Шекспир написал пятнадцать пьес, которые так или иначе связаны с английской историей. Четыре из них посвящены довольно темным временам до завоевания Англии норманнами в 1066 г., а одна — еще более древним и чисто легендарным событиям. Это «Король Лир».

Изначальный Лир фигура не просто легендарная, а мифическая, потому что он был богом. В кельтской мифологии Лир (Lear) был бог моря (Lir или Ler у ирландцев и Llyr у валлийцев). Широко известная легенда гласила, что у него было четверо детей, которых злая мачеха превратила в лебедей.

Старая сказка о Лире и его детях никак не связана с версией, которая дошла до нас благодаря Шекспиру; однако благодаря ей имя Лир стало известно многим поколениям детей, которым рассказывали сказки. Даже если они забывали все остальное, то в памяти оставалось, что сказка имеет какое-то отношение к детям Лира.

Около 1135 г. Лир впервые превратился в легендарную историческую фигуру. Это произошло благодаря Historia Regum Britanniae («Истории королей Британии») Джеффри Монмутского.

В то время, когда Джеффри писал свой труд, кельтские народы Британии уже шесть веков медленно, но верно вытесняли с их земель, и теперь они жили в Уэльсе. Однако англо-норманнское влияние постепенно усиливалось, и спустя полтора века Англия полностью и окончательно овладела Уэльсом.

Умирающие культуры всегда вызывают большой интерес, и Джеффри, который жил на границе Уэльса и, возможно, сам был отпрыском кельтов, проявлял этот интерес. Вполне естественно, что ему хотелось подчеркнуть великое прошлое угасающего народа. С этой целью он широко использовал легенды и мифы и создал во многом выдуманную историю, хотя в Средние века к ней относились вполне серьезно. Если в фантазиях Джеффри и были зерна истины, мы этого уже никогда не узнаем.

Именно в труде Джеффри впервые письменно зафиксированы темные легенды о короле Артуре. Возможно, прототип Артура возглавлял войско кельтов, разбившее саксонских захватчиков и на время остановившее их продвижение.

Лира Джеффри тоже позаимствовал из мифов и сделал его королем всей Британии, причем задолго до появления Артура. Считается, что Лир основал Лирстер (Lear-cester) и сделал его своей столицей. Теперь это город Лестер (Leicester), расположенный в средней Англии в 95 милях (152 км) к северо-западу от Лондона. (Конечно, единственная связь Лестера с Лиром заключается в случайном совпадении двух начальных букв этих слов.)

Джеффри рассказал легенду о жестокой неблагодарности дочерей Лира, и эта новая версия осталась в людской памяти навсегда. Во времена Шекспира история обрела жизнь в новых формах: например, ей посвящена длинная эпическая поэма «Королева фей», написанная Эдмундом Спенсером в 1590 г. Она появилась в виде пьесы под заглавием «Истинная история короля Лира, приведенная в летописях», впервые постановка была осуществлена в 1594 г. и, видимо, возобновлена в 1605 г.

В 1586 г. английский историк Уильям Кэмден написал популярную историю Британских островов, причем придал легенде новый поворот, связав ее не с кельтским королем Лиром, а с саксонским королем Айном, который правил с 688 по 726 г. н. э.

Решив написать собственную пьесу на этот сюжет, Шекспир обратился к истории, изложенной Рафаэлем Холиншедом. (Его труды Шекспир использовал при написании многих своих пьес.)

Холиншед опубликовал двухтомные «Хроники Англии, Шотландии и Ирландии» в 1577 г., и его работа пользовалась невероятной популярностью. К более ранним опусам Холиншед относился недостаточно критично, и первые главы его книги почти целиком основаны на труде Джеффри Монмутского. Это относится и к истории Лира, которую в какой-то степени унаследовал Шекспир.

Согласно Холиншеду, Лир правил тогда же, когда Иоахаз был царем Иудеи. В таком случае это было около 800 г. до н. э. Впрочем, точная дата ничего не дает, потому что об этом периоде политической истории Британских островов (как и обо всем, что предшествовало вторжению Юлия Цезаря в 55 г. до н. э.) у нас нет достоверных данных.

Однако, если принять на веру, что царствование Лира относится к 800 г. до н. э., это означало бы, что описанные в пьесе события происходят раньше событий «римских» пьес Шекспира. Если же говорить о его «греческих» пьесах, то «Короля Лира» следовало бы хронологически расположить между «Троилом и Крессидой» и «Тимоном Афинским».

Пьеса начинается во дворце короля Лира, однако где расположен этот дворец — в Лестере или еще где-нибудь — не указано. На сцене появляются два дворянина, и один говорит другому:

Конечно, титул Duke (герцог) — анахронизм. Он возник в эпоху Римской империи от слова «dux» (вождь, предводитель) и первоначально использовался как титул командира вооруженного отряда. Затем этот титул заимствовали германские королевства, пришедшие на смену Римской империи, и постепенно так стали называть только вельмож высшего ранга (особенно во Франции, где это слово превратилось в due).

На Британских островах этот французский титул появился только в XIV в., когда его ввел английский король, пытавшийся одновременно стать и королем Франции.

Тем не менее этот анахронизм полезен. Несомненно, вожди кельтских племен носили некий кельтский титул, но зачем было его использовать? Этот титул был эквивалентен привычному «герцог», а поскольку кельты, изображенные в пьесе, говорят на языке современном Шекспиру, они могут пользоваться и современными Шекспиру титулами.

Корнуэлл (современный Корнуолл) и Альбани (Олбани), герцоги которых упомянуты в первой же реплике пьесы, соответствуют описанному времени, так как обе области Британии были важными местами проживания кельтов.

Кельты, шаг за шагом отступавшие на запад под давлением саксов с востока, в конце концов были вытеснены на два западных полуострова, Уэльский и Корнуэлльский (которые иногда называют Северным и Южным Уэльсом соответственно).

Корнуэлльский полуостров постепенно сужается и имеет форму рога с длинным мысом, уходящим в море. По-кельтски рог — corn, поэтому слово «Корнуолл» может означать «рогообразный Уэльс».

Когда значение этого слова со временем забылось, мифотворцы придумали героя по имени Кориней (Corineus), который якобы завоевал этот полуостров, убив гиганта; в честь этого героя будто бы и назвали данное место.

В Корнуэлле, меньшем по площади и более узком, чем Уэльс, кельты не могли успешно сопротивляться англичанам. В 815 г. последний тамошний оплот кельтов захватил Эгберт, саксонский король Уэссекса.

Но как быть с Альбани? Это слово происходит от латинского «альба» (белая); иногда так называют высокогорные районы, потому что снеговые шапки на вершинах гор не тают даже летом.

Известно, что Албанией древние римляне называли восточную оконечность Кавказских гор, выходящую к Каспийскому морю.

Можно привести и другой пример: горную часть Балкан, находящуюся напротив каблука «итальянского сапога» и известную древним грекам как Эпир, англоязычные народы и по сей день называют Албанией. Теперь это независимое государство, которое местные жители называют Шкиперия.

Наконец, высокогорный район северной Шотландии (остающийся кельтским и по сей день) в древности также именовался Албанией; это название иногда употребляют и сейчас в качестве поэтического эпитета. Холиншед указывает, что Албания включала не только шотландское высокогорье (Хайленд), но все земли к северу от реки Хамбер; это может означать, что «Альбани» включала в себя северную Англию и всю Шотландию (хотя, конечно, во времена короля Лира слов «Англия» и «Шотландия» попросту не существовало).

Человека, который произносит первые слова пьесы, зовут граф Кент (точнее, «эрл». Этот титул саксонского происхождения; в Англии он оставался высшим до введения заимствованного у французов титула «дьюк» — герцог). Кентом называется юго-восточная оконечность Англии. Поскольку этот регион расположен ближе всего к континенту, ему чаще грозили иноземные нашествия. Когда там высадились древние римляне, они назвали его Канциум (Cantium, по имени проживавшего там племени). У англичан оно превратилось в Кент (Kent), но в названии древнего города Кентербери (Canterbury), расположенного в этих местах, сохранилась более древняя форма этого наименования.

Настоящие имена герцогов Альбанского и Корнуэлльского в пьесе не приводятся; каждого называют только по титулу. Согласно Холиншеду, герцога Альбанского звали Маглан (Maglanus), а герцога Корнуэлльского — Хеннин (Henninus). Имя графа Кента тоже не приводится, но этот персонаж полностью придуман Шекспиром, и у Холиншеда такого героя нет.

Видимо, вопрос о том, какой из герцогов больше по душе королю, имеет принципиальное значение. Тот, к кому обращается граф Кент, отвечает:

Выясняется, что герцоги — наследники короля, поэтому отношение к ним Лира очень важно.

Человека, к которому обращается Кент, зовут граф Глостерский (или просто Глостер). В дошекспировском варианте пьесы о короле Лире такого героя нет, но у Шекспира он играет очень важную роль. На создание сюжетного хода, связанного с Глостером, Шекспир вдохновил эпизод из «Аркадии» — пасторального романа, написанного в 1581 г. английским поэтом сэром Филипом Сидни. События, изложенные Сидни (чересчур подробно и, на современный вкус, скучно), происходят в Малой Азии; при этом упоминаются такие области, как Галатия, Пафлагония и Фригия.

Шекспир переносит действие в доримскую Британию и таким образом подкрепляет сюжет о короле Лире.

Но почему Шекспир называет этого человека именно графом Глостером, если у Сидни его прототип — король Пафлагонии? Конечно, спросить самого Шекспира нельзя, поэтому попробуем пофантазировать.

Первым историческим графом Глостером был Роберт, сын короля Генриха I Английского. Он жил с 1090 по 1145 г. и сыграл важную роль в гражданской войне, начавшейся после смерти Генриха I. Глостер был главным сторонником дочери Генриха Матильды и оспаривал права на трон племянника покойного короля Стефана.

Но если Роберт Глостер сам был сыном Генриха, почему он не занял место покойного отца? Дело в том, что он был незаконным сыном, а потому не имел права унаследовать трон. Сюжет Глостера тесно связан с темой незаконных сыновей; возможно, именно поэтому Шекспир и вспомнил имя «граф Глостер».

Речь о незаконных сыновьях заходит тут же. Глостера сопровождает юноша; выясняется, что это его внебрачный сын Эдмунд. Он вернулся из-за границы (где, видимо, учился; во всяком случае, во времена Шекспира юноши из благородных семейств получали образование только на континенте). Глостер представляет сына Кенту и произносит несколько довольно грубых шуток о незаконном происхождении Эдмунда.

Хотя грубость, похоже, не свойственна характеру Глостера (который раскроется позже), однако в этой пьесе столько действующих лиц, что для развития сюжета необходимо сразу сообщить об отношениях Эдмунда с отцом.

Глостер продолжает:

Этот старший и законный сын (отцовский наследник по всем статьям), которого зовут Эдгар, появится впоследствии. Их имена для доримской Британии являются анахронизмами. Как Эдмунд, так и Эдгар — имена не кельтского, а саксонского происхождения. Однако во времена Шекспира саксонские имена уже казались достаточно архаичными, чтобы придать «Королю Лиру» налет древности, так что разница между кельтскими и саксонскими именами для публики значения не имела (как и в наше время).

На сцене появляются король Лир и весь его двор. Здесь герцоги Альбанский и Корнуэлльский, которых упомянул Кент. Атакже три дочери Лира. По старшинству это Гонерилья, Регана и Корделия. (У Холиншеда старшую дочь зовут Гонорилла, а младшую — Кордеилла.)

Сыновей у Лира нет, поэтому он собирается сделать своими наследницами дочерей. Поскольку герцог Альбанский женат на Гонерилье, а герцог Корнуэлльский на Регане, они от этого решения выигрывают.

Корделия не замужем, но на ее руку претендуют сразу два жениха. Властный Лир, входя, упоминает их и говорит Глостеру, щелкая пальцами:

Конечно, во времена доримской Англии ни Франции, ни Бургундии еще не существовало. Области, впоследствии получившие эти названия, тогда назывались Галлией. Действительно, Холиншед в своих «Хрониках» указывает единственного жениха, Аганиппа, «одного из вождей Галлии (которая теперь называется Францией)». Кроме того, он сообщает, что в тогдашней Галлии было двенадцать вождей.

Это похоже на правду. Галлия была разделена на территории, принадлежавшие отдельным племенам, а сами галлы были такими же кельтами, как и бритты, поэтому их языки не слишком отличались друг от друга.

Однако Шекспир отказывается усложнять рассказ описанием галльских племен, неизвестных публике. Ему легче говорить о Франции.

Что же касается Бургундии, то это обширная область на востоке Франции, в XIV и XV вв. полунезависимая и управлявшаяся герцогами, отпрысками французской царствующей династии. Бургундия играла важную роль в войнах XV в. между Англией и Францией. Хотя в 1477 г. Бургундия окончательно вошла в состав Франции, память о ней в Англии была свежа, так что Шекспир мог свободно использовать этот титул.

Наконец Лир излагает свой план. Он состарился и хочет отдохнуть от государственных обязанностей. Король говорит:

Короче говоря, Лир отрекается от престола, чтобы в покое и довольстве провести остаток дня.

