебя, – говорит Марко, накрывая ее ладонь своей.

Паруса вздуваются от неожиданно налетевшего ветра. Раздается шелест затрепетавших страниц, а чернильная гладь вздыбливается волнами.

– Твои проделки, – замечает Марко.

– Я не хотела, – откликается Селия, но не отнимает руки.

– Я не против, – говорит Марко, сплетая свои пальцы с ее. – Это мог бы сделать и я.

Ветер усиливается, и чернильные волны бьются о борт корабля. С парусов осыпаются отдельные страницы, кружась в воздухе, словно осенние листья. Корабль кренится набок, и Селия почти теряет равновесие, но Марко удерживает ее, обхватив за талию, и она заливается смехом.

– Вы поразили мое воображение, господин иллюзионист, – заявляет она.

– Назови меня по имени, – просит он. Он никогда не слышал, как его имя звучит в ее устах, и сейчас, обнимая ее, он внезапно ощущает острую потребность. – Пожалуйста, – добавляет он, когда она медлит с ответом.

– Марко, – тихо шепчет она.

Имя, произнесенное ее губами, пьянит его больше, чем он мог предугадать, и он наклоняет голову, чтобы попробовать его на вкус.

Его губы уже почти касаются ее, когда она отворачивается.

– Селия, – выдыхает он ей на ухо, вкладывая в звук ее имени желание и боль, которые чувствует она сама. Жар его дыхания обжигает ей шею.

– Прости, – говорит она. – Я… Я не хочу усложнять то, что и так слишком сложно.

Он ничего не отвечает, продолжая ее обнимать, но ветер постепенно стихает, и волны, разбивающиеся о борт корабля, успокаиваются.

– Большую часть жизни я из последних сил пытаюсь научиться владеть собой, – говорит Селия, опустив голову ему на плечо. – Познать себя вдоль и поперек, разложить все по полочкам. Когда ты рядом, мне это не удается. Это пугает, а еще…

– Я не хочу тебя пугать, – перебивает Марко.

– А еще пугает наслаждение, которое мне это доставляет, – заканчивает Селия, поднимая голову, чтобы взглянуть ему в глаза. – Так хочется раствориться в тебе. Расслабиться. Позволить тебе помочь мне не крушить хрусталь, вместо того чтобы непрестанно себя контролировать.

– А я мог бы.

– Знаю.

Они молча стоят на палубе. Корабль скользит вдаль по черной глади.

– Давай убежим, – говорит Марко. – Куда-нибудь. Подальше от цирка, подальше от Александра и твоего отца.

– Мы не сможем, – возражает Селия.

– Конечно, сможем, – настаивает Марко. – Если мы будем вместе, мы сможем все.

– Нет, – вздыхает Селия. – Все мы можем только здесь.

– Я не понимаю.

– Ты когда-нибудь всерьез задумывался об этом? О том, чтобы взять и уйти? Не просто тешить себя приятной мечтой, а действительно исполнить свое намерение?

Когда он ничего не отвечает, она продолжает:

– Тогда попробуй прямо сейчас. Представь, что мы сбегаем из цирка, выходим из игры и вместе начинаем новую жизнь где-то далеко, только представь это как следует.

Марко закрывает глаза, чтобы нарисовать перед мысленным взором картину того, как он будет осуществлять свою мечту. Обдумывает в деталях, как передать дела новому секретарю Чандреша, представляет, как будет упаковывать чемоданы, как пойдет покупать обручальные кольца.

Его правая рука начинает гореть. Острая пронизывающая боль растекается от полоски шрама на пальце, поднимается по руке, стирая любую мысль из его сознания. Это та же боль, которую он испытал при появлении шрама, только в тысячу раз острее.

Корабль прекращает скользить по волнам. Осыпаются бумажные листы, и море чернил тает, уступая место двум рядам стульев, расставленных кольцом внутри полосатого шатра. Марко падает на пол, корчась от боли.

Боль немного стихает, когда Селия опускается возле него на колени и берет его за руку.

– В ночь, когда цирк отмечал свой юбилей, – начинает она. – В ночь, когда ты поцеловал меня. В ту ночь мне пришла в голову эта мысль. Я не хотела продолжать игру, я хотела просто быть с тобой. Я думала предложить тебе убежать и я действительно этого хотела. Стоило мне убедить себя, что у нас это получится, я испытала такую ужасную боль, что едва удержалась на ногах. Фридрих не понимал, что со мной происходит, он просто нашел тихий уголок, где я смогла присесть, и держал за руку. И не задавал вопросов, на которые я не смогла бы ответить, потому что его доброта не знает границ.

Пока Марко тщетно пытается выровнять дыхание, ее взгляд останавливается на его шраме.

– Я подумала, что, возможно, все дело в тебе, – продолжает она. – Поэтому однажды я попыталась остаться на перроне, чтобы поезд с цирком уехал без меня, и боль была такой же нестерпимой. Мы связаны, и связаны надежно.

– Ты хотела убежать со мной, – улыбается Марко, несмотря на пронизывающую его боль. – Я и не надеялся, что поцелуй окажется таким действенным.

– Ты мог бы заставить меня забыть о нем, стереть его у меня из памяти так же легко, как заставил обо всем забыть гостей того вечера.

– Не могу сказать, что это было легко, – признается Марко. – К тому же я не хотел, чтобы ты забывала.

– Я не смогла бы его забыть, – говорит Селия. – Как ты себя чувствуешь?

– Ужасно. Но боль отпускает. А ведь я тогда сказал Александру, что хочу все бросить. Видимо, я сам не верил в то, что говорил. Я просто хотел до него достучаться.

– Видимо, это сделано для того, чтобы нам не казалось, будто мы заперты в клетке, – говорит Селия. – Мы не замечаем решеток, пока не пытаемся проникнуть сквозь них. Отец говорит, что все было бы куда проще, если бы мы не любили друг друга. Возможно, он прав.

– Я пробовал, – говорит Марко, заключая ее лицо в ладони. – Я пытался забыть тебя, но не смог. Я не могу перестать думать о тебе, не могу перестать о тебе мечтать. Разве ты не чувствуешь ко мне то же самое?

– Конечно, чувствую, – признается Селия. – Ты всегда здесь, рядом со мной. Я пропадаю в Ледяном саду, чтобы хоть отчасти ощутить то, что чувствую рядом с тобой. И так было всегда, даже до того, как я узнала, кто ты. И всякий раз, когда я думаю, что лучше быть не может, я ошибаюсь.

– Тогда что мешает нам быть вместе здесь и сейчас? – спрашивает он. Его ладони соскальзывают с ее лица, опускаясь на обнаженные плечи.

– Я так этого хочу, – шепчет Селия, задыхаясь, когда его руки направляются ниже. – Поверь, очень хочу. Но это касается не только нас с тобой. В эту игру оказалось втянуто столько людей! Все сложнее и сложнее держать все под контролем. И это, – она накрывает ладонью его руку, – мешает мне сосредоточиться. А я боюсь представить, что может случиться, если я потеряю контроль.

– Разве у тебя нет источника силы? – удивляется он.

Взгляд Селии выражает недоумение:

– Источника силы?

– Для этого мне нужен факел – это мой проводник. Я черпаю силы в его пламени. У тебя нет ничего подобного, ты все делаешь сама?

– Я по-другому не умею, – говорит Селия.

– И ты постоянно держишь цирк под контролем? – спрашивает Марко.

Селия кивает:

– Я уже привыкла. Большую часть времени это вполне приемлемо.

– Это, должно быть, невероятно тяжело.

Он нежно целует ее в лоб и отпускает, стараясь держаться как можно ближе, но не дотрагиваясь.

А потом он рассказывает ей разные истории. Легенды, услышанные от учителя. Собственные фантазии, навеянные тем, что попадалось ему в древних книгах с растрескавшимися корешками. Идеи для цирка, которые невозможно вместить ни в один из шатров.

Она же делится историями своего детства, проведенного за кулисами. Приключениями в далеких городах, где бывала вместе с цирком. Вспоминает события тех дней, когда выдавала себя за медиума, и радуется, что ему, так же как и ей в то время, это занятие кажется глупым и бессмысленным.

До самого утра они говорят и не могут наговориться. Он уходит перед закрытием цирка.

Вставая, Марко помогает подняться Селии и на мгновение прижимает ее к груди.

Он вынимает из кармана визитку с адресом и буквой «М» вместо имени.

– Я стараюсь реже бывать в особняке Чандреша, – объясняет он, протягивая ей визитку. – Если меня там нет, ты всегда можешь найти меня по этому адресу. Я буду рад тебе в любое время дня и ночи. Вдруг тебе захочется отвлечься от цирка.

– Спасибо, – благодарит его Селия. Она переворачивает карточку, и та бесследно исчезает.

– Когда все это закончится, кто бы из нас ни выиграл состязание, я не отпущу тебя так легко, как сегодня. Договорились?

– Договорились.

Марко подносит ее руку к губам, запечатлевая поцелуй на серебряном кольце, скрывающем шрам.

Селия проводит кончиками пальцев по его подбородку. А затем поворачивается и растворяется в воздухе, не оставив ему времени протянуть руку, чтобы ее удержать.

Бейли пытается перегнать отару на другое поле, но овцы ведут себя безобразно. На них не действуют ни удары кнута, ни пинки, ни проклятия. Овцы упрямо считают, что на этом поле трава зеленее, чем за калиткой в невысокой каменной стене, и Бейли никак не удается убедить их в обратном.

Неожиданно его окликают.

– Привет, Бейли.

Поппет, стоящая по другую сторону каменной гряды, выглядит здесь несколько странно. Дневной свет кажется слишком ярким, а пейзаж слишком зеленым и обыденным. Ее наряд, хоть это и простое платье, а не сценический костюм, кажется слишком пышным. На ее юбке слишком много оборок, и вообще она непрактична и мало пригодна для прогулки по ферме. Поппет не надела шляпу, и ветер яростно треплет ее рыжие волосы.

– Привет, Поппет, – говорит он, когда ему удается оправиться от изумления. – Что ты здесь делаешь?

– Мне нужно с тобой поговорить, – объясняет она. – Точнее, кое о чем тебя спросить.

– И это не могло подождать до вечера? – удивляется Бейли.

Он привык встречаться с Поппет и Виджетом каждый день, как только ворота цирка распахиваются для зрителей.

Поппет качает головой.

– Я решила, что будет лучше, если мы дадим тебе время подумать, – заявляет она.

– Подумать о чем?

– О том, чтобы уехать с нами.

Бейли растерянно таращится на нее.

– Что? – только и может вымолвить он.

– Сегодня наша последняя ночь, – говорит она. – Потом цирк уедет, и я хочу, чтобы ты отправился с нами.

– Ты шутишь, – не верит Бейли.

Поппет трясет головой:

– Не шучу, ни капельки не шучу. Мне только нужно было удостовериться, что я не совершу ошибку, предложив тебе это, что для тебя будет правильно так поступить. Теперь я в этом уверена. Это очень важно.

– Что ты имеешь в виду? Для чего важно? – по-прежнему недоумевает Бейли.

Поппет вздыхает. Она смотрит вверх, словно пытается разглядеть в голубом небе с плывущими по нему пушистыми облаками звезды.

– Я знаю, что ты должен отправиться с нами, – говорит она. – Тут сомнений нет.

– Но почему? Почему я? Что я должен буду делать, просто болтаться возле вас? Я не такой, как ты и Виджет, я не умею ничего особенного. Я не гожусь для цирка.

– Годишься! Точно годишься. Я еще не знаю почему, но я уверена, что твое место рядом со мной. То есть, я хочу сказать, рядом с нами. – Ее щеки густо покрываются румянцем.

– Я бы очень хотел. Я хочу. Только я… – Бейли обводит взглядом овец, дом и сарай на холме, поросшем стройными рядами яблонь. Это может разрешить все споры по поводу Гарварда, а может только все усугубить. – Я не могу просто взять и уехать, – говорит он, думая про себя, что это не совсем то, что он имеет в виду.

– Я понимаю, – говорит Поппет. – Прости. Мне не следовало тебя об этом просить. Но мне кажется… Нет, мне не кажется – я знаю. Я знаю, что если ты не поедешь с нами, мы больше никогда не вернемся.

– Не вернетесь сюда? Почему?

– Никуда не вернемся, – говорит Поппет. Она вновь запрокидывает голову, тревожным взглядом изучая небо, прежде чем посмотреть на Бейли. – Если ты не поедешь с нами, цирка больше не будет. И не спрашивай почему. Они мне этого не говорят. – Она делает жест рукой, показывая на скрывающиеся в синеве звезды. – Они говорят лишь одно: чтобы цирк продолжал существовать, в нем должен быть ты. Ты, Бейли. Ты, я и Видж. Я не знаю, почему так важно, чтобы мы трое были вместе, но это важно. Иначе все просто рухнет. Все уже рушится.

– Что ты хочешь этим сказать? С цирком все в порядке.

– Если честно, не думаю, что это можно заметить со стороны. Это как… Если заболеет одна из ваших овец, я пойму?

– Вряд ли, – говорит Бейли.

– А ты поймешь? – спрашивает Поппет.

Бейли кивает.

– То же самое с цирком. Я знаю, каким он должен быть, и он не такой. Он уже давно не такой. Я уверена, что-то не так, и хотя я не знаю причин, я чувствую, что он разваливается на куски, как торт, в котором не хватает крема, чтобы скрепить слои. Тебе кажется, что это чушь?

Бейли все так же молча таращится на нее, и она со вздохом продолжает:

– Помнишь, ту ночь, когда мы были в Лабиринте? Когда мы надолго застряли в птичьей клетке?

Бейли кивает.

– Никогда раньше мне не доводилось застревать в Лабиринте. Ни разу. Если мы не знаем, как выбраться из комнаты или из коридора, я могу сосредоточиться и почувствовать, где находятся двери. Я знаю, что за ними. Я стараюсь не делать этого, потому что так неинтересно, но в ту ночь, когда мы никак не могли выбраться, я попыталась – и у меня не вышло. Цирк становится каким-то чужим, и я не знаю, как с этим быть.

– Но я-то чем могу помочь? – спрашивает Бейли.

– Это ведь именно ты отыскал ключ, помнишь? – говорит Поппет. – Я пытаюсь найти ответы, чтобы понять, что нужно сделать, но все словно в тумане, за исключением того, что касается тебя. Я понимаю, что прошу слишком многого, что тебе тяжело оставить дом и семью, но цирк – это мой дом и моя семья, и я не могу ее потерять. Я должна сделать все возможное, чтобы не дать этому случиться. Прости меня.

Она садится на камень и отворачивается. Бейли устраивается рядом, продолжая смотреть на поле и несговорчивых овец. Несколько минут проходит в молчании. Овцы жуют траву, лениво слоняясь по полю.

– Бейли, тебе нравится здесь? – спрашивает Поппет, глядя на окрестности фермы.

– Не то чтобы очень, – признается он.

– Ты когда-нибудь мечтал, что кто-то придет и заберет тебя отсюда?

– Тебе Видж рассказал? – спрашивает Бейли, недоумевая, неужели его желание такое сильное, что заметно со стороны.

– Нет, – качает головой Поппет. – Я спросила наугад. Но Видж хотел, чтобы я передала тебя вот это.

Она вынимает из кармана пузырек и протягивает ему.

Бейли уже знает, что, хотя пузырек и выглядит пустым, на самом деле это, скорее всего, не так, и ему не терпится его открыть. Он выдергивает пробку, радуясь, что она закреплена на пузырьке проволокой.

Вырывающееся на свободу воспоминание настолько знакомое, узнаваемое и правдоподобное, что Бейли мгновенно ощущает шершавость коры, запах желудей и даже слышит беличью трескотню.

– Он хотел, чтобы ты мог забрать с собой кусочек своего дерева, если решишься поехать с нами, – говорит Поппет.

Бейли закупоривает пузырек. Какое-то время оба молчат. Ветер играет волосами Поппет.

– Сколько у меня времени на раздумья? – тихо спрашивает Бейли.

– Мы уезжаем после закрытия, – говорит Поппет. – Поезд подадут перед рассветом, но будет лучше, если ты придешь пораньше. Отъезд… с отъездом могут возникнуть сложности.

– Я подумаю, – кивает Бейли. – Но обещать ничего не могу.

– Спасибо, Бейли, – говорит Поппет. – Я только хочу попросить тебя еще об одном, можно? Если ты не собираешься ехать с нами, то не мог бы ты вовсе не приходить сегодня в цирк? Чтобы мы попрощались прямо сейчас? Думаю, так будет лучше.

Бейли хлопает глазами, переваривая ее слова. Неожиданно это кажется ему еще страшнее, чем решение уехать. Но он чувствует, что это будет правильно, и послушно кивает.

– Хорошо, – обещает он. – Если я решу не ехать, я не приду. Даю слово.

– Спасибо, Бейли, – повторяет Поппет. На ее лице появляется улыбка, но он не может понять, сквозит в ней радость или грусть.

И до того, как он успевает попросить ее на всякий случай попрощаться за него с Виджетом, она наклоняется и целует его. Не в щеку, как она делала много раз, а в губы. И в этот момент он понимает, что пойдет за ней на край света.

Поппет поднимается и уходит, не говоря больше ни слова. Бейли смотрит ей вслед до тех пор, пока зарево волос не растворяется в голубой дымке неба. Он сжимает в руке пузырек, все еще не зная, что он чувствует и что ему делать, в то время как на раздумья остаются считаные часы.

Овцы у него за спиной вдруг сами решают двинуться толпой через калитку и разбредаются по расстилающемуся за оградой лугу.

Когда цирк приезжает в Лондон, Селия борется с искушением тут же отправиться по адресу на визитке, полученной от Марко, которую она постоянно носит с собой. Однако вместо этого она отправляется в «Мидланд Гранд Отель».

Она не задает портье никаких вопросов.

Она ни с кем не заговаривает.

Просто останавливается посреди холла, а мимо, не обращая на нее ни малейшего внимания, снуют постояльцы, спеша сменить одну временную крышу над головой на другую, торопятся по своим делам служащие.

Неподвижная, словно одна из статуй в цирке, она проводит так больше часа, когда наконец к ней подходит человек в сером костюме.

Он выслушивает ее с непроницаемым лицом и лишь коротко кивает, когда она замолкает.

Селия приседает в реверансе, поворачивается и уходит.

Человек в сером костюме еще некоторое время продолжает в одиночестве стоять на прежнем месте. Окружающим нет до него дела.

В канун Дня всех святых в цирке всегда царит особенно праздничная атмосфера. Главная площадь увешана бумажными фонариками; тени и всполохи света рисуют на белой бумаге странные лица, скривившиеся в беззвучном крике. Черные, белые и серебряные кожаные маски с завязками из шелковой тесьмы ждут посетителей в корзинах при входе. При желании каждый может выбрать себе такую, и поэтому порой трудно различить, кто циркач, а кто зритель.

Возможность побродить по цирку неузнанным дарит совершенно новые ощущения. Слиться с толпой, стать частью общей атмосферы. Многие с головой отдаются новому развлечению, в то время как других это приводит в замешательство, и они предпочитают не прятать лица.

Уже за полночь, и толпа редеет с каждым часом, приближающим наступление Дня всех святых. Дня поминовения усопших.

Те, кто еще не разошелся по домам, словно призраки, бродят по цирку.

К этому времени очередь к прорицательнице сошла на нет. Больше всего будущее волнует умы обывателей в начале вечера, а в столь поздние часы желания становятся куда более приземленными. Сначала люди появлялись на пороге один за другим, но вот октябрь сменяется ноябрем, и шатер прорицательницы пустеет. Никто уже не переминается перед хрустальным занавесом, гадая, что за тайны собираются поведать карты.

Она не слышит приближающихся шагов, но занавес неожиданно раздвигается.

То, что Марко хочет ей сказать, не должно было бы повергнуть ее в шок. Все последние годы карты предупреждали ее, но она отказывалась слушать, предпочитая другие толкования, другие варианты развития событий.

Но услышать то же самое из его уст – нечто совсем иное. Стоит ему произнести эти слова, как перед ее глазами встает давно забытое воспоминание. Две фигуры в зеленом посреди залитого светом зала, от которых так веет страстью, что в комнате внезапно становится жарко.

Она просит его вытянуть только одну карту. Ее удивляет, что он соглашается.

Зато не удивляет, когда с выбранной им карты на нее взирает Жрица.

После его ухода Изобель снимает вывеску со своего шатра.

Ей и прежде случалось закрываться раньше времени или делать небольшие перерывы, когда она уставала от гадания или просто нуждалась в передышке. Чаще всего эти свободные минуты она проводит с Тсукико, но сегодня вместо того, чтобы отправиться на поиски девушки-змеи, она сидит одна за столом, ожесточенно перемешивая колоду.

Она переворачивает карту лицом вверх, затем другую, затем еще одну.

Выпадают лишь мечи. Стройные ряды заостренных лезвий. Четверка, девятка, десятка. Одинокий клинок – туз.

Она сгребает их в сторону.

Вспомнив о чем-то, она бросает карты.

Под столом хранится шляпная картонка. Более надежного места для нее она придумать не смогла, а тут картонка всегда под рукой. Иногда Изобель вообще забывает, что она стоит там, скрытая от любопытных глаз под бархатной скатертью, вечная незримая преграда между нею и посетителями шатра.

Пошарив рукой под столом, она вытаскивает картонку из бархатной тени в круг света от горящих в каморке свечей.

Это обычная круглая коробка, обтянутая черным шелком. На ней нет ни петель, ни крючка, так что крышка удерживается двумя лентами, черной и белой. Ленты связаны между собой аккуратными узелками.

Изобель ставит коробку на стол и смахивает с нее толстый слой пыли, которая частично оседает на ленте. На мгновение засомневавшись, она думает, не будет ли лучше оставить все как есть, вернуть коробку на место. И тут же решает, что это уже не имеет никакого значения.

Она неторопливо развязывает ленты, подцепляя узелки длинными ногтями. Когда ленты ослаблены настолько, что она может снять крышку, она приподнимает ее осторожно, словно боясь обнаружить то, что лежит внутри.

Там лежит шляпа.

Она ничуть не изменилась. Старый черный котелок, слегка потертый на полях. Он перевязан множеством черных и белых лент, завернут в них, словно подарок, украшенный светлыми и темными бантиками. Под шелковыми узелками прячется карта Таро, а сразу под ней – аккуратно сложенный кружевной платок, по краям которого вьется вышитая черным лоза.

Это было так просто: узелки и желание.

Во время уроков она дурачилась, отдавая предпочтение картам. Несмотря на бездну толкований, они казались ей гораздо более понятными.

Оберег она сделала на всякий случай. Обычная предусмотрительность, которая в сложившейся ситуации никак не могла оказаться чрезмерной. Предусмотрительность из разряда захваченного с собой зонта, когда день вроде бы солнечный, но в воздухе пахнет грозой.

Впрочем, она до сих пор не знает, есть ли у ее оберега какой-то другой смысл, кроме собирания пыли. И почерпнуть уверенность ей неоткуда – не существует барометра, которым можно было бы измерить столь иллюзорные вещи. Хаос не поддается измерению. Теперь ей кажется, что все было впустую.

Словно она тщетно пыталась поймать ветер.

Изобель бережно вынимает шляпу из коробки, с полей струится водопад длинных лент. В этом есть странная прелесть: старая шляпа, кружевной платок и карта, перевязанная ленточками. Вид почти праздничный.

– Самые простые чары порой оказываются самыми действенными, – срывающимся голосом шепчет Изобель, чуть не плача.

Никакой реакции. Шляпа безмолвствует.

– Ты вообще ни на что не влияешь, – говорит Изобель.

По-прежнему ничего не происходит.

Ей всего лишь хотелось, чтобы в цирке сохранялось определенное равновесие. Чтобы две противоборствующие стороны не могли серьезно повредить друг другу или тем, кто находится рядом с ними.

Чтобы ни одна из чаш весов не была разбита.

Перед ее глазами вновь и вновь встает сцена в бальном зале.

В памяти всплывают обрывки случайно подслушанной ссоры. Марко сказал тогда, что он все делал ради нее. Сначала она не поняла истинного смысла этих слов, а потом они просто вылетели у нее из головы.

Но теперь все встало на свои места.

Сильные чувства, которые карты показывали всякий раз, когда она пыталась гадать о нем, были вызваны Селией.

Все, что происходит в цирке, связано с ней. В ответ на каждый новый шатер, созданный им, она создает свой.

И Изобель собственными руками помогала поддерживать все в равновесии. Помогала ему. Помогала им обоим.

Она смотрит на шляпу, которую держит в руках.

Белое кружево льнет к черному фетру, нераздельно связанное с ним тонкими лентами. Нераздельно.

В приступе ярости Изобель начинает сдирать ленты, с остервенением разрывая их там, где они завязаны в узелки.

Платок белым призраком кружится в воздухе. Среди завитков вышитой лозы видны инициалы: С. Н. Б.

Карта падает на пол лицом вверх. Под изображением ангела написано одно слово: «умеренность».

Изобель замирает, затаив дыхание. Она ждет расплаты за свой поступок, каких-то последствий. Но вокруг царит тишина. Привычно мерцают свечи. Хрустальный занавес неподвижен. «Какая же я дура, – думает она. – Одинокая дура с кучей спутанных лент и старой шляпой». Как вообще можно было подумать, что от нее что-то зависит. Что ее попытки могут на что-то влиять.

Она наклоняется, чтобы поднять карту с пола, но рука замирает на полпути. В воздухе раздается какой-то звук. Сначала ей кажется, что это скрип тормозящего поезда.

И только секундой позже она понимает, что с улицы до нее доносится пронзительный вопль Поппет Мюррей.

Поппет и Виджет стоят возле цирковых ворот, чтобы не загораживать проход к билетной будке, хотя в столь поздний час очереди за билетами почти нет. Звездный тоннель уже сняли, оставив вместо него только полосатый занавес. Часы-фантазия у них за спиной бьют трижды. Виджет жует попкорн в шоколадной глазури.

– Фто ты ему шкажала? – спрашивает он с набитым ртом.

– Постаралась объяснить, как умела, – говорит Поппет. – Кажется, на примере торта.

– Должно было подействовать, – хмыкает Виджет. – Кто же устоит перед таким вкусным примером?

– Не думаю, что он меня понял. Мне показалось, что больше всего он огорчился, когда я попросила его не приходить, если он не собирается уезжать с нами. Я не знала, что еще сказать. Я просто хотела убедить его в том, что это очень серьезно. – Поппет вздыхает, облокачиваясь спиной на металлическую решетку. – И я его поцеловала, – тихо заканчивает она.

– Я знаю, – говорит Виджет.

Вспыхнув, так что ее лицо становится почти такого же цвета, как волосы, Поппет бросает на брата гневный взгляд.