Сознательное и добровольное отречение от престола под предлогом, что король хочет отдохнуть от государственных дел, в высшей степени необычно. Подавляющее большинство монархов цепляется за власть до последнего вздоха, несмотря на возраст, усталость и сложность своих обязанностей.

Одним из немногих, кто добровольно решился на такой поступок, был Айн, король западных саксов. В 726 г. он отрекся от престола ради того, чтобы посвятить остаток дней религии. Айн начал с паломничества в Рим, но, увы, годы взяли свое, и он умер, не добравшись до цели. Возможно, это отречение и заставило историка Уильяма Кэмдена приписать легенду о Лире именно Айну.

В истории можно найти еще два знаменитых добровольных отречения от престола. В 305 г. н. э. всемогущий римский император Диоклетиан, успешно правивший государством в течение двадцати одного года, отрекся от престола и счастливо прожил последние восемь лет как частное лицо. А в 1554 г. император Священной Римской империи Карл V, самый могущественный правитель в христианской Европе, после тридцати пяти лет правления разделил свою империю и ушел в монастырь, где мирно прожил остаток жизни.

Возможно, пример Карла V, все еще свежий в памяти людей, сделал правдоподобнее легенду о Лире. Без этого пьесу обвинили бы в отрыве от реальности. (У Холиншеда Лир вовсе не отрекается от престола, а просто подготавливает раздел королевства после своей смерти; но у его зятьев не хватает терпения дождаться естественного конца.)

В этот момент Лир внезапно решает перед объявлением о разделе королевства потребовать у дочерей публичного признания в любви к нему. Это довольно типично для старого короля, много лет слышавшего угодливые речи, но так и не насытившегося лестью. Лир обожает славословие, связанное с королевской властью, и выражает это пристрастие так откровенно, что невольно изумляешься, как он решился расстаться со своим положением. Одного этого пристрастия достаточно, чтобы понять: дело кончится катастрофой.

Гонерилья и Регана охотно включаются в игру, красноречиво признаваясь отцу в своей любви, и Лир чувствует удовлетворение.

Но Корделия, младшая дочь, на это не способна. Она не может принудить себя к унизительной лести. Девушка пытается уклониться от ответа, но, когда ее загоняют в угол, говорит, что любит Лира так, как дочери положено любить отца. Однако впавшему в детство Лиру хочется другого; гнев вспыхивает внезапно и приводит к характерному для него эмоциональному взрыву. Король полностью лишает Корделию наследства:

Шекспир избегает анахронизма и не говорит в пьесе о христианстве, однако использовать кельтскую мифологию он тоже не может. Римляне успешно стерли с лица земли друидов, кельтских священнослужителей, под тем предлогом, что религия кельтов темна и служит злым силам. (Конечно, настоящая причина заключалась в том, что друиды были организаторами национального сопротивления римлянам.) А то немногое, что осталось от римлян, позднее успешно выкорчевали христиане.

В результате нам совершенно неизвестны верования друидов; есть только впечатление (возможно, ошибочное), что их обряды были отвратительные и кровавые.

Шекспир ограничивается тем, что заставляет Лира взывать к небесным божествам, придуманным самим драматургом. Например, его упоминание о Гекате, связанной с подземным царством, ассоциируется с представлением о мрачных аспектах обрядов друидов.

Раздражение Лира доходит до крайних пределов. Он говорит:

Лир имеет в виду родителей, которые поедают своих детей («пожирают свое потомство»); но вскоре он получит возможность говорить о детях, поедающих своих родителей. Король упоминает скифов, которые во времена древних греков считались воплощением варварства.

Однако в предполагаемую эпоху короля Лира скифы еще не перекочевали на территории к северу от Черного моря; это произошло минимум через сто лет. Кроме того, даже после появления на этих землях они были точно такими же варварами, как и сами бритты в то время.

Корделия, на которую обрушиваются громы и молнии, молчит, но прямой и честный Кент пытается вмешаться. Охваченный гневом тиран тут же властно обрывает его:

Это действительно кельтский образ. Ранние кельтские племена, жившие в Британии, изображали дракона на знаменах, с которыми они шли в бой. Военного вождя называли Пендрагоном («Головой дракона»), потому что он шел во главе тех, кто нес стяг с драконом. Этот титул носило несколько кельтских королей, упоминаемых в древних легендах; самый известный из них Утер Пендрагон, отец короля Артура.

В данном случае Лир упоминает дракона как символ своего королевского положения.

В гневе Лир делит часть, предназначенную Корделии, между Гонерильей и Реганой. Кент снова пытается вмешаться и стоит на своем даже после того, как Лир грозит ему суровым наказанием и начинает клясться богами. Кент тут же парирует:

Конечно, римские боги в доримской Британии такой же анахронизм, как и христианский бог, но разве у Шекспира был другой выход? Единственными «фальшивыми богами», известными публике (не считая идолов, упоминаемых в Библии), были только римские. Позже в пьесе клянутся Юпитером и Юноной.

Лир упрямо ничего не желает слушать. Он прогоняет честного Кента и, продолжая оскорблять лишенную приданого Корделию, предлагает ее в жены бургундскому и французскому королям. Бургундец отказывается, но француз берет Корделию замуж по любви.

Последние детали соглашения уточнены. Лир отрекается от власти, но сохраняет за собой титул короля и сотню рыцарей в качестве личной свиты. Он собирается жить у дочерей по очереди, проводя у каждой месяц.

Присутствующие расходятся; оставшиеся на сцене старшие дочери Гонерилья и Регана начинают обсуждать ситуацию. Этим женщинам можно посочувствовать. До сих пор у нас не было возможности оценить их по достоинству. Да, конечно, они лицемерили, высказывая любовь к отцу, но Лир сам принудил их к этому. С какой стати им было разделять судьбу Корделии?

Более того, теперь им предстоит иметь дело с выжившим из ума старым королем, который всегда был тираном, а теперь, вероятно, впал в старческое слабоумие. Гонерилья говорит:

Регана соглашается:

Иными словами, даже тогда, когда король был вполне разумен, под влиянием лести он искренне считал себя мудрым и предусмотрительным правителем. (Скоро настанет время, когда он поймет, что жестоко ошибался, и получит возможность исправить эту ошибку.)

Действие перемещается в замок Глостера, местонахождение которого также не указано. Это мог быть город Глостер, расположенный в 100 милях (160 км) к западу от Лондона. Однако использование этого названия было бы анахронизмом, потому что Глостер был основан только при римлянах, во время правления императора Нервы (около 97 г. н. э.).

Бастард Эдмунд держит в руках письмо и говорит:

Во времена Шекспира была распространена идея, что под влиянием цивилизации изменилось качество человеческой жизни. В «естественном состоянии» люди жили, руководствуясь не законом, а своими желаниями и потребностями, и оставались дикарями. Напротив, развитие общества предусматривало создание правил, которые должны были защитить людей от эгоистичных желаний других. sЭтa точка зрения была наиболее четко выражена в книге «Левиафан» английского философа Томаса Гоббса, опубликованной в 1651 г., через поколение после смерти Шекспира.

(Однако существовал и противоположный взгляд. кое-кто доказывал, что человек был счастлив именно в «естественном состоянии». Только с развитием общества люди начали стремиться к власти, высокому положению, богатству и господству над себе подобными. Впрочем, такая точка зрения не имела широкого распространения вплоть до XVIII в., когда ее наиболее красноречиво высказал французский философ Жан Жак Руссо в трактате «Общественный договор», опубликованном в 1762 г.)

Объявляя своей богиней Природу, Эдмунд отрекается от всех ограничений, налагаемых обществом. В эти ограничения входят законы, устанавливающие различия между законными и незаконными детьми, а также между старшими и младшими сыновьями. Прав тот, кто сильнее, а потому Эдмунд стремится унаследовать земли и титулы по закону природы, согласно которому все наследует сильнейший и умнейший. Эдмунд уже придумал, как этого добиться.

Входит Глостер, расстроенный и потрясенный событиями при дворе. Он сразу замечает письмо, которое Эдмунд намеренно неловко пытается спрятать. Глостер требует отдать ему письмо. Выясняется, что оно от Эдгара (законного сына). Эдгар завуалированно (но вполне ясно) предлагает Эдмунду вместе убить отца и разделить наследство, не дожидаясь смерти родителя.

Публика знает, что письмо подложное и Эдгар не виноват, но Глостеру это неизвестно.

Глостер, не желающий верить в виновность Эдгара (он не так чудовищно скор на гнев, как Лир), просит Эдмунда придумать, каким способом подтвердить преступные намерения единокровного брата, и мрачно бормочет себе под нос:

В этой реплике отражена вера древних в то, что всякое отклонение от нормы, происходящее в небесах, представляет божественное знамение и сулит катастрофы.

Однако у этой фразы есть еще одно значение: она содержит намек на событие, происшедшее во время написания пьесы.

Считается, что премьера «Короля Лира» состоялась 26 декабря 1606 г.; следовательно, сама пьеса была написана раньше. В сентябре предыдущего, 1605 г. состоялось затмение Луны, а в октябре — наблюдаемое в Англии затмение Солнца. Вскоре из печати вышла брошюра, в которой утверждалось, что эти явления приведут к грозным последствиям.

Похоже, что Шекспир приступил к пьесе в начале 1606 г. и у него было время вставить в речь Глостера фразу, являющуюся откликом на актуальное событие. Глостер перечисляет ужасы, которых следует ждать от затмений; возможно, Шекспир заимствовал их из указанной брошюры.

Глостер уходит, и Эдмунд насмешливо комментирует речь своего отца. Сам он напрочь отвергает астрологию и возможность влияния небесных светил на человека. Может быть, Шекспир хотел таким образом заклеймить Эдмунда как циника и атеиста, но времена изменились; современная публика от души одобряет слова Эдмунда, красноречиво обличающего лженауку.

Эдмунд начинает:

Он приводит характерный пример, насмехаясь над астрологическими прогнозами:

Созвездие Дракона[1] представляет собой спираль относительно ярких звезд неподалеку от небесного северного полюса. Большая Медведица также находится рядом с этим полюсом; у американцев она известна под названием Большой Ковш.

Астрологического значения эти созвездия не имеют, поскольку не входят в зодиак, а орбиты Солнца, Луны и планет проходят именно через знаки зодиака. Однако Эдмунду нет до этого дела; у него своя логика. Выражение «Хвост Дракона» дерзко указывает на обстоятельства отцовских «проказ», а «Большая Медведица» — на грубую и дикую медвежью натуру.

Появляется Эдгар, законный сын Глостера, единокровный брат Эдмунда, и Эдмунд готовится сыграть новую роль. Он говорит:

Начнем с того, что Бедлам — искаженное Бетлехем (Вифлеем). В 1402 г. в Лондоне открылась больница Святой Марий Вифлеемской, предназначенная для лечения душевнобольных. Она была достаточно известна; в результате возник обычай называть любого душевнобольного Томом из Бетлехема, а в просторечии — из Бедлама.

До разработки современных программ исцеления душевнобольных лечебница была забита больными, издававшими страшные крики и вопли, поэтому словом «бедлам» начали называть любую сцену, при которой разносятся дикие вопли.

Том — одно из самых распространенных английских имен, поэтому оно часто использовалось (и используется до сих пор) для обозначения понятий, имеющих отношение ко многим людям, — например, «Том, Дик и Гарри», «Томми Аткинс» (безымянный солдат) и даже «томкэт» (кот-самец).

По какой-то причине Томами называли мужчин с невысокими умственными способностями; существовало выражение «Тот fool» (Том — дурак), от которого возникли существительные «tomfoolery» (дурачество, паясничанье) и «tommyrot» (дикая чушь, вздор). То же самое можно было сказать и о безумном; поэтому человека, который не настолько буйный, чтобы держать его в сумасшедшем доме, или того, кто отпущен оттуда, так как не представляет опасности для общества, и называли «Томом из Бедлама».

То, что при появлении Эдгара Эдмунд использует выражение «Том из Бедлама», становится драматическим предсказанием будущих событий. Это будущее начинает сбываться, когда Эдмунд убеждает наивного Эдгара, что их отец Глостер сердится на него. Эдгар, сбитый с т0лку неожиданным поворотом событий, дает убедить себя, что он должен постоянно носить оружие ради собственной безопасности.

Король Лир проводит месяц у старшей дочери Гонерильи, во дворце ее мужа герцога Альбанского (местонахождение дворца также неизвестно). Как и подозревали дочери, старик расстался с королевским титулом, но сохранил прежнее высокомерие.

Подобострастный слуга Освальд жалуется Гонерилье на короля (видимо, уже не в первый раз). Гонерилья говорит:

Должность придворного шута (или дурака) типична для средневековой Западной Европы и возникла благодаря отношению ранних христиан к безумным. В языческие времена безумие считали результатом воздействия на человека некоей божественной силы, поэтому к таким людям относились с почтением и суеверным страхом (пример подобного отношения можно найти в «Гамлете»).

Напротив, ранние христиане (частично благодаря новозаветным легендам об «обуянных бесами») считали, что безумные наказаны болезнью за собственные грехи. Если выходки умалишенных не вызывали страха или отвращения, то их считали просто забавными. При Шекспире и долго после него любимым развлечением лондонцев было посещение Бедлама, где можно было вдоволь посмеяться над сумасшедшими. Примерно так же мы сегодня ходим в зоопарк; разница лишь в том, что с животными обращаются намного лучше и относятся к ним с большей симпатией, чем раньше относились к душевнобольным.