– Я не нарочно, – пожимает плечами Виджет. – Ты же вообще не пытаешься что-либо скрыть. Нужно развивать эту способность, если ты не хочешь, чтобы я что-либо видел. Разве Селия не показывала тебе, как это делается?

– Почему с каждым днем ты видишь все лучше, а я все хуже? – спрашивает Поппет.

– Я везунчик?

Поппет закатывает глаза.

– Ты поговорил с Селией? – спохватывается она.

– Угу. Рассказал, что ты говорила, будто Бейли должен поехать с нами. А она лишь ответила, что ничего не имеет против.

– Уже неплохо.

– Она была погружена в свои мысли, – продолжает Виджет, вытряхивая из пакетика остатки попкорна. – Ничего не говорила и толком не слушала, хотя я пытался объяснить, о чем именно мы просим. Скажи я ей, что мы хотим завести летающих бегемотов вместо котят, и она бы ответила, что не возражает. Но Бейли же нам нужен не просто так, верно?

– Не знаю, – вздыхает Поппет.

– Что ты вообще знаешь?

Поппет вглядывается в ночное небо. Оно почти полностью затянуто темными облаками, но в просветах виднеются несколько мерцающих созвездий.

– Помнишь, мы были в Старгейзере, и я увидела что-то яркое, но не могла понять, что это было?

Виджет кивает.

– Это была факельная площадь. Вся площадь, не только сам факел. Залитая огнем и светом, пышущая жаром. А потом… Я не знаю, что произошло потом, но Бейли тоже был там. В этом я абсолютно уверена.

– И это скоро должно произойти? – уточняет Виджет.

– Думаю, очень скоро.

– Может, нам его похитить?

– Видж, я серьезно.

– И я серьезно. Мы вполне можем это сделать. Прокрадемся в дом, дадим по голове чем-нибудь тяжелым и, по возможности не привлекая внимания, притащим сюда. Например, поставим столбом, чтобы люди принимали его за городского пьяницу. Погрузим в поезд, пока не очухался, а там уже у него и выбора-то не останется. Быстро и безболезненно. Ну, для нас безболезненно. Хотя тяжести таскать все-таки придется.

– Вряд ли это хорошая идея, Видж, – вздыхает Поппет.

– Ой, да брось ты, будет весело, – пихает ее в бок Виджет.

– Сомневаюсь. Мне кажется, мы уже сделали все, что должны были сделать, и теперь нужно просто ждать.

– Ты в этом уверена?.

– Нет, – тихо признается Поппет.

Чуть погодя Виджет отправляется на поиски чего-нибудь съедобного, а Поппет остается ждать Бейли, время от времени оглядываясь на часы.

«Любую ночь в цирке по праву можно назвать волшебной, – писал герр Фридрих Тиссен, – но ночь накануне Дня всех святых – это нечто исключительное. Даже воздух кажется таинственным».

В этом году Хеллоуин пришелся на ясную холодную ночь. Шумная толпа кутается в теплые пальто и шарфы. Маски пользуются спросом, и большинство лиц скрыто за черными, белыми и серебристыми кожаными лоскутами.

Сегодня цирк освещен не так ярко, как обычно. Кажется, что отовсюду ползут тени.

Появление Чандреша Кристофа Лефевра проходит незамеченным. Он выбирает себе серебристую маску из корзины у ворот и натягивает на голову. Кассирша не узнает его, когда он покупает билет, как все прочие посетители.

Он бродит по цирку как сомнамбула.

Человек в сером костюме не надевает маски. Он прогуливается неспешной, почти ленивой походкой. Просто бесцельно бродит от шатра к шатру. В некоторые заглядывает, другие обходит стороной. Покупает чашку чая и ненадолго задерживается на площади, глядя на факел, а потом снова отправляется блуждать по извилистым тропинкам между шатрами.

Он никогда раньше не бывал в цирке, и ему здесь, похоже, нравится.

Чандреш неотступно следует за ним. Заходит в те же шатры, смотрит, как он расплачивается за чай в киоске на площади. Чандреш тщетно пытается разглядеть на земле тень человека в сером костюме, но ему мешает постоянно меняющееся освещение.

Чандреш единственный, у кого он вызывает интерес. Несмотря на его высокий рост, безупречный серый костюм и цилиндр, прохожие не смотрят на него даже мельком. Продавщица в киоске, выдав ему сдачу, моментально забывает о его присутствии и переключается на следующего покупателя. Он скользит по цирку, словно тень, зажав в руке трость с серебряным набалдашником, которой не пользуется.

Чандреш несколько раз теряет его в толпе, когда серый костюм растворяется в мелькании черного и белого с вкраплениями разноцветных пятен – нарядов посетителей цирка. Спустя несколько мгновений он находит его снова, но успевает испугаться так, что у него трясутся руки. Он постоянно похлопывает себя по карману пальто, проверяя его содержимое.

Чандреш что-то бормочет себе под нос. Оказавшись достаточно близко, чтобы услышать это, прохожие окидывают его удивленными взглядами и стараются отойти подальше.

У Чандреша, в свою очередь, тоже есть преследователь. Чандреш не узнал бы его, даже случись им столкнуться нос к носу, но молодой человек все равно держится на расстоянии. Все внимание Чандреша поглощено господином в сером костюме, и он ни разу даже не взглянул на мужчину, смутно напоминающего его секретаря.

Марко неотступно следит за Чандрешем своим цепким серо-зеленым взглядом. Он не надел маску, однако с таким лицом его могла бы узнать только Селия, а она сейчас занята.

Погоня продолжается довольно долго. Господин А. Х никуда не торопится. Заглядывает в шатер прорицательницы, которая, не узнав его, раскладывает было карты, но потом признается, что сегодня их значение противоречиво и туманно. Он приходит посмотреть на иллюзионистку. Она отмечает его присутствие едва уловимым кивком. Он бродит по Зеркальной комнате в компании бесчисленных отражений серых костюмов и цилиндров. Делает круг на карусели. Получает явное удовлетворение от Ледяного сада.

Чандреш переходит вслед за ним от одного шатра к другому, поджидает его возле тех, в которые не решается заходить сам. Его волнение неуклонно растет.

Лишь однажды Марко ненадолго отвлекается и теряет из виду их обоих.

Часы за воротами отсчитывают минуту за минутой, резные фигуры кружатся и сменяют друг друга.

Ноябрь вступает в свои права, но это замечают только те, кто оказался в непосредственной близости от часов.

Толпа посетителей редеет. Они возвращают маски в корзины на площади и у ворот, ворох лент и пустых глазниц неуклонно растет. Родители уводят детей по домам, обещая вернуться завтра, хотя ни завтра, ни в последующие дни цирка здесь уже не будет, и дети подумают, что их обманули и предали.

В одной из довольно широких и не слишком многолюдных аллей в дальней части цирка господин А. Х останавливается. Расстояние не позволяет Чандрешу разглядеть, что заставило его прервать свой путь; возможно, он с кем-то беседует. Сквозь прорези маски Чандрешу виден только серый костюм и цилиндр. Он понимает, что цель близка как никогда.

Где-то на краю сознания он слышит голос, внушающий ему, что этот человек призрак. Плод его воображения. Сон, и больше ничего.

И вдруг все замирает. На мгновение время останавливается, как при невесомости в момент падения. Стихает холодный ветер, круживший по дорожкам цирка. На краткий миг перестают трепетать полотнища шатров и ленты на масках посетителей.

В самом высоком шатре одна из воздушных гимнасток неожиданно теряет равновесие и срывается вниз. Партнеры едва успевают подхватить ее, когда до земли остаются последние метры.

На площади факел, выплюнув облако едкого черного дыма, начинает с треском разбрызгивать горящие искры, так что те, кто находился прямо возле него, в испуге отскакивают, мучительно закашлявшись.

Котенок, прыгая из рук Поппет, делает в полете нелепый кувырок и шлепается на спину. Жалобно повизгивая, он бежит к Виджету.

Иллюзионистка замирает, внезапно прервав выступление. Смертельно бледная, она выглядит так, словно вот-вот упадет в обморок, и несколько зрителей, заметив это, бросаются ей на помощь, но она быстро приходит в себя.

Марко корчится, словно от удара под дых, нанесенного невидимым противником. Случайный прохожий подхватывает его за локоть, помогая устоять на ногах.

А Чандреш Кристоф Лефевр достает из кармана тяжелый серебряный кинжал и без колебаний бросает в цель.

Выпущенный из руки клинок в полете делает несколько грациозных оборотов.

Цель видна, как на ладони, и неподвижна. Идеальная мишень.

И вдруг она смещается.

Господин А. Х переносит вес с одной ноги на другую, и его спина в сером шерстяном пиджаке отклоняется в сторону. Одно неосознанное движение. Едва заметное.

Но этого хватает, чтобы кинжал, едва чиркнув по рукаву, замер в груди его собеседника. Лезвие легко пронзает распахнутое на груди черное пальто и находит путь к сердцу, словно именно туда и метило. Серебряная рукоять подрагивает возле красного шарфа.

Герр Фридрих Тиссен, пошатнувшись, валится с ног, но господин А. Х успевает его подхватить.

Чандреш бессмысленно таращится на пустую ладонь, будто не может вспомнить, что держал в ней мгновение назад. Словно пьяный, он бредет в сторону факельной площади. Покидая цирк, он забывает снять маску и на следующий день не может вспомнить, откуда она появилась у него в доме.

Опустив герра Тиссена на землю, господин А. Х начинает что-то шептать над ним, но слов разобрать невозможно. Немногочисленные посетители, оказавшиеся неподалеку, не сразу понимают, что произошло, хотя их удивляет, что выступление двух подростков внезапно прерывается, и юноша в черном костюме подзывает явно чем-то испуганных котят.

Наконец господин А. Х перестает шептать и мягко проводит рукой в серой перчатке по лицу Фридриха Тиссена, закрывая его изумленно распахнутые глаза.

Под ногами Поппет Мюррей растекается лужа крови, и наступившую тишину пронзает ее истошный крик.

Пока замешательство не сменилось паникой, господин А. Х извлекает кинжал с серебряной рукоятью из груди Тиссена, поднимается и уходит прочь.

Поравнявшись с оторопевшим и еще не оправившимся от боли Марко, он молча протягивает ему окровавленный кинжал и растворяется в толпе.

Нескольких случайных свидетелей происшествия тут же под благовидным предлогом просят удалиться. Впоследствии они считают случившееся обычным розыгрышем, призванным добавить долю драматизма в и так пропитанную духом мрачного праздника атмосферу вечера.

Вход в один из шатров отмечен не только вывеской, но и небольшим сундучком, доверху наполненным гладкими черными камешками. Инструкция на табличке предписывает взять один из них, перед тем как зайти внутрь.

В шатре темно. Потолка не видно за множеством раскрытых черных зонтов. Их ручки нависают над головой подобно сталактитам в пещере.

Посреди шатра ты видишь водоем. Пруд в выложенных черными камнями берегах, окруженный полоской белой гальки.

В воздухе витает солоноватый привкус океанского бриза.

Ступая по шуршащим камешкам, ты подходишь к краю пруда, чтобы заглянуть в воду.

Озерцо совсем мелкое, и оно светится. Дрожащий, мерцающий свет проникает сквозь толщу воды. Он неяркий, но его хватает, чтобы осветить пруд и черные камни на дне. Сотни камней – таких же, как тот, что ты сжимаешь в ладони. Свет пробивается в щели между ними.

На стенах играют водяные блики, создавая ощущение, что вся комната находится под водой.

Сидя на берегу, ты крутишь в руках черный камешек.

Тишина шатра навевает легкую печаль.

Из глубин сознания всплывают воспоминания. Мимолетные разочарования. Упущенные возможности. Поражения. Сердечные раны и одиночество, страшное одиночество.

К свежим обидам примешиваются печали, казавшиеся давно забытыми.

Камешек в руке наливается весом.

Бросив его в воду, к другим камням, ты испытываешь облегчение. Словно отпустил что-то большее, нежели просто блестящий окатыш.

Незадолго до заката Бейли взбирается на дуб, чтобы достать из тайника шкатулку. Вдалеке виден цирк, купающийся в оранжево-красных лучах заходящего солнца; от его шатров на поле ложатся длинные заостренные тени. Открыв шкатулку, Бейли с удивлением обнаруживает, что ему ничего не хочется взять с собой.

Переложив в карман только белую перчатку Поппет, он снова прячет шкатулку на дереве.

Дома Бейли пересчитывает сбережения, которых оказывается несколько больше, чем он ожидал, и упаковывает в потертую кожаную сумку смену одежды и запасной свитер. Он подумывает захватить еще одну пару обуви, но потом решает, что при необходимости сможет одолжить что-нибудь у Виджета. Покончив со сборами, он ждет, пока родители и Каролина улягутся спать.

Время тянется медленно, и он успевает несколько раз распаковать сумку и сложить все заново, проверяя правильность своего выбора – что взять, а что оставить.

Убедившись, что все уснули, он ждет еще целый час, а потом еще один, для верности. И хотя он уже изрядно поднаторел в том, чтобы незаметно проникать в дом в неурочные часы, ему кажется, что побег требует большей осторожности. Наконец он крадучись спускается в гостиную и удивляется, что уже так поздно. Он берется было за ручку двери, но потом возвращается, ставит сумку на пол и тихо шарит в поисках листка бумаги.

Затем садится за кухонный стол и пишет записку родителям. Он, как может, пытается объяснить причины своего ухода и выражает надежду, что они сумеют его понять. Он ни словом не касается ни Гарварда, ни своего будущего на ферме.

Он напоминает, как мама, когда он был еще совсем маленьким, однажды сказала, что желает, чтобы его жизнь была счастливой и полной приключений. Если то, что он собирается сделать, не считать приключением, то чем же еще?

– Что это ты делаешь? – раздается у него за спиной.

Обернувшись, Бейли видит на пороге комнаты Каролину с небрежной копной накрученных на папильотки волос. Она стоит в ночной рубашке с вязаным пледом на плечах.

– Ничего такого, во что тебе стоило бы совать нос, – говорит он, возвращаясь к письму. Поставив подпись, он складывает листок и оставляет его на столе возле деревянной миски с яблоками. – Проследи, чтобы они это прочитали.

– Ты сбегаешь из дома? – спрашивает Каролина, заметив сумку.

– Что-то вроде того.

– Чушь какая-то, – зевает она.

– Я не знаю, когда вернусь. Напишу, как только появится возможность. Скажи, чтобы не волновались.

– Бейли, возвращайся в постель.

– Почему бы тебе не вернуться в постель, Каролина? Судя по твоему виду, несколько часов сна тебе не повредят.

В ответ Каролина только корчит рожу.

– И потом, – продолжает Бейли, – когда это тебя волновало, что я делаю?

– Ты всю неделю ведешь себя как ребенок, – начинает закипать Каролина, и ее шепот превращается в злобное шипение. – Забавляешься в своем дурацком цирке, пропадаешь там до утра. Пора повзрослеть, Бейли.

– Именно это я и делаю, – огрызается он. – И мне плевать, если ты этого не понимаешь. Здесь я не смогу быть счастливым. Ты сможешь, потому что ты скучная и пресная, и скучная пресная жизнь – это как раз то, что тебе нужно. А мне этого мало. И всегда будет мало. Поэтому я ухожу. А ты сделаешь мне одолжение, если выйдешь замуж за того, кто сумеет хорошо позаботиться об овцах.

Схватив яблоко из миски, он подбрасывает его, ловит и засовывает в сумку, прежде чем театрально помахать Каролине на прощание.

Когда он тихо закрывает за собой дверь, она все еще стоит возле стола, в бессильной ярости хватая ртом воздух.

Шагая по дорожке прочь от дома, Бейли чувствует невероятный прилив сил. Он почти уверен, что Каролина бросится за ним или побежит будить родителей, чтобы рассказать о его побеге. Но с каждым шагом, отдаляющим его от дома, ему становится все очевиднее, что его уже никто не остановит.

В ночной тишине путь кажется долгим. Никто не встречается ему по дороге, как это бывало каждый вечер, когда он старался появиться у ворот еще до открытия.

Звезды по-прежнему ярко сияют в небе, когда он, с сумкой через плечо, шагает мимо своего дуба. До рассвета еще есть время, но не так много, как он надеялся.

Однако поле, раскинувшееся под звездным куполом неба, пусто. Словно там ничего никогда и не было кроме травы, опавших листьев и ночного тумана.

Человек в сером костюме легко скользит сквозь толпу посетителей цирка. Он направляется в сторону ворот, и люди, даже не осознавая этого, словно воды реки, расступаются перед ним.

На краю площади дорогу ему преграждает призрачная фигура, бесплотное видение, будто сотканное из отсветов факела и бумажных фонариков, покачивающихся на ветру. Человек в сером костюме останавливается, хотя беспрепятственно мог бы пройти сквозь призрак своего коллеги.

– Интересный выдался вечерок, не правда ли? – подмигивает ему Гектор.

Прохожие с любопытством оглядываются на его прозрачный силуэт.

Человек в сером костюме делает еле уловимое движение, словно переворачивая страницу невидимой книги, и любопытные взгляды рассеиваются, обращаясь в другую сторону.

Прохожие продолжают сновать мимо двух мужчин, более их не замечая.

– Нашел, о чем беспокоиться, – фыркает Гектор. – Половина этих людей на каждом шагу готовы увидеть призрака.

– Все вышло из-под контроля, – говорит человек в сером костюме. – Это место всегда было слишком людным для поединка.

– Без них было бы не так весело, – заявляет Гектор, указывая рукой на толпу людей. Его ладонь проходит сквозь плечо какой-то женщины, и она удивленно оглядывается, но, ничего не обнаружив, идет дальше. – Мало тебе всех тех отвлекающих маневров, которые ты используешь? Ты даже втерся в доверие к Чандрешу, чтобы держать цирк под контролем.

– Я ничего не держу под контролем, – возражает человек в сером костюме. – Создав здесь атмосферу загадочности, я всего лишь добился определенной секретности для поединка. Да, это по моему совету цирк переезжает с места на место без предупреждения. Это идет на пользу обоим игрокам.

– Это держит их на расстоянии. Если бы они сошлись должным образом с самого начала, она одолела бы его уже давным-давно.

– Неужели твое нынешнее состояние сделало тебя совсем слепым? Ты был глупцом, когда попался в эту ловушку, и ты остаешься им, если не видишь, что они одержимы друг другом. Не будь они порознь, это случилось бы гораздо раньше.

– Тебе стоило заделаться чертовой свахой, – огрызается Гектор. Его злобно сузившиеся глаза то исчезают, то снова появляются в колеблющемся свете. – Мой игрок слишком хорошо подготовлен, чтобы так вляпаться.

– И тем не менее она пришла ко мне. Она сама меня сюда позвала, да будет тебе… – Он резко замолкает, наткнувшись взглядом на человека в толпе.

– Мне казалось, я предупреждал тебя, чтобы ты выбирал игрока, утрату которого сможешь пережить, – замечает Гектор, верно истолковав взгляд, которым его собеседник провожает расстроенного молодого человека в котелке, преследующего Чандреша в потоке людей. Юноша проходит рядом, не замечая ни одного из них. – Ты всегда слишком привязывался к своим ученикам. Обидно, что очень немногие из них это понимали.

– А сколько твоих учеников предпочли сами завершить игру? – поворачивается к нему человек в сером костюме. – Семеро? И твоя дочь будет восьмой?

– Больше этого не произойдет, – жестко говорит Гектор.

– Она возненавидит тебя, если победит. А может, уже возненавидела.

– Она победит. Не пытайся отрицать, что она с самого начала значительно превосходит твоего игрока.

Человек в сером костюме протягивает руку в сторону факела, усиливая голоса, доносящиеся из-за пределов площади, чтобы Гектор мог услышать, как его родная дочь заходится в истерике, вновь и вновь повторяя имя Фридриха.

– По-твоему, так звучит превосходство? – спрашивает он, опуская руку, и голос Селии опять теряется в общем гуле.

Гектор ничего не отвечает, но его лицо, озаренное языками пламени, искажает гримаса злости.

– Сегодня здесь погиб невинный, – продолжает человек в сером костюме. – Тот, кто был очень дорог твоей дочери. Если она еще не была сломлена, это может стать последней каплей. Ты этого добивался? Неужели все предыдущие состязания ничему тебя не научили? Невозможно предугадать, как все обернется. Ни у одной из сторон нет никаких гарантий.

– Игра еще не окончена, – заявляет Гектор и растворяется в пляске света и тени.

Человек в сером костюме продолжает путь, ныряя под бархатный занавес, отделяющий площадь цирка от остального мира.

Прежде чем окончательно покинуть цирк, он ненадолго останавливается и в задумчивости разглядывает часы над воротами.

Некогда скромно обставленная и довольно просторная, квартира Марко кажется тесной из-за сгруженной в нее разномастной мебели. Все, что рано или поздно наскучивало Чандрешу, вместо того чтобы отправиться прямиком на свалку, оказывалось в этом чистилище.

Здесь слишком много книг и слишком мало полок, чтобы их вместить, поэтому они стопками стоят на антикварных китайских стульях и шелковых пуфиках.

На каминной полке часы работы герра Тиссена. Циферблат окружают крошечные книги, страницы которых поочередно перелистываются по мере бега секундной стрелки. Часовая тем временем подбирается к трем часам ночи.

Страницы настоящих книг на столе перелистываются гораздо медленнее. Марко штудирует рукописные тома, делая короткие выписки и расчеты на листах бумаги. Снова и снова он вычеркивает знаки и цифры, откладывает одни книги и берет другие, чтобы потом опять вернуться к только что отброшенным.

Неожиданно входная дверь распахивается, щелкнув замками и громко звякнув засовом. Марко вскакивает, опрокидывая пузырек чернил на разбросанные по столу бумаги.

На пороге стоит Селия. Непослушные завитки выбиваются из заколотых на затылке волос. Накинутый на плечи кремовый плащ кажется слишком легким для стоящей на дворе погоды.

Лишь после того как она проходит в комнату и дверь за ней захлопывается, Марко замечает, что платье под плащом залито кровью.

– Что случилось? – спрашивает он. Рука, потянувшаяся, чтобы поднять чернильницу, замирает на полпути.

– Ты прекрасно знаешь, что случилось, – отвечает Селия. Ее голос спокоен, но лужица чернил, разлитая по столу, подергивается рябью.

– Ты в порядке? – спрашивает Марко, шагая ей навстречу.

– Я совершенно точно не в порядке, – говорит Селия, и чернильница начинает ходить ходуном. Чернила проливаются еще сильнее, черные капли брызгают на белоснежные рукава рубашки Марко, сливаются с чернотой его жилета. Он оставляет это без внимания, с ужасом глядя на ее залитое кровью платье: пронзительно алое пятно, ярко выделяющееся на светлом атласе и скрывающееся под черной бархатной вышивкой.

– Селия, почему ты в крови? – допытывается он.

– Я попыталась, – начинает Селия, но голос срывается, и она вынуждена повторить еще раз. – Я попыталась все исправить. Я думала, вдруг у меня получится. Ведь я так давно его знаю. Я думала, вдруг это все равно что заставить часы снова идти. Я точно понимала, что не так, но не могла ничего исправить. Я так хорошо его знала, но это… это не помогло.

Рыдания, поднимавшиеся в ее груди, вырываются наружу. Слезы, которые она сдерживала несколько часов, ручьями текут из глаз.

Марко бросается к ней и крепко прижимает к груди.

– Мне так жаль, – повторяет он, как заклинание, пока она не затихает. Наконец ее напряженные плечи расслабляются, и она успокаивается в его объятиях.

– Он был моим другом, – тихо шепчет она.

– Знаю, – говорит Марко, вытирая ей слезы и оставляя на щеках чернильные полосы. – Мне очень жаль. Я не знаю, что произошло. Что-то разладилось, и я не могу понять, что именно.

– Это из-за Изобель, – говорит Селия.

– Что?

– Изобель напустила чары на цирк, на нас с тобой. Я знала об этом, но не думала, что эти чары на что-то влияют. Как выяснилось, я ошибалась. Я не знаю, почему именно сегодня она решила их разрушить.

Марко тяжело вздыхает.

– Она так решила, потому что я наконец сказал ей, что люблю тебя, – признается он. – Я должен был сделать это много лет назад, но сделал только сегодня. Мне показалось, что она восприняла все довольно спокойно, но я ошибся. Что там делал Александр, я понятия не имею.

– Он пришел, потому что я его об этом просила, – говорит Селия.

– Зачем тебе это было нужно? – не понимает Марко.

– Я хотела, чтобы он вынес вердикт, – объясняет она, и ее глаза вновь наполняются слезами. – Чтобы все закончилось и мы могли быть вместе. Я думала, что, увидев цирк своими глазами, он сможет определить победителя. Я не знаю, чего еще они от нас ждут. Как Чандреш узнал, что он будет в цирке?

– Не знаю. Я не знаю даже, какого черта его самого туда понесло, но он так настаивал, что должен отправиться один, что я решил проследить за ним, присмотреть. Я отлучился всего на несколько минут, чтобы поговорить с Изобель, а к тому моменту, когда я вернулся…

– Ты тоже почувствовал, будто земля уходит из-под ног? – спрашивает Селия.

Марко кивает.

– Я пытался защитить Чандреша от него самого, – говорит он. – Я не допускал мысли, что он может быть угрозой для кого-то еще.

– Что это у тебя? – спрашивает Селия, замечая разбросанные по столу книги.

Бесчисленные страницы исписаны иероглифами и знаками, выписками из других источников, вклейками и разнообразными заметками поверх изначального текста. В центре стола лежит толстая книга в кожаном переплете. На первом развороте, поверх скрупулезно прорисованного дерева с множеством переплетающихся ветвей, вклеен малозаметный клочок бумаги, в котором Селия с трудом угадывает вырезку из газеты. Ей удается разобрать лишь одно слово: «трансцендентный».

– Я так работаю, – объясняет Марко. – Конкретно в этом томе собраны все, кто так или иначе связан с цирком. Это нечто вроде оберега. Его копию я бросил в чашу факела прямо перед зажжением, а этот дополняю по мере надобности.

Селия листает страницы с именами. Она задерживается взглядом на той, где приклеен кусочек письма с витиеватой подписью Лейни Берджес. На соседней кусочек такого же размера был вырван, и на его месте зияет пустотой белое пятно.

– Нужно было включить сюда и герра Тиссена, – говорит Марко. – Мне никогда не приходило это в голову.

– На его месте мог оказаться любой посетитель. Нельзя защитить всех до единого. Невозможно.

– Мне очень жаль, – снова повторяет он. – Я не был знаком с ним так близко, как ты, но всегда восхищался и им самим, и его работами.

– Он показал мне цирк, которого я до него не знала, – говорит Селия. – Помог взглянуть на него другими глазами. Мы много лет писали друг другу письма.

– Я бы и сам писал тебе, если бы мог облечь в слова все, что хочу сказать. Целого моря чернил не хватило бы.

– Вместо писем ты дарил мне мечты, – возражает Селия, поднимая на него глаза. – Я же создаю шатры, которые ты можешь увидеть лишь мельком. Ощущая твое присутствие во всем, что меня окружает, в ответ я не сумела дать тебе ничего, что ты мог бы унести с собой.

– Твоя шаль до сих пор у меня, – напоминает Марко.

С печальной улыбкой она закрывает книгу. Разлитые чернила стекаются обратно в пузырек, собирающийся воедино из осколков стекла.

– Думаю, именно это имел в виду мой отец, говоря о воздействии со стороны, а не изнутри, – говорит она. – Он всегда меня от этого предостерегал.

– Значит, соседняя комната вряд ли пришлась бы ему по душе, – усмехается Марко.

– Что за комната? – недоумевает Селия. Пузырек с чернилами стоит на столе, вновь целый и невредимый.

Подав знак следовать за ним, Марко подходит к двери в соседнюю комнату. Он распахивает ее, но не заходит внутрь, и, подойдя ближе, Селия понимает почему.

Когда-то эта сравнительно небольшая комната могла служить кабинетом или гостиной. Пожалуй, ее даже можно было бы назвать уютной, если бы не свисающие отовсюду нити и листы бумаги.

Тонкие нити свисают с люстры и тянутся к верхним полкам стеллажей. Они переплетены друг с другом, как сотканная под потолком гигантская паутина.

Повсюду, где только можно – на столах, полках, креслах – расставлены модели шатров, выполненные с невероятной точностью. Одни сделаны из газет, другие из ткани. Кусочки чертежей, страниц романов и писем, фигурно согнутые и вырезанные, образуют нагромождение полосатых шатров, связанных воедино черными, белыми и красными нитками. В них вклеены шестеренки от часов, осколки зеркал, застывший свечной воск.

Посреди комнаты на круглом черном столе, инкрустированном полосками перламутра, стоит небольшая железная чаша, в которой весело пляшет ослепительно белое пламя, озаряя пространство комнаты всполохами.

Селия входит, пригибая голову, чтобы не задеть свисающие с потолка нити. На нее тут же волной накатывает ощущение, что она находится в цирке, ей даже чудится привкус карамели в воздухе, однако вместе с тем она чувствует близость чего-то еще. Чего-то могущественного и древнего, сокрытого в нагромождении бумажных конструкций и паутине нитей.

Стоя в дверях, Марко смотрит, как Селия осторожно пробирается по комнате, стараясь ничего не задеть пышным подолом, разглядывает крошечные шатры и легко касается пальцами шестеренок и отрезков нитей.

– Это очень древнее волшебство, верно? – спрашивает она.

– Единственное, которым я владею, – отзывается Марко. Он дергает за нитку возле двери, и движение волнами распространяется повсюду. Модель цирка вспыхивает яркими бликами, когда свет миниатюрного факела отражается в кусочках металла. – Впрочем, вряд ли предполагалось, что оно будет использоваться таким образом.

Селия останавливается перед шатром, из которого виднеется ветка дерева, залитая воском. Используя его в качестве ориентира, она находит другой шатер и, бережно открыв бумажную дверь, видит расставленные по кругу крошечные стулья – ее собственную арену для выступлений.

Шатер сделан из страниц шекспировских сонетов.

Селия закрывает бумажную дверцу.

Внимательно рассмотрев все в комнате, она выходит и плотно закрывает за собой дверь.

Ощущение, что она находится в цирке, покидает ее, как только она пересекает порог. Зато она с неожиданной остротой воспринимает все, что встречается ей в комнате по соседству: тепло огня в камине и холод сквозняка из окна, запах перепачканной чернилами кожи Марко и его одеколона.

– Спасибо, что показал мне ее, – говорит она.

– Полагаю, твой отец вряд ли бы это одобрил? – спрашивает Марко.

– Мне больше нет дела до его одобрения.

Селия обходит стол и останавливается перед камином, глядя, как миниатюрные страницы перелистываются в такт тиканью часов на каминной полке.

Возле часов лежит игральная карта. Двойка червей. По ней не скажешь, что когда-то ее пронзил турецкий клинок или что она была запятнана кровью, но Селия знает, что это та самая карта.

– Я тоже мог бы поговорить с Александром, – предлагает Марко. – Возможно, того, что он уже видел, хватит, чтобы вынести вердикт. Или же это приведет к тому, что он вообще выведет меня из игры. Я уверен, что разочаровал его; он может объявить тебя победителем…

– Перестань, – не оборачиваясь, просит Селия. – Прошу тебя, замолчи. Я не хочу говорить об этом проклятом состязании.

Марко пытается возразить, но слова застревают в горле. Он хочет снова заговорить и понимает, что не может издать ни звука.

Он со вздохом разводит руками.

– Я устала от попыток удержать вместе то, что удержать невозможно, – говорит Селия, когда он подходит к ней. – От попыток контролировать то, что мне неподвластно. Устала отказываться от своих желаний из страха разрушить то, что не смогу восстановить. Оно все равно рушится, что бы мы ни делали.

Она приникает к его груди, и он заключает ее в объятия, нежно поглаживая шею перепачканными в чернилах пальцами. На какое-то время оба замирают в тишине, нарушаемой лишь потрескиванием огня в камине и тиканьем часов.

Когда она поднимает голову, он, пристально глядя ей в глаза, сбрасывает с нее плащ и вновь притягивает к себе за обнаженные плечи.

Жар, неизменно вспыхивающий, когда Марко прикасается к ее коже, охватывает Селию, и она больше не может сопротивляться ему, да и не хочет.

– Марко, – шепчет она, теребя пальцами пуговицы его жилета. – Марко, я…

Он приникает к ее губам жадным поцелуем, не давая договорить.

Пока она расправляется с пуговицами, он вслепую шарит руками по ее платью в поисках завязок, не в силах оторваться от ее губ.

Роскошный наряд падает к ее ногам грудой смятого шелка.

Путаясь в шнуровке корсета, Марко увлекает Селию на пол вслед за собой.

Они срывают друг с друга слои одежды до тех пор, пока между ними не остается преград.

Лишенный возможности говорить, Марко пишет слова извинений и любви языком по ее телу, молчаливо выражая все, что не в силах произнести вслух.

Он находит и другие способы поделиться своими чувствами, и там, где прошлись его пальцы, остается размытый чернильный след. Он смакует каждый стон, который ему удается извлечь из нее.

Вся комната дрожит, когда они сливаются воедино.

И хотя вокруг полно хрупких вещиц, ни одна не разбивается.

Часы над их головами продолжают без конца перелистывать страницы, столь миниатюрные, что записанные на них истории вряд ли кому-то доведется прочесть.

Марко не помнит, как уснул. Еще мгновение назад он обнимал Селию, ее голова покоилась у него на груди, и она слушала стук его сердца, и вот ее уже нет.

В потухшем камине остывают угли. В окнах брезжит рассвет.

На каминной полке поверх двойки червей лежит серебряное кольцо с гравировкой на латыни. Улыбнувшись, Марко надевает кольцо Селии себе на мизинец, и оно оказывается рядом со шрамом на его безымянном пальце.

Он не сразу обнаруживает, что со стола пропала книга в кожаном переплете.

Прислушиваясь к биению сердца Марко в тишине, которую нарушает лишь тиканье часов, Селия отчаянно хочет замедлить время. Задержать это мгновение, чтобы остаться навеки в его объятиях, ощущая нежное прикосновение пальцев к ее коже. Никуда не уходить.

Однако ей удается замедлить лишь биение его сердца, заставив провалиться в глубокий сон.

Она могла бы его разбудить, но небо уже начинает светлеть, а ее страшит даже мысль о прощании.

Поэтому она лишь целует его напоследок и тихонько одевается. Она снимает с пальца кольцо и оставляет на каминной полке, положив между двух сердец, изображенных на игральной карте.

Набросив на плечи плащ, она замирает в нерешительности, глядя на заваленный книгами стол.

Вероятно, если она разберется в его записях, она сможет тоже использовать его методы, чтобы сделать цирк более независимым. Чтобы хоть немного облегчить бремя, которое она несет. Чтобы они могли позволить себе быть вместе дольше, чем несколько украденных часов, не боясь нарушить правила игры.

Коль скоро им не удается уговорить ни одного из учителей определить победителя, это лучшее, что она может для него сделать.

Она берет со стола книгу с именами на страницах. Наверное, стоит начать с этого, раз уж ей известна цель ворожбы.

Уходя, Селия уносит книгу с собой.

Она выскальзывает в темный коридор и как можно тише закрывает за собой дверь квартиры. Издав несколько приглушенных щелчков, дверь запирается на замки и задвижки у нее за спиной.

Призрак, притаившийся в тени на площадке, она замечает только после того, как слышит его голос.

– Ты маленькая лживая шлюха, – говорит отец.

Селия закрывает глаза, пытаясь сосредоточиться, но ей всегда было трудно избавиться от него, если он уже успел прицепиться. Не удается и на этот раз.

– Странно, что ты ждал меня здесь, чтобы сказать об этом, папа, – устало говорит она.

– Вокруг этого места выстроен такой защитный бастион, что уму непостижимо, – шипит Гектор, указывая на дверь. – Ничто не может проникнуть внутрь, если мальчишка этого не захочет.

– Вот и хорошо, – вздыхает Селия. – Держись от него подальше. И от меня тоже.

– Что ты собираешься с этим делать? – спрашивает он, тыча пальцем в книгу, зажатую у нее под мышкой.

– Это тебя не касается, – отрезает она.

– Ты не можешь вмешиваться в то, что делает он, – напоминает Гектор.

– Знаю, знаю. Принцип невмешательства – одно из немногих правил, которое я уяснила. Я и не собираюсь ни во что вмешиваться, просто хочу разобраться в его методике, чтобы мне не пришлось тратить столько сил на цирк.

– В его методике! Это методика Александра, и тебе незачем совать в нее нос. Ты понятия не имеешь, во что влезаешь. Я переоценил твою готовность к состязанию.

– Но это же игра, разве нет? – спрашивает Селия. – Разве она заключается не в том, чтобы преодолеть ограничения, с которыми сталкивается магия, оказавшись у всех на виду, в мире, где никто в нее не верит? Это испытание воли и самообладания, а не мастерства.

– Это испытание силы, – возражает Гектор. – А ты слаба. Куда слабее, чем я думал.

– Тогда позволь мне проиграть, – просит она. – У меня нет сил, папа. Я так больше не могу. Это не тот случай, когда ты можешь распить бутылочку виски после того, как будет объявлен победитель.

– Победителя не объявляют, – заявляет отец. – Игру нельзя остановить, ее можно только довести до конца. Уж это-то ты должна была понять. Раньше ты была посмекалистей.

Глядя на него, Селия прокручивает в голове его слова, вспоминая все уклончивые ответы насчет правил игры, которыми он пичкал ее все эти годы. Постепенно из разрозненных кусочков начинает собираться общая картина, и главный принцип состязания становится очевидным.

– Победителем будет тот, кто устоит, когда у другого не останется сил держаться, – произносит Селия, с ужасом понимая, что это означает.

– Это весьма грубое обобщение, но достаточно верное.

Отвернувшись, Селия прижимается ладонью к двери квартиры Марко.

– Прекрати всем своим видом показывать, будто любишь этого мальчишку, – шипит Гектор. – Ты должна быть выше этой ерунды.

– Ты готов принести меня в жертву, – тихо говорит она. – Дать мне уничтожить себя только ради того, чтобы ты мог что-то доказать. Ты втянул меня в эту игру, зная, насколько высоки ставки, и позволил мне считать, что это просто испытание наших способностей.

– Не смотри так, словно считаешь меня бесчеловечным.

– Ты же насквозь прозрачный, – огрызается Селия. – Откуда в тебе взяться человечности?

– Даже будь я таким, как прежде, я сказал бы тебе то же самое.

– Что будет с цирком после окончания поединка? – спрашивает Селия.

– Цирк – это просто арена, – пожимает плечами Гектор. – Стадион. Нарядный Колизей. Став победителем, ты можешь и дальше играться с ним, но я не вижу смысла в его существовании после состязания.

– Полагаю, в дальнейшем существовании людей, что оказались вовлечены во все это, ты тоже смысла не видишь? – спрашивает Селия. – Их жизнь – разменная монета в твоей игре?

– Издержки есть всегда, – говорит Гектор. – Это тоже часть поединка.

– Почему же ты никогда не говорил мне об этом раньше? И зачем говоришь сейчас?

– Раньше я не думал, что ты можешь проиграть.

– Видимо, ты хочешь сказать – умереть, – поправляет его Селия.

– Это технические тонкости, – говорит отец. – Игра может закончиться, когда на поле останется только один игрок. Другого способа завершить игру нет. Так что нечего тешить себя глупыми надеждами, что, когда все завершится, ты и дальше сможешь путаться с этим слабаком, которого Александр откопал на лондонской помойке.

– Кто же остался? – спрашивает Селия, пропуская его последнее замечание мимо ушей. – Ты говорил, что ученик Александра выиграл предыдущее состязание, что с ним стало?

Ответ Гектора сопровождается язвительным смехом:

– Она вяжет из себя узлы в столь обожаемом тобой цирке.

Только пламя освещает этот шатер. Дрожащее, ослепительно белое пламя, напоминающее факел на площади.

Ты видишь глотателя огня на полосатом постаменте. В руках он держит пару длинных спиц. Маленькие огненные протуберанцы пляшут на их концах, которые он вот-вот заглотит целиком.

На другом постаменте женщина играет двумя пылающими шарами на длинных цепях. Шары описывают круги и восьмерки, оставляя в воздухе яркий след. Движения женщины столь стремительны, что кажется, будто у нее в руках вовсе не шары на цепях, а сотканные из огня ленты.

Неподалеку сразу несколько артистов жонглируют горящими факелами, запуская их высоко в воздух. Время от времени они перебрасывают их друг другу, взметая снопы искр.

Чуть поодаль на разной высоте установлены горящие обручи, и сквозь них с легкостью проскакивают гимнасты, словно не замечая, что они объяты пламенем.

Наконец ты видишь девушку, у которой пламя горит прямо в ладонях. Она лепит из него огненных змеев, цветы – что пожелает. Из руки вылетают сияющие кометы и птицы, вспыхивая и исчезая, словно фениксы.

Она с улыбкой смотрит на тебя, и белые язычки пламени у нее руках, подчиняясь неуловимому движению пальцев, превращаются то в лодку, то в книгу, то в пылающее сердце.

Ничем не примечательный поезд пыхтит через поля, выплевывая в небо облака серого дыма. Черный как смоль паровоз тянет за собой такие же черные вагоны. В вагонах с окнами стекла затемнены, вагоны без окон просто угольно-черные.

Поезд едет тихо: ни свистков, ни гудков. Не стучат и не скрипят колеса, неслышно катясь по рельсам. Следуя без остановок по своему маршруту, он почти не привлекает внимания.

Со стороны он похож на обычный товарный поезд, перевозящий уголь или что-то в этом роде. Поезд как поезд, ничего особенного.

Однако внутри все совсем иначе.

В роскошной обстановке преобладают теплые сочные оттенки и позолота. Почти все пассажирские вагоны устланы мягкими узорными коврами. Бархатная обивка словно позаимствовала рубиновые, пурпурные и кремовые оттенки у закатного неба: сперва сумеречно-бледного, а после наливающегося цветом, чтобы, в конце концов потемнев, засиять звездами.

Коридоры залиты светом множества настенных светильников, их хрустальные подвески мягко покачиваются в такт движению, навевая покой и безмятежность.

Вскоре после отправления Селия надежно прячет книгу в кожаном переплете у всех на виду – на полке среди своих книг.

Вместо залитого кровью платья она надевает другое, которое особенно нравилось Фридриху: жемчужного цвета, зашнурованное черными, белыми и темно-серыми лентами.

Концы лент трепещут у нее за спиной, когда она идет по коридору.

На всех дверях висят таблички с написанными от руки именами, но Селия останавливается возле той, на которой кроме имени нанесены два иероглифа.

В ответ на ее стук тут же раздается приглашение войти.

По сравнению с прочими купе поезда, пестрящими насыщенными оттенками, купе Тсукико, кажется почти бесцветным. За исключением пары бумажных ширм, в нем ничего нет. Шторы из шемаханского шелка на окнах пропитаны запахом имбиря и ароматных масел.

Тсукико в красном кимоно сидит на полу. Трепещущее алое сердце в бесцветной клетке.

Она не одна. Положив голову ей на колени и тихо всхлипывая, возле Тсукико свернулась калачиком Изобель.

– Видимо, я не вовремя, – говорит Селия, в нерешительности замирая на пороге.

– Очень даже вовремя, – возражает Тсукико, жестом приглашая ее войти. – Возможно, ты поможешь мне убедить Изобель, что ей сейчас просто необходимо поспать.

Селия не говорит ни слова, но Изобель вытирает слезы и, послушно кивнув, встает на ноги.

– Спасибо, Кико, – говорит она, разглаживая помятое платье.

Тсукико смотрит на Селию, продолжая сидеть на полу.

Изобель подходит к двери и останавливается перед Селией.

– Мне жаль, что герр Тиссен погиб, – шепчет она.

– Мне тоже.

На мгновение Селии кажется, что Изобель хочет ее обнять, но та лишь кивает и выходит в коридор, закрыв за собой дверь.

– Последние несколько часов всем нам показались долгими, – говорит Тсукико после ее ухода. – Тебе нужно выпить чаю, – добавляет она, прежде чем Селия успевает объяснить, зачем пришла. Тсукико усаживает ее на подушку и бесшумно выскальзывает в коридор. Она направляется в конец вагона, где в одном из высоких стеллажей хранятся ее чайные принадлежности.

И хотя это не совсем та чайная церемония, которую Тсукико несколько раз исполняла в прошлом, то, как она неторопливо заваривает две пиалы зеленого чая, действует на Селию успокаивающе.

– Почему ты не рассказала? – спрашивает Селия, дождавшись, пока Тсукико сядет напротив.

– О чем? – улыбается Тсукико.

У Селии вырывается вздох. Интересно, было ли Лейни Берджес так же тяжело на душе, когда они встретились с ней в Константинополе, думает она. Она борется с искушением разбить пиалу в руках Тсукико и посмотреть на ее реакцию.

– Ты поранилась? – спрашивает Тсукико, указывая глазами на шрам на пальце Селии.

– Без малого тридцать лет тому назад меня обязали участвовать в состязании, – говорит Селия.

Сделав пару глотков, она продолжает:

– Ты видела мой шрам, может, теперь покажешь мне свой?

Тсукико с улыбкой ставит пиалу на пол перед собой, а затем, повернувшись, опускает ворот кимоно.

У основания шеи, среди прочих татуировок виднеется полумесяц, в изгибе которого притаился почти незаметный шрам, очертаниями напоминающий кольцо.

– Как видишь, шрамы остаются с нами даже после завершения поединка, – говорит Тсукико, поправляя кимоно на плечах.

– Это шрам от одного из колец моего отца, – говорит Селия, но Тсукико ничем не подтверждает и не опровергает ее слова.

– Как тебе чай? – спрашивает она.

– Зачем ты здесь? – игнорирует ее вопрос Селия.

– Меня наняли, потому что цирку нужна была девушка-змея.

Селия ставит пиалу на пол.

– У меня нет настроения играть в игры, Тсукико, – заявляет она.

– Если бы твои вопросы были более продуманными, у тебя было бы больше шансов получить на них удовлетворительные ответы.

– Почему ты никогда не говорила, что знаешь о состязании? – спрашивает Селия. – Что ты сама когда-то участвовала в таком же?

– Я пообещала не раскрывать своих секретов до тех пор, пока меня не спросят о них напрямую, – отвечает Тсукико. – Я человек слова.

– Зачем ты вообще появилась в цирке?

– Мне было любопытно. После того как закончился мой поединок, подобных больше не проводилось. Я не планировала оставаться надолго.

– Зачем же осталась?

– Я привязалась к месье Лефевру. Мое состязание было куда более закрытым, поэтому я была заинтригована. Это было что-то необычное, а в жизни встречается не так много необычного. Я осталась, чтобы понаблюдать.

– Ты следила за нами, – говорит Селия.

Тсукико кивает.

– Расскажи мне о состязании, – просит Селия в надежде, что теперь, когда Тсукико разговорилась, она не станет увиливать от ответа на прямой вопрос.

– Оно куда значительнее, чем ты думаешь, – начинает Тсукико. – В свое время я тоже долго не понимала правил игры. Дело не только в так называемой магии. Тебе кажется, что когда ты создаешь очередной шатер, ты делаешь ход? Все не так просто. Каждый твой шаг, каждая секунда твоей жизни – это ход. Это как шахматная доска, с которой ты не расстаешься, не можешь оставить ее среди полосатых полотнищ цирковых шатров. Только и ты, и твой противник лишены роскоши ходить по шахматным полям.

Селия пьет чай, обдумывая услышанное. Пытаясь осознать, что все, что происходит с цирком, с Марко – все это часть чьей-то игры.

– Ты его любишь? – спрашивает Тсукико, пристально глядя на нее. Слабая улыбка на ее губах кажется Селии сочувственной, но ей всегда было сложно понять, что именно скрывает выражение лица японки.

Селия вздыхает. Она не видит смысла отрицать очевидное.

– Люблю, – признается она.

– Ты уверена, что он любит тебя?

Селия молчит, встревоженная постановкой вопроса. Еще несколько часов назад она в этом не сомневалась. Однако отсюда, из шелковой берлоги Тсукико, то, что казалось бесспорным и непоколебимым, видится зыбким, как пар над ее пиалой.

Хрупким, как наваждение.

– Любовь не вечна, – говорит Тсукико. – Она редко бывает надежным основанием для принятия каких бы то ни было решений.

Селия закрывает глаза, пытаясь унять дрожь в руках.

Ей удается совладать с собой не так быстро, как хотелось бы.

– Изобель когда-то думала, что он ее любит, – продолжает Тсукико. – Она была в этом уверена. Поэтому она оказалась здесь – чтобы помогать ему.

– Он любит меня, – говорит Селия, но слова, произнесенные вслух, звучат не так убедительно, как в ее голове.

– Возможно, – кивает Тсукико. – Но он весьма умело манипулирует людьми. Разве тебе самой не доводилось лгать, говоря другим только то, что они хотят услышать?

Селия не знает, что страшит ее больше.

Понимание того, что игра не закончится, пока один из них не погибнет, или вероятность того, что она ничего для него не значит. Что она всего лишь пешка, которую вот-вот съедят.

– Все дело в разнице между противником и партнером, – рассуждает Тсукико. – Ведь это как посмотреть: в зависимости от того, чью сторону ты принимаешь, один и тот же человек может оказаться либо тем, либо другим. Или и тем, и другим. Или вообще кем-то третьим. Трудно разобраться, друг он тебе или враг. А у тебя и помимо твоего противника есть масса причин для беспокойства.

– А у тебя не было? – спрашивает Селия.

– Размах моего состязания не был так велик. Оно не предполагало участия стольких людей, стольких перемещений с места на место. Когда оно закончилось, не нужно было никого спасать. Кажется, теперь на том месте чайный сад. После поединка я ни разу там не была.

– Но цирк может существовать и когда… состязание завершится, – говорит Селия.

– Это было бы очень мило, – кивает Тсукико. – Прекрасная дань памяти дорогому герру Тиссену. Однако будет непросто сделать так, чтобы он мог обходиться без поддержки вас обоих. Для цирка ты – основа основ. Пронзи я сейчас твое сердце кинжалом, этот поезд разобьется.

Поставив пиалу, Селия смотрит, как поверхность чая мерно подрагивает в такт движению. Она пытается прикинуть, сколько времени требуется, чтобы остановить поезд, как долго ей удалось бы поддерживать биение собственного сердца. В конце концов она приходит к выводу, что это во многом будет зависеть от кинжала.

– Возможно, – говорит она.

– А если бы я уничтожила факел или его создателя, без сложностей тоже не обошлось бы, ведь так?

Селия кивает.

– Тебе предстоит хорошо потрудиться, если ты хочешь, чтобы цирк пережил завершение состязания, – говорит Тсукико.

– Ты предлагаешь мне помощь? – спрашивает Селия, в душе надеясь, что, раз у Тсукико и Марко был один учитель, она может помочь ей разобраться в его методике.

– Нет, – качает головой Тсукико.

Ее улыбка несколько смягчает категоричность ответа.

– Если тебе не удастся справиться самостоятельно, я вмешаюсь. Это длится уже слишком долго, но я дам тебе еще немного времени.

– Сколько? – спрашивает Селия.

Тсукико подносит пиалу к губам.

– Время мне неподвластно, – говорит она. – Посмотрим.

Небольшой отрезок неподвластного им обеим времени они проводят в молчаливой задумчивости. Поезд катится вдаль, шелковые шторы еле заметно колышутся, окутывая их имбирно-пряным ароматом.

– Что стало с твоим противником? – спрашивает Селия.

Отвечая на этот вопрос, Тсукико отводит взгляд.

– Она превратилась в столп пепла в поле под Киото, – говорит она. – Если только время и ветер еще не развеяли его.

Бейли долго ходит кругами по опустевшему полю, не в силах примириться с мыслью, что цирк уехал. Цирка больше нет. Не осталось даже намека, что еще несколько часов назад на этом месте что-то было, ни одной примятой травинки.

Он садится на землю, в отчаянии обхватив голову руками. С детских лет он приходил играть на это самое поле, но сейчас он чувствует себя здесь совершенно потерянным.

Поппет что-то говорила о поезде, вспоминает он.

Если поезд направляется далеко, он обязательно должен проехать через Бостон.

Мысль еще не успевает оформиться у него в голове, как он уже на ногах и во всю прыть мчится в сторону вокзала.

Сумка больно колотит его по спине, дыхание сбивается, но когда он прибегает на вокзал, там нет ни одного состава. А он так надеялся, что каким-то чудом цирковой поезд, в существовании которого он даже толком не уверен, будет его ждать.

Но вокзал пуст, на платформе видны только две одинокие фигуры, сидящие на скамейке. Мужчина и женщина в черных плащах.

Бейли не сразу замечает красные шарфы на шеях у обоих.

– С тобой все в порядке? – с еле уловимым акцентом обращается к нему женщина, когда он взбегает на платформу.

– Вы здесь из-за цирка? – спрашивает Бейли, с трудом переводя дыхание.

– Вообще-то да, – с тем же акцентом отвечает мужчина. – Вот только он уехал. Видимо, ты тоже это заметил.

– Они закрылись раньше обычного, но такое случается, – подхватывает женщина.

– Вы знаете Поппет и Виджета? – спрашивает Бейли.