Если умалишенный действительно был безопасен и казался забавным (например, умел говорить смешные «глупости»), его могла взять в свой дом семья достаточно обеспеченная, чтобы прокормить «лишний рот». Поэтому смекалистый, но бедный человек понимал: если притвориться слегка тронутым и при этом проявить немного остроумия, то можно неплохо устроиться.

После этого шут стал обычной фигурой при дворе, где он заменял современные развлекательные телепередачи: исполнял комические куплеты и танцы, отпускал реплики, устраивал зрелища и так далее. Конечно, присутствие шута в доримской Англии анахронизм, но шекспировскую публику это не волновало. При Шекспире придворные шуты процветали; они исчезли лишь лет через тридцать после его смерти.

Естественно, шуту сходило с рук то, что другому не спустили бы. Притворись безумным и пользуясь защитой высокопоставленного покровителя, шут позволял себе насмехаться над спесивыми вельможами и епископами и безнаказанно прикасаться к «священным коровам».

Подобный шут (который только притворялся ненормальным, а в действительности, возможно, был самым умным при дворе) часто поддавался искушению поиздеваться над придворными болванами, а если эти болваны не обладали чувством юмора (как часто случается), то они могли испытывать лютую ненависть к такому человеку.

Как выясняется, Гонерилья сама недолюбливает шута и возмущена поведением отца. И все же мы еще сочувствуем ей. Разделению власти всегда сопутствуют трудности, а со строптивым отцом трудно иметь дело.

Гонерилья решает поставить отца на место и приказывает Освальду сбить спесь с короля. Более того, она хочет посоветоваться с Реганой и выступить против капризного старика единым фронтом.

Граф Кент, изгнанный Лиром за защиту Корделии, возвращается переодетым и нанимается на службу к Лиру. Лир не узнает его, но высоко ценит то, как Кент расправляется с Освальдом, когда тот пытается выполнить приказ Гонерильи. В этой сцене король действует как типичный тиран — дерзко, высокомерно и необдуманно. Пока отношение дочерей к Лиру можно оправдать.

Когда Лир нанимает Кента и дает ему плату вперед, входит шут и говорит:

«Дипломированные» шуты носили специальный костюм, самой заметной частью которого был «дурацкий колпак» — красный головной убор, сшитый в виде гребешка петуха с зубцами. Действительно, петух — безмозглое создание, исполненное глупой спеси и издающее бессмысленные звуки, так что между шутом и петухом много общего.

Поэтому головной убор шута назывался coxcomb (петушиный гребень). Со временем так стали называть не только дурацкий головной убор, но и самого дурака. Петушиный гребень — это любой глупый человек, в особенности тщеславный и напыщенный.

Однако шут предлагает Кенту свой дурацкий колпак не просто так. Он не только насмехается над предстоящей службой Кента, но и опасается за будущее короля. Это видно из его следующей реплики:

Шут (то есть дурак) на самом деле умен и понимает, что в нынешнем положении Лир не сможет достойно вознаградить своего сторонника, потому что теперь, когда король отдал свое королевство, у него больше ничего не осталось. Сам Лир пока еще этого не осознает.

Костюм придворного шута выполнял две функции. Во-первых, он должен был сам по себе вызывать смех и облегчать задачу шута. Во-вторых, он сообщал о предназначении шута и показывал всем, что этот человек обладает особыми привилегиями.

Конечно, костюм, который должен был немедленно привлечь внимание, выглядел необычно. В дополнение к дурацкому колпаку шут носил костюм, сшитый из разноцветных лоскутов сукна. Он назывался motley (буквально: «смесь, мешанина»); впоследствии тем же словом стали называть и самого шута.

Шут использует это слово в маленьком импровизированном стихотворении, где решение Лира разделить свое королевство называется глупостью. (Это его единственная тема; погребальный колокольный звон на одной ноте.)

Он говорит, что дураки есть добрые («сладкие») и злые («горькие»). К первым шут относит Лира, а ко вторым — себя:

Нахмурившийся Лир требует уточнить, кого шут называет дураком. Шут саркастически отвечает:

После чего Кент уныло говорит:

Конечно, в этом заключается величайшая тайна хорошего шута: он вовсе не дурак.

Входит Гонерилья, разгневанная обращением с ее слугой Освальдом. Она бранит Лира с той резкостью, которой можно ожидать от дочери старого тирана, и не проявляет к родителю ни малейшего почтения. Гонерилья называет рыцарей, сопровождающих короля, шайкой забулдыг и говорит:

Эпикурейство — учение древнегреческого философа Эпикура, как бы оправдывающее потворство своим желаниям.

Конечно, у Гонерильи есть на это причины. Несомненно, сотней рыцарей, подчиняющихся только королю, управлять трудно, особенно если надменный старый король всегда оправдывает их. Выдает Гонерилью не то, что она говорит, а ее грубость и жестокость.

Входит герцог Альбанский, муж Гонерильи. Видно, что он сбит с толку. Герцог не понимает, из-за чего возникла ссора. Этот мягкий человек не знает, как себя вести. Увидев разгневанного Лира, он оправдывается:

Характер, которым Шекспир наделяет герцога Альбанского, не похож на изображенный Холиншедом. В «Хрониках» мужья дочерей одинаково противостоят Лиру и в конце концов оба терпят поражение от французского войска.

Однако Шекспир в характерном для него стиле не желает отдать победу французам, предпочитая воспользоваться с этой целью кельтским героем. Оба герцога одинаково подходят для этой роли, но Шекспир выбирает Альбанского; для этого у него есть свои причины.

Поскольку Альбани (Олбани) включает в себя шотландское Высокогорье, сначала этот титул был шотландским. Первым герцогом Альбанским стал Роберт Стюарт, регент Шотландии, получивший этот титул в 1398 г.

Во времена Шекспира титул герцога Альбанского принадлежал Якову VI Шотландскому, который в 1600 г. передал его своему малолетнему сыну Карлу. В 1603 г. Яков VI стал королем Великобритании Яковом I; таким образом, во времена Шекспира этот титул принадлежал сначала правящему королю, а затем — одному из принцев.

Естественно, Шекспир не мог наградить таким титулом злодея. Если бы пьеса базировалась на исторических фактах, у него были бы связаны руки, но, поскольку речь идет о событиях легендарных, Шекспир сделал герцога Альбанского не отрицательным, а положительным героем, за что король Яков наверняка остался ему благодарен.

Зато герцог Корнуэлльский, которому приходится расплачиваться за двоих, становится злодеем вдвойне. Впрочем, во времена Шекспира такого герцога не существовало, так что стесняться было некого.

(В 1660 г. титул герцога Альбанского перешел к младшему внуку Якова I, позже правившему под именем Якова II. Этот молодой человек был одновременно герцогом Йоркским. Когда флот под его командованием захватил голландскую колонию Новый Амстердам, ее переименовали в его честь в Нью-Йорк; по той же причине Форт-Ориндж, находящийся выше по течению реки Гудзон, получил новое название — Олбани (Альбани).)

Возможно, гнев Гонерильи чрезмерен, но реакция Лира намного сильнее. Ничем не сдерживаемая гордость тирана вырывается наружу: он тут же проклинает дочь, не жалея при этом яда. Кульминации проклятия достигают в эпизоде, который обогатил английский язык одним из самых известных выражений Шекспира. Лир желает своей старшей дочери остаться бесплодной.

Отцовское проклятие — страшная штука, особенно для тогдашней публики, которая еще верила в магическую силу подобных заклинаний. Да, Гонерилья проявила неуважение к отцу, но реакция Лира неадекватна вине дочери. В конце концов, до этого момента у него не было повода жаловаться на Гонерилью.

Таким образом, если беспристрастно взвесить все предыдущие события, то чаша весов склонится не в пользу Лира.

Взбесившийся от ярости Лир готовится переехать к Регане. Тем временем Гонерилья резко говорит испуганному шуту, чувствуя его неодобрение:

Английское слово «knave» (плут) — производное от немецкого Knabe (мальчик), оно долго имело то же значение. Затем так стали называть молодого слугу, а еще позже благодаря убеждению высших классов в том, что все слуги — бессовестные мошенники и пройдохи, оно стало означать «хитрец, ловкий обманщик».

Фраза «скорее плут, чем шут» стала поговоркой благодаря пьесе Шекспира. Пьеса отражает события, происшедшие задолго до появления римлян в Англии, однако очень похоже, что впервые это выражение встречается в письмах Цицерона.

Лир посылает Кента с письмом к Регане. Король уверен, что средняя дочь будет обращаться с ним лучше.

Напротив, Шут в глубине души уверен, что Регана ничем не лучше Гонерильи. Он пытается развлечь старого короля прибаутками, но Лир почти не слушает его. Он жалеет себя; хуже того, начинает подозревать, что дурно обошелся с Корделией.

Шут говорит:

Семь звезд — это Плеяды, россыпь наиболее ярких звезд, видных невооруженным глазом. Согласно греческим мифам, Плеяды были семью сестрами, за которыми гнался охотник. Боги спасли девушек, превратив в голубок, а потом поместив их на небо.

В обычных условиях Лир позволил бы шуту, загадавшему эту замшелую загадку, одержать победу, но тут он рассеянно отвечает:

Однако шута не так легко переспорить. Он сразу с горечью парирует:

Второй акт начинается в замке Глостера. Придворный Куран встречает Эдмунда и сообщает ему важную новость:

В пьесе ни слова не говорится о том, где пролегала географическая граница между Альбани и Корнуэллом. (В конце концов, эти подробности никак не связаны с сюжетом.) Поскольку Альбани — это северная часть острова, а Корнуэлл — юго-западная, можно предположить, что к Корнуэллу добавили современный Уэльс и юго-западную часть нынешней Англии, а к Альбани — ее северо-восточную часть.

Если так, то владения Глостера должны находиться на территории Корнуэлла. (Город Глостер лежит в 130 милях (208 км) от современной границы Корнуэлла — точнее, Корнуолла.) Это следует из реплики самого Глостера:

Конечно, в то время готовность в любой момент встретить суверена входила в обязанности вассала. Каким бы неожиданным и внезапным ни оказался визит, Глостер должен был считать, что ему оказали великую честь.

У Курана есть и еще одна новость — точнее, слух, который он передает в форме вопроса:

Нет ничего удивительного, что разделившие между собой королевство позднее перессорились из-за дележа: каждый пытается получить как можно больше, а если удастся, то и все прибрать к рукам. Правильнее было бы сказать, что подобная развязка неизбежна.

Здесь содержится намек на то, что объединенного фронта против Лира (как у Холиншеда) не будет. Шекспир продолжает готовить для герцога Альбанского достойную роль.

Однако на быструю помощь со стороны мужа Гонерильи рассчитывать не приходится. Он не чета своей властной и решительной жене. Действительно, после ссоры между Лиром и Гонерильей герцог Альбанский пытался урезонить жену, но та бросила ему:

После этого герцогу Альбанскому пришлось умолкнуть. Не следует забывать, что половину королевства унаследовала именно Гонерилья. Альбанский получил ее только благодаря браку. Если можно так выразиться, он всего лишь принц-консорт и сознает определенную слабость своей позиции.

Эдмунд доволен приездом герцога Корнуэлльского и Реганы. Это позволит ему разоблачить «преступника» Эдгара в присутствии более важных персон, чем он рассчитывал.

По совету брата Эдгар не расстается с оружием. Когда Глостер едва не натыкается на них, Эдмунд настаивает на том, что Эдгар должен бежать, потому что его обвинили в измене герцогу Корнуэлльскому, и даже намекает на то, что неожиданный приезд Корнуэлльского связан именно с этим.

Он заставляет Эдгара вынуть меч и устроить притворный поединок, чтобы Эдмунда не обвинили в пособничестве брату.

Сбитый с толку и не понимающий происходящего Эдгар спасается бегством; оставшийся на сцене Эдмунд наносит себе рану, а затем обвиняет Эдгара в предательстве и в покушении на жизнь отца. Глостер верит ложному доносу без колебаний. Он даже приказывает отправить за Эдгаром погоню, схватить и казнить его. А Эдмунду он говорит:

Таким образом, первая цель Эдмунда достигнута; во всяком случае, Глостер пообещал оставить наследство именно ему. Однако вошедшему во вкус бастарду этого уже мало. Прибывшие герцог Корнуэлльский и Регана уже знают о «преступлении» и бегстве Эдгара. Корнуэлл говорит:

На самом деле герцог Корнуэлльский и Регана приехали к Глостеру, потому что узнали о конфликте Лира с Гонерильей и не хотят, чтобы старик доставлял им хлопоты.

Допустим, что Гонерилья и Регана являются соперницами и в конце концов перессорятся из-за границы между своими владениями, подтвердив таким образом слухи о «войне между герцогами Корнуэлльским и Альбанским». Однако несносный старый Лир их общий враг или как минимум общее затруднение, поэтому тут они союзницы.

Регана пытается извлечь пользу даже из происшествия с Эдгаром. Она говорит:

Эдмунд тут же заверяет Регану, что так оно и есть, после чего у герцогини появляется еще один козырь, который при случае можно использовать против короля.