– Кого? – переспрашивает мужчина. Судя по тому, как женщина вопросительно наклоняет голову набок, она тоже не понимает, о чем он.

– Это близнецы, которые выступают с дрессированными котятами, – объясняет Бейли. – Они мои друзья.

– Ах, близнецы! – восклицает женщина. – И их чудо-котята! Как тебе удалось с ними подружиться?

– Долгая история, – говорит Бейли.

– Вот и расскажи нам ее, чтобы скоротать время, – улыбается она. – Ты ведь тоже собрался в Бостон, верно?

– Я еще не знаю, – признается Бейли. – Я пытался догнать цирк.

– Именно это мы и делаем, – заявляет мужчина. – Однако, прежде чем пускаться в погоню, нужно узнать, куда он направился. Скорее всего, это будет известно уже завтра.

– Надеюсь, он появится там, куда нам по силам добраться, – говорит женщина.

– А как вы узнаете, где он? – недоумевает Бейли.

– Мы же сновидцы, у нас свои методы, – с улыбкой объясняет женщина. – Но раз ждать еще довольно долго, почему бы не рассказать друг другу парочку историй.

Мужчину зовут Виктор, его сестру Лорена. У них, как они это называют, расширенные гастроли: вслед за Цирком Сновидений они стараются объехать как можно больше городов. Как правило, они редко путешествуют за пределами Европы, но в этот раз решили последовать за ним даже через океан. В прошлом им случалось доезжать до Канады.

Бейли вкратце рассказывает, как подружился с Поппет и Виджетом, опуская некоторые пикантные подробности.

Перед рассветом к ним присоединяется женщина по имени Элизабет, и сновидцев становится трое. До последнего дня Элизабет жила в одной из местных гостиниц, а теперь, поскольку цирк уехал, тоже направляется в Бостон. Ей оказывают радушный прием, словно старой знакомой, хотя Лорена утверждает, что они впервые встретились всего пару дней назад. В ожидании поезда Элизабет вынимает из сумки спицы и моток красной пряжи.

У Бейли нет на шее шарфа, но Лорена представляет его как юного сновидца.

– Если честно, вообще-то я не сновидец, – говорит Бейли.

Он еще не до конца уяснил для себя, что значит это слово.

Элизабет бросает на него оценивающий взгляд поверх вязания. Он гораздо выше ее ростом, но все равно чувствует себя не очень уютно, словно стоит перед строгим учителем. Элизабет с заговорщицким видом подается вперед.

– Ты без ума от цирка? – спрашивает она.

– Да, – не раздумывая, соглашается он.

– Больше чем от чего бы то ни было? – уточняет она.

– Да, – подтверждает Бейли. И хотя она задает вопрос очень серьезным тоном, а его сердце по-прежнему бьется в ускоренном темпе после всех пережитых волнений, он не может сдержать улыбку.

– Значит, ты сновидец, – объявляет Элизабет. – И не важно, как ты одет.

Они рассказывают ему истории про цирк и других сновидцев. Про то, что ими создана целая сеть, которая отслеживает перемещения цирка и оповещает остальных, чтобы они могли путешествовать вслед за ним. Виктор и Лорена уже несколько лет ездят за цирком так часто, как им позволяет рабочий график. Элизабет же обычно совершает вылазки поблизости от Нью-Йорка, и данная поездка, по ее меркам, считается дальней. Оказывается, в городе существует неформальный клуб, в котором сновидцы собираются от случая к случаю, чтобы не терять связь, пока цирк колесит по миру.

Поезд до Бостона подъезжает вскоре после того, как солнце встает над горизонтом. По дороге они продолжают обмениваться историями, Элизабет вяжет, а Лорена пытается дремать, подперев голову рукой.

– Где ты собираешься остановиться? – любопытствует Элизабет.

Бейли даже об этом не задумывался. Последние сутки он действовал импульсивно, по возможности избегая тревожных мыслей о том, что будет делать, когда они доберутся до Бостона.

– Еще точно не знаю, – признается он. – Скорее всего, буду ночевать на вокзале, пока не выясню, куда двигаться дальше.

– Ну вот еще, – фыркает Виктор. – Ты поживешь с нами. Нас дожидается почти целый этаж в отеле «Паркер Хауз». А поскольку Огюст вчера уехал в Нью-Йорк, а я так и не удосужился сообщить управляющему, что комната освободилась, ты вполне можешь ее занять.

Бейли собирается что-то возразить, но Лорена подносит палец к губам.

– Он страшный упрямец, – шепчет она. – И если уж вбил что себе в голову, отказа не примет.

Так все и выходит: едва сойдя с поезда, Бейли оказывается в том же экипаже, что и остальные. В отеле его сумку относят наверх вместе с чемоданами Элизабет.

– Что-то не так? – спрашивает Лорена, заметив, что он растерянно обводит глазами шикарный холл отеля.

– Я чувствую себя Золушкой, которая вчера ходила в обносках, а сегодня каким-то чудом танцует на балу в королевском дворце, – шепотом отвечает Бейли, и она заливается хохотом, привлекая к себе несколько удивленных взглядов.

Комната, куда приводят Бейли, размером с добрую половину его родного дома. Несмотря на плотные шторы, не пропускающие солнечный свет, Бейли никак не удается уснуть. Он долго мерит шагами комнату, опасаясь, что протрет паркет, если вовремя не остановится. Потом садится на подоконник и разглядывает прохожих.

Когда во второй половине дня раздается стук, он с облегчением бежит к двери.

– Вы узнали, где появится цирк? – спрашивает он, не давая Виктору и рта раскрыть.

– Еще нет, милое дитя, еще нет, – качает тот головой. – Порой нам случается выведать цель его маршрута заранее, но не в этот раз. Я надеюсь, что слухи дойдут до нас к вечеру. Тогда, если повезет, завтра с утра мы тут же уедем. У тебя есть костюм?

– С собой нет, – разводит руками Бейли. Костюм лежит дома в сундуке, откуда его вынимают только по особым поводам. Вполне вероятно, он уже давно ему мал, поскольку Бейли не может припомнить, когда в последний раз выпадал случай его надеть.

– Значит, купим, – заявляет Виктор, словно это не сложнее, чем купить газету.

В вестибюле они встречают Лорену и втроем выходят в город, где целый день бегают по разным делам и в том числе заскакивают к портному за костюмом.

– Нет, не то, – качает головой Лорена, разглядывая образцы тканей. – Все это не годится. Ему нужен серый. Благородный темно-серый.

После многочисленных примерок и подгонок у Бейли появляется великолепный костюм цвета мокрого асфальта, лучше которого у него отродясь не водилось. Даже костюм отца не идет с ним ни в какое сравнение. Не обращая внимания на протесты юноши, Виктор заодно покупает ему шляпу и невероятно блестящие лакированные ботинки.

Отражение, которое он видит в зеркале, совсем не похоже на то, к которому он привык, и Бейли никак не может поверить, что это действительно он.

В «Паркер Хауз» они возвращаются, нагруженные пакетами, и едва успевают присесть, когда Элизабет приходит, чтобы позвать их на ужин.

Спустившись в ресторан, Бейли с удивлением обнаруживает там еще с десяток сновидцев. Некоторые собираются поехать вслед за цирком, другие остаются в Бостоне. Пышность обстановки немного смущает его, но атмосфера веселья помогает быстро расслабиться. Почти все сновидцы одеты в однотонные костюмы черного, белого или серого цвета, на фоне которых алеют галстуки и шейные платки.

Заметив, что у Бейли нет ничего красного, Лорена украдкой вытаскивает из стоящего на столе букета розу и вставляет ему в петлицу.

Ужин проходит под нескончаемые разговоры о цирке, рассказы о шатрах, в которых Бейли никогда не бывал, и странах, о которых он даже не слышал. Он больше слушает, чем говорит, все еще пребывая в радостном изумлении, от того, что оказался в компании людей, которые влюблены в цирк не меньше его самого.

– А вам… вам не кажется, что с цирком происходит что-то странное? – тихо спрашивает Бейли, когда общий разговор разбивается на отдельные беседы между соседями по столу. – В последнее время, я имею в виду.

Виктор и Лорена переглядываются, словно не зная, кому заговорить первым, но тут вмешивается Элизабет.

– После смерти герра Тиссена в цирке действительно что-то изменилось, – говорит она.

Лорена кивает, а по лицу Виктора пробегает тень.

– Кто такой герр Тиссен? – спрашивает Бейли. Их явно удивляет, что он этого не знает.

– Фридрих Тиссен был первым сновидцем, – объясняет Элизабет. – Он часовщик. Это он построил часы, которые стоят над воротами цирка.

– Эти часы созданы кем-то посторонним? Правда? – удивляется Бейли. Ему никогда не приходило в голову спросить об этом Поппет и Виджета, поскольку он не допускал мысли, что подобная вещь могла появиться на свет за пределами цирка. Элизабет кивает.

– А еще он был писателем, – подключается Виктор. – Именно так мы с ним и познакомились. Прочитали его статью о цирке, написали письмо, он ответил, и так все началось. Это было задолго до того, как мы стали называться сновидцами.

– Он сделал для меня часы в виде карусели, – вздыхает Лорена. – С маленькими зверушками, которые кружатся среди облаков и шестеренок. Это чудесная вещица, и мне жаль, что я не могу повсюду брать ее с собой. Впрочем, зато мне всегда приятно возвращаться в дом, где меня ждет напоминание о цирке.

– Ходят слухи, что у него был тайный роман с иллюзионисткой, – подмигивает Элизабет, отпивая вина.

– Глупые сплетни, – раздраженно бросает Виктор.

– Судя по его статьям, он искренне ею восхищался, – задумчиво протягивает Лорена, явно считая это предположение не лишенным оснований.

– А разве можно не восхищаться? – спрашивает Виктор, и Лорена бросает на него насмешливый взгляд. – Она же невероятно талантлива, – смущенно бормочет он, и Бейли замечает, что Элизабет с трудом сдерживает смех.

– Значит, после смерти этого Тиссена в цирке что-то разладилось? – уточняет Бейли, гадая, имеет ли это какое-то отношение к тому, что говорила ему Поппет.

– Конечно, без него нам все кажется не таким, как раньше, – кивает Лорена.

Помолчав, она продолжает:

– Цирк уже не кажется прежним. Трудно сказать, что именно изменилось, но что-то…

– Что-то сломалось, – подхватывает Виктор. – Словно отлаженные часы дали сбой.

– Когда он умер? – спрашивает Бейли, не решаясь спросить о причинах смерти.

– Сегодня ровно год, как его не стало, – говорит Виктор.

– Ой, а ведь и правда, – спохватывается Лорена.

– За герра Фридриха Тиссена, – громко, чтобы его услышали все присутствующие, провозглашает Виктор, поднимая бокал. По всему столу взмывают вверх бокалы, и Бейли поднимает свой вместе с остальными.

Во время десерта продолжается обмен историями про герра Тиссена. Поток воспоминаний прерывается внезапно вспыхнувшим обсуждением, почему тортом иногда называют слоеный пирог, хотя это совсем не торт. Виктор допивает кофе и выходит из-за стола, не желая принимать участие в этом терминологическом споре.

Через несколько минут он возвращается с телеграммой в руках.

– Друзья мои, мы едем в Нью-Йорк.

Когда иллюзионистка, поклонившись, исчезает прямо на глазах, зрители восторженно рукоплещут в пустоту. Они поднимаются с мест и, обмениваясь друг с другом впечатлениями от представления, по очереди выходят за дверь, вновь появившуюся в полосатой стене шатра.

Все устремляются к выходу, и в первом ряду остается сидеть один человек. Он не отводит затененных полями котелка глаз от того места, где несколько секунд назад стояла иллюзионистка.

Последний зритель покидает шатер.

Мужчина не двигается с места.

Через несколько минут дверь вновь становится невидимой, сливаясь со стеной.

Мужчина не обращает на это никакого внимания. Он даже глазом не повел в сторону исчезнувшей двери.

Спустя мгновение Селия Боуэн появляется в первом ряду на противоположной стороне круга. Она по-прежнему одета в сценический костюм: черное платье, отделанное тонким белым кружевом.

– Обычно ты садишься сзади, – говорит она.

– Я хотел получше тебя разглядеть, – отвечает Марко.

– От Лондона сюда путь неблизкий.

– Пришлось взять несколько дней отпуска.

Селия опускает взгляд на свои руки.

– Ты не думала, что я доберусь до тебя, верно? – спрашивает он.

– Нет, не думала.

– Трудно спрятаться, путешествуя вместе с огромным цирком, знаешь ли.

– Я не пряталась, – возражает Селия.

– Пряталась, – вздыхает Марко. – На похоронах Тиссена я пытался поговорить с тобой, но ты сбежала, а потом и вовсе увезла цирк за океан. Ты избегаешь меня.

– В этом не было особого умысла, – говорит Селия. – Мне нужно было немного времени на раздумья. Спасибо за Озеро слез, – добавляет она чуть погодя.

– Я хотел, чтобы у тебя было место, где ты можешь укрыться, когда захочется всплакнуть, а меня не будет рядом.

Закрыв глаза, она ничего не отвечает.

– Ты стащила мою книгу, – помолчав, замечает Марко.

– Извини.

– Пока ей ничто не грозит, не важно, у кого из нас она находится. Ты могла бы просто попросить. Могла бы попрощаться.

Селия кивает.

– Знаю, – говорит она.

На какое-то время вновь воцаряется тишина.

– Я пытаюсь сделать цирк самодостаточным, – объясняет Селия. – Независимым от нас и нашего состязания. От меня. Мне нужно было разобраться в твоей методике, чтобы он мог существовать и без нашего вмешательства. Я не могу допустить, чтобы место, которое так много значит для множества людей, попросту исчезло. Нигде больше они не смогут прикоснуться к чудесам, тайнам, загадкам. Нигде им не будет так хорошо. Если бы у тебя было такое пристанище, разве ты бы не хотел его сохранить?

– Для меня оно там, где ты, – говорит Марко. – Позволь тебе помочь.

– Мне не нужна помощь.

– Одной тебе не справиться.

– У меня есть Итан Баррис и Лейни Берджес, – возражает Селия. – Они согласились взять на себя ключевые функции. Им не справиться с тем, что касается манипуляции сознанием, но тут помогут Поппет и Виджет, если немного наберутся опыта. Ты… ты мне не нужен.

Она избегает его взгляда.

– Ты не доверяешь мне, – говорит он.

– Изобель тебе доверяла, – не поднимая глаз, говорит Селия. – Чандреш тоже. Откуда мне знать, что ты честен со мной, а не с ними, хотя именно меня у тебя больше всего причин обманывать?

– Я никогда не говорил Изобель, что люблю ее, – возражает Марко. – Я был молод и невыносимо одинок. Я не должен был позволять ей заблуждаться насчет моих чувств. Но поверь, это не идет ни в какое сравнение с тем, что я чувствую к тебе. Я не пытаюсь завлечь и обмануть тебя. Неужели ты считаешь меня настолько жестоким?

Селия поднимается со стула.

– Всего доброго, господин Алисдер, – говорит она.

– Селия, постой, – вскакивает Марко, но остается на месте, не пытаясь приблизиться. – Ты разбиваешь мне сердце. Однажды ты сказала, что я напоминаю тебе отца. Что ты никогда не хотела бы страдать так, как твоя мать страдала из-за него, но, послушай, ведь это именно то, что ты делаешь со мной. Постоянно ускользаешь. Раз за разом оставляешь меня наедине с тоской по тебе, когда я готов поступиться чем угодно, лишь бы ты была со мной. Это меня убивает.

– Это и должно убить одного из нас, – шепчет Селия.

– Что? – не понимает Марко.

– Побеждает тот, кто останется в живых, – объясняет она. – Победитель выживает, проигравший погибает. Так закончится поединок.

– Но это… – Марко трясет головой, не в силах продолжить. – Не может быть, чтобы такова была цель поединка.

– И тем не менее это так, – говорит она. – Это испытание выдержки, а не мастерства. Я пытаюсь сделать цирк независимым, прежде чем…

Она не может произнести этого вслух. Не может заставить себя посмотреть ему в глаза.

– Ты собираешься сделать то же самое, что твой отец, – догадывается Марко. – Хочешь таким образом выйти из игры.

– Не совсем так, – говорит она. – Полагаю, я гораздо больше взяла от матери, чем от него.

– Нет, – ужасается Марко. – Ты не можешь этого сделать.

– Это единственный способ завершить игру.

– Значит, мы не будем ее завершать.

– Я не могу, – качает головой Селия. – У меня не осталось сил. Каждая ночь дается все труднее и труднее. И я… я должна уступить победу тебе.

– Мне не нужна победа, – восклицает Марко. – Мне нужна ты. Боже, Селия, неужели ты и впрямь не понимаешь?

Она ничего не отвечает, но по щекам катятся слезы, которые она не пытается смахнуть.

– Как ты можешь сомневаться в моей любви? – продолжает Марко. – Селия, ты для меня целый мир. Я не знаю, кто пытается убедить тебя, что это не так, но ты должна мне поверить, умоляю.

Она молча смотрит на Марко сквозь слезы, впервые надолго подняв на него взгляд.

– Вот так я понял, что люблю тебя, – говорит он.

Они стоят в противоположных концах небольшой круглой комнаты с ярко-синими стенами, усыпанными звездами. Пол покрыт разноцветными подушками, а с потолка свисает сверкающая люстра.

– Я был очарован тобой с первого взгляда, – говорит Марко, – но именно здесь я понял, что это любовь.

Комната вновь меняет очертания, превращаясь в просторный бальный зал, в котором нет ни души. Лунный свет струится сквозь огромные окна.

– А вот так поняла я, – доносится до Марко шепот Селии.

Он бросается к ней и, осушив поцелуями слезы, находит ее губы.

Пока он целует ее, факел на площади разгорается ярче. Воздушные гимнасты крутят в воздухе сальто, озаренные лучами прожекторов. Весь цирк вспыхивает огнями, и посетители восторженно ахают.

Все прекращается, когда Селия отстраняется от него.

– Прости меня, – шепчет она.

– Пожалуйста, – молит он, пытаясь ее удержать, цепляясь пальцами за кружево ее платья. – Не уходи, прошу тебя.

– Слишком поздно, – говорит она. – И всегда было поздно. Даже когда я приехала в Лондон, чтобы превратить твой блокнот в голубя. Во все это впутано слишком много народу. Что бы мы ни делали, это отражается на цирке, на каждом, кто сюда приходит. А это сотни, тысячи людей. Мотыльки в паутине, расставленной еще тогда, когда мне было шесть лет. Я боюсь сделать шаг, чтобы не потерять кого-то еще.

Она поднимает глаза и, протянув руку, нежно касается его щеки.

– Сделаешь для меня кое-что? – спрашивает она.

– Что угодно, – обещает он.

– Не приходи больше, – срывающимся голосом говорит она.

Лишив его возможности возразить, Селия исчезает так же внезапно и неуловимо, как в конце представления. Кружево платья тает у него в ладонях, и только запах ее духов еще некоторое время висит там, где она стояла мгновение назад.

Марко остается один. Дверь шатра вновь появляется, приглашая его уйти.

Прежде чем удалиться, он вынимает из кармана игральную карту и оставляет ее на стуле.

Селия Боуэн сидит за столом, заваленным книгами. В комнате уже давно не осталось места для книжных полок, но она, вместо того чтобы расширить ее, позволила книгам стать частью интерьера. Одни стопки заменяют столы, другие, обвязанные бечевкой, свисают с потолка по соседству с золочеными клетками, где живут несколько белых голубей.

Еще одна клетка стоит прямо на столе. Круглая, со встроенными часами, которые, размеренно тикая, показывают не только время, но и движение небесных тел.

Огромный черный ворон дремлет на шкафу возле полного собрания сочинений Шекспира.

Вокруг стола в центре комнаты зажжено несколько серебряных подсвечников, по три свечи в каждом. На столе видна медленно остывающая чашка чая, полураспущенный алый шарф, частично смотанный в клубок шерсти, фотография покойного часовщика, одинокая игральная карта, разлученная с остальной колодой, и раскрытая книга, испещренная значками, символами и вклеенными клочками бумаги с именами и подписями.

Селия сидит над ней с блокнотом и ручкой, пытаясь разгадать шифр.

Она силится понять ход мыслей Марко, представляет, как он заполнял страницы символами, выводил причудливые сплетения ветвей, опутывающих всю книгу.

Снова и снова перечитывает имена, проверяет, надежно ли закреплены пряди волос, всматривается в каждый знак.

Она занимается этим уже так давно, что может по памяти воспроизвести любую страницу, но ей так и не удается до конца понять, как это все это работает.

Раздается хриплое карканье разбуженного ворона.

– Ты не нравишься Хугину, – произносит Селия, не поднимая головы.

В полумраке комнаты проступает силуэт отца. Свет свечей выхватывает из темноты складки его сюртука и белый воротник рубашки, мерцает в глубине его черных глаз.

– Тебе давно пора завести еще одного, – заявляет он, уставившись на растревоженную птицу. – Назовешь его Мунином, и будет полный набор.

– Мне не нравится жить воспоминаниями, папа, – говорит Селия.

В ответ раздается только нечленораздельное хмыканье.

Селия старается не обращать на него внимания, когда он, наклонившись над ее плечом, разглядывает заполненные чернилами страницы.

– Чушь какая-то, – заявляет он.

– Язык, которым ты не владеешь, не обязательно считать чушью, – говорит Селия, переписывая строчку за строчкой к себе в тетрадь.

– Дурацкая мешанина, чары, заклинания, – фыркает Гектор, переплывая на другую сторону стола, чтобы было удобнее смотреть. – Вполне в духе Александра, все такое сложное и запутанное.

– Однако при должном усердии это может изучить кто угодно. Чего не скажешь о твоих лекциях про то, что я не такая, как все.

– Ты не такая, как все. Ты выше всех этих… – он обводит рукой стопки книг. – Тебе не нужны методы и концепции. Одним своим даром ты можешь достичь куда большего. Вокруг столько неизведанного.

– «Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам», – цитирует Селия.

– Давай обойдемся без Шекспира.

– Меня преследует тень отца. Полагаю, это дает мне право цитировать Гамлета сколько душе угодно. А ведь было время, Просперо, когда Шекспир тебе нравился.

– Ты слишком умна, чтобы заниматься этой ерундой. Я ждал от тебя большего.

– Прости, что не оправдала твоих идиотских ожиданий, папа. Тебе что, кроме меня некому докучать?

– В моем нынешнем виде мне трудно найти собеседника. Александр, как обычно, такой скучный, что скулы сводит. Чандреш был забавным, но мальчишка так поработал над его памятью, что я мог бы с равным успехом болтать с самим собой. Впрочем, для разнообразия и это сгодится.

– Ты беседуешь с Чандрешем? – поднимает голову Селия.

– Иногда, – говорит Гектор, разглядывая часы в клетке.

– Это ты сказал ему, что Александр будет в цирке в ту ночь. Ты послал его туда.

– Я кое-что шепнул ему на ушко. Пьяницы такие сговорчивые. И никогда не откажутся поболтать с привидением.

– Кому как не тебе знать, что он не мог причинить Александру вреда, – говорит Селия. Он пропускает ее упрек мимо ушей. Впрочем, она с его упреками поступает так же.

– Я подумал, что получить нож в спину покажется ему забавным. Этот мальчишка, его ученик, сам мечтал об этом, да так сильно, что в голове Чандреша эта мысль поселилась и без моего участия. Еще бы, жить подле такого источника ярости столько лет. От меня только и потребовалось, что направить его в нужную сторону.

– Ты же говорил, что есть правило невмешательства, – замечает Селия, откладывая ручку.

– Речь о невмешательстве в то, что делаешь ты или твой противник, – поясняет отец. – Во все остальное я могу вмешиваться сколько захочу.

– Из-за тебя погиб Фридрих!

– Он не единственный часовщик на земле, – отмахивается Гектор. – Когда понадобятся новые часики, найдешь себе другого.

Дрожащими руками Селия хватает том Шекспира и запускает им в отца. «Как вам это понравится» пролетает сквозь его бесплотный силуэт и, ударившись о стену, падает на пол. Ворон топорщит перья и разражается карканьем.

Прутья птичьих клеток и клетки-часов гнутся. По стеклу рамки с фотографией бежит трещина.

– Убирайся вон, – шипит Селия сквозь стиснутые зубы, пытаясь взять себя в руки.

– Ты не можешь вечно меня избегать, – возражает он.

Селия впивается взглядом в пламя свечи, пытаясь сосредоточиться.

– Думаешь, тебя что-то связывает с этими людьми? – не унимается Гектор. – Думаешь, ты что-то для них значишь? Они все равно рано или поздно сдохнут. Твои эмоции делают тебя слабее.

– Ты жалкий трус, – говорит Селия. – Вы оба трусы. Вы боретесь друг с другом через посредников, потому что у вас не хватает духу сойтись в открытом поединке. Боитесь, что проиграете, и будет некого винить, кроме самих себя.

– Это неправда, – протестует Гектор.

– Ненавижу тебя, – говорит Селия, по-прежнему не отводя взгляда от свечи.

Тень отца, пожав плечами, исчезает.

Ты, как завороженный, идешь на доносящийся издалека звук флейты.

В небольшом алькове на брошенных на землю шелковых полосатых подушках сидят две женщины. Одна из них играет на флейте, на звук которой ты пришел сюда. Между ними на земле курится благовоние, а рядом стоит большая черная корзина, накрытая крышкой.

Потихоньку начинают собираться зрители. Вторая женщина, бережно сняв крышку с корзины, тоже достает флейту, и вот две мелодии сливаются воедино в вечернем воздухе.

Две сплетенные в спираль белые кобры поднимаются из корзины, покачиваясь в такт. На мгновение кажется, что это одна змея, а не две, но потом они, разделившись, выползают наружу с разных сторон и скользят по земле почти у твоих ног.

Ритмичное покачивание змей вперед и назад напоминает парный танец. Изящный и грациозный.

Темп музыки нарастает, и в движении змей появляется агрессия. Вальс сменяется маршем. Змеи кружат друг перед другом, и ты ждешь, какая нападет первой.

Одна тихо шипит, другая ей вторит. Музыка и благовоние уносятся в звездное небо, а змеи все не прекращают своего кружения.

Трудно сказать с уверенностью, какая ужалила первой. Ведь в конце концов они совершенно одинаковые. Они отскакивают, шипят и снова бросаются друг на друга, и ты внезапно понимаешь, что не заметил, как из абсолютно белых они стали черными как смоль.

Большинство пассажиров уже разошлись по своим купе, чтобы лечь поспать, почитать книжку или еще как-нибудь скоротать время в дороге. Перед тем как поезд тронулся, в коридорах было полно людей, но теперь, когда они почти опустели, Поппет с Виджетом неслышно, словно кошки, пускаются в путь по вагонам.

На дверях купе висят таблички с написанными от руки именами. Близнецы останавливаются возле той, которая гласит «С. Боуэн», и Виджет подносит руку, чтобы тихонько постучать в матовое окошко.

– Войдите, – раздается голос, и Поппет, потянув за ручку, открывает дверь.

– Мы не помешаем? – спрашивает она.

– Нисколько, – откликается Селия. – Входите же.

Она захлопывает испещренную непонятными символами книгу, которую читала, и откладывает ее в сторону. Все купе напоминает библиотеку, обитые бархатом скамейки и полированные поверхности столов скрываются под стопками книг и документов. Свет, разливающийся от хрустальных светильников, подвешенных под потолком, дрожит и покачивается в такт движению.

Виджет закрывает за собой дверь и щелкает задвижкой.

– Хотите чаю? – предлагает Селия.

– Нет, спасибо, – говорит Поппет. Она бросает на Виджета испуганный взгляд, и он ободряюще кивает.

Селия смотрит то на одного, то на другого. Поппет кусает губы и не решается взглянуть ей в глаза, а Виджет стоит, прислонившись к двери.

– Выкладывайте, – говорит Селия.

– Мы… – начинает Поппет, – У нас проблема.

– Что за проблема? – спрашивает Селия, сдвигая в сторону стопки книг, чтобы освободить для них место на скамейке, но близнецы остаются стоять, где стояли.

– Я думаю, кое-что, что должно было случиться, не случилось, – говорит Поппет.

– И что бы это могло быть? – уточняет Селия.

– Наш друг Бейли должен был поехать с нами.

– Ах да, Виджет что-то говорил, – вспоминает Селия. – Судя по всему, он не поехал?

– Нет, – вздыхает Поппет. – Мы ждали его, но он не пришел. Не знаю почему. Может, он не хотел ехать, а может, не успел, ведь мы отправились раньше обычного.

– Понятно, – кивает Селия. – Думаю, решение убежать из дома и отправиться вместе с цирком дается человеку не так-то легко. Возможно, ему не хватило времени, чтобы как следует все обдумать.

– Но он должен был поехать, – уверяет ее Поппет. – Я знаю, что должен был.

– Ты что-то видела? – спрашивает Селия.

– Вроде того.

– Что значит «вроде того»? Видела или нет?

– Все словно в тумане, – объясняет Поппет. – Я уже не вижу так, как раньше. Это какие-то обрывки, лишенные смысла. Впрочем, в последний год все лишилось смысла, и ты это знаешь.

– Думаю, ты преувеличиваешь, но понимаю, что ты хочешь сказать, – говорит Селия.

– Я не преувеличиваю, – отвечает Поппет, повышая голос.

Хрустальные светильники начинают дребезжать, и Селия, закрыв глаза, делает несколько глубоких вдохов до тех пор, пока они не возвращаются к своему прежнему размеренному покачиванию.

– Поппет, я больше, чем кто бы то ни было, огорчена прошлогодними событиями. И я уже говорила, что в случившемся нет твоей вины. Никто не мог это предотвратить. Ни ты, ни я – никто. Понимаешь?

– Да, – кивает Поппет. – Только что проку в том, чтобы видеть будущее, если я ничего не могу сделать, чтобы его отменить?

– Нельзя ничего отменить, – говорит Селия. – Но можно подготовиться к тому, что должно случиться.

– Ты могла бы и отменить, – бормочет Поппет, окидывая взглядом нагромождения книг.

Селия берет девочку за подбородок, вынуждая посмотреть ей в глаза.

– Лишь несколько человек в этом поезде имеют хотя бы отдаленное представление о том, насколько тесно я связана с цирком, – говорит она. – И хотя вы относитесь к их числу, какими бы умными ребятами вы ни были, вам не постичь масштабов того, что здесь происходит. А если бы вы их и постигли, вас бы это только расстроило. А теперь расскажи мне, что ты вроде видела.

Поппет закрывает глаза в попытке сосредоточиться.

– Я не знаю, что это, – говорит она. – Ослепительный свет, все в огне, и Бейли рядом.

– Тебе придется постараться и вспомнить подробности, – качает головой Селия.

– Не могу, – хнычет Поппет. – Я ничего ясно не видела с тех пор, как…

– И вполне возможно, все дело в том, что с тех самых пор ты сама не хочешь ничего видеть ясно. Не могу тебя за это осудить. Но если ты хочешь, чтобы я попыталась предотвратить что бы то ни было, мне потребуется больше информации.

Она снимает с шеи часы на длинной серебряной цепочке и, взглянув на время, протягивает руку вперед. Часы покачиваются на уровне глаз Поппет.

– Прошу тебя, Поппет, – говорит Селия. – Для этого тебе не нужны звезды. Просто сосредоточься. Даже если ты очень этого боишься.

Сперва Поппет хмуро глядит на нее, но потом переводит взгляд на блестящие серебряные часы, покачивающиеся перед носом.

Она прищуривается, вглядываясь в блики на выпуклой поверхности часов, а затем ее взгляд проваливается в бесконечное пространство, за пределы поезда.

Она начинает раскачиваться из стороны в сторону, веки опускаются, и Поппет падает навзничь. Виджет подхватывает ее, прежде чем она падает на пол.

Селия помогает ему перенести Поппет на кушетку возле стола, а тем временем на одной из полок горячий чай сам собой наливается и заваривается в фарфоровой чашке с цветочками.

Перед тем как принять из рук Селии чашку, Поппет растерянно моргает, разглядывая светильники на потолке, словно видит их впервые.

– Было больно, – говорит она.

– Прости, дорогая, – вздыхает Селия. – Я думаю, что твоя способность видеть только растет, и тебе все труднее ее подавлять.

Поппет кивает, потирая виски.

– Расскажи обо всем, что ты видела, – просит Селия. – До мельчайших подробностей. Не важно, что ты считаешь это напрасным. Все равно постарайся описать.

Поппет начинает рассказывать, глядя в чашку.

– Я вижу огонь, – вспоминает она. – Сначала просто горит факел, а потом… потом огонь перекидывается дальше, и его ничто не может сдержать. Вся площадь в огне, очень шумно и жарко, и… – Поппет замолкает, смежает веки и пытается разобраться в образах, которые толпятся в ее сознании. Она открывает глаза и смотрит на Селию. – Ты тоже там. С тобой кто-то есть. Кажется, идет дождь, а потом ты исчезаешь, но при этом как бы остаешься рядом. Я не могу этого объяснить. А потом и Бейли оказывается там же. Не во время пожара, но сразу после, как мне кажется.

– Тот человек, рядом со мной, как он выглядит? – спрашивает Селия.

– Это мужчина. Высокий мужчина. В сюртуке и шляпе-котелке. Не знаю, мне трудно сказать.

Селия на мгновение закрывает лицо руками, прежде чем заговорить.

– Если это тот, о ком я думаю, то мне доподлинно известно, что в данный момент он находится в Лондоне. Возможно, то, что ты видишь, произойдет не так скоро, как тебе кажется.

– Нет-нет, скоро, очень скоро, – уверяет Поппет.

– Ты всегда с трудом определяла сроки своих видений. Ты же сама говорила, что там появляется твой друг, а перед этим жаловалась, что он с нами не поехал. Пет, возможно, до событий из твоего видения пройдет еще несколько недель, месяцев, а то и лет.

– Но нужно же что-то делать! – восклицает Поппет, грохая чашкой об стол.

Чай, собиравшийся пролиться на раскрытую книгу, останавливается на полпути, словно наткнувшись на невидимую преграду.

– Нужно быть готовыми, ты же сама говорила.

– Я сделаю все, что от меня зависит, чтобы не позволить цирку исчезнуть в клубах дыма. Я сделаю его огнеустойчивым, насколько это возможно. Тебе довольно на первое время?

Подумав, Поппет кивает.

– Вот и хорошо, – говорит Селия. – Мы прибываем через несколько часов, так что я предлагаю вернуться к этому разговору позднее.

– Погоди, – подает голос Виджет.

Все это время он сидел на бархатной кушетке, не встревая в беседу, но теперь поворачивается к Селии.

– Перед тем, как ты выставишь нас за дверь, я хочу задать один вопрос.

– Слушаю.

– Ты сказала, что мы не в состоянии постичь масштабов того, что здесь происходит, – говорит он.

– Пожалуй, это была не самая удачная формулировка.

– Это поединок, верно? – спрашивает Виджет.

Селия смотрит на него, и на ее губах появляется печальная улыбка.

– Тебе потребовалось шестнадцать лет, чтобы сделать это открытие, – говорит она. – Я ждала от тебя большего, Видж.

– У меня давно возникли подозрения, – говорит он. – Не так-то просто разглядеть то, что ты пытаешься от нас скрыть, но в последнее время я подмечал то одно, то другое. Ты утратила бдительность.

– Поединок? – спрашивает Поппет, попеременно глядя то на брата, то на Селию.

– Нечто вроде шахматного турнира, – объясняет Виджет. Цирк – доска, на которой разыгрывается партия.

– Это не совсем так, – возражает Селия. – Все несколько сложнее, чем в шахматах.

– Мы все играем в игру? – недоумевает Поппет.

– Не мы, – качает головой Виджет. – Она и кто-то еще. А все остальные – кто мы? Пешки?

– Ты все неправильно понимаешь, – говорит Селия.

– Тогда объясни, чтобы я понял, – просит Виджет.

Вместо ответа Селия долго и пристально смотрит ему в глаза.

Какое-то время Виджет не отводит взгляд, а Поппет с любопытством глазеет на обоих. Наконец Виджет моргает, на его лице читается удивление.

Вздохнув, Селия обращается к ним.

– Если я и не была до конца честна с вами, то лишь потому, что знаю много того, что вам знать не нужно. Я прошу вас доверять мне, когда я говорю, что делаю все возможное, чтобы все исправить. Это довольно хрупкое равновесие, и оно зависит от целого ряда факторов. Самое лучшее, что мы можем сделать, это принимать все, что нам выпадает, не заботясь ни о том, что уже произошло, ни о том, что еще нас ждет. Договорились?

Виджет кивает, и Поппет неуверенно следует его примеру.

– Спасибо, – улыбается Селия. – А теперь я прошу вас отправиться к себе и немного поспать.

Ни говоря ни слова, Поппет обнимает ее на прощание и выскальзывает в коридор.

Виджет задерживается в дверях.

– Прости меня, – говорит он.

– Тебе не за что извиняться, – возражает Селия.

– Все равно прости.

Напоследок он целует ее в щеку и выходит за дверь, не дав ничего сказать в ответ.

– Что это было? – спрашивает Поппет, когда Виджет догоняет ее в коридоре.

– Она позволила мне прочитать свое прошлое, – говорит он. – Все целиком, ничего не скрыв. Раньше она никогда этого не позволяла.

Он отказывается объяснять что-либо еще, и остаток пути они проходят в молчании.

– Как ты думаешь, что нам делать? – спрашивает Поппет, когда они оказываются в купе, и рыжий котенок удобно устраивается у нее на коленях.

– Думаю, нужно ждать, – вздыхает Виджет. – Пожалуй, это все, что нам остается.

Сидя у себя в купе, Селия разрывает шелковый платок на тонкие полоски. Одну за другой она бросает их в пустую фарфоровую чашку и поджигает. Она повторяет это снова и снова, до тех пор пока ткань не перестает обугливаться и, даже будучи объятой пламенем, сохраняет свою белизну.

Утром довольно прохладно, и потертое серое пальто Бейли выглядит не слишком изысканным дополнением к новому графитовому костюму. Он вообще не уверен, что сочетание оттенков удачное, но на улице и на вокзале царит такая суета, что беспокоиться о внешнем виде просто некогда.

На вокзале им встречаются и другие сновидцы, направляющиеся в Нью-Йорк, однако этим удается купить билеты только на более поздний поезд, поэтому перед тем, как Бейли с друзьями садится в вагон, они суетливо прощаются друг с другом, попутно пытаясь разобраться в горе сумок и чемоданов.

Время в дороге тянется медленно; Бейли смотрит на сменяющийся в окне пейзаж и в задумчивости грызет ногти.

Виктор садится рядом, держа в руках красную книгу в кожаном переплете.

– Я подумал, вдруг тебе захочется почитать, чтобы скоротать время, – говорит он, протягивая ее Бейли.

Перелистнув несколько страниц, Бейли с удивлением обнаруживает, что это не что иное, как тщательно собранный альбом. Преимущественно черные листы заполнены вклеенными газетными вырезками, среди которых, впрочем, попадаются и письма, написанные от руки: какие-то – совсем недавно, а какие-то – больше десяти лет назад…

– Здесь не все на английском, – поясняет Виктор, – но, думаю, большую часть статей тебе удастся прочесть.

– Спасибо, – говорит Бейли.

Кивнув, Виктор возвращается на свое место.

Поезд по-прежнему пыхтит по полям, но красоты пейзажа Бейли больше не интересуют. Он снова и снова перечитывает слова герра Тиссена, находя в них одновременно и знакомое, и неизведанное.

– Не припомню, чтобы ты с таким интересом относился к кому-то из новых сновидцев, – слышит Бейли слова Лорены, обращенные к брату. – Во всяком случае, не до такой степени, чтобы доверить одну из своих книг.

– Он чем-то напоминает мне Фридриха, – тихо отвечает Виктор.

До Нью-Йорка остается всего ничего, когда Элизабет садится в кресло напротив Бейли. Отметив место, до которого он дочитал статью, посвященную сравнению игры света и тени в одном из шатров с индонезийским кукольным театром, он откладывает книгу в сторону.

– Мы ведем довольно странную жизнь, гоняемся по миру за мечтой, – тихо говорит Элизабет, глядя в окно. – Мне еще не доводилось встречать сновидца, который, будучи столь юным, питал бы такую же страсть к цирку, как те из нас, кто живет этим уже многие годы. Я хочу подарить тебе вот это.

Она вручает ему алый шерстяной шарф, который только что закончила вязать. Он длиннее, чем казалось Бейли, когда он наблюдал за ее работой. Бахрома на концах заплетена в косички.

– Я не могу его принять, – качает он головой, отчасти глубоко польщенный, отчасти уставший от того, что все норовят ему что-нибудь подарить.

– Ерунда, – заявляет Элизабет. – Я постоянно их вяжу, от одного клубка с меня не убудет. Начиная его вязать, я не думала, кому он достанется, так что он явно предназначался для тебя.

– Спасибо, – говорит Бейли и, хотя в поезде довольно тепло, тут же наматывает шарф на шею.

– Носи на здоровье, – улыбается Элизабет. – Мы уже вот-вот приедем, а там надо будет лишь дождаться захода солнца.

После ее ухода он снова остается в одиночестве сидеть у окна. Бейли разглядывает серое небо со смешанным чувством радостного предвкушения и некоторой нервозности, которую он не в силах побороть.

Когда они наконец приезжают в Нью-Йорк, он поражается, насколько все вокруг чужое. Вроде бы город не так уж сильно отличается от Бостона, но в Бостоне все казалось смутно знакомым, а здесь, освободившись из убаюкивающего плена поезда, он внезапно осознает, как далеко от дома его занесло.

Виктор и Лорена тоже кажутся потерянными, зато Элизабет чувствует себя как рыба в воде. Она помогает им лавировать в паутине улиц и, когда нужно, загоняет их в трамвай, так что Бейли начинает чувствовать себя одной из своих овец. Впрочем, они довольно быстро добираются до пункта назначения за городом, где их встречает еще один местный сновидец по имени Огюст – тот самый, чья комната досталась Бейли в Бостоне. Он тут же любезно предлагает им остановиться у него до тех пор, пока они не подыщут себе другое жилье.

Дружелюбный крепыш Огюст очень похож на свой дом: приземистое здание с небольшой открытой террасой вдоль фасада, дышащее теплом и уютом. При встрече он заключает Элизабет в объятия, отрывая ее от земли, а будучи представленным Бейли, с таким воодушевлением трясет ему руку, что впоследствии у того долго болят пальцы.

– У меня две новости: хорошая и плохая, – сообщает Огюст, помогая им поднять сумки на крыльцо. – С какой начать?

– С хорошей, – отвечает Элизабет, так что Бейли даже не успевает задуматься, что из предложенного предпочтительнее. – Мы проделали слишком долгий путь, чтобы встречать нас дурными известиями.

– Хорошая новость в том, – начинает Огюст, – что я верно угадал место, и отсюда меньше мили до того поля, где расположился цирк. Если знать, куда смотреть, то с террасы можно разглядеть шатры. – Стоя на ступеньках, он указывает влево от дома.

Бейли кидается к краю террасы, Лорена следом за ним. Вдалеке, в просветах между деревьями, виднеются полосатые купола шатров – яркое белое пятно на фоне серого неба и коричневых стволов.

– Прекрасно, – смеется Элизабет, глядя, как Лорена и Бейли всматриваются вдаль, перегнувшись через перила. – Теперь выкладывай плохую новость.

– Я в общем-то не уверен, что она такая уж плохая, – задумчиво говорит Огюст, словно не знает, как лучше объяснить. – Так, небольшое разочарование. В отношении цирка.

Бейли перестает цепляться за перила и оборачивается к ним, радостное возбуждение, обуревавшее его еще мгновение назад, спадает.

– Разочарование? – переспрашивает Виктор.

– Ну, погода сегодня не совсем хорошая, как вы, я уверен, сами могли заметить, – объясняет Огюст, показывая на свинцовые тучи в небе. – Прошлой ночью была настоящая буря. Цирк был закрыт, что само по себе странно, потому что за все эти годы я ни разу не видел, чтобы цирк в первую же ночь не открылся по причине непогоды. Кроме того, около полуночи раздался какой-то странный звук – то ли гром, то ли еще что. Жуткий грохот, даже дом задрожал.

Я подумал, что ударила молния. Над цирком взметнулись клубы дыма, а один из соседей клялся и божился, что видел ослепительно-яркую вспышку. Я прогулялся туда сегодня утром и ничего особенного не заметил. Все как всегда, только табличка о том, что цирк не работает, по-прежнему висит на воротах.

– Довольно странно, – замечает Лорена.

Ни слова не говоря, Бейли перепрыгивает через перила и несется напролом сквозь кусты. Он со всех ног мчится в сторону возвышающихся вдали полосатых шатров; алый шарф развевается у него за спиной.

В этот поздний час тротуар кажется почти черным, несмотря на уличные фонари, выстроившиеся вдоль серых каменных зданий, на затененных ступеньках одного из которых стоит Изобель. Почти целый год она считала это место своим домом, но теперь ей кажется, что это было в другой жизни. Она переминается с ноги на ногу в ожидании, пока вернется Марко. Голубая шаль у нее на плечах кажется в темноте кусочком полуденного неба.

Проходит несколько часов, прежде чем Марко появляется из-за поворота. При виде Изобель его пальцы крепче впиваются в ручку портфеля.

– Что ты здесь делаешь? – спрашивает он. – Я думал, вы сейчас в Штатах.

– Я бросила цирк, – объясняет Изобель. – Ушла. Селия мне позволила.

Она вынимает из кармана потертый клочок бумаги, на котором написано ее имя. Ее настоящее имя, которое он вытянул из нее много лет назад и вынудил записать в одном из его блокнотов.

– Естественно, она позволила, – говорит Марко.

– Можно мне подняться? – спрашивает она, теребя пальцами краешек шали.

– Нет, – отрезает Марко, бросив короткий взгляд на окна. В стеклах мерцает тусклый свет. – Пожалуйста, говори то, что собиралась сказать.

Изобель неуверенно хмурит брови. Она оглядывается по сторонам, но улица темна и пуста, и только ночной ветерок шуршит листьями в водосточной канаве.

– Я пришла попросить прощения, – тихо говорит она. – За то, что не рассказала тебе о своей ворожбе. Я знаю, что в том, что произошло год назад, есть и моя вина.

– Ты должна просить прощения у Селии, а не у меня.

– Я попросила, – говорит Изобель. – Я знала, что она в кого-то влюблена, но полагала, что это герр Тиссен. До той самой ночи я не догадывалась, что это был ты. Но он тоже был ей дорог, и она потеряла его – и я была тому виной.

– Ты не виновата, – возражает Марко. – Тут было много других причин.

– Во всем, что происходило с нами, было много других причин, – вздыхает Изобель. – Я не собиралась так глубоко во все это влезать. Просто хотела тебе помочь. Хотела, чтобы мы это пережили, и все стало как раньше.

– Прошлого не вернуть, – говорит Марко. – Все изменилось и никогда не будет прежним.

– Знаю, – кивает Изобель. – У меня не получается ее ненавидеть. Я пыталась. Но не смогла разбудить в душе даже неприязни. Долгие года она знала, что я слежу за ней, но все равно была ко мне добра. К тому же я люблю цирк. В его стенах я наконец обрела дом, который стал мне родным. А потом я поняла, что мне не нужно защищать тебя от нее. Что я должна всех остальных защитить от вас обоих, а вас – друг от друга. Я впервые начала ворожить после того, как ты пришел ко мне в Париже, расстроенный из-за Дерева желаний. Но после того случая, когда я гадала Селии, мне стало ясно, что я должна продолжить.

– Когда это было? – спрашивает Марко.

– В тот вечер в Праге, когда мы с тобой должны были встретиться, – отвечает она. – До прошлого года ты никогда не позволял мне гадать тебе, ни единой карты не желал открыть. И я оставалась в неведении. Не знаю, позволила бы я продолжаться этому так долго, будь у меня возможность разобраться во всем раньше. Мне потребовалась целая вечность, чтобы понять, что на самом деле говорили ее карты. Я отказывалась видеть дальше собственного носа и потеряла столько времени. Карты всегда говорили о вас двоих – задолго до вашей встречи. А я была ничего не значащим увлечением.

– Ты была не просто увлечением, – говорит Марко.

– Ты когда-нибудь любил меня? – спрашивает Изобель.

– Нет, – признается он. – Я надеялся, что смогу, но…

Изобель кивает.

– А я думала, что любил, – говорит она. – Ты никогда не говорил этого, но я почему-то была уверена. Отказывалась смотреть правде в лицо, выдавала желаемое за действительное. Связь между вами крепла и крепла, а я все надеялась, что это временно, что это закончится. Но этому не суждено закончиться. Никогда не было суждено. Временным этапом была именно я. Но мне хотелось верить, что, если ее не станет, ты вернешься ко мне.

– Если ее не станет, я сам превращусь в ничто, – говорит Марко. – Ты не заслуживаешь того, чтобы довольствоваться столь малым.

Они в молчании стоят на пустой улице, разделенные холодом ночи.

– Всего доброго, мисс Мартин, – говорит Марко, начиная подниматься по ступеням.

– Когда гадаешь, сложнее всего правильно истолковать сроки, – говорит Изобель, и Марко, остановившись, оборачивается. – Возможно, это из-за того, что время может многое изменить до неузнаваемости. Я столько раз гадала людям по всяким поводам, и неизменно самым трудным для понимания оставалось именно время. И даже зная об этом, я все равно попала в ловушку. Я слишком долго цеплялась за надежду, которой не суждено было сбыться. Мне казалось, что просто срок еще не пришел, но я ошибалась.

– Я не предполагал, что все так затянется… – начинает было Марко, но Изобель его перебивает.

– Время господствует над всем, – продолжает она. – Мой поезд опоздал в тот день. В тот самый день, когда ты уронил тетрадь. Приди он вовремя, мы никогда бы не встретились. Возможно, мы и не должны были встретиться. Это была просто случайность, одна из тысячи других возможных случайностей. Но не судьба.

– Прости, Изобель, – говорит Марко. – Прости, что во все это тебя втянул. Прости, что сразу не рассказал о своих чувствах к Селии. Я не знаю, чего еще ты от меня ждешь.

Изобель кивает и плотнее закутывается в шаль.

– Около недели тому назад я гадала одному человеку, – говорит она. – Он был молод, куда моложе, чем была я, когда встретила тебя. Высокий и нескладный, словно сам еще не привык к тому, что так вырос. Он был таким искренним и милым. Даже спросил, как меня зовут. И в его картах было все. Абсолютно все. Гадать ему было все равно что гадать самому цирку, и прежде это случалось только однажды – когда я гадала Селии.

– Зачем ты рассказываешь мне об этом? – недоумевает Марко.

– Потому что, мне кажется, он мог спасти вас. В тот момент я не знала, как это истолковать, я до сих пор не знаю. Но в его картах все было так неразрывно связано с цирком, что этого невозможно было не заметить. Тогда я еще думала, что все может кончиться иначе. Я ошибалась. Похоже, я вообще часто ошибаюсь. Не исключено, что пришла пора подыскать себе другое занятие.

Свет фонаря падает на внезапно побледневшее лицо Марко.

– Что ты пытаешься этим сказать? – спрашивает он.

– Я пытаюсь сказать, что у тебя был шанс, – говорит Изобель. – Шанс остаться с ней. Шанс на то, что все разрешится как нельзя лучше. Тогда мне захотелось, чтобы так и было, несмотря ни на что. Я по-прежнему желаю тебе счастья. И в его картах я увидела, что это было возможно, – грустно улыбнувшись, Изобель опускает руку в карман. – Но время против вас.

– Она вынимает руку из кармана и разжимает пальцы. На ее ладони лежит горка поблескивающего черного песка, мелкого, словно пепел.

– Что это? – спрашивает Марко, когда она подносит ладонь к губам.

Ничего не говоря, Изобель сдувает песок с ладони, и он окутывает Марко черным жалящим облаком.

Когда пыль оседает, перед ней никого нет, и только портфель Марко стоит на тротуаре у ее ног. Уходя, Изобель забирает его с собой.

Хотя вокруг все иначе, сам цирк выглядит так же, как и всегда, думает Бейли, оказавшись наконец возле ограды. После стремительной пробежки через лес у него сбилось дыхание и колет в боку.

Но изменился не только пейзаж. Пытаясь отдышаться, Бейли ненадолго останавливается возле ворот, на которых поверх обычной вывески, указывающей часы работы цирка, висит табличка: «Закрыто из-за неблагоприятных погодных условий».

Дело в запахе, внезапно понимает Бейли. Вместо привычного аромата карамели с ласковой ноткой дыма потрескивающих в очаге поленьев до него доносится тяжелый запах гари и сырости, с тошнотворно сладким привкусом.

Его начинает подташнивать.

Из-за витой железной ограды не слышно ни звука. Шатры замерли в безмолвии, которое нарушает только тиканье часов за воротами, медленно отсчитывающих секунды.

Бейли сразу обнаруживает, что просочиться сквозь решетку так же легко, как в десять лет, ему не удастся. Он тщетно пытается протиснуться, но прутья расположены слишком близко. Вопреки странной уверенности, что здесь его будет ждать Поппет, вокруг не видать ни души.