На сцене появляется Кент с письмом, отправленным Лиром Регане. Одновременно прибывает Освальд с письмом Регане от Гонерильи. Кент, ненавидящий этого хлыща, бросается на него, почти с воодушевлением осыпая проклятиями, которые достигают высшей точки в тот момент, когда он говорит Освальду:

Сбитый с толку Освальд пытается спастись от гнева Кента, но тот настаивает на поединке и кричит:

Здесь Кент допускает анахронизм, упоминая пьесы-моралите, которые стали популярными в Западной Европе около 1400 г. Это были аллегории, указывающие путь к Спасению, на котором человек должен преодолеть все внешние трудности и искушения, а также собственную слабость. Абстрактным идеям придавали человеческий облик; одним из пороков было Тщеславие в виде надменной дамы в богатом наряде.

Кент выражает свое презрение Гонерилье, сравнивая ее с порочным Тщеславием, состоящим из дерзости и самолюбия, и усиливает насмешку тем, что это Тщеславие всего лишь персонаж кукольного театра.

Шум, поднятый разгневанным Кентом и испуганным Освальдом, привлекает герцога Корнуэлльского, Регану и Глостера, которые требуют объяснить, в чем дело. Освальд пытается что-то сказать, но Кент снова обрывает его и кричит:

Зет — последняя буква алфавита, которую в Соединенных Штатах называют «зи». В греческом алфавите это уважаемая и широко использующаяся буква (которая там называется «дзета»; именно от этого корня и образовано слово «зет»). Однако в собственно латинском алфавите она отсутствовала. Так же как и «экс» (греческая «кси»), она появилась намного позже, ее писали только в словах греческого происхождения.

Буква «z» до сих пор последняя буква латинского алфавита, которой пользуются в сегодняшней Англии, ее применяют куда менее часто, чем другие (за исключением ее спутника «х»). Поскольку буква «зет» присутствует только в очень замысловатых словах, не входивших в словарь простого человека, она кажется ненужной.

Кстати, слово «whoreson», во времена Шекспира широко использовавшееся как оскорбление, представляет собой сокращенное son of a whore — то есть сын шлюхи, он же незаконнорожденный (бастард).

Когда Освальд только свысока улыбается в ответ, вышедший из себя Кент говорит:

Какой метафорический смысл заключен в словесном выпаде, неясно, однако елизаветинской публике он наверняка был понятен. Ответ следует искать в истории кельтов.

Саремское поле[6] — область в 75 милях (120 км) к западу от Лондона и в 40 милях (64 км) к югу от Глостера; они названы по имени города Сарема (который во времена римского владычества назывался Сарбиодонум), находящегося на их южной оконечности. Этот город обычно называют Старым Саремом, поскольку от него остались одни руины; его заменил город, построенный в XIII в. в 2 милях (3,2 км) к югу и получивший название Новый Сарем. Сейчас этот город более известен как Солсбери, а Саремская пустошь ныне называется Солсберийской.

Камлот (точнее, Камелот) — легендарная столица короля Артура, поэтому она также ассоциируется с кельтской Британией. Точное расположение города (или крепости) Камелот неизвестно, однако можно сделать вывод, что он находился в юго-западной части Англии, неподалеку от Солсберийских пустошей.

Гнев заставляет Кента забыть о вежливости, и в конце концов он оскорбляет не слишком терпеливого герцога Корнуэлльского. Приносят колодки и надевают их Кенту на запястья и лодыжки. Это считалось позорным наказанием, его использовали только для простолюдинов. Таким образом, намеренно оскорбляли и короля Лира, слугой которого был Кент.

Приказав принести колодки, Корнуэлл говорит Кенту:

Здесь, как и в паре других мест, содержится намек на преклонный возраст Кента. Однако, когда переодетый Кент впервые предстает перед Лиром, на вопрос о своем возрасте он отвечает:

В наше время сорок восемь лет — еще не старость[8]. Однако в эпоху Шекспира продолжительность жизни была намного меньше, а питание и медицинское обслуживание сильно уступали современным. Те, кого мы сейчас называем людьми зрелого возраста, во времена Шекспира находились в гораздо худшей физической форме (конечно, не все поголовно) и по меркам того времени считались стариками.

Расхождение в прежней и нынешней оценке возраста героев проявляется во многих пьесах Шекспира.

Но Эдгару, законному сыну Глостера, приходится еще хуже, чем Кенту. Его объявили вне закона; любой может убить его без суда и следствия; кроме того, его ищут. Он вынужден изменить облик (по крайней мере, пока не прекратят поиски). Эдгару приходит в голову мысль притвориться ненормальным, в сельской местности времен Шекспира таких людей было очень много. Он говорит:

«Полоумный из Бедлама» — это неопасный сумасшедший или человек с несколько поврежденной психикой, которого не держали в больнице. Однако своего места в обществе он найти не мог, а потому был вынужден просить милостыню.

Конечно, личина страшная и унизительная, но едва ли кому-то придет в голову искать за ней молодого аристократа. (Кроме того, это давало Шекспиру возможность усилить напряжение нескольких предстоящих сцен и более выпукло изобразить характеры героев.) Во всяком случае, внешность нищего из Бедлама позволит Эдгару выжить; сохрани он свой облик, его ожидала бы скорая и неизбежная смерть.

Эдгар с горечью начинает осваивать новую роль и произносит в подражание нищим несколько жалобных просьб подать на пропитание:

«Несчастный Том»[10] — общеупотребительная замена выражения «Том из Бедлама»; так обычно называли нищих. «Турлигод» — возможно, пример невнятицы, которую произносили бедняги с поврежденными мозгами. Тот, кто притворялся идиотом с целью собрать больше милостыни, перенимал эту манеру.

Лир прибывает в замок Глостера (найдя сбежавшую вторую дочь) и сразу замечает своего верного слугу, посаженного в колодки. Явное оскорбление, нанесенное королю в замке, который он считал своим последним убежищем, вызывает у него первые признаки безумия. Лир говорит:

Hysterica passio буквально означает «страсть, скрывающаяся в матке». В древности матку ошибочно считали ответственной за неконтролируемые эмоции, то есть истерию. Возможно, такое представление возникло из-за того, что женщины эмоциональнее мужчин; поэтому считалось, что причина истерии кроется в каком-то специфически женском органе.

Лир, теряющий над собой контроль, считает, что какой-то внутренний орган (матка (так у Азимова)) поднимается вверх и пытается овладеть его мозгом.

Дальнейшие события только подливают масла в огонь. Лиру с трудом удается добиться встречи с Реганой. Когда дочь приходит, Лир ищет у нее защиты, но дочь холодно отвечает, что она поддерживает Гонерилью.

Прибывает сама Гонерилья. Старый король все еще гневается на старшую дочь, но его постепенно лишают всех оговоренных привилегий, пока он не понимает, что остался ни с чем.

Но даже сейчас Лир пытается вести себя как прежний самовластный король. Он говорит:

До сих пор Лир мало чем отличался от своих старших дочерей. Все они надменны, дерзки, и если обладают властью, то пользуются ею беспощадно. Но теперь Лир лишился власти, а дочери ее приобрели; Лир стар, а дочери молоды.

Теперь Лир оказался в положении Корделии; старшие дочери обращаются с ним не лучше, чем он обращался с ней (причем для этого у Лира было куда меньше оснований). Но Корделия тут же нашла пристанище у мужа во Франции, а Лиру податься некуда.

И с этого момента мы начинаем сочувствовать старому королю; Шекспир добивается этого, показывая, что Лир начинает слабеть. Королю хочется плакать, но он старается сдержать слезы, чтобы не испытывать невыносимого унижения перед бессердечными дочерями. Поэтому Лир вынужден обратиться к единственному из присутствующих, кто находится на его стороне. Он с горечью говорит бедному беспомощному шуту:

С этого момента Шекспир постоянно поддерживает в нас жалость к королю. Точнее, с каждой сценой усиливает ее.

Приближается буря, и Регана бормочет, что позволит королю остаться в замке, но только одному. Никто из свиты за ним не последует.

Лир, не пожелавший принять это оскорбительное предложение, требует коня и уезжает куда глаза глядят. Отпущенный на свободу Кент бросается его искать.

Третий акт начинается сценой бури. Встревоженный Кент ищет короля. Он сталкивается с одним из сторонников Лира и сообщает ему о разногласиях между герцогами Альбанским и Корнуэлльским. Ранее Кент регулярно переписывается с Корделией (сидя в колодках, он упоминает о полученном от нее письме). Но у Кента есть еще более важные новости. Он говорит:

У Холиншеда сказано, что оскорбленный Лир уплыл во Францию, где его приветливо встретила младшая дочь. Однако в версии Шекспира Корделия не ждет приглашения. Узнав о несчастьях Лира, она тут же устремляется ему на выручку.

Видимо, спешащее на помощь войско скоро должно высадиться в Англии, потому что Кент хочет послать Корделии сообщение с человеком, который в данный момент является его собеседником. Он говорит:

Дувр, расположенный на юго-восточной оконечности Англии, является ближайшим портом к Франции. От французского города Кале, находящегося на другом берегу Ла-Манша, его отделяют всего 22 мили (35 км), поэтому логично сделать Дувр местом высадки французского десанта.

Кент находит Лира, окончательно обезумевшего и рвущегося навстречу буре. За королем по пятам следует бедный дрожащий шут. С огромным трудом Кенту удается завести Лира в жалкий шалаш, где можно укрыться от дождя и ветра.

По пути к шалашу шут останавливается, чтобы и произнести, обращаясь к публике, рифмованное пророчество с хромающим ритмом. Такие темные стихотворные пророчества во времена Шекспира были весьма популярны. Лучшим примером этого вида творчества являются бессмысленные вирши, собранные французским мистиком Мишелем де Нотр-Дамом, более известным под именем Нострадамус. Эти вирши, опубликованные в 1555 г., приобрели огромную известность, когда одно из содержавшихся в них пророчеств сбылось (несомненно, случайно). Там точно описывалась предстоящая необычная смерть Генриха II Французского в 1559 г. Генрих погиб в результате несчастного случая на рыцарском турнире. На нем был золотой шлем (golden helmet), а в стихотворении говорилось о смерти короля в «золотой клетке (golden cage)».

Самой известной английской пророчицей была Матушка Шиптон, предположительно жившая во времена Нострадамуса, хотя первые сведения о ней относятся лишь к 1641 г. Считалось, что в ее бессвязных куплетах предвосхищаются все современные научные открытия, в том числе паровой двигатель. Кроме того, в них говорится, что в 1881 г. наступит конец света.

Куплеты шута высмеивают такие пророчества. В них перечислены четыре обычных условия и шесть фантастических. Когда все они сбудутся,

Альбион — поэтическое название Англии; как и Альбани (Олбани), оно образовано от латинского прилагательного «albus» (белый). Возможно, это название возникло благодаря белым меловым скалам Дувра, которые видели на горизонте приезжие из Галлии. (Конечно, на этот счет существует множество нелепых легенд — например, о том, что остров Британия впервые открыл, а потом правил им некий мифический Альбион, якобы сын Нептуна.)

Мерлин — волшебник, который играет важную роль в легендах об Артуре и особенно в кельтских сказаниях. Если Холиншед датирует правление Лира правильно, то Мерлин должен жить не менее тринадцати веков после шута.

Для Шекспира очень необычно привлекать внимание к анахронизму ради увеселения публики, но он сознательно разряжает невыносимое напряжение сцены бури с тем, чтобы впоследствии усилить его еще больше.

Пока Лир сражается с бурей, добрый Глостер, находящийся в своем замке, приходит в негодование. Он возражал против того, чтобы Кента сажали в колодки, а сейчас заступается за короля. Но это лишь навлекает на него гнев герцога Корнуэлльского.

Сочувствовать королю Лиру Глостера заставляет не только доброе сердце. Возможно, это политическая необходимость. Глостер обсуждает положение дел с сыном Эдмундом, притворяющимся преданным ему. Он говорит:

Получается, что Глостер руководствуется не только жалостью и сочувствием Лиру. Если французское вторжение вызовет в Англии гражданскую войну, французы легко одержат победу и восстановят Лира на троне. Быстро приходящий в гнев, импульсивный и скорый на расправу Лир вспомнит, что его унизили и выгнали за ворота именно в замке Глостера. Хотя сам Глостер в этом не виноват, возмездие быстро настигнет его. Остается один выход: сделать что-то, чтобы доказать, что Глостер находится на стороне Лира.

Он собирается отправиться на поиски Лира, в то время как «преданный» Эдмунд останется в замке, чтобы отвлекать герцога Корнуэлльского и Регану, которые не должны заметить отсутствие Глостера.

Однако у коварного Эдмунда есть более хитрый план. Если он сообщит герцогу Корнуэлльскому об отцовском милосердии и покажет ему письмо, Глостера объявят изменником — по меньшей мере, по отношению к герцогу. Затем у Глостера отнимут земли и передадут их Эдмунду, так что долго ждать наследства не придется.

В центре внимания вновь оказывается Лир, который вместе с Кентом и шутом добрался до шалаша.