Ограда слишком высока, чтобы через нее можно было перелезть. Бейли уже приходит в голову мысль, что ему придется просто сидеть возле ворот до заката, когда он замечает, что одна из веток близстоящего дерева лишь немного не дотягивается до ограды, нависая над закрученными спиралью остриями прутьев.

Оттуда вполне можно спрыгнуть внутрь. Если правильно рассчитать угол, он должен приземлиться в проход между шатрами. В противном случае он, скорее всего, сломает ногу, но это кажется ему несущественным, коль скоро на карту поставлена возможность проникнуть в цирк.

Он без труда взбирается на ветвистое дерево и доходит по толстой ветке почти до самого забора. Дальше дела идут не так хорошо: на самом конце ему становится трудно удерживать равновесие. Изящно спрыгнуть не удается, и он неуклюже валится на дорожку, откатываясь к подножию шатра и взметая облако белой пыли.

Ноги гудят после падения, но, кажется, переломов нет. Зато плечо разодрано, а ладони саднят от царапин с налипшей на них грязью и белым песком. С рук песок отряхивается без труда, а вот пальто и новые костюмные брюки запачканы им, словно краской. Но вот, несмотря ни на что, он снова стоит в одиночестве внутри цирка.

– Правда или расплата, – бормочет он себе под нос.

У его ног кружатся сухие опавшие листья, принесенные ветром из-за ограды. Потускневшие краски осени, нарушающие строгое чередование черного и белого.

Бейли не знает, в какую сторону податься. Он бродит среди шатров, ожидая, что в любой момент из-за угла появится Поппет, но его взгляд встречает лишь бесконечные полосы и пустоту. В конце концов он направляется к факелу на главной площади.

Когда он выходит на площадь, его куда больше удивляет вид потухшего факела, чем тот факт, что его все-таки кто-то ждет.

Возле опустевшей железной чаши стоит одинокая женская фигура, но она гораздо ниже Поппет и волосы у нее слишком темные. Когда женщина оборачивается, Бейли замечает длинный серебряный мундштук, зажатый в ее губах. Вокруг головы струйками вьется сигаретный дым.

Ему лишь однажды доводилось видеть девушку-змею – завязанную немыслимыми узлами на небольшом постаменте, но он почти сразу ее узнает.

– Ты же Бейли, верно? – спрашивает она.

– Да, – кивает Бейли, гадая, есть ли в цирке хоть кто-то, кому его имя неизвестно.

– Ты опоздал, – с упреком замечает девушка-змея.

– В каком смысле опоздал? – недоумевает он.

– Сомневаюсь, что она долго продержится.

– Кто? – спрашивает Бейли, хотя ему в голову приходит мысль, что девушка-змея имеет в виду весь цирк.

– И уж конечно, – продолжает она, – появись ты раньше, все могло бы сложиться совсем иначе. Время никогда не ждет.

– Где Поппет? – спрашивает он.

– Мисс Пенелопа в данный момент не склонна к общению.

– Разве она не знает, что я здесь? – настаивает он.

– Уверена, что знает. Однако это не отменяет того, что она, как я уже говорила, не склонна к общению с кем бы то ни было.

– Кто вы? – спрашивает Бейли. В плече пульсирует боль, а сам он не может вспомнить, когда именно происходящее стало смахивать на абсурд.

– Ты можешь звать меня Тсукико, – говорит девушка-змея, делая глубокую затяжку.

За ее спиной стоит гигантская опустевшая чаша с железными завитками по краям. На земле вокруг нее вместо привычного спирального узора, словно разверстая бездна, зияет черное пятно.

– Я думал, что факел никогда не гаснет, – говорит Бейли, подходя ближе.

– Это произошло впервые, – отвечает Тсукико.

Бейли поднимается на цыпочки, чтобы заглянуть внутрь свозь частокол еще не остывших железных завитков. Дождь почти до краев наполнил чашу водой, ее темная поверхность подернута рябью от набежавшего ветра. Сделав шаг на черную, раскисшую от влаги землю у подножия чаши, он едва не наступает на валяющийся под ногами фетровый котелок.

– Что здесь случилось? – спрашивает Бейли.

– Это не так-то просто объяснить, – отвечает Тсукико. – История долгая и довольно запутанная.

– И вы не собираетесь посвящать меня в нее, верно?

Она слегка наклоняет голову набок, и Бейли замечает в уголках ее губ еле уловимую улыбку.

– Нет, не собираюсь, – говорит она.

– Прелестно, – бормочет Бейли себе под нос.

– Ты, как я погляжу, встал под знамена, – замечает Тсукико, указывая сигаретой на его красный шарф. Бейли не знает, что сказать, но она продолжает, не дожидаясь его ответа: – Пожалуй, можно сказать, что это был взрыв.

– Факел взорвался? Как?

– Помнишь, я говорила, что это непросто объяснить? Это по-прежнему непросто.

– Почему же не вспыхнули шатры? – недоумевает Бейли, оглядываясь по сторонам на нескончаемую череду черно-белых полос. Ближайшие шатры немного забрызганы грязью, но совсем не обгорели, хотя земля у их подножия обожжена.

– Это заслуга мисс Боуэн, – говорит Тсукико. – Боюсь, не позаботься она о мерах предосторожности, ущерб был бы куда серьезнее.

– Кто такая мисс Боуэн? – допытывается Бейли.

– Ты задаешь слишком много вопросов, – отвечает Тсукико.

– Большинство из них вы оставляете без ответа, – возражает он.

Ее губы окончательно растягиваются в улыбке, которая почему-то вызывает в Бейли смутное беспокойство.

– Я всего лишь посланница, – говорит Тсукико. – Сейчас я здесь единственная живая душа, которая понимает, что произошло и почему ты здесь, поэтому я пришла сопроводить тебя туда, где ты сможешь обсудить случившееся. Так что побереги вопросы для тех, кому ты сможешь их задать.

– И кто же это, интересно? – спрашивает Бейли.

– Увидишь, – улыбается Тсукико. – Тебе сюда.

Обогнув чашу, она ведет его на другую сторону площади и ныряет в одну из боковых аллей. Бейли семенит за ней, не замечая грязи, налипшей на его некогда блестящие лакированные ботинки.

– Вот мы и пришли.

Тсукико останавливается перед входом в шатер, и Бейли подходит ближе, чтобы разглядеть табличку. Едва прочитав название, он вспоминает, что бывал в этом шатре. «Страшные чудовища и неведомые звери. Чудеса из бумаги и тумана».

– Вы пойдете со мной? – спрашивает Бейли.

– Нет, – качает головой Тсукико. – Я всего лишь посланница, забыл? Если понадоблюсь, ты сможешь найти меня на площади.

Кивнув на прощание, она уходит тем же путем, каким они пришли. Провожая ее взглядом, Бейли замечает, что грязь не пристает к ее сапожкам.

Когда она исчезает за поворотом, Бейли заходит в шатер.

Словно от грубого толчка, Марко валится спиной на землю и заходится кашлем – как от удара, так и от облака черного пепла, взметнувшегося вокруг него.

Пепел быстро оседает под еле моросящим дождем, и, поднявшись на ноги, Марко видит перед собой ряд крошечных деревьев и звезды в окружении серебристых шестеренок и черно-белых шахматных фигур.

Это же часы-фантазия, с удивлением понимает он.

Стрелки приближаются к полуночи, и Арлекин в верхней части часов жонглирует одиннадцатью шарами среди звезд и движущихся фигурок.

Табличка, оповещающая о том, что цирк закрыт по причине неблагоприятных погодных условий, бьется на ветру.

Впрочем, в данный момент дождя как такового нет, разве что в воздухе повис мокрый туман.

Слишком растерянный, чтобы помнить о необходимости поддерживать свою иллюзорную внешность, Марко стирает блестящую пыль с лица, вернувшего себе истинные черты. Он пытается получше разглядеть темный пепел на лацканах сюртука, но тот исчезает на глазах.

Полосатый занавес ведущего в цирк тоннеля откинут, и внутри Марко замечает скрывающуюся в тени фигуру. Ее лицо озаряет искорка света от вспыхнувшей зажигалки.

– Bonsoir, – радостно приветствует его Тсукико, пряча зажигалку в карман и поправляя сигарету в длинном серебряном мундштуке. Ворота цирка с шумом захлопываются от внезапно налетевшего ветра.

– Как… как ей это удалось? – спрашивает Марко.

– Ты имеешь в виду Изобель? – улыбается Тсукико. – Этому фокусу ее научила я. Вряд ли она уловила все нюансы, но все равно получилось неплохо. Голова еще кружится?

– Я в порядке, – уверяет Марко, хотя его спина ноет после падения, а глаза по-прежнему слезятся. Он с интересом смотрит на Тсукико. Прежде он никогда подолгу с ней не беседовал, и ее присутствие удивляет его не меньше, чем то, что еще минуту назад он был за тысячи миль отсюда.

– Для начала тебе стоит укрыться от непогоды, – говорит Тсукико, жестом приглашая его в тоннель – А это лицо мне нравится больше, чем то, другое, – замечает она, разглядывая его сквозь пелену моросящего дождя и сигаретного дыма. – Оно тебе идет.

После того как Марко заходит внутрь, она задергивает занавес, и они остаются в темноте, пронизанной лишь тусклым мерцанием крошечных огней под ногами. Среди белых светлячков виднеется единственное алое пятнышко – тлеющий кончик ее сигареты.

– Где все остальные? – спрашивает Марко, стряхивая с котелка капли дождя.

– Они на вечеринке по случаю плохой погоды, – объясняет Тсукико. – Обычно она проводится в шатре акробатов, поскольку он у нас самый большой. Впрочем, тебе этого знать не положено, поскольку ты не состоишь в труппе, верно?

Он почти не видит ее лица, но по голосу понимает, что она улыбается.

– Боюсь, что так, – соглашается он, шагая вслед за ней по темному петляющему лабиринту. – Почему я здесь оказался?

– Узнаешь, когда придет время, – говорит она. – Изобель много успела рассказать?

С момента разговора с Изобель на крыльце его дома прошло несколько минут, он уже успел о нем позабыть и теперь тщетно пытается вспомнить хоть что-нибудь. Ничего связного он сказать не может.

– Не переживай, – говорит Тсукико, не дождавшись его ответа. – Порой трудно сразу прийти в себя после такого путешествия. Она говорила, что у нас есть кое-что общее?

Марко вспоминает, что Изобель говорила о Селии и о ком-то еще, но он не помнит, о ком именно.

– Нет, – качает он головой.

– У нас был один учитель, – объясняет Тсукико. Тлеющий огонек вспыхивает с новой силой, когда она делает затяжку в почти непроглядной тьме.

– Боюсь, пришла пора покинуть наше временное убежище, – добавляет она, поскольку тоннель закончился, и они останавливаются перед очередным занавесом. Тсукико отодвигает полог, и их взорам открывается залитая светом главная площадь. Дымя сигаретой, она выходит под дождь, сделав Марко знак следовать за ней. Марко послушно выходит наружу, гадая, что кроется за ее последним заявлением.

Светильники на стенах шатров потушены, но факел в центре площади горит сверкающим белым пламенем. Исходящее от него сияние превращает моросящий дождь в яркий нимб.

– Он великолепен, – говорит Тсукико, шагая рядом с ним. – Отличная работа.

– Ты тоже ученица Александра? – уточняет Марко, сомневаясь, что понял ее правильно.

Тсукико кивает.

– Мне надоело переводить бумагу, поэтому я переключилась на собственное тело. Не люблю пачкать руки, – говорит она, заметив чернильные пятна у него на руках. – Я была сильно удивлена, узнав, что Александр решил проводить состязание в столь людном месте. Раньше он всегда предпочитал уединенность. Подозреваю, он не слишком доволен тем, во что это вылилось.

Марко слушает ее, неожиданно понимая, что она ничуть не промокла. Капли дождя падают на нее, но тут же превращаются в еле заметные струйки пара.

– Ты победила в предыдущем поединке, – говорит он.

– Выжила, – поправляет его Тсукико.

– Давно? – спрашивает Марко, подходя к факелу.

– Мое состязание закончилось восемьдесят три года, шесть месяцев и двадцать один день тому назад. В день цветения сакуры.

Она замолкает, чтобы сделать очередную затяжку.

– Наши наставники не понимают, каково это, – продолжает Тсукико. – Быть связанным с кем-то подобными узами. Они такие старые, что разучились чувствовать и давно забыли, что значит жить и дышать полной грудью. Им кажется, это так просто – взять и стравить двух людей. А это не так. Вся твоя жизнь внезапно начинает зависеть от кого-то еще, он меняет все твое естество, становится нужным тебе, как воздух. А они все думают, что победитель сможет жить как ни в чем не бывало. Это как разделить близнецов Мюррей и ждать, что им будет все равно. Они не умрут, конечно, но заполнить образовавшуюся пустоту уже не смогут. Ты ведь любишь Селию, верно?

– Больше всего на свете, – признается Марко.

Тсукико сочувственно кивает.

– Мою соперницу звали Хината, – продолжает она. – Ее кожа пахла имбирем и сливками. Я тоже любила ее больше всего на свете. В день цветения сакуры она сожгла себя заживо. Сотворила в воздухе огненный столп и вошла в него, как в воду.

– Мне очень жаль, – говорит Марко.

– Мне тоже, – грустно улыбается Тсукико. – Именно так собирается поступить мисс Боуэн. Позволить тебе победить.

– Я знаю.

– Я никому не пожелаю этой боли. Стать победителем. Хинату он бы привел в восторг, – говорит она, когда они подходят к факелу. Несмотря на усиливающийся дождь, пламя пылает так же ярко, как всегда. – Она любила огонь. Моей же стихией была вода. Когда-то.

Она протягивает руку и смотрит, как капли исчезают, не успев соприкоснуться с ее кожей.

– Тебе доводилось слышать предание о волшебнике, заключенном в дерево? – спрашивает она.

– Легенда о Мерлине? – уточняет Марко. – Я знаю несколько вариантов.

– Их множество, – кивает Тсукико. – Древние легенды столько раз передаются из уст в уста, что неизбежно обрастают новыми подробностями. Каждый рассказчик оставляет свой след, и порой первоначальная история может измениться до неузнаваемости. Впрочем, нам важна как раз первоначальная история.

Дождь продолжает усиливаться, и Тсукико приходится говорить под дробный перестук капель.

– В некоторых версиях фигурирует пещера, но мне нравится вариант с деревом. Он кажется мне наиболее романтичным.

Зажав изящными пальцами все еще дымящуюся сигарету, она вынимает ее из мундштука.

– И хотя здесь есть несколько подходящих деревьев, – говорит она, – лучше факела ничего не придумать.

Марко переводит взгляд на огонь. В ослепительно белом сиянии капли дождя сверкают, словно снежинки.

Во всех известных ему вариантах этой легенды волшебник оказывался в плену. Внутри дерева, пещеры или камня.

И всегда это было его наказанием, расплатой за безрассудство влюбленного сердца.

Он встречается глазами с Тсукико.

– Ты все понимаешь, – говорит она, хотя он не успел сказать ни слова.

Марко кивает.

– Я знала, что поймешь, – говорит она, и белое пламя освещает улыбку на ее лице.

– Тсукико, что ты делаешь? – испуганно восклицает Селия, появляясь на площади.

Ее промокшее платье из жемчужного превратилось в серое; волосы развеваются на ветру, перемешиваясь с трепещущими концами черных, белых и темно-серых лент, шнурующих корсет.

– Возвращайся на вечеринку, дорогая, – вздыхает Тсукико, пряча в карман серебряный мундштук. – Тебе не нужно этого видеть.

– Чего – этого? – спрашивает Селия, во все глаза глядя на Марко.

– Я много лет была свидетелем любовной переписки, которую вы вели, создавая друг для друга все новые и новые шатры, – говорит Тсукико, обращаясь к обоим. – Вы заставили меня вспомнить, что я чувствовала, когда со мной рядом была Хината. Это горькие, но счастливые воспоминания. Я еще не готова с ними расстаться, но вы даете мне все меньше поводов.

– Но ты говорила, что любовь не вечна, – растерянно шепчет Селия.

– Я солгала, – признается Тсукико, теребя пальцами сигарету. – Мне казалось, будет проще, если ты в нем усомнишься. И у тебя был целый год, чтобы придумать, как цирк сможет существовать, если тебя не станет. Ты не сумела. Пришла пора вмешаться мне.

– Но я пыта… – начинает было Селия, но Тсукико ее перебивает.

– Ты никак не хочешь принять очевидное, – говорит она. – Ты же несешь этот цирк в себе. Марко воздействует на него через факел. Потерять тебя будет куда страшнее, но ты слишком эгоистична, чтобы это признать. Ты боишься, что не сможешь жить с такой болью. Но с ней и не живут. С ней существуют. Мне очень жаль.

– Кико, прошу тебя, – умоляет Селия. – Дай мне еще немного времени.

Тсукико печально качает головой.

– Как я уже говорила, время мне неподвластно.

С момента появления Селии на площади Марко не сводил с нее глаз, но теперь он поворачивается к Тсукико.

– Давай, – пытается он перекричать нарастающий шум дождя. – Сделай это! Лучше сгореть сейчас, когда она рядом, чем жить без нее.

– Нет! – кричит Селия, но ветер подхватывает ее стон и разносит его по площади. Отчаяние в ее голосе ранит Марко острее самого острого клинка из коллекции Чандреша, но он продолжает смотреть на Тсукико.

– Игра на этом закончится, так ведь? – спрашивает он. – Даже если я не умру, но буду заточен в огне, это будет считаться поражением?

– Ты не сможешь продолжать состязание, – кивает Тсукико. – Остальное не важно.

– Тогда сделай это, – просит он.

Сложив ладони на уровне груди, Тсукико улыбается ему. Струйки сигаретного дыма обвивают ее пальцы.

Она низко склоняет голову в знак уважения.

Ни он, ни она не видят, как Селия бежит по площади сквозь пелену дождя.

Тсукико бросает в чашу факела тлеющую сигарету.

Она еще описывает дугу в воздухе, когда Марко кричит Селии:

– Стой!

За миг до того, как сигарета утопает в белых языках пламени, Селия оказывается в объятиях Марко.

Он знает, что времени оттолкнуть ее уже не остается, и потому прижимает к себе, зарываясь лицом в ее волосы. Его шляпу сдувает с головы и уносит прочь порывом ветра.

А потом приходит боль. Острая, пронзительная, раздирающая на части агония.

– Доверься мне, – шепчет ему на ухо Селия, и он отдается этой боли, забывая обо всем, кроме любимой в своих объятиях.

Раздается оглушительный взрыв, но за мгновение до того, как белоснежное зарево станет таким ослепительным, что уже не позволит различить их очертаний, они растворяются в воздухе. Только что они были здесь, платье Селии трепетало на ветру, руки Марко обвивали ее плечи, и вот уже на том месте, где они стояли, нет ничего, кроме всполохов пламени.

В цирке начинается пожар. Огонь лижет стены шатров, танцуя под дождем.

Оставшись одна на площади, Тсукико вздыхает. Пламя бушует вокруг нее, не причиняя никакого вреда, лишь озаряя ослепительным светом.

А затем, так же стремительно, как он вспыхнул, пожар стихает.

Чаша факела стоит пустая, в ней нет даже тлеющих углей. Капли дождя гулко стучат по раскаленному металлу, мгновенно превращаясь в пар.

Тсукико вынимает из кармана очередную сигарету и привычным, почти ленивым жестом щелкает зажигалкой.

Несмотря на дождь, пламя послушно вспыхивает.

Она некоторое время наблюдает, как чаша факела наполняется водой.

Будь у Селии силы разжать губы, она бы закричала. Столько всего нужно держать под контролем – помимо жара, дождя и Марко, прижимающего ее к груди.

Она отстраняется, пытаясь сосредоточиться на нем одном, пропитаться им, сохранить в памяти каждое прикосновение, каждое мгновение, проведенное вместе. Унося его с собой.

А потом все исчезает. И дождь, и огонь. Остается лишь бесконечная белая бездна – и больше ничего.

Где-то в глубине этой бездны часы начинают бить полночь.

Хватит, думает она.

Часы продолжают бить, но приходит ощущение покоя.

Сломать – легко, понимает Селия.

Снова собрать все воедино – куда сложнее.

Это как в детстве исцелить порезанный палец, только куда масштабнее.

Нужно столько всего удерживать в равновесии, пытаясь восстановить разорванные связи.

Сдаться было бы так просто.

Куда проще было бы сдаться.

И куда безболезненнее.

Она сопротивляется искушению, бунтуя против боли и хаоса. Старается взять себя в руки и вернуться в реальность.

Для этого нужно подумать о чем-то очень знакомом, вспоминает она. Сосредоточиться на конкретном месте.

Медленно, мучительно медленно она собирает себя по крупицам – до тех пор пока не оказывается в собственном шатре, посреди арены, в окружении двух рядов пустующих кресел.

Она чувствует непривычную легкость. Опустошенность. Небольшое головокружение.

Но все-таки она жива. Она не стала призраком. Сердце бьется в ее груди – учащенно, но уверенно. Даже ощущения от надетого на ней платья прежние, разве что ткань больше не мокрая от дождя.

Селия делает пируэт на месте, и подол послушно приподнимается, кружась вихрем вокруг ее ног.

Все еще не решаясь поверить в успех, она постепенно приходит в себя. Головокружение сходит на нет.

И тут она замечает, что все вокруг стало прозрачным. Стулья, люстра над головой, даже полоски на стенах шатра кажутся бесплотными.

И она одна.

В прошлый раз Бейли заходил в этот шатер вместе с Поппет, и внутри все было заполнено густым белым туманом.

Тогда – Бей ли не верится, что это было всего несколько дней назад, – пространство шатра казалось бесконечным. Теперь же от тумана не осталось и следа, и он ясно видит белые очертания стен и застывших зверей. Птицы, летучие мыши и бабочки повисли в воздухе, словно подвешенные на невидимых струнах. Ничто не шелохнется. Не трепещут бумажные крылья. Все замерло.

Некоторые звери сидят на земле прямо у ног Бейли. Среди них – черный кот, сгорбившийся, словно перед прыжком, и белая лисица с серебристым подпалом. Есть и животные побольше. Например, зебра с полосатыми боками. Спящий лев с белоснежной гривой. Белый олень с огромными рогами.

Рядом с оленем стоит мужчина в темном костюме. Он почти прозрачный – словно призрак или отражение в стекле. Местами его костюм кажется просто игрой теней. Сквозь рукав его сюртука Бейли видит силуэт оленя.

Бейли гадает, не является ли призрак плодом его воображения, когда тот поднимает глаза. Они оказываются неожиданно яркими, хотя Бейли не может понять, какого они цвета.

– Я просил ее не посылать тебя этой дорогой, хоть она и самая короткая, – говорит он.

– Кто вы? – спрашивает Бейли.

– Меня зовут Марко, – представляется мужчина. – А ты, должно быть, Бейли.

Бейли кивает.

– Я надеялся, что ты окажешься постарше, – говорит Марко. В его голосе звучит нескрываемая грусть, но Бейли слишком удивлен встречей с призраком, чтобы заострять на этом внимание.

– Вы умерли? – спрашивает он, подходя ближе. Под определенным углом кажется, что Марко обретает плотность, но через мгновение он снова становится прозрачной тенью.

– Не совсем, – качает головой Марко.

– Тсукико сказала, что она единственная живая душа в цирке, которая знает, что здесь произошло.

– То, что говорит мисс Тсукико, не всегда соответствует действительности.

– Но вы выглядите словно призрак, – говорит Бейли, не зная, как еще описать то, что он видит.

– Ты тоже кажешься мне призраком, так кто же из нас действительно существует?

Бейли понятия не имеет, что ответить, и поэтому сам решает спросить о первом, что приходит в голову:

– Это ваш котелок валяется на площади?

К его удивлению, на лице Марко появляется улыбка.

– Вообще-то мой, – кивает он. – Он слетел у меня с головы прямо перед тем, как все случилось, и остался там.

– А что случилось? – спрашивает Бейли.

Марко отвечает не сразу.

– Это довольно длинная история.

– То же самое сказала Тсукико, – говорит Бейли. Ему хочется отыскать Виджета. Уж он-то сумел бы рассказать любую историю.

– Значит, на этот раз она говорила чистую правду, – усмехается Марко. – По ряду причин, на объяснение которых у нас сейчас нет времени, Тсукико собиралась сделать меня пленником факела. Однако все пошло не совсем по плану, что и привело к нынешнему положению вещей. Я был развеян в пыль, а потом вновь собран воедино, но при этом утратил целостность.

Марко протягивает руку, чтобы Бейли мог его коснуться. Пальцы проходят сквозь призрачную ладонь, встретив лишь незначительное сопротивление, словно в воздухе что-то есть, но ему не хватает плотности.

– Это не наваждение и не фокус, – говорит Марко.

Бейли на секунду задумывается, сосредоточенно нахмурившись, но потом неуверенно кивает. Поппет говорила ему, что нет ничего невозможного, и он начинает этому верить.

– Я не могу взаимодействовать с тем, что нас окружает, так же, как это делаешь ты, – объясняет Марко. – Мне ты тоже кажешься призрачным, впрочем, как и все вокруг. Вероятно, нам еще выпадет возможность поговорить об этом подробнее. А сейчас следуй за мной.

Он разворачивается и направляется вглубь шатра.

Бейли идет за ним, огибая животных, преграждающих путь. Ему непросто лавировать среди них, хотя Марко, опережающий его на несколько шагов, делает это без труда.

Обходя развалившегося на земле белого медведя, Бейли спотыкается и задевает плечом застывшего в воздухе ворона. Ворон падает наземь, вывернув под неестественным углом сломанное крыло. Прежде чем Бейли успевает что-либо сказать, Марко наклоняется и поднимает птицу. Раздвинув крылья, он что-то с щелчком проворачивает внутри, и ворон, дернув головой, издает отрывистое лязгающее карканье.

– Как вам удается брать их в руки? – удивляется Бейли.

– Я еще не разобрался во всех тонкостях своего взаимодействия с физическим миром, – говорит Марко, приглаживая птичья перья. Ворон, чуть прихрамывая, разгуливает по его руке. Он хлопает бумажными крыльями, но взлететь ему не удается. – Видимо, все дело в том, что это мои творения. Те части цирка, которые созданы мной, кажутся наиболее осязаемыми.

Ворон перескакивает с руки Марко на ворох бумаги, из которого торчит завивающийся колечком хвост. Видимо, когда-то это был дракон.

– Они потрясающие, – говорит Бейли.

– Это всего-навсего заводные игрушки из бумаги, приведенные в действие довольно простым колдовством. Немного усердия, и у тебя получится не хуже.

Бейли никогда не приходило на ум, что он тоже мог бы создавать нечто подобное, но Марко говорит об этом так просто и без обиняков, что идея перестает казаться невероятной.