Гневный старый тиран меняется на глазах. Он все еще жалеет себя и проклинает дочерей, но что-то уже забрезжило в его сознании. Он начинает по-другому воспринимать окружающее.

Когда Кент пытается заставить Лира войти в шалаш, король настаивает, чтобы первым туда забрался шут. Шут олицетворяет бедность и слабость, и старый король, сам находящийся в бедственном положении, которого не испытывал за всю свою жизнь, начинает понимать, что на свете есть (и всегда были) люди, страдающие больше, чем он. Лир говорит:

Этот монолог — кульминация пьесы, благодаря страданию начинается перерождение Лира.

Однако шалаш, в который они входят, оказывается занят. В нем Эдгар, играющий роль «бедного Тома», нищего из Бедлама, и также спрятавшийся от бури.

Эдгар не решается (из осторожности, стыда или и того и другого одновременно) сбросить маску даже перед насквозь промокшими беднягами, залезшими в шалаш. Он рассказывает как безумный и по привычке принимается умолять:

Это, конечно, раннехристианская точка зрения: считалось, что безумными владел дьявол.

Король Лир, сам полубезумный, не в состоянии понять, чего хочет «бедный Том». Ему кажется, что полуголый бедняга доведен до такого жалкого состояния своими дочерьми. Потом он вспоминает о себе и мрачно бормочет:

Пеликаны складывают пойманную рыбу в мешок под клювом, приносят ее своим птенцам и кормят их. Жадные птенцы прижимают мешок к родительской груди. Невнимательному наблюдателю кажется, что молодежь терзает тело родителя. В результате возникла легенда о том, что птенцы пеликана питаются его кровью.

Лир считает, что дочери тоже, выражаясь фигурально, питаются его кровью; это перевертыш фразы (о том, что родители едят своих детей), которую выкрикнул Лир, лишая Корделию наследства.

Эдгару остается только одно: продолжать изображать нищего. Когда Лир спрашивает его о прошлом, Эдгар кается в грехах, за которые им овладели демоны, лишившие его рассудка. Он говорит:

Случайное упоминание турецкого султана[13] — анахронизм. Турки появились в истории лишь через шестнадцать веков после предполагаемой эпохи Лира. Однако во времена Шекспира они находились на пике могущества, и «турок», то есть султан, правивший в Стамбуле (Константинополе), был самым грозным монархом в Европе. Однако на рядового христианина самое сильное впечатление оказывали не обширные владения султана, не его абсолютная власть над жизнью и смертью подданных, а размеры султанского гарема. Почти все тайно (а кое-кто и явно) завидовали возможностям султана, поэтому слово «турок» стало синонимом необузданного сладострастия.

Перечисляя свои грехи, набожный «бедный Том» попутно совершает ритуал покаяния:

Ритуал «я грешил, но покаялся» был рассчитан на то, чтобы выудить монету у прохожего; он до сих пор имеет успех в таких организациях, как Ассоциация анонимных алкоголиков.

Однако на Лира более сильное впечатление производит то, что есть люди, которым гораздо хуже, чем ему. Хотя он оплакивает потерю положения, связанного с королевским титулом, однако начинает понимать, что все еще, даже теперь, является продуктом несправедливо устроенного общества. Срывая с себя одежду, он говорит «бедному Тому»:

Однако приступить к выполнению своего намерения стать «неприкрашенным человеком» Лир не успевает. Входит Глостер с факелом; он нашел короля.

Эдгар смертельно боится, что отец узнает его. Поэтому он притворяется еще более безумным и кричит, входя в образ «бедного Тома»:

Имя Флибертиджиббет можно найти в книге по демонологии «Обличение вопиющих папских обманов», написанной английским прелатом по имени Самуэль Харснетт.

В этой книге Харснетт обличает иезуитов и приводит имена многочисленных демонов. Среди этих демонов есть и Флибертиджиббет. Для этой работы Харснетту нужно было только живое и развитое воображение, а воображения ему хватало.

По ходу пьесы «бедный Том» использует и другие имена демонов: Смолкин, Модо, Мего, Хоппданс, Обидикат и так далее. Все они заимствованы из труда Харснетта. Книга была опубликована в 1603 г., поэтому можно сделать вывод, что «Король Лир» не мог быть написан раньше.

Лир внимает лепету «бедного Тома» как зачарованный. Он с трудом находит время выслушать Глостера, предлагающего ему лучшее убежище, еду и питье. Король отмахивается и говорит:

Во времена Шекспира слово «философ» применялось в том же значении, в каком сейчас используется слово «ученый». (Последнее придумали только в XIX в.) Вот почему Лир, вдохновленный продолжающейся бурей, задает вопрос о громе — видимо, надеясь на научный ответ.

К мольбам Глостера присоединяется Кент, но Лир упрямо твердит:

Еще в течение века после смерти Шекспира наука (или, если угодно, философия) ассоциировалась исключительно с древними греками. Поэтому слово «фиванец», то есть уроженец греческого города Фивы, автоматически означало философа.

А вдруг не так? Вдруг Лир здесь иронизирует? Афиняне, которые были воплощением греческой культуры и философии, считали своих северо-западных соседей фиванцев людьми тупыми и глупыми. Поэтому выражение «ученый фиванец» показалось бы им полной чепухой.

Однако Лир не в том настроении, чтобы иронизировать. Он становится все более человечным. Сначала он первым пропустил в шалаш шута, а теперь отказывается от помощи, если эта помощь не будет оказана и «бедному Тому». Глостер и Кент вынуждены согласиться, а после этого Лир называет нищего самым уважаемым для философа именем:

Все это время измученный Эдгар вынужден притворяться безумным, потому что сбросить маску опасно. Когда в конце сцены все выходят из шалаша, он придумывает стишки, сложенные из плохо подогнанных друг к другу кусочков:

Чайлд Роланд (или Роуленд) — герой старинной шотландской баллады. (Слово «Чайлд» в данном случае что-то вроде титула, который присваивался юноше хорошего рода, еще не посвященному в рыцари.) Судя по сохранившимся пересказам, в балладе шла речь о юноше, который с помощью Мерлина отправился в Страну эльфов, чтобы освободить похищенную сестру, и сделал это несмотря на множество опасностей. Сама баллада утрачена; возможно, «бедный Том» цитирует ее первую строчку. Если так, это единственная уцелевшая строка.

(Роберт Браунинг, вдохновленный этой строкой из «Короля Лира», написал готическую поэму под названием «Чайлд Роланд приехал к черной башне», но эта поэма никак не связана со старинной балладой.)

От героической баллады «бедный Том» переходит к восклицанию злобного великана, который почуял спрятавшегося героя. По крайней мере, Шекспир избегает анахронизма и не заканчивает последнюю строчку словами «я чую кровь англичанина», как часто говорят в современных постановках. Во времена Лира англичан не существовало; они появились только после вторжения англосаксов на остров Британию в V в. н. э.

Пока Глостер выполняет свою благородную миссию, Эдмунд совершает главное предательство. Он показывает герцогу Корнуэлльскому письмо, свидетельствующее о том, что Глостеру известно о вторжении французов, но он скрывает это. Эдмунд получает вознаграждение; Корнуэлл мрачно говорит:

Но Эдмунд не настолько бессердечен; он все же не такой, как Гонерилья и Регана. Бастард хочет пробиться на верхнюю ступень общественной лестницы, столкнув оттуда родного отца, но все же ему не по себе, потому что он произносит в сторону:

Строчка эта очень важна; она доказывает, что Эдмунд — не законченный злодей. В финале пьесы это сыграет решающую роль.

Глостер поселяет несчастных отверженных — короля, шута, Эдгара и Кента — на ферме неподалеку от своего замка; это убежище несравненно лучше жалкого шалаша.

Затем он уходит, и безумный король устраивает воображаемый суд над Гонерильей и Реганой, причем делает это так, что Эдгару с трудом удается притворяться «бедным Томом». Когда судебное заседание заканчивается, Лиру кажется, что наступило утро, он лежит в своей постели и велит подать себе завтрак. На что шут едва слышно отвечает:

Это последние слова шута в пьесе. В других сценах он не участвует; более того, никто о нем не вспоминает. Можно предположить, что он выполнил свое сценическое назначение, подыгрывая глупостям Лира и подчеркивая его безумие во время бури, после чего надобность в нем у драматурга пропала.

Возможно и другое предположение: шут, измученный холодом, дождем и страхом, знает, что он скоро умрет, несмотря на молодость («а я лягу в постель в полдень»). И все же не хочется верить, что Шекспир не посчитал нужным (или просто забыл) вложить в уста Лира хотя бы одну строчку с эпитафией несчастному шуту.

Возвращается Глостер, еще более взволнованный, чем прежде. Он слышал разговор о намерении убить Лира (видимо, для того, чтобы его не могли использовать как фигуру, объединяющую всех, кто противостоит новому режиму герцогов). Глостер доставляет носилки и обеспечивает эскорт, который в целости и сохранности доставит короля в Дувр.

Герцог Корнуэлльский также получает известие о вторжении французов. Он говорит Гонерилье:

Если между герцогами Альбанским и Корнуэлльским и существовало соперничество, это не мешает последнему рассчитывать, что против общего врага они выступят единым фронтом. Видимо, Гонерилья поддерживает герцога и герцогиню Корнуэлльских; резонно ожидать, что она сможет оказать влияние на своего покладистого мужа.

Эдмунду приказывают сопровождать Гонерилью. Этот сюжетный ход выполняет сразу две функции — положительную и отрицательную. Во-первых, между Эдмундом и Гонерильей возникают любовные отношения, что обогащает фабулу. Во-вторых, Эдмунд не может присутствовать при событии, которое произойдет с минуты на минуту: Глостер должен быть наказан. Можно предположить, что Эдмунд не знает, какое наказание ожидает его отца; если бы он знал или присутствовал при этом, то, возможно, постарался бы вмешаться.

Глостера хватают и приводят в замок сразу же после ухода его вероломного сына. «Гости» привязывают хозяина к стулу в собственном замке и развлекаются тем, что осыпают его оскорблениями. Регана выдергивает волосы из его бороды, и потрясенный Глостер восклицает:

В наши дни былое уважение к бороде утрачено. Во многих культурах борода была признаком мужского достоинства и мужественности; недаром мальчик превращается в мужчину (физиологически) только после того, как у него начинает пробиваться борода. В таких культурах бритье было попросту немыслимо; в каком-то смысле оно приравнивалось к кастрации.

В иудейском священном писании евреям запрещалось не только бритье, но даже фасонная стрижка бороды («Не стригите головы вашей кругом, и не порти края бороды твоей» (Лев., 19: 27). Насильное бритье считалось неслыханным позором. Когда царь Давид отправил послов к аммонитянам и те силой выбрили послам полбороды в знак непослушания, этого оскорбления хватило, чтобы начать войну (2 Сам., 10: 4–6).

Даже в более поздние времена достаточно было прикоснуться к бороде мужчины, чтобы нанести ему тягчайшую обиду; в этом жесте было больше запретной интимности, чем в прикосновении к гениталиям. Именно отсюда пошло выражение «схватить врага за бороду»; считалось, что одного прикосновения к бороде достаточно, чтобы сделать мужчину импотентом и лишить его способности отомстить. Когда человека хватали за бороду, оскорбление становилось еще более страшным, а если из нее выдергивали волоски, это было не только больно, но и превращало этот процесс в чудовищное надругательство над личностью.

Легко представить себе, что елизаветинская публика, впервые смотревшая пьесу, сначала громко ахала, а потом содрогалась от ужаса, видя, что молодая женщина ведет себя словно последняя шлюха, нанося неслыханное оскорбление старому человеку в его собственном доме. Мы наблюдаем за этой сценой с холодным безразличием; общество бритых остается равнодушным.

Ужасы стремительно нарастают. Глостера заставляют признаться, что он отправил короля Лира в Дувр; это автоматически означает, что он знал о вторжении французов.

Разгневанный герцог Корнуэлльский решает выжечь Глостеру глаза (прямо на сцене!) и приказывает слугам крепче держать стул. Когда Глостеру выжигают глаз, один из слуг в отчаянии выхватывает меч, пытаясь помешать этому чудовищному злодеянию. Во время схватки герцог Корнуэлльский получает тяжелую рану, но Регана, вонзив добропорядочному слуге нож в спину, убивает его. Затем Глостеру выжигают и второй глаз.

Когда слепой Глостер грозит обоим местью Эдмунда, Регана с наслаждением рассказывает старику, что именно Эдмунд его и выдал.

Наконец Глостер осознает все происшедшее и с горечью говорит:

Герцогу Корнуэлльскому приходится уйти: полученная им рана опасна. У него больше нет времени на Глостера; он приказывает выгнать изувеченного хозяина из замка. Преданный арендатор (обозначенный в списке действующих лиц просто как Старик) ведет Глостера, сокрушаясь, что его бывший хозяин не видит дороги. Но Глостер, понявший, что слепота бывает разной, с надрывом отвечает:

Слепой Глостер, оплакивающий не столько себя, сколько Эдгара, сталкивается с Эдгаром, который все еще не расстается с маской «бедного Тома». При виде слепого и нищего отца Эдгар тут же забывает нанесенную ему обиду и с горечью говорит:

Иными словами, пока человек жив, он не имеет права думать, что самое худшее с ним уже произошло.

Несчастный Глостер выражает еще более мрачную мысль:

Старый арендатор знакомит Глостера с «бедным Томом». Глостер сразу понимает, что из того получится идеальный поводырь; даже жестокому герцогу Корнуэлльскому не придет в голову преследовать сумасшедшего за помощь слепому «изменнику». Конечно, нищего из Бедлама нельзя наказывать.

Сломленный скорбью Эдгар с трудом играет свою роль, но он вынужден делать это, по крайней мере в присутствии арендатора. Поэтому он продолжает что-то бормотать о дьяволах.

Глостер просит Эдгара отвести его в Дувр. Теперь все дороги ведут в Дувр, где высадилось французское войско. Однако у Глостера есть своя цель. Он говорит:

Конечно, он имеет в виду знаменитые белые скалы Дувра и собирается покончить жизнь самоубийством.

Тем временем Гонерилья и Эдмунд торопятся к герцогу Альбанскому, чтобы убедить его объединиться с герцогом Корнуэлльским и выступить вместе против французов. Их встречает смущенный Освальд и говорит, что герцога Альбанского вторжение французов ничуть не тревожит. Гонерилья сразу понимает, что на помощь мужа рассчитывать не приходится, и посылает Эдмунда обратно в Корнуэлл, чтобы тот успел предупредить герцога.

Теперь Гонерилья предстает перед нами в новом свете. Она говорит Эдмунду:

Ясно, что она влюблена в Эдмунда. Прежде в пьесе на это не было и намека; однако легко представить себе, что ее чувство к Эдмунду возникло во время совместной поездки.

Следует помнить, что Эдмунд необычайно красив. Это явствует из открывающего пьесу диалога между Глостером и Кентом. Когда Глостер представляет Эдмунда и довольно скабрезно рассказывает об обстоятельствах его появления на свет, Кент любезно отвечает:

После отъезда Эдмунда Гонерилья встречается с герцогом Альбанским и выкладывает мужу все, что она о нем думает. Ее ничуть не трогает выговор, полученный от мужа за ее плохое обращение с собственным отцом. Гонерилья презрительно бросает в ответ:

Печень считалась вместилищем эмоций. Печень, богатая кровью, вдохновляла человека на мужественные и доблестные поступки. Следовательно, человек с красной печенью был смелым и агрессивным. Напротив, печень, недостаточно снабжавшаяся кровью, не вызывала таких эмоций; она могла принадлежать только трусу и неженке. Обычным выражением было «лилейная печень», то есть белая от недостатка крови. Выражение «молочная печень» означало то же самое, но имело дополнительный оттенок: то есть что человек еще не вышел из младенческого возраста.

Конечно, никакого отношения к эмоциям печень не имеет, впрочем, сейчас мы отводим ту же роль сердцу, а это ничуть не лучше. Говоря о людях с «сильным» или «слабым» сердцем, мы совершаем ту же ошибку, что и Гонерилья.

В этот момент прибывает гонец и сообщает супругам, что герцог Корнуэлльский умер от раны, нанесенной ему взбунтовавшимся слугой. Однако это известие не волнует Гонерилью, ни жалости, ни сочувствия к покойному она не испытывает. Смерть герцога Корнуэлльского избавляет ее от соперника и позволяет рассчитывать на совместное с мужем (кем бы этот муж ни был) правление объединенной Британией.

Однако Регана теперь вдова, а Гонерилья сама послала к ней Эдмунда. Овдовевшая Регана имеет большое преимущество в борьбе за красавчика Эдмунда. Таким образом, смерть Корнуэлла знаменует собой начало ожесточенного соперничества между сестрами, каждая из них представляет собой смертельно опасного противника.

Кент добирается до Дувра и находит там французское войско, но не его вождя. Он спрашивает человека, который в списке действующих лиц значится как Дворянин:

Дворянин туманно отвечает, что во Франции возникли какие-то внутренние проблемы.

Ход довольно неуклюжий: французский король прибыл в Англию и тут же отправился обратно, так и не появившись на сцене. Возможно, это свидетельствует об антифранцузских настроениях Шекспира. У Холиншеда французы вторгаются на остров и разбивают британцев; естественно, Шекспир не мог с этим согласиться. Он в последнюю минуту удалил французского короля, не затратив на это лишних слов (по свидетельству Бена Джонсона, Шекспир терпеть не мог переписывать свои пьесы), и заменил войну с французами более удобной гражданской.

Все действующие лица собираются в Дувре. Вновь появляется Корделия, которая командует высадившейся армией (то, что возглавляет армию британская принцесса, позволяет до некоторой степени заморочить публике голову и сделать поражение соотечественников не таким обидным). Однако войско коренных британцев также на подходе. Прибывший гонец сообщает Корделии:

Однако согласия в этом войске нет. Герцог Альбанский явно устранился от дел. Когда Регана (все еще находящаяся в замке Глостера) спрашивает Освальда, кто стоит во главе воинов, тот отвечает:

Нет согласия и между самими сестрами. Освальд (управляющий Гонерильи) приехал в замок Глостера только для того, чтобы передать Эдмунду письмо Гонерильи; становится ясно, что Регана отчаянно ревнует. Она передает Освальду свое письмо, адресованное Эдмунду, которое Освальд должен доставить в Дувр. Кроме того, Регана велит Освальду убить слепого Глостера, если тот встретится ему по пути.

Глостер в сопровождении Эдгара тоже добирается до Дувра. Эдгар по-прежнему скрывает свою личность, видимо боясь, что в таком состоянии отец просто не выдержит потрясения. Однако он больше не играет косноязычного «бедного Тома» и начинает выражать свои мысли чеканным белым стихом. Сбитый с толку Глостер говорит:

Эдгар, не обращая внимания на эти слова, описывает утес, на который он якобы привел Глостера, причем делает это так красноречиво, что бедный Глостер и не подозревает об обмане. Цель Эдгара становится ясной из реплики, которую он бросает в сторону:

Фокус удается. Глостер пытается прыгнуть в воображаемую пропасть и вместо этого падает на землю. Эдгар подходит к нему, притворившись другим человеком, и убеждает отца, что демон подвел его к краю утеса, а некая божественная сила спасла ему жизнь. Глостер, чьи предыдущие реплики свидетельствуют о том, что он человек суеверный, принимает это объяснение, понимает, что нельзя торопить смерть, пренебрегая судьбой, и с огорчением говорит:

Король Лир тоже в Дувре. Он по-прежнему безумен, но в минуты просветления Лир отказывается видеть Корделию, так как ощущает жгучий стыд. Видимо, он сумел ускользнуть от охранявших его слуг и теперь бродит среди цветов.

Лиру еще только предстоит познать себя. Он уже понял, что такое лесть, и говорит:

Лиру говорили, что он приобрел мудрость, соответствующую его возрасту; иными словами, перерос глупости, свойственные юности. Но теперь старый король понял, что лесть не должна быть безграничной. Он говорит:

Бесцельно скитаясь, Лир натыкается на Глостера и Эдгара. Глостер узнает его голос и спрашивает, не король ли перед ним. Лир гордо выпрямляется и произносит фразу, вошедшую в пословицу:

Но он уже не тот король, что был когда-то. Он проходит через мучительный фарс отправления правосудия, чтобы показать свое величие, но теперь он понимает, что не может вершить справедливый суд, так как не знает души людей. Теперь Лир понимает, что от несправедливости страдают все, а не только он. Он говорит:

Входят те, кто охраняет Лира, но безумный король убегает от них, и они устремляются следом.

Эдгар понимает, что скоро здесь начнется сражение, и пытается увести слепого отца в безопасное место. Поскольку Глостер утратил волю к жизни, Эдгару хотелось бы назвать себя. Но сначала ему помешал приход Лира, а затем — куда более серьезное событие.

Входит Освальд, замечает Глостера и, чтобы угодить Регане, пытается убить его. Однако Эдгар, притворившийся деревенщиной и говорящий с крестьянским акцентом, мешает ему сделать это. Они сражаются, и Освальд падает.

Перед смертью Освальд в последний раз проявляет преданность своим господам. Он просит мнимого крестьянина:

Это явный анахронизм. В каком-то месте пьесы слово «английский» должно было проскочить; оно появляется здесь. В предполагаемую эпоху Лира никаких англичан в Британии не было и быть не могло; они появились там лишь спустя тринадцать веков. В некоторых изданиях пьесы слово «английский» заменено на «британский», но в наиболее раннем издании напечатано «английский».

Эдгар вскрывает письма, найденные на теле Освальда. (На войне, как и в любви, все средства хороши.) В письме Гонерилья просит Эдмунда убить герцога Альбанского и одновременно предлагает свою руку и сердце. Бастард сначала превращается в законного наследника отца, затем получает титул графа, а теперь может стать королем всей Британии.

Охранники настигают Лира. Он засыпает, и Корделия наконец-то получает возможность увидеть отца. Она боится будить Лира, надеясь, что сон поможет отцу восстановить рассудок. Вспомнив о том, как жестокие сестры выгнали Лира в бурю из дома, она с жаром говорит:

Когда Лир просыпается, дочь опускается перед ним на колени, как перед полноправным королем. Но теперь Лир полностью познал себя; он больше не сможет стать прежним королем. Он пытается встать перед дочерью на колени, а когда Корделия не дает ему сделать это, старик говорит:

Убедившись наконец, что перед ним действительно его младшая дочь, Лир говорит:

Обиженная им Корделия со слезами на глазах твердит только одно:

Вся сцена примирения написана поразительно просто, без поэтических красот и многосложных слов, но ни в одной пьесе Шекспира (и, По-моему, во всей мировой литературе) нет фраз, которые бы так же искусно и беспощадно заставляли сердца людей разрываться от сочувствия к тому, что они видят и слышат.

Сражение вот-вот начнется. Войско покойного герцога Корнуэлльского возглавляет Эдмунд, и Регана жадно ищет его любви.

Гонерилья привозит герцога Альбанского, и тот впервые объясняет свою позицию:

Будучи патриотом, он окажет сопротивление иностранному вторжению, хотя понимает, что правда на стороне врага.

Эдгар (все еще переодетый) незаметно подходит к герцогу Альбанскому и передает ему письмо, найденное на теле Освальда. Он убеждает герцога прочитать письмо позже, и тот соглашается.

Когда Эдгар уходит, возвращается Эдмунд со словами:

Эдгар отводит отца в безопасное место, но после битвы спешит назад с криком:

Глостер вновь мечтает о смерти, он предпочел бы остаться на месте и умереть. Но Эдгар говорит:

У Холиншеда сказано, что это сражение выиграли Лир, Корделия и французы. Шекспир выбирает другой вариант. Конечно, у него есть для этого более основательные причины, однако ясно, что поражение французов более соответствует его националистическим предрассудкам.

Пленная Корделия хочет увидеться с сестрами — возможно, чтобы упросить их освободить отца. Однако Лир отказывается. Он наконец понял, что в этой жизни важно, а что нет. Король говорит:

Можно сказать, что Лир с лихвой искупил свои прошлые грехи. Если бы Лир, разделив свое королевство, умер или если бы дочери Лира заставили себя дождаться его смерти, отнесясь к нему с благоразумным терпением, Лир остался бы таким, каким был изначально: злобным и глупым тираном, неспособным отличить настоящую любовь от заверений в любви.

Но, пройдя через череду испытаний, Лир обрел несколько мгновений безоблачного счастья, и эти мгновения стоят всей его предыдущей жизни.

Потеря свободы и всего остального значения не имеет. Лир говорит:

Но Эдмунду мало лишить Лира и Корделию свободы. Он намерен стать королем Британии, а потому должен устранить других претендентов. Следовательно, Лира и Корделию необходимо убить. Эдмунд раскрыл свои намерения в монологе перед битвой и теперь поручает это грязное дело своему офицеру. Когда приходит герцог Альбанский и требует передать пленников ему, Эдмунд под благовидным предлогом выпроваживает его.

Гонерилья и Регана ссорятся из-за Эдмунда. Овдовевшая Регана имеет преимущество и объявляет Эдмунда своим супругом.

Естественно, герцог Альбанский вмешивается в ссору. Он прочитал письмо, которое передал Эдгар, и теперь решительно заявляет:

На «золотую[19] змею» Гонерилью это не производит никакого впечатления. Немного позже она говорит:

Разоблачение намерения убить мужа также оставляет ее равнодушной. Половина Британии принадлежит ей, а герцог Альбанский имеет власть только потому, что является ее мужем. Он бессилен.

Гораздо больше ее тревожит Регана, сестра-соперница, которая претендует на Эдмунда. Регане становится плохо; когда она жалуется на тошноту и рези в животе, Гонерилья бормочет:

Отравить сестру — совершенно в ее духе.

Но Эдмунд имеет право на суд, когда победителя определяют с помощью поединка. Если никто не захочет сражаться, сам герцог Альбанский готов выйти на поле боя. Однако в этом нет необходимости: соперник есть. Это Эдгар, все еще переодетый, но на этот раз явившийся в полных боевых доспехах.

Начинается бой, и Эдмунд терпит поражение. Регану уже увели; Гонерилья, видя Эдмунда во власти его противника, приходит в отчаяние.