– Куда мы идем? – спрашивает Бейли, когда до дальней стены шатра остается всего несколько шагов.

– Один человек давно хочет с тобой поговорить, – отвечает Марко. – Она ждет нас у Дерева желаний; оно показалось нам самым надежным.

– Дерево желаний? По-моему, я его раньше не видел, – говорит Бейли, внимательно глядя под ноги.

– На шатер, в котором оно растет, нельзя наткнуться случайно, – объясняет Марко. – Его находят только те, кому это действительно необходимо. Это один из моих любимых шатров. При входе стоит ящик, из которого нужно взять свечу и зажечь ее от одной из тех, что уже горят на дереве. Ты зажигаешь свое желание от желания другого человека.

Они как раз доходят до стены, и Марко указывает ему на еле заметную щель, стянутую атласной лентой. Это напоминает Бейли вход в шатер Виджета с множеством странных бутылочек внутри.

– Когда ты выйдешь отсюда, ты должен сразу увидеть на другой стороне аллеи вход в шатер акробатов. Я пойду вслед за тобой, но пока мы снова не окажемся под крышей, ты меня, скорее всего, не сможешь видеть. И… будь осторожен.

Бейли распускает шнуровку и легко выскальзывает наружу, оказавшись на одной из извилистых аллей между шатрами. Серое небо над головой еще не потемнело, хотя дождь уже накрапывает.

Шатер акробатов возвышается над всеми окружающими его шатрами. До вывески у входа, гласящей, что внутри законы притяжения не действуют, остается всего несколько шагов.

Бейли, не раз бывавший в этом шатре, уверен, что сейчас увидит арену, не затянутую страховочной сеткой, и зависших над ней воздушных гимнастов. Однако вопреки ожиданиям, переступив порог, он видит не открытое пространство, а праздничную толпу. Вечеринка прервалась в самом разгаре; гости застыли, словно птицы в Ледяном саду.

В шатре, залитом светом круглых светильников, свисающих с потолка вперемежку с канатами, стульями и круглыми клетками, находится несколько десятков цирковых артистов. Одни стоят, разбившись на парочки или небольшие компании, другие сидят на подушках, ящиках, стульях, яркая расцветка которых бросается в глаза в общей черно-белой гамме.

И все до единого замерли без движения, так что кажется, будто они даже не дышат. Словно статуи.

Рядом с Бейли стоит человек с поднесенной к губам флейтой, но инструмент не издает ни звука. Другой гость замер, собираясь налить вина, и струя повисла в воздухе, не успев вылиться в бокал.

– Наверное, лучше было обойти вокруг, – говорит Марко, тенью вырастая возле Бейли. – Я часами смотрел на них, но у меня по-прежнему мурашки бегут, когда я это вижу.

– Что с ними произошло? – удивленно спрашивает Бейли.

– Насколько я могу судить, с ними все в порядке, – объясняет Марко. – Просто время для всего цирка остановилось, чтобы мы успели сделать все, что нужно, вот они и… – Он показывает рукой на замерших гостей вечеринки.

– Тсукико тоже часть цирка, однако с ней ничего такого не случилось, – недоуменно возражает Бейли.

– Полагаю, у нее собственные правила игры, – пожимает плечами Марко. – Иди за мной, – добавляет он, углубляясь в толпу.

Лавировать среди людей оказывается еще труднее, чем среди бумажных зверей. Бейли с невероятной осторожностью делает каждый шаг, боясь того, что может случиться, если он нечаянно заденет кого-нибудь, как давеча задел ворона.

– Почти пришли, – заявляет Марко, когда они пробираются мимо стоящей полукругом группы циркачей. Однако Бейли застывает на месте, во все глаза уставившись туда же, куда смотрят замершие артисты.

Виджет одет в костюм для выступлений, он лишь снял лоскутный пиджак, и расстегнутый жилет свисает поверх его черной рубашки. Поднятые в характерном жесте руки свидетельствуют о том, что он замер на полуслове, рассказывая одну из своих историй.

Поппет стоит возле брата. Ее голова повернута к факельной площади, словно что-то отвлекло ее внимание от рассказа Виджета в тот самый миг, когда вечеринка остановилась. Рыжие волосы, волнами рассыпавшиеся по плечам, выглядят так, словно она находится в воде.

Бейли идет кругом, чтобы оказаться к ней лицом, и с опаской дотрагивается до ее волос. Они колышутся от его прикосновения, однако через несколько секунд вновь замирают.

– Она меня видит? – спрашивает Бейли. Глаза Поппет такие живые и яркие, что ему кажется, будто она вот-вот моргнет, но ее веки остаются поднятыми.

– Я не знаю, – отвечает Марко. – Возможно, видит, но…

Он не успевает закончить, потому что один из стульев, висящих под потолком, обрушивается вниз, оборвав ленту, которой был привязан. Он с грохотом ударяется о землю и разлетается в щепки, чудом не задев Виджета.

– Черт! – восклицает Марко. Бейли отскакивает в сторону, едва не налетев на Поппет, отчего ее волосы вновь приходят в движение.

– Там есть проход, – говорит ему Марко, указывая в противоположный конец шатра, и растворяется в воздухе.

Бейли оглядывается на Поппет с Виджетом. Волосы Поппет снова застыли. Несколько обломков упавшего стула лежит на сапогах Виджета.

Бейли поворачивается и направляется дальше, осторожно лавируя между застывшими фигурами. Он с опаской поглядывает на другие стулья и круглые железные клетки, подвешенные к потолку на тонких атласных лентах.

Трясущимися руками он развязывает шнуровку в стене шатра.

Когда он проскальзывает сквозь образовавшуюся прореху, ему кажется, что он видит сон.

В примыкающем шатре высится огромное дерево. Оно не меньше его дуба и растет прямо из земли. Черная кора голых ветвей закапана полупрозрачным воском от множества белых свечей. Горят далеко не все, однако зрелище все равно потрясающее: пламя озаряет сплетающиеся ветви, бросая дрожащие отсветы на полосатые стены шатра.

Под деревом, обвив руками плечи женщины, в которой Бейли сразу же узнает иллюзионистку, стоит Марко. Как и он, женщина походит на призрак. В полумраке ее платье кажется сотканным из тумана.

– Здравствуй, Бейли, – говорит она, заметив его. И хотя слова произнесены очень тихо, ему кажется, что они звучат прямо возле его уха. – У тебя очень симпатичный шарф, – добавляет она, поскольку он не торопится с ответом. Это сказано с такой теплотой, что у него почему-то становится легко на душе. – Меня зовут Селия. По-моему, раньше у нас не было возможности познакомиться как следует.

– Очень приятно, – кивает Бейли.

Она доброжелательно улыбается, и Бейли удивляется тому, насколько иначе она выглядит по сравнению с тем, что ему доводилось видеть во время ее выступлений. И дело не только в том, что сквозь ее зыбкие очертания он может разглядеть ветки дерева.

– Как вы узнали, что я должен прийти? – спрашивает он.

– По словам Поппет, ты являешься частью событий, которые уже начали происходить, поэтому я надеялась, что рано или поздно ты появишься.

При упоминании имени Поппет Бейли через плечо оглядывается на прореху в стене шатра. Ему кажется, что от замерших гостей вечеринки его отделяет гораздо большее расстояние, чем он себе представлял.

– Мы хотим, чтобы ты кое-что для нас сделал, – продолжает Селия, когда он поворачивается обратно. – Нужно, чтобы ты возглавил цирк.

– Что? – у Бейли округляются глаза. Он понятия не имел, чего ждать от этого разговора, но уж точно не этого.

– В данный момент цирк нуждается в новом хранителе, – вступает в разговор Марко. – Сейчас он плывет по течению, как корабль без якоря. Нужен кто-то, кто смог бы стать его якорем.

– И вы хотите, чтобы это был я? – удивляется Бейли.

– Мы очень на это надеялись, – кивает Селия. – Если, конечно, ты согласишься принять на себя такую ответственность. Мы будем поддерживать тебя во всем, Поппет и Виджет тоже помогут, но, по большому счету, тебе придется принять весь груз на свои плечи.

– Но я же… Во мне нет ничего особенного, – сомневается Бейли. – Я не такой, как они. Я обычный человек.

– Знаю, – говорит Селия. – Это не то, что было уготовано тебе судьбой. Не для этого ты был создан. Возможно, скажи я, что это так, тебе было бы легче, но я не хочу лгать. Просто ты оказался в нужном месте в нужное время, и тебе не все равно. Иногда этого достаточно.

Вглядываясь в ее лицо, озаренное дрожащим пламенем свечей, Бейли неожиданно понимает, что она гораздо старше, чем кажется. И Марко тоже. Словно он рассматривает фотографию, сделанную много лет назад, а сами люди, запечатленные на ней, уже совсем не так молоды и из-за этого внезапно кажутся далекими. И сам цирк кажется далеким, хотя и окружает его со всех сторон. Словно все вокруг куда-то ускользает.

– Хорошо, – кивает Бейли, но Селия поднимает руку, не позволяя соглашаться так поспешно.

– Не торопись, – говорит она. – Это очень важно. Я хочу, чтобы у тебя было то, чего мы оба были лишены. Я хочу, чтобы у тебя был выбор. Ты можешь согласиться, а можешь уйти. Ты не обязан помогать нам, и я не хочу, чтобы ты думал, что обязан.

– А что будет, если я уйду? – спрашивает Бейли.

Селия встречается глазами с Марко, прежде чем ответить. Это всего лишь взгляд, но в нем сквозит что-то настолько сокровенное, что Бейли в смущении отворачивается и принимается рассматривать узор переплетенных ветвей над головой.

– Он долго не устоит, – признается Селия, не объясняя, в чем это может выражаться. Она переводит взгляд на Бейли и продолжает: – Я знаю, что мы просим слишком многого, но больше нам не к кому обратиться.

В это мгновение свечи на дереве начинают трещать и искриться, и некоторые из них гаснут. На месте ярких язычков пламени появляются струйки дыма, чтобы тут же развеяться по ветру.

Силуэт Селии становится нечетким, и сама она выглядит так, словно вот-вот упадет в обморок, но Марко бросается к ней, чтобы поддержать.

– Селия, любовь моя, – шепчет он, гладя ее по волосам. – Ты самый сильный человек, которого я встречал. Ты можешь потерпеть еще немного, знаю, что можешь.

– Прости меня, – бормочет Селия.

Бейли не понимает, к кому из них она обращается.

– Тебе не за что просить прощения, – уверяет Марко.

Селия крепко сжимает его руку.

– Что будет с вами, если… если цирка не станет? – спрашивает Бейли.

– По правде говоря, я точно не знаю, – признается Селия.

– Ничего хорошего, – бормочет Марко.

– И что я, по-вашему, должен сделать? – допытывается Бейли.

– Нужно, чтобы ты завершил начатое мною, – говорит Селия. – Мне пришлось действовать несколько импульсивно, и я разыграла свои козыри не так, как предполагалось. Проблему с факелом тоже нужно решать.

– А что с факелом? – недоумевает Бейли.

– Если думать о цирке как о машине, – говорит Марко, – то факел является одной из его движущих сил.

– Нужно сделать две вещи, – продолжает Селия. – Прежде всего, вновь зажечь факел. Это наполовину вернет цирк к жизни.

– Наполовину? А дальше что? – спрашивает Бейли.

– Это будет посложнее, – вздыхает Селия. – Я несу цирк в себе. И ты должен будешь забрать его у меня.

– Ого!

– Он поселится внутри тебя, – говорит она. – Ты будешь связан с ним неразрывно. Время от времени его можно будет покинуть, но очень ненадолго. Я не уверена, сможешь ли ты когда-нибудь передать его кому-то еще. Цирк станет твоим. Навечно.

Только теперь Бейли начинает понимать, как тяжела ноша, которую ему предлагается взвалить на плечи.

Это не несколько лет учебы в Гарварде. Это куда серьезнее заботы о семейной ферме, мелькает у него в голове.

Бейли переводит взгляд с Марко на Селию. По ее взгляду он понимает: она примет любое его решение, чем бы это ни грозило им с Марко или всему цирку. Он вспоминает, что собирался задать целую кучу вопросов, но внезапно все это кажется неважным.

Он уже знает, каким будет его ответ.

Этот выбор был сделан им еще в десять лет, под другим деревом, и залогом этого выбора стала горстка желудей, выпавший ему фант и одинокая белая перчатка.

Он выберет цирк.

– Я согласен, – говорит он. – Я остаюсь. Я готов сделать все, что вы просите.

– Спасибо, Бейли, – благодарит его Селия, и тихий звук ее голоса развеивает последние остатки страха.

– Однако мне кажется, – вступает в разговор Марко, – что мы должны скрепить эту договоренность по всем правилам.

– Разве нельзя без этого обойтись? – спрашивает Селия.

– В сложившейся ситуации я не склонен полагаться на слова, – говорит Марко.

Тяжело вздохнув, Селия кивает в знак согласия, и Марко с опаской отпускает ее руку. Она уверенно держится на ногах, и ее силуэт больше не расплывается.

– Вы хотите, чтобы я что-то подписал? – спрашивает Бейли.

– Не совсем, – качает головой Марко. Он снимает с пальца правой руки серебряное кольцо, на котором выгравирована какая-то надпись, но в полумраке Бейли не удается различить слова. Марко пригибает нависшую над головой ветку и водит кольцом в пламени одной из свечей, пока оно не раскаляется добела. Бейли размышляет про себя, кто загадывал желание, зажигая эту свечу.

– Я оставил желание на этом дереве много лет назад, – говорит Марко, словно прочитав его мысли.

– И что вы пожелали? – любопытствует Бейли в надежде, что его вопрос не покажется бестактным, однако Марко ничего не отвечает.

Вместо этого он, положив пышущее жаром кольцо себе на ладонь, протягивает руку Бейли.

Тот осторожно накрывает ее своей, ожидая, что пальцы, как и прежде, беспрепятственно пройдут насквозь.

Однако его ладонь ложится на ладонь Марко, которая кажется почти такой же плотной, как его собственная. Подавшись вперед, Марко шепчет ему на ухо:

– Я пожелал быть с ней.

Лишь после этих слов Бейли чувствует боль. Обжигающую, пронзительную боль, с которой кольцо врезается в его кожу.

– Что происходит? – сдавленным голосом спрашивает он, когда ему наконец удается набрать в грудь немного воздуха. От резкой пульсирующей боли, охватившей его с ног до головы, колени дрожат и норовят предательски подогнуться.

– Я скрепляю твой обет, – говорит Марко. – Это одно из моих умений.

Боль отступает, стоит Марко отпустить руку Бейли, но дрожь в ногах проходит не сразу.

– Ты в порядке? – встревоженно спрашивает Селия.

Бейли кивает, разглядывая ладонь. Кольцо исчезло, оставив после себя ярко-красный отпечаток на коже. Даже не задавая вопросов, Бейли отчетливо понимает, что шрам на этом месте останется навсегда. Опустив руку, он переводит взгляд на Марко и Селию.

– Я должен знать, что делать дальше, – говорит он.

Небольшую заваленную книгами каморку Бейли отыскивает без особого труда. Огромный черный ворон, сидящий в углу комнаты, с любопытством следит, как он шарит по столу.

Бейли нетерпеливо переворачивает листы толстой книги в кожаном переплете, пока не доходит до страницы с подписями Виджета и Поппет. Он аккуратно вырывает лист, так чтобы возле корешка не осталось ни клочочка бумаги. Следуя полученным указаниям, он достает перо из ящика стола и вписывает на страницу собственное имя. Пока чернила сохнут, он собирает остальные предметы, которые ему понадобятся, то и дело мысленно сверяясь со списком, чтобы ничего не забыть.

Проще всего оказывается отыскать клубок пряжи, он лежит на стопке книг прямо у него под носом.

Покопавшись в бумагах на столе, он находит две карты: одну из обычной игральной колоды, а другую из колоды Таро – с изображением ангела. Он кладет обе за обложку книги.

Голуби в клетке, висящей над его головой, беспокойно бьют крыльями.

Больше всего времени уходит на поиски карманных часов на длинной серебряной цепочке, которые, как выясняется, упали со стола на пол. Сдув с них пыль, он обнаруживает на крышке гравировку: инициалы Г. Б. Тиканья часов не слышно. Положив вырванную страницу поверх книги, Бейли засовывает ее под мышку. Часы и клубок он раскладывает по карманам, в одном из которых уже лежит свеча с Дерева желаний.

Ворон наклоняет голову, глядя на Бейли, когда тот направляется к двери. Голуби снова уснули.

Через примыкающий к каморке шатер Бейли проходит за спинками кресел, расставленных по кругу в два ряда. Пересечь арену наискосок почему-то кажется ему неправильным.

На улице по-прежнему накрапывает дождь.

Он почти бегом возвращается на площадь, где его поджидает Тсукико.

– Селия велела одолжить у вас зажигалку, – говорит он.

Тсукико с любопытством прищуривается, наклонив голову набок и становясь от этого похожей на странную птицу с ухмылкой чеширского кота.

– Что ж, думаю, это приемлемо, – после недолгого раздумья говорит она.

Она вынимает из кармана серебряную зажигалку и бросает ее Бейли.

Он не ожидал, что она окажется такой тяжелой. На потертом корпусе из черненого серебра, частично скрывающем сложный внутренний механизм, вытравлены непонятные иероглифы.

– Будь с ней осторожен, – просит Тсукико.

– Она волшебная? – спрашивает Бейли, разглядывая зажигалку со всех сторон.

– Нет, но ей уже много лет, и она сделана руками человека, который был мне очень дорог. Как я понимаю, ты собираешься снова зажечь огонь?

Она указывает взглядом на железную чашу с завитками, в которой некогда пылал факел.

Бейли кивает.

– Тебе нужна помощь?

– А вы хотите помочь?

Тсукико пожимает плечами.

– Мне не так уж и важно, что из этого получится, – заявляет она, но взгляд, которым она окидывает шатры, обступившие площадь, заставляет Бейли усомниться в ее словах.

– Почему-то я вам не верю, – говорит он. – Но, как бы то ни было, это важно для меня. И что-то подсказывает мне, что я должен сделать все сам.

Тсукико улыбается, глядя на него, и впервые ее улыбка кажется ему искренней.

– В таком случае не буду тебе мешать, – говорит она, проводя ладонью по железной стенке чаши, и большая часть скопившейся в ней воды превращается в облако пара, которое в считаные секунды растворяется в тумане.

Не давая больше никаких советов или подсказок, она уходит прочь по черно-белой полосатой аллее; струйки дыма вьются у нее за спиной. Бейли остается на площади в одиночестве.

Он вспоминает историю зажжения факела – первого зажжения, о котором ему рассказывал Виджет. Только теперь ему приходит в голову, что он был зажжен в ту самую ночь, когда тот родился. Виджет всегда говорил об этом в таких подробностях, что Бейли решил, будто он все видел своими глазами. Лучников, разноцветный огонь, все действо.

А теперь сделать то же самое должен он, имея лишь книгу, немного пряжи и чужую зажигалку. В одиночку. Под дождем.

Раз за разом он проговаривает про себя то, что успел запомнить из наставлений Селии, касавшихся куда более сложных вещей, чем поиск книг и завязывание узелков. Что-то, в чем он так и не разобрался до конца, про сосредоточенность и намерение.

Он оборачивает книгу ярко-красной длинной шерстяной ниткой, на которой местами налипло и засохло что-то коричневое.

Он завязывает три узла, так что вырванная страница оказывается прижатой к обложке снаружи, а карты надежно спрятанными внутри.

Карманные часы он тоже вешает на книгу, туго затягивая цепочку.

Потом бросает книгу в пустую чашу. Она глухо ударяется о дно, часы лязгают по металлу. Шляпа Марко валяется в грязи у ног Бейли. Он поднимает и бросает ее вслед за книгой.

Повернувшись в сторону шатра воздушных гимнастов, он сразу находит глазами его купол, возвышающийся над прочими. А затем, поддавшись непонятному импульсу, выворачивает карманы и кидает их содержимое в чашу. Его серебристый билет. Высохшую розу, красовавшуюся в его петлице на ужине со сновидцами. Белую перчатку Поппет.

Взяв в руки стеклянный пузырек, в который Виджет заключил его воспоминание о дереве детства, он на мгновение замирает, но потом бросает и его и невольно вздрагивает, когда тот разлетается вдребезги, ударившись о металл.

Держа в одной руке белую свечу, другой он достает зажигалку Тсукико. Ему приходится немного повозиться, прежде чем кремень разражается искрами.

Когда свеча наконец вспыхивает ярким оранжевым пламенем, он бросает ее в чашу.

Ничего не происходит.

Это мой выбор, думает Бейли. Я хочу этого. Мне это необходимо. Пожалуйста. Пожалуйста, пусть это сработает.

В эту мольбу он вкладывает всю страсть, на какую только способен. С какой раньше не загадывал ни одного желания – ни задувая свечи на именинном торте, ни глядя на падающую с неба звезду. Он желает этого ради себя самого. Ради сновидцев в алых шарфах. Ради незнакомого часовщика. Ради Марко с Селией и ради Виджета с Поппет. Даже ради Тсукико, хоть она и делает вид, что ей все равно.

Бейли закрывает глаза.

На миг все замирает. Даже дождь внезапно прекращается. Он чувствует, как две руки ложатся ему на плечи. Появляется тяжесть в груди.

Что-то начинает искриться внутри железной чаши.

Несмело занимаются первые, кроваво-красные языки пламени.

Разгораясь все ярче, они становятся ослепительно белыми, а из огня подобно падающим звездам начинают вылетать искры.

Жар отбрасывает Бейли назад, прокатываясь волной по его телу, обжигая легкие. Упав навзничь, он понимает, что земля высохла, пепел и зола, покрывавшие ее, исчезли без следа, а вся поверхность раскрашена спиральным черно-белым узором.

На обступивших площадь шатрах один за другим вспыхивают светильники, мерцая, словно светлячки.

В столь поздний час очередь к прорицательнице сошла на нет.

И хотя на улице прохладный ночной воздух напоен ароматами дыма и карамели, внутри шатра тепло и пахнет благовониями, розами и пчелиным воском.

Почти не задерживаясь в прихожей, ты раздвигаешь хрустальный занавес.

Бусины постукивают друг о друга, словно капли дождя по стеклу. Скрывавшаяся за занавесом комната озарена светом множества свечей.

Ты садишься к столу, стоящему посреди комнаты. Стул оказывается на удивление удобным.

Лицо прорицательницы скрыто под плотной черной вуалью, но тебе удается разглядеть ее улыбку и блеснувшие при этом глаза.

У нее нет ни хрустального шара, ни колоды карт.

Только горстка поблескивающих серебряных звезд, которые она бросает россыпью на бархатную скатерть и читает, словно руны.

Она в мельчайших подробностях рассказывает то, чего никак не должна была знать.

То, что тебе хорошо известно. То, о чем ты только догадывался. То, о чем ты даже не мечтал.

В неровном свете тебе кажется, что звезды на столе приходят в движение. Их рисунок изменяется у тебя на глазах.

На прощание прорицательница напоминает тебе, что будущее нигде не записано. Оно в твоих руках.

Поппет Мюррей стоит на ступеньках парадного подъезда особняка Лефевров с кожаным портфелем в руке и большой сумкой у ног. Она долго жмет на кнопку звонка, и хотя слышит переливчатые трели из-за стены, время от времени прерывается, чтобы постучать в дверь кулаком. В конце концов ей открывают, и Чандреш собственной персоной появляется на пороге. Растрепанный, в выбившейся из-под ремня фиолетовой рубашке, в руке он сжимает скомканный лист бумаги.

– Когда мы виделись в последний раз, ты была гораздо меньше, – заявляет он, оглядывая Поппет с ног до головы, на которой красуется огненно-рыжая копна волос. – И вас, помнится, было двое.

– Брат сейчас во Франции, – сообщает Поппет, подняв сумку и проходя вслед за Чандрешем в дом.

Позолоченная слоноголовая статуя в прихожей явно нуждается в полировке. Повсюду царит беспорядок, но даже он не лишает этот дом, от пола до потолка заставленный антикварными безделушками, книгами и предметами искусства, присущего ему уюта. Дом почти не освещен по сравнению с тем вечером, когда они с Виджетом носились по коридорам, гоняясь за рыжими котятами в пестрой толпе гостей. Ей не верится, что с тех пор прошло всего несколько лет.

– Где ваша прислуга? – спрашивает она, поднимаясь вместе с ним по лестнице.

– Я почти всех распустил, – говорит Чандреш. – От них не было никакого толку, ничего не могли сделать как надо. Остались только повара. Ужинов я давно уже не устраиваю, но эти ребята хотя бы знают что делают.

Пройдя вслед за Чандрешем по украшенному колоннами коридору, Поппет оказывается в кабинете. Она здесь впервые, но ей почему-то кажется, что кабинет не всегда был погребен под чертежами, схемами и бутылками из-под бренди.

Чандреш подходит к окну и, бросив скомканный лист на стопку каких-то документов на стуле, начинает разглядывать развешенные на окне чертежи, напряженно о чем-то думая.

Поппет расчищает на столе место, чтобы поставить портфель, перекладывает книги, оленьи рога и резных нефритовых черепашек. Сумку она оставляет на полу неподалеку.

– Что ты здесь делаешь? – спрашивает Чандреш, обернувшись к Поппет и глядя на нее так, словно только сейчас обнаружил ее присутствие.

Щелкнув замками, Поппет открывает портфель и достает из него толстую пачку документов.

– Вы должны оказать мне одну услугу, Чандреш, – говорит она.

– Какого рода?

– Я хочу, чтобы вы отказались от права собственности на цирк.

Поппет с трудом находит на столе перьевую ручку и пишет на какой-то ненужной бумажке свое имя, проверяя наличие чернил.

– Начнем с того, что цирк никогда мне не принадлежал, – бормочет Чандреш.

– Еще как принадлежал, – возражает Поппет, пририсовывая к букве «П» завитки и виньетки. – Именно вы были его идейным вдохновителем. Но я знаю, что теперь вам не до него, и мне подумалось, что будет лучше, если у цирка появится новый владелец.

Чандреш раздумывает несколько мгновений, но потом, кивнув, подходит к столу, чтобы пробежать глазами договор.

– Здесь упоминаются Итан и Лейни, но я не вижу имени тетушки Падва, – замечает он, листая страницы.

– Я поговорила с каждым, – говорит Поппет. – Мадам Падва решила больше не принимать участия в делах цирка, однако она убеждена, что с ее обязанностями вполне может справиться мисс Берджес.

– А кто такой мистер Кларк? – интересуется Чандреш.

– Один мой очень близкий друг, – отвечает Поппет, покрывшись легким румянцем. – И он позаботится о цирке, как никто другой.

Когда Чандреш заканчивает читать договор, она протягивает ему ручку.