Раненый и умирающий Эдмунд понимает, что все кончено. В отличие от Гонерильи он не творит зло ради зла. Когда в Эдмунде умолкает честолюбие, верх берут его положительные качества.

Эдгар называет себя и мрачно говорит:

Эдмунд покорно соглашается:

Однако перед смертью незаконный сын успевает пережить недолгий триумф. Приносят мертвых Регану и Гонерилью, и Эдгар не может не воскликнуть:

Теперь нетрудно доказать, что честолюбие не главная черта Эдмунда. Он был незаконным сыном, а потому всю жизнь терпел насмешки и оскорбления, хотя его вины в этом не было. Он искал любовь и наконец нашел ее. Это была мрачная и трагическая любовь, и все же она позволяет Эдмунду умереть счастливым.

Эдгар рассказывает о своем путешествии со слепым отцом. Вооружаясь для поединка с Эдмундом и не будучи уверенным в победе, он наконец открылся старому Глостеру. Затем Эдгар сообщает:

Умирающий Эдмунд слышит его слова. Как бы там ни было, но отец любил его. Эдмунд говорил об этом в своем первом монологе (акт I, сцена 2):

Конечно, одной отцовской любви Эдмунду было мало, так как богатым она бы его не сделала, поскольку все наследство должно было достаться только законному сыну, но, во всяком случае, Эдмунд не забыл о ней. Когда Глостеру выжигали глаза, Эдмунда не было; возможно, он узнал об этом только от Эдгара и ощутил угрызения совести.

Когда Эдгар заканчивает свой рассказ, Эдмунд говорит:

Перед тем как испустить последний вздох, Эдмунд успевает предупредить герцога Альбанского, что он велел убить Лира и Корделию. Может быть, их еще удастся спасти.

Увы, предупреждение Эдмунда опоздало. Его офицер повесил Корделию, но Лир, собрав последние силы, убил палача. Лир свободен, но Корделия мертва. Входит старый король с мертвой дочерью на руках. Лир не может поверить, что Корделия мертва, и в последние мгновения своей жизни пытается убедить себя, что она не умерла. Он говорит:

Лир не замечает окружающих. На мгновение он узнает Кента, и Кент пытается объяснить, что, когда короля настигли несчастья, он сохранял ему верность. Он говорит:

Видимо, так называл себя переодетый Кент, но это имя упоминается в пьесе впервые.

Лир не обращает на это внимания и остается безучастным к известию о смерти Эдмунда. Думая только о Корделии, он стонет:

Похоже, что слово «бедняжка»[20] выражает его любовь к Корделии. Поскольку в английском языке существительные не имеют рода, это может значить и «бедный дурачок» (то есть шут). Нам очень хочется, чтобы Лир вспомнил шута (даже если это будет известие о том, что беднягу тоже повесили), но рассчитывать на такое прочтение не приходится. В тот миг Лир просто не может думать ни о ком, кроме Корделии. Перед смертью Лиру чудится, что его дочь ожила. Он говорит:

После этого Лир умирает — возможно, счастливым.

Финал «Короля Лира» считают самым жестоким и душераздирающим у Шекспира. Почему Эдмунд не заговорил раньше? Тогда Корделия осталась бы жива. Шекспир вполне мог сделать это, поскольку в «Хрониках» Холиншеда говорится, что войска Корделии одержали победу и вернули Лиру трон, после чего он правил еще два года.

Но подобное решение в корне изменило бы смысл пьесы. Для Холиншеда счастливый конец не в том, что Корделия осталась жива, а в том, что Лир вернул себе престол, после чего умер у дочери на руках.

Для Шекспира счастливый конец — это перерождение Лира. Поэтому совершенно ясно, что завершить пьесу по-другому он просто не мог.

В «Цимбелине» Шекспир переходит от откровенно легендарной эпохи «Короля Лира» (написанного четырьмя годами ранее) к времени, когда благодаря приходу римлян впервые встречаются краткие упоминания о Британии в исторических источниках.

Римляне появились в Британии в 55 г. до н. э., когда Юлий Цезарь, завоевывавший Галлию, совершил первый из своих двух походов на северный остров. В результате этих походов острова не вошли в состав Римского государства, около века Британия имела собственных правителей. Именно в этот век и жил вождь бриттов Кунобелин, которого Шекспир называет Цимбелином.

По мере усиления власти Рима в Галлии, находившейся по ту сторону Ла-Манша, усиливалось и влияние римлян на Британию (по крайней мере, экономическое). Ведя торговлю с Галлией, британцы сталкивались с римской цивилизацией и все более зависели от нее. Южные племена бриттов, которыми правил Цимбелин (он не был королем объединенной Британии), даже начали чеканить на своих монетах латинские девизы.

Холиншед (см. с. 8), скудные упоминания которого о Цимбелине не ускользнули от внимания Шекспира, сообщает, что этот монарх взошел на престол в 33 г. до н. э. и правил тридцать пять лет — иными словами, до 2 г. н. э. Можно с уверенностью утверждать, что Холиншед состарил Цимбелина на целое поколение, ибо надежные римские источники указывают, что тот умер незадолго до установления постоянного господства Рима над Британией. Следовательно, можно предположить, что Цимбелин правил приблизительно с 5 до 40 г. н. э.

Если так, то среди «римских» пьес Шекспира «Цимбелин» занял бы место сразу вслед за «Антонием и Клеопатрой» и перед «Титом Андроником», действие которого происходит примерно на пять веков позднее.

За исключением самого Цимбелина, в пьесе нет ни одного действующего лица или события, которое имеет отношение к реальной истории. Таким образом, «Цимбелина» следует считать чистым вымыслом.

Действие начинается с описания сложной ситуации (сюжет «Цимбелина» куда более замысловат, чем в других пьесах). У Цимбелина было трое детей, двое сыновей и дочь. Сыновей похитили, когда они были детьми, и больше о них никто не слышал. Наследница престола дочь Цимбелина Имогена.

Жена Цимбелина (мать Имогены) умерла, и король женился снова. Вторая жена, прекрасная вдова, имеет большое влияние на мужа. У королевы есть сын от первого брака по имени Клотен, у Цимбелина на него свои планы.

Первая сцена происходит при дворе Цимбелина (место не указано). Два дворянина обсуждают сложившуюся ситуацию. Первый дворянин объясняет ее Второму так:

Мотивы Цимбелина нетрудно понять. В полуварварском племенном обществе женщина не могла править, не имея влиятельного мужа; более того, чтобы держать в узде буйных вассалов, этот муж должен был занимать определенное общественное положение. Человек, за которого вышла замуж Имогена, для этой роли не подходит, потому что он беден и (как вскоре выяснится) занимает при дворе незначительное положение.

Однако вдова, которая стала новой королевой, и ее сын Клотен принадлежат к высшим слоям общества. Если бы Клотен женился на Имогене, они могли бы править вдвоем и установить четкое престолонаследие. Цимбелин правил много лет, и, выполняя свой последний долг перед государством, он должен оставить после себя сильного короля. Неудивительно, что он так раздосадован поступком Имогены.

Следует заметить, что на этот замысел Шекспира могла вдохновить реальная историческая ситуация, в которой оказался римский император Август (Октавий Цезарь из «Антония и Клеопатры»), который в этой пьесе является современником Цимбелина.

У Августа тоже не было собственных сыновей, которые могли бы унаследовать трон. От первого брака у него тоже была дочь Юлия. Август тоже женился на прекрасной женщине Ливии, но она была не вдовой, а разведенной и имела сына от первого брака (как вскоре выяснилось, она была беременна и вскоре родила второго сына).

Дочь Августа Юлия вышла замуж за Агриппу и родила нескольких детей, в том числе двоих сыновей. Однако ее муж умер в 12 г. до н. э. Если бы Август внезапно умер, его наследниками оказались бы двое маленьких внуков. Поэтому Август выдал Юлию замуж за своего пасынка Тиберия; то же самое хотел сделать Цимбелин, выдав Имогену за Клотена.

Конечно, между пьесой и реальной историей есть различия. В истории вступать в брак не хотел пасынок, а в пьесе этого не желает дочь. В истории план успешно претворили в жизнь, потому что к моменту смерти Августа (14 г. н. э.) его внуки умерли и Тиберий унаследовал трон на совершенно законных основаниях. В пьесе план Цимбелина провалился еще до начала действия.

Второй дворянин резонно интересуется, за кого вышла замуж Имогена, и получает ответ:

Благодаря запискам Цезаря мы знаем, что Кассибелан — это Кассивеллаун. Во время второго похода Цезаря на Британию (54 г. до н. э.) Кассивеллаун правил территорией, расположенной непосредственно к северу от Темзы, и отчаянно сопротивлялся захватчикам.

Сицилий — слишком римское имя для бритта времен Войны за независимость; впрочем, это личность вымышленная, а Шекспир часто называл своих героев римскими и итальянскими именами даже в тех случаях, когда это было совершенно неуместно. (Впрочем, имя Клотен, которое Шекспир дал сыну королевы, вполне подходит ему. Именно так звали легендарного короля Британии, правившего за пятьсот лет до Цимбелина.)

За участие в войнах против римлян Сицилий получил и второе римское имя. Его прозвали Леонатом (что значит «Рожденный львом»).

Два сына Сицилия погибли на этой войне. Сицилий не перенес такого горя и умер, когда его жена была беременна. Она родила ребенка уже после смерти мужа. Как объясняет Первый дворянин,

«Постум» по-латыни означает «последний». Ребенка, родившегося после смерти отца, называли так, поскольку он действительно был у этого человека последним. Сына, родившегося после смерти отца, римляне часто называли Постумом. Когда дочь Августа Юлия осталась вдовой после смерти Агриппы, она была беременна. Поэтому родившегося сына назвали Агриппой Постумом; таким образом, в пьесе вновь слышатся отзвуки ситуации, сложившейся в семье Августа.

После выяснения семейных обстоятельств начинается действие. Входит королева с Имогеной и Постумом, которому она выказывает фальшивую симпатию и сочувствие. Постум, которого осудили на изгнание, печально прощается с Имогеной и сообщает ей свой будущий адрес:

Вполне естественно, что тех, кого высылали из стран, находившихся на окраине Римской империи, влек к себе Рим. Там было средоточие власти, и сенат (а впоследствии император) мог не только вернуть изгнанника на родину, но и возвести его на трон.

Что же касается исторического Цимбелина, то его сын (а не зять) Админий действительно был по неизвестной причине отправлен в ссылку. Это случилось в 40 г. н. э.

Действие перемещается в Рим, однако при этом происходит скачок не только в пространстве, но и во времени. Внезапно мы оказываемся не в Риме времен первых императоров, а в Италии эпохи Возрождения, наступившей только через 1400 лет. Само имя Филарио, в доме которого собирается поселиться Постум, скорее итальянское, чем римское. В пьесе до конца продолжается смешение Рима времен Августа с ренессансной Италией.

Шекспир заимствовал этот «итальянский эпизод» из «Декамерона» Джованни Боккаччо, но проявил небрежность или лень и не придал ему подлинного римского колорита.

В Риме Филарио и его друзья беседуют о Постуме. Один из друзей говорит:

Реплика принадлежит Якимо; это один из многочисленных вариантов имени Яков (в английской версии — Джеймс)[22]. Якимо — тоже имя не римское; оно характерно для средневековой Италии.

Еще один из сидящих за столом дворян (обозначенный в списке действующих лиц как Француз) говорит:

Конечно, во времена Цимбелина не было ни Франции, ни французов. В пояснениях перед началом сцены сказано, что в ней принимают участие также голландец и испанец, однако это роли без слов. Присутствие испанца возможно, если считать его представителем кельтских племен, заселявших полуостров, который римляне действительно называли Испанией. Однако голландец невозможен так же, как и француз.

Когда прибывает Постум, француз приветствует его и напоминает о предыдущей встрече:

Что верно, то верно: во времена Цимбелина галльское поселение на месте современного Орлеана уже существовало. Его захватил и разрушил Юлий Цезарь в 52 г. до н. э. Позже римляне восстановили город и назвали его Аурелианумом (в честь императора Марка Аврелия); Орлеан — это искаженное Аурелианум.

Несмотря на анахронизмы, по небрежности допущенные Шекспиром в этой сцене, он не делает грубой ошибки и не называет Постума англичанином. Когда входит Постум, Филарио говорит:

Сразу по прибытии Постум вступает в спор о сравнительных достоинствах женщин разных национальностей и красноречиво говорит о верности своей Имогены. (Это очень напоминает трагическое хвастовство Коллатина во время осады Ардеи, см.: Шекспир У. Лукреция).

Якимо берется доказать, что он сумеет склонить Имогену к измене. Ему нужно всего лишь рекомендательное письмо от Постума. Он ставит большую сумму денег против бриллиантового кольца Постума (подаренного Имогеной) и клянется привезти в Рим доказательство своей связи с ней.

Пари заключено, и Якимо едет в Британию. Однако при виде Имогены римлянин падает духом. Красота и явное благородство этой женщины пугают его. Якимо признается:

Согласно легенде, феникс жил в Аравии. На свете существовал только один феникс; прожив пятьсот лет, он воспроизводил сам себя: построив гнездо из веток ароматического дерева, феникс сжигал его. Он умирал в пламени, исполняя мелодичную песню, а из пепла рождался новый феникс. (Может быть, это символ единого солнца, которое садится в пламя и заново появляется на следующее утро?)