Он нетвердой рукой выводит на листе собственное имя и роняет ручку на стол.

– Не могу выразить, как я вам благодарна, – перед тем, как убрать договор в портфель, Поппет дует на чернила, чтобы они поскорее высохли.

Ленивым жестом отмахнувшись от ее слов, Чандреш возвращается к окну и вновь устремляет взгляд на многочисленные чертежи, развешенные на нем.

– Что это за чертежи? – любопытствует Поппет, закрывая портфель.

– Мне досталась от Итана целая кипа этих… планов, а я ума не приложу, что с ними делать, – говорит Чандреш, указывая на горы бумаг, в которых утопает его кабинет.

Сняв пальто, Поппет бросает его на спинку стула, чтобы было удобнее рассмотреть чертежи и наброски, свисающие с полок, закрепленные на зеркалах и окнах, пришпиленные к картинам на стенах. На одних изображены целые комнаты, на других части фасада, анфилад и залов. Дойдя до разноцветной пробковой мишени с торчащим из нее серебряным кинжалом, она останавливается. На лезвии видны капли запекшейся крови. Когда Поппет продолжает путь, кинжал исчезает, но Чандреш этого не замечает.

– Это планы реконструкции дома, – говорит она, бродя по комнате, – просто они ужасно перепутаны.

– Это будущий музей, – объясняет она, мысленно сопоставив часть набросков с домом, являвшимся к ней в видениях. Все бумаги перепутались, однако сомнений у нее нет. Она снимает несколько чертежей и меняет их местами, чтобы расположить в правильной последовательности – этаж за этажом.

– Речь о новом доме, не об этом, – поясняет она, заметив недоверие во взгляде Чандреша. Сняв очередную порцию набросков дверей – разные варианты одного входа, она раскладывает их вереницей на полу так, чтобы каждый вел в свою комнату.

Чандреш наблюдает, как она меняет местами планы помещений, и на его лице появляется улыбка, когда он начинает понимать, что к чему. Подключившись к ее занятию, он сам вносит несколько изменений, пририсовывая вокруг древнего египетского храма, изображенного на голубой прусской чертежной бумаге, колонны с круговыми книжными полками. Они вдвоем сидят на полу, подбирая сочетания комнат, коридоров и лестниц.

Чандреш хочет было позвать Марко, но обрывает себя на полуслове.

– Все время забываю, что его нет, – жалуется он Поппет. – Однажды он ушел и больше не вернулся. Даже записки не оставил. Для человека, который непрестанно что-то писал, это несколько неожиданно.

– Насколько мне известно, его отъезд не был запланирован, – говорит Поппет. – И я помню, как он был расстроен тем, что не успел уладить здесь все дела.

– Ты знаешь, почему он ушел? – спрашивает Чандреш, поднимая на нее глаза.

– Он ушел, чтобы быть вместе с Селией Боуэн, – отвечает Поппет и не может сдержать улыбку.

– Вот как! – восклицает Чандреш. – Не замечал за ним ничего такого. Что ж, рад за них. Чем не повод для тоста!

– Тоста?

– Ну да, шампанского у нас нет, – соглашается Чандреш, отодвигая в сторону нагромождение пустых бутылок, чтобы выложить на полу очередную порцию эскизов. – Вместо тоста мы посвятим им комнату. Как думаешь, какая бы им приглянулась?

Поппет разглядывает планы и наброски. Она видит несколько, которые, как ей кажется, могли бы прийтись по душе кому-то из них. Наконец она останавливает выбор на рисунке, изображающем круглое помещение без окон. Свет проникает туда сквозь аквариум с золотыми рыбками, встроенный в потолок. От комнаты веет завораживающей безмятежностью.

– Вот эта, – говорит она.

Взяв карандаш, Чандреш размашисто пишет по краю листа: «Посвятить М. Алисдеру и С. Боуэн».

– Если хотите, я помогу вам найти нового секретаря, – предлагает Поппет. – Я могу ненадолго задержаться в Лондоне.

– Спасибо, дорогая, это было бы весьма кстати.

Большая сумка, оставленная Поппет на полу, неожиданно валится набок с глухим стуком.

– Что у тебя там? – спрашивает Чандреш, опасливо глядя на сумку.

– Я привезла вам подарок, – весело объявляет Поппет.

Она поднимает сумку и бережно вынимает крошечного черного котенка с белыми пятнышками на лапках и хвосте. Он выглядит так, словно его обмакнули в сливки.

– Ее зовут Ара, – говорит Поппет. – Она умеет приходить на зов и обучена паре-тройке смешных фокусов, но больше всего ей нравится подставлять ушко, чтоб за ним почесали, и сидеть на подоконнике. Я подумала, что вам придется по душе такой компаньон.

Поппет опускает котенка на пол и держит руку над его головой. Тихонько мяукнув, котенок поднимается на задние лапки, чтобы облизать ее пальцы, а потом замечает Чандреша.

– Привет, Ара, – улыбается он.

– Я не стану возвращать вам память, – говорит Поппет, глядя, как котенок пытается забраться Чандрешу на колени. – Я даже не уверена, что у меня бы получилось, попытайся я это сделать, а вот Виджет, скорее всего, справился бы. Но я не думаю, что вам нужно тащить на своих плечах этот груз. Пожалуй, смотреть вперед куда вернее, чем оглядываться назад.

– О чем это ты толкуешь? – спрашивает Чандреш, подняв котенка и почесывая его за ушком, отчего тот начинает довольно урчать.

– Так, пустяки, – отмахивается Поппет. – Спасибо, Чандреш.

Наклонившись, она целует его в щеку. Одновременно с прикосновением ее губ к Чандрешу приходит ощущение, что так хорошо он не чувствовал себя уже много лет – словно он наконец вышел из забытья. Его ум ясен, очертания будущего музея начинают приобретать четкость, а в голове появляются идеи новых проектов, на которые он вполне готов замахнуться.

Чандреш и Поппет проводят несколько часов, сортируя эскизы и делая новые наброски, придумывая музей, в котором искусство древности будет соседствовать с мечтой о будущем. Черно-белый котенок, играя, бьет лапкой по норовящим свернуться в рулон краям листов, на которых они рисуют.

– Предания нынче уже не те, мой мальчик, – говорит человек в сером костюме, и в его голосе сквозит еле уловимая грусть. – Добро в них больше не борется со злом, никто не отрубает драконам головы и не спасает прекрасных дев. Как я мог убедиться, большинство прекрасных дев и сами могут постоять за себя – по крайней мере те из них, которые чего-то стоят. Забыты простые сказки, в которых ради счастливого конца герой должен совершить подвиг и убить чудовище. Теперь не сразу и разберешь, что есть подвиг – и ради чего он. Чудовища скрывают свою истинную сущность под самыми невероятными обличьями, и порой трудно разглядеть, что за ними прячется. Да и концов уже не бывает – ни счастливых, ни каких-либо других. Жизнь продолжается, судьбы разных людей переплетаются друг с другом. Так история твоей жизни отчасти переплетается с историей твоей сестры, а ее история – с множеством других, и невозможно предсказать, к чему приведет каждая из них. Грань между добром и злом куда тоньше, чем в сказке о принцессе и драконе или Красной Шапочке и волке. Разве дракон не герой собственной сказки? А волк разве не ведет себя именно так, как и положено волку? От собратьев его отличает лишь то, что он переодевается бабушкой, чтобы немного поиграть со своей добычей.

Виджет потягивает вино из бокала, раздумывая над его словами.

– А разве это не значит, что простых сказок никогда и не было? – спрашивает он.

Пожав плечами, человек в сером костюме берет со стола бутылку, чтобы вновь наполнить бокал.

– Сложный вопрос. Сюжет и мораль сказки незамысловаты, но время расставляет свои акценты, что-то меняет, и сказка уже нечто большее, нежели просто история, повествующая о ряде событий. Но для этого нужно время. Самые правдивые сказки прошли проверку жизнью и временем.

Возле их столика останавливается официант и, не обращая внимания на человека в сером костюме, перекидывается парой слов с Виджетом.

– На скольких языках ты говоришь? – спрашивает человек в сером костюме, когда официант уходит.

– Я никогда не пытался сосчитать, – признается Виджет. – Я могу заговорить на любом, стоит лишь послушать его немного, чтобы уловить азы.

– Впечатляет.

– Чего-то я сам нахватался, а потом Селия научила меня выделять грамматические конструкции и различать в последовательности звуков отдельные слова.

– Надеюсь, она была куда лучшим учителем, нежели ее отец.

– Насколько я могу судить, между ними нет ничего общего. По крайней мере, она никогда не заставляла ни меня, ни Поппет принимать участие в рискованных состязаниях.

– Тебе хотя бы известно, в чем заключалось состязание, на которое ты намекаешь? – спрашивает человек в сером костюме.

– А вам? – парирует Виджет. – Мне казалось, что его условия всегда были довольно неоднозначными.

– В этом мире почти все неоднозначно. Много лет тому назад – полагаю, для придания аромата сказочности можешь начинать эту историю словами «давным-давно в одной далекой стране» – я поспорил с одним из учеников об устройстве мира, о постоянстве и верности, о времени. Посчитав, что мои взгляды устарели, он разработал собственную теорию, казавшуюся ему куда более совершенной. Лично я придерживаюсь мнения, что любая теория бессмысленна, если ей нельзя обучить кого-то еще, поэтому он начал преподавать. Сперва мы просто устраивали состязания, наши ученики соревновались в мастерстве, но постепенно все стало куда серьезнее. В принципе, подспудно это всегда было поединком двух философий, порядка и хаоса, призванным определить, какая из школ сильнее. Одно дело – вывести на ринг двух соперников и ждать, кто первым упадет на землю, однако совсем другое, когда на ринге присутствуют посторонние. Когда нужно считаться с последствиями каждого шага. В этом смысле последнее состязание было особенно примечательным. Должен признаться, мисс Боуэн нашла весьма нестандартное решение, однако мне жаль, что при этом я потерял ученика. – Он делает глоток вина. – Возможно, среди всех моих учеников он был лучшим.

– Так вы думаете, что он мертв? – спрашивает Виджет.

Мужчина ставит бокал на стол.

– А ты думаешь, что нет? – в свою очередь спрашивает он, выдержав продолжительную паузу.

– Я точно знаю, что нет. Знаю так же хорошо, как и то, что отец Селии, который тоже не совсем умер, сейчас стоит возле окна. – Качнув бокалом, Виджет указывает на затемненное окно у входной двери.

Образ в стекле – не то отражение седовласого мужчины в дорогом пальто, не то совокупность отражений официантов и посетителей кафе. Все размыто тусклым светом уличных фонарей. Образ подергивается легкой рябью и тает на глазах.

– Марко и Селия живы, – продолжает Виджет. – Но не так, как он. – Он кивает в сторону окна. – Они в цирке. Они и есть цирк. Шорох его шагов звучит в Лабиринте. Возле Дерева желаний можно почувствовать аромат ее духов. Это чудесно.

– Ты считаешь чудесным вечное заточение?

– А это с какой стороны посмотреть, – говорит Виджет. – Они обрели друг друга. Их заточение – это цирк, удивительный и неповторимый, который будет развиваться и расти вокруг них. В каком-то смысле они владеют целым миром, рожденным одной лишь силой воображения. Марко показывал мне свои приемы создания иллюзий, но пока что мне не удалось ими овладеть. Так что да, я считаю это чудесным. А знаете, он ведь относился к вам как к отцу.

– Это он так сказал? – спрашивает человек в сером костюме.

– Он не говорил этого сам, но позволил мне заглянуть ему в душу, – объясняет Виджет. – Я умею видеть прошлое человека, иногда в мельчайших подробностях, но для этого необходимо доверие с его стороны. Селия доверяет мне, поэтому Марко доверяет тоже. Я не думаю, что он до сих пор в чем-то вас винит. Ведь именно благодаря вам он обрел ее.

– Я выбрал его, чтобы они, будучи разными, подходили друг другу. Видимо, мой выбор оказался слишком хорош. – Человек в сером костюме наклоняется к столу, словно хочет прошептать что-то Виджету по секрету, но тон его голоса остается прежним. – Ты же понимаешь, что это было ошибкой? Пара оказалась чересчур удачной. Они слишком увлеклись друг другом, чтобы оставаться соперниками. А теперь они соединились навек. Жаль.

– Судя по всему, вы не романтик, – замечает Виджет, протягивая руку к бутылке, чтобы долить себе вина.

– В юности я им был. Но это дела давно, давно, давно минувших дней.

– Я заметил, – говорит Виджет, ставя бутылку на стол. Прошлое человека в сером костюме простирается очень и очень далеко. Дальше, чем у всех, с кем Виджету доводилось встречаться. Ему удается разглядеть лишь некоторые его страницы, до такой степени оно стерлось и истрепалось с течением времени. Яснее всего он видит те части, которые связаны с цирком, и их прочесть легче прочего.

– Я выгляжу таким стариком?

– Вы не отбрасываете тени.

Человек в сером костюме выдавливает из себя подобие улыбки – впервые на протяжении вечера на его лице отражаются хоть какие-то чувства.

– Ты весьма наблюдателен, – хмыкает он. – На это обращает внимание один из сотни, а то и из тысячи. Что ж, мне и впрямь немало лет. В свое время мне многое довелось пережить. Что-то из этого я предпочел бы вычеркнуть из памяти. В конечном счете ничто не проходит бесследно, все накладывает отпечаток. Со временем все тускнеет. И я не исключение.

– Вас ждет то же, что его? – спрашивает Виджет, кивнув в сторону окна.

– Очень надеюсь, что нет. Я готов принять неизбежное, хоть и могу его отсрочить. Гектор искал бессмертия, однако бессмертие – проклятие для того, кто его находит. Не дар, а попытка избежать неизбежного. Он неминуемо возненавидит свое нынешнее состояние, если уже не возненавидел. Надеюсь, моему ученику и твоей наставнице повезет больше.

– Хотите сказать, вы… надеетесь, что они смогут умереть? – недоумевает Виджет.

– Я лишь хочу сказать, что желаю им обрести рай или тьму, если они сумеют, и не бояться этого. – Помолчав, он добавляет: – Так же, как я желаю этого тебе и другим твоим товарищам.

– Благодарю, – говорит Виджет, не будучи, впрочем, до конца уверен, что разделяет это мнение.

– Когда вы с сестрой родились, я прислал вам в подарок колыбель, приветствуя ваше появление на свет. Самое малое, что я могу пожелать теперь: чтобы вам было легко и приятно покинуть его, когда придет время, поскольку вряд ли я смогу проводить вас в последний путь. Сказать по правде, я надеюсь, что не смогу.

– Разве магия не стоит того, чтобы жить ради нее? – спрашивает Виджет.

– Магия, – повторяет человек в сером костюме, и в его устах слово звучит как насмешка. – Где ты видишь магию? Это то, как устроен мир, просто лишь немногие об этом задумываются. Оглянись вокруг, – говорит он, обводя рукой сидящих за столиками посетителей. – Никто из них и понятия не имеет о границах возможного, и что хуже всего, попытайся ты просветить их на этот счет, они не станут тебя слушать. Им хочется верить, что магия – это не что иное, как хитроумный трюк, потому что, случись им поверить в ее существование, они начнут бояться собственной тени и перестанут спать по ночам.

– Но некоторых же можно просветить, – возражает Виджет.

– Несомненно, научить можно многому. Только куда проще делать это с более юными умами, чем у них. Конечно, без фокусов тоже не обходится. Только это не кролики в шляпах и прочая дребедень, а способы проникнуть в тайные сферы вселенной. К сожалению, в наши дни очень и очень немногие соглашаются тратить время и силы, чтобы этому научиться, а врожденным даром обладают вообще единицы. Вы с сестрой обладаете – видимо, открытие цирка неожиданно повлияло на вас таким образом. Что ты делаешь со своим даром? На что его употребляешь?

Виджет задумывается над ответом. За пределами цирка его умения мало где можно применить; впрочем, возможно, этим отчасти подтверждаются слова его собеседника.

– Я рассказываю истории, – признается он. Это самый честный ответ, который он может дать на этот вопрос.

– Рассказываешь истории? – явно заинтересовавшись, переспрашивает мужчина.

– Легенды, мифы, предания, – поясняет Виджет. – Назвать можно как угодно. Истории вроде тех, что мы обсуждали совсем недавно, которые со временем становятся сложнее. Я беру кусочки прошлого разных людей и использую их в повествовании. Это, конечно, полная ерунда, и я здесь не ради этого…

– Это не ерунда, – прерывает его человек в сером костюме. – Кто-то должен хранить предания. Заканчиваются войны, и одни одерживают победу, а другие терпят поражение, пираты находят свои сокровища, драконы едят своих врагов на завтрак, запивая чашкой древнего чая, – и все это должно стать частичками новой запутанной истории. В этом тоже заключается магия. В том, что для каждого слушателя эта история прозвучит по-своему и, передаваясь из уст в уста, обрастет новыми подробностями и оттенками, предугадать которые невозможно. От бытовых мелочей до глубинных изменений смысла. Ты можешь рассказать историю, которая поселится у кого-то в сердце, заставит кровь с новой силой течь в его жилах, станет его сущностью и придаст смысл жизни. Эта история станет источником сил и вдохновения, и кто знает, что может вырасти на этой благодатной почве из семени оброненного тобой слова. В этом твое призвание, твой дар. Твоя сестра видит будущее, но ты, мой мальчик, можешь придавать ему очертания. Помни об этом. – Он подносит бокал к губам. – В конце концов, магия бывает разной.

Виджет молчит, удивленный неожиданным преображением человека в сером костюме, и гадает, не был ли напускным тот пафос, с которым он в начале вечера толковал о преданиях, что нынче якобы уже не те, и верит ли он сам в то, что говорил.

Если сначала степень его заинтересованности граничила с равнодушием, то теперь он смотрит на Виджета как ребенок на новую игрушку. Или как волк на Красную Шапочку или другой лакомый кусочек.

– Вы пытаетесь увести меня в сторону, – говорит Виджет.

Человек в сером костюме лишь потягивает вино, поглядывая на Виджета поверх бокала.

– Так поединок можно считать законченным? – спрашивает Виджет.

– И да, и нет. – Мужчина ставит бокал на стол, прежде чем продолжить.

– Фактически он вылился в патовую ситуацию, которую никто не мог предусмотреть. Он завершился не по правилам.

– И что же теперь будет с цирком?

– Полагаю, именно по этой причине ты искал встречи со мной?

Виджет кивает.

– Оба ваших игрока передали свои полномочия Бейли. Сестра уладила деловые вопросы с Чандрешем. По сути и по документам цирк уже принадлежит нам. Я вызвался уладить последние детали.

– Не люблю незавершенные дела, но боюсь, это не так-то просто сделать.

– Я и не думал, что это просто, – говорит Виджет.

Оба замолкают, и в наступившей тишине до них доносятся взрывы смеха из-за соседних столиков, а потом стихают и они, растворяясь в общем гуле голосов и звоне бокалов.

– Мальчик мой, ты понятия не имеешь, во что ввязываешься, – понизив голос, говорит человек в сером костюме. – Насколько все это непрочно. Насколько непредсказуемы последствия. Кем бы стал твой Бейли, если бы ему не нашлось места в цирке? Обычным мечтателем, который стремится к тому, чего даже понять не в состоянии.

– А разве плохо быть мечтателем?

– Вовсе нет. Но порой мечты превращаются в кошмары. Подозреваю, что месье Лефевр многое может об этом рассказать. Лучше тебе бросить эту затею, и пусть все случившееся станет легендой, а потом и вовсе будет предано забвению. Каждой империи рано или поздно суждено пасть. Так устроена жизнь. Возможно, время, отпущенное этой империи, вышло.

– Боюсь, я не могу так поступить, – качает головой Виджет.

– Ты еще слишком юн.

– Готов побиться об заклад, что, хоть мы с Поппет, как вы говорите, и слишком юны, возраст всех тех, кто стоит за моим предложением, в сумме будет побольше вашего.

– Возможно.

– Я не до конца понял правила, по которым проводился этот ваш поединок, но, сдается мне, вы кое-что должны нам, коль скоро из-за вашего спора мы все подвергались риску.

Вздохнув, человек в сером костюме оглядывается на темное окно, но призрака Гектора Боуэна нигде не видно.

Если чародей Просперо и имеет мнение по данному вопросу, он предпочитает держать его при себе.

– Что ж, это веский аргумент, – говорит человек в сером костюме после некоторого раздумья. – Однако я ничего не должен вам, молодой человек.

– Тогда зачем вы здесь? – спрашивает Виджет.

Мужчина улыбается, однако оставляет вопрос без ответа.

– Фактически я пытаюсь выкупить у вас поле боя, – продолжает Виджет. – Вам оно больше не пригодится, а для меня имеет колоссальное значение. Я не отступлюсь. Назовите вашу цену.

Улыбка человека в сером костюме становится еще шире.

– Мне нужна история, – говорит он.

– История?

– Эта история. Твоя история. Повесть о том, как мы оказались здесь, за этим столом, с этим вином. История, которую ты возьмешь не отсюда, – он постукивает пальцем по виску, – а отсюда. – Опустив руку, он на мгновение прижимает ее к груди, а затем откидывается на спинку стула.

Некоторое время Виджет обдумывает его слова.

– Вы хотите сказать, что если я расскажу вам эту историю, то вы отдадите мне цирк? – уточняет он.

– Я передам тебе то немногое, что я еще могу отдать. Когда мы встанем из-за этого стола, я не буду иметь никаких прав на ваш цирк, никакого к нему отношения. Когда мы опустошим эту бутылку, я провозглашу поединок, начавшийся задолго до твоего рождения, зашедшим в тупик и, следовательно, завершенным. Мне кажется, этого будет достаточно. Так что, мистер Мюррей, по рукам?

– По рукам, – кивает Виджет.

Человек в сером костюме разливает по бокалам остатки вина. Горящие свечи, мерцая, отражаются в прозрачном стекле, когда он ставит пустую бутылку на стол.

Виджет крутит в пальцах бокал. Вино – это поэзия в бутылке, думает он. Он когда-то услышал этот афоризм от герра Тиссена, и хотя знает, что автор слов не он, ему не удается вспомнить, из чьих уст они прозвучали впервые.

Эту историю можно начать со столь разных событий. Нужно учесть столько сюжетных линий.

Он с сомнением думает, а можно ли вообще заключить в бутылку историю цирка?

Пригубив вино, Виджет ставит бокал на стол, откидывается на стуле и спокойно встречает направленный на него взгляд. Он не торопится начать рассказ, словно все время, отпущенное этой вселенной – с тех самых пор, когда предания значили больше, чем сейчас, и, возможно, меньше, чем станут значить в будущем, – принадлежит ему одному. Наконец, глубоко вдохнув, он начинает говорить, и слова, рождаясь прямо в сердце, легко слетают с его губ.

– Цирк появляется неожиданно.

[9]

В эти предутренние часы в Цирке Сновидений почти не осталось посетителей. Из тех, кто еще бродит по аллеям, у большинства на шеях повязаны красные шарфы. В окружении черного и белого они кажутся особенно яркими.

До неумолимого восхода остается совсем немного времени. Перед тобой встает вопрос: как провести стремительно истекающие ночные минуты? Заглянуть напоследок в один из шатров? В тот, где ты уже бывал и тебе там особенно понравилось, или в какой-нибудь новый, еще не раскрывший своих тайн? Или успеть съесть яблоко в карамели вместо завтрака?

Ночь, которая несколько часов назад казалась бесконечной, тает, ускользает, уходя в прошлое и толкая тебя в будущее.

Последние минуты в цирке ты проводишь так, как нравится тебе, ибо это время твое и только твое. Однако совсем скоро Цирку Сновидений приходит пора закрыться – по крайней мере до следующей ночи.

Усыпанный звездами тоннель убрали, и теперь главную площадь от входа отделяет один лишь занавес.

Когда он смыкается у тебя за спиной, тебе кажется, что между тобой и цирком пролегло нечто большее, чем несколько шагов и одно полосатое полотнище.

Перед уходом ты ненадолго останавливаешься, чтобы напоследок полюбоваться необычными движущимися часами: резные фигурки кружатся в танце в такт размеренному тиканью. Толпа больше не закрывает обзор, и тебе удается рассмотреть их гораздо лучше, чем когда ты входил в цирк. Под часами ты замечаешь неброскую серебряную табличку. Приходится наклониться, чтобы разглядеть гравировку на гладкой поверхности металла. «Памяти Фридриха Стефана Тиссена (09.09.1846 – 01.11.1901) и Чандреша Кристофа Лефевра (03.08.1947 – 15.02.1932)».

Кто-то наблюдает за тобой, пока ты разглядываешь табличку. Сначала ты затылком чувствуешь этот взгляд и только потом понимаешь, откуда он на тебя нацелен. Кассирша до сих пор сидит в будке. Она смотрит на тебя и улыбается. Ты растерянно замираешь, не зная, как себя вести. Она машет тебе рукой – это краткий, но полный дружелюбия жест, словно призванный заверить, что все хорошо. Перед тем как покинуть Цирк Сновидений, посетители часто останавливаются перед воротами поглазеть на чудо-часы. Некоторые даже читают на мемориальной доске имена двух мужчин, давным-давно покинувших этот мир. И сейчас, когда в небе меркнут звезды, а в цирке гаснут огни, ты замер там же, где сотни других людей до тебя.

Женщина зовет тебя к кассе. Пока ты шагаешь в ее сторону, она роется в стопках билетов и документов на столе. Черные и серебряные перья, украшающие ее прическу, колышутся над головой от каждого ее движения. Наконец она находит то, что искала, и протягивает тебе. Из ее затянутой в черную перчатку руки ты берешь визитку – черную с одной стороны и белую с другой. Le Cirque des R êves – вытиснено серебром на черной стороне. На обратной черной тушью от руки написано: «Мистер Бейли Олден Кларк, владелец, bailey@nightcircus.com».

Ты крутишь карточку в руках, недоумевая, что бы такого написать этому мистеру Кларку. Наверное, стоит выразить благодарность за удивительный цирк – единственный в своем роде. Пожалуй, этого будет достаточно.

Ты благодаришь кассиршу за визитку, и она, не говоря ни слова, улыбается в ответ.

Направляясь к воротам, ты еще раз перечитываешь надпись на карточке. Прежде чем выйти из цирка и оказаться в поле, ты оглядываешься назад, но касса уже опустела, а окошко закрыто черной решеткой.

Ты аккуратно прячешь визитку в карман. Последний шаг – с присыпанной черно-белым песком аллеи на зеленую траву – дается тебе нелегко. Оставив Цирк Сновидений за спиной, ты уходишь туда, где занимается заря, и ловишь себя на мысли, что внутри цирковой ограды ощущение реальности было куда острее, чем за ее пределами.

Теперь ты сомневаешься, что знаешь, где сон, а где явь.