Феникс — символ неповторимости, и Якимо сравнивает с ним Имогену, потому что он циник и не верит в женскую добродетель.

Все же Якимо намерен овладеть Имогеной, и, если прямая атака не удастся, он прибегнет к обману. Римлянин говорит:

Было известно, что парфянская конница обычно налетает скопом, а потом устремляется в бегство. Если парфянских всадников преследовали, они вставали в седлах даже на полном скаку, поворачивались и выпускали в противника тучу стрел. Эта «парфянская стрельба» наносила врагу большой урон; парфяне использовали этот маневр, чтобы заставить противника пуститься в беспорядочную и неорганизованную погоню.

Прямой штурм Якимо не удается. Он говорит, что Постум в Риме предается разврату, и предлагает Имогене отплатить мужу той же монетой. Имогена отказывается верить этому и гневно отвергает подобное предположение. Якимо тут же делает вид, что просто испытывал ее, и меняет тактику. Он говорит:

Если Шекспир следовал датировке Холиншеда, то упомянутый здесь римский император — это Август. Действительно, согласно Холиншеду, Цимбелин умер на двенадцать лет раньше Августа.

Однако куда более вероятно, что Цимбелин правил позже, поэтому последние годы его правления (а именно это время описано в пьесе) приходятся на царствование либо пасынка Августа Тиберия, который умер в 37 г. н. э., либо правнука Августа, Калигулы, умершего в 41 г. н. э.

Якимо говорит, что блюдо и драгоценные камни, купленные для императора, лежат в большом сундуке, и просит позволения оставить сундук на одну ночь в спальне Имогены. Завтра он уедет обратно в Рим и заберет сундук.

Имогена соглашается, и сундук действительно приносят в ее спальню. Однако никаких драгоценных камней там нет. Когда Имогена засыпает, сундук открывается, и оттуда вылезает Якимо. Он подходит к ложу Имогены и говорит:

Это намек на легенду о римской матроне Лукреции, обесчещенной Секстом Тарквинием. Цитерея[24] — одно из имен Венеры.

Однако Якимо — не Тарквиний. Он не пытается надругаться над Имогеной; ему просто нужно выиграть пари. Римлянин запоминает подробности убранства комнаты и в качестве вещественного доказательства того, что он был с ней, снимает с руки спящей Имогены браслет. Браслет легко соскальзывает с руки, и Якимо говорит:

Греческий миф о гордиевом узле очень древний. Когда в IX в. до н. э. малоазийское царство Фригия было охвачено волнениями, оракул предсказал, что следующий царь скоро приедет на телеге, поэтому прибывшего таким образом крестьянина Гордия тут же провозгласили царем. Гордий посвятил свою телегу Юпитеру (Зевсу) и привязал оглоблю телеги к ярму очень сложным узлом, концы которого были спрятаны внутри.

Впоследствии возник миф, что тот, кто сумеет развязать «гордиев узел», завоюет весь Восток. Несколько веков все попытки развязать узел оставались тщетными, поэтому выражение «гордиев узел» стало означать любую сложную и даже неразрешимую задачу. Наконец в 333 г. до н. э. Александр Великий, проходя мимо старой фригийской столицы (называвшейся Гордиум), легко решил проблему. Он разрубил узел мечом и отправился завоевывать Восток.

Якимо даже поинтересовался тем, что читала Имогена перед сном:

Видимо, это были «Метаморфозы» Овидия, написанные во время правления Августа. По представлениям Шекспира о времени пьесы они считались тогда бестселлером. Эта книга была у Шекспира настольной, а миф о Терее вдохновил драматурга на создание «Тита Андроника».

Затем начинают бить часы (тот же анахронизм Шекспир допускает в «Юлии Цезаре»), и Якимо уходит.

Тем временем между Римской империей и островом Британией возникают трения. Дань, которую платит Британия, запаздывает, и Август направляет туда посла с требованием ускорить выплату. Филарио рассказывает об этом Постуму и выражает уверенность в том, что бритты предпочтут заплатить, а не воевать.

Однако Постум с жаром доказывает, что война будет. Он говорит:

Цезарь узнал о Британии в ходе завоевания Галлии; выяснилось, что галлы получают помощь от своих родственников кельтов, проживающих на острове. Он решил, что бриттов необходимо как-то урезонить, но не хотел направлять туда слишком большие силы, оставляя в тылу непокоренную Галлию. У бриттов (как сообщает Шекспир устами Постума) не было такой дисциплины, как в римских легионах, но дрались они с отчаянной храбростью, как все кельты.

Через три недели Цезарю пришлось отозвать отряд, который понес большие потери, но ничего не добился. Чтобы сохранить лицо, ему пришлось подготовить второй план вторжения, на сей раз намного более обширного, оно должно было состояться на следующий год.

Беседу прерывает возвращение Якимо, который заявляет, что выиграл пари. Постум ему не верит, но Якимо принимается описывать спальню Имогены:

Речь идет о первой встрече Антония и Клеопатры в Тарсе на реке Кидн, которая произошла примерно за сорок лет до событий этой пьесы по расчетам Холиншеда и за восемьдесят лет по нашему расчету.

Эта подробность, за которой следуют и другие, убеждает Постума. Ощущая стыд и отчаяние, он срывает с пальца кольцо с бриллиантом и отдает его Якимо, воскликнув:

Оставшийся в одиночестве Постум тяжело переживает мнимую измену Имогены. Теперь добродетель жены кажется ему лицемерием. Он говорит:

Сатурн (латинский вариант греческого Кроноса) был предводителем титанов и отцом Юпитера (Зевса). Мысль о Сатурне (Кроносе), более старом, чем сам глава богов, действительно вызывает ощущение древности. В результате сходства слов «Кронос» и «Хронос» (Время), которое в конце концов побеждает всех, Сатурн (Кронос) превратился в Отца-Время и стал еще более древним, чем прежде.

Иными словами, Имогена могла бы пробудить желание даже в глубоком старике.

Ко двору Цимбелина прибывает римский посол Кай Люций (личность полностью вымышленная) и требует уплатить дань, произнося следующие слова:

Обложение бриттов данью возникло в результате второго похода Цезаря, предпринятого в 54 г. до н. э. На этот раз Ла-Манш переплыли восемьсот кораблей, на которых разместили не менее пяти легионов, в том числе двухтысячную кавалерию. Мало-помалу Цезарь оттеснил бриттов к Темзе, где их возглавил Кассивеллаун (Кассибелан). Он сражался очень решительно, при отступлении применял тактику выжженной земли и пытался подговорить южные племена сжечь корабли римлян. Однако ни воинское искусство, ни решимость не помогли Кассивеллауну, в конце концов он был вынужден капитулировать.

Однако поражение бриттов не было позорным. Как говорит жена Цимбелина,

Считается, что Юлий Цезарь вторгся в Малую Азию в 47 г. до н. э., после короткой остановки в Александрии. В Малой Азии против него выступил Фарнак, правитель Понта — царства, которое сорок лет упорно сражалось с Римом. Однако силы Понта истощились, и в битве при Зеле (городе на западной границе Понта) войско Фарнака было разбито и обратилось в бегство. Юлий Цезарь отправил в Рим лаконичное послание, которое должно было продемонстрировать быстроту одержанной победы: «Veni, vidi, vici». Обычно это послание переводят на английский «Я пришел, я увидел, я победил» («I came, I saw, I conquered»), но перевод Шекспира («Саше and saw and overcame») тоже неплох. (Я придумал собственный довольно неуклюжий вариант, позволяющий передать аллитерацию оригинала: «Went, watched, won».)

И все же королева слегка льстит себе. Первый поход Цезаря действительно закончился бесславно, но второй принес ему несомненную победу, причем довольно легкую. На острове Цезарь не остался, но обложил его формальной ежегодной данью. В общем, бритты легко отделались, так как Цезарь не хотел держать в Британии постоянный гарнизон, пока Галлия оставалась непокоренной. Спустя век ситуация сложилась совсем по-другому.

Далее королева говорит, что Цезарь мог потерпеть полное поражение, поскольку буря повредила часть его кораблей. (На самом деле это произошло во время первого похода.) Когда это случилось, Кассивеллаун

Город Люда — это Лондон; название возникло благодаря мифотворцам, придумавшим, что у ранних бриттов был некий король Люд, который якобы основал город на месте современного Лондона. Так, Джеффри Монмутский делает Люда братом и предшественником Кассивеллауна; в результате получается, что Лондон был основан около 66 г. до н. э.

На самом деле нам известно, что Лондон был крепостью, основанной римлянами во время их завоевания острова. Это произошло вскоре после смерти Цимбелина, то есть лет через сто после псевдооснования города Людом. Кроме перенасыщенного легендами труда Джеффри Монмутского и ему подобных, нет никаких оснований считать, что на свете вообще существовал король по имени Люд (возможно, он, как и Лир, первоначально был каким-то кельтским божеством) или что Лондон когда-то называли «городом Люда».

Затем Цимбелин приступает к изложению славной и древней истории бриттов:

Согласно легендам, Мульмуций был шестнадцатым королем Британии. Он правил около 400 г. до н. э. и учредил первый свод законов. Мульмуций был сыном Клотена — того самого, имя которого носит пасынок Цимбелина.

Однако Цимбелин относит правление Мульмуция к еще более древним временам, утверждая:

Если верить его словам, то получается, что Мульмуций правил до Лира, то есть до 800 г. до н. э., еще до основания Рима. Иными словами, Цимбелин претендует на то, что британская королевская власть и, следовательно, цивилизация намного древнее римской.

Цимбелин не испытывает настоящей вражды к римлянам, хотя кое-какие трения между ними есть. Он говорит послу Каю Люцию:

Упоминание об этом есть у Холиншеда; конечно, под Цезарем имеется в виду не Юлий Цезарь, а Август.

Вряд ли Август посвятил Цимбелина в рыцари в средневековом смысле этого слова; известно, что у римлян был обычай воздавать вассальным королям незначительные почести. Королям это доставляло удовольствие и заставляло их хранить верность метрополии. Во время своего правления Цимбелин установил с Римом дружеские связи, и ничего не стоящие титулы наверняка сыграли тут свою роль.

Однако в пьесе Цимбелин не пытается сохранить мир; наоборот, он по-прежнему не платит дани. Им руководит не дикий шовинизм; король уверен, что может это себе позволить:

Паннонцами называли племена, населявшие территорию современной Венгрии к западу от Дуная. Далматы жили в центральной части нынешней Югославии и действительно воевали с Римом.

Виноват в этом был Август. Он был штатским человеком и, в отличие от своего двоюродного деда Юлия Цезаря, не блистал талантами полководца. Когда после поражения Марка Антония Август получил власть над всей Римской империей, его главной заботой стало укрепление границы, в пределах которой империя могла бы наслаждаться благами мирной жизни.

Он решил, что на севере граница пройдет по Дунаю. Однако для этого пришлось развязать откровенно захватническую войну с независимыми племенами, которые еще жили к югу от этой реки. В 9 г. до н. э. римские легионы достигли Дуная по всей его длине; эта река действительно стала прочной границей империи и оставалась ею около четырех веков.

Но упрямые паннонцы и далматы не смирились с римской оккупацией. В последние годы правления Августа они то и дело поднимали восстание, и римлянам не раз приходилось проводить карательные экспедиции. Собственно говоря, именно необходимость удерживать северную границу не позволяла Августу и его преемнику Тиберию мечтать о заморских авантюрах. Поэтому племена бриттов были в полной безопасности независимо от того, платили они дань или нет.

Ситуация на северной границе разрядилась только после смерти Тиберия, после чего стало возможно переплыть Ла-Манш и оккупировать Британию.

Между Римом и Британией назревает война, но обезумевший Постум помышляет только о мести. Он велит своему верному слуге Пизанио передать Имогене письмо, которое выманит жену из дворца и заставит ее отправиться на поиски. Во время этих поисков Пизанио убьет ее.

Испуганный и сбитый с толку Пизанио отдает письмо Имогене. В нем говорится, что Постум тайно вернулся в Британию, чтобы повидаться с женой, несмотря на то что, если его обнаружат, ему грозит смертная казнь. В письме указано:

Камбрия — часть Британии, которая теперь называется Уэльсом. Однако название Уэльс появилось лишь после вторжения англосаксов, через четыреста лет после правления Цимбелина. Это производное от слова, которое на староанглийском языке означает «иностранец».

Сами валлийцы называли свою страну Кимру, то есть земля кимри (вольных крестьян); латинизированная форма этого названия звучит как Камбрия.

Милфорд-Хейвен — очень удобная бухта в юго-западном углу Уэльса. Город с таким названием находится на северном берегу этой бухты по сей день.

Действие перемещается в Уэльс, куда спешат Имогена и Пизанио. На сцене появляются старик и два крепких молодых человека. Читатель, привыкший к рыцарским романам, сразу догадается, что молодые люди — пропавшие сыновья Цимбелина, похищенные в детстве. Старик называет себя верным британским воином, которого осудили, облыжно обвинив в измене. Его имущество было конфисковано, а он сам отправлен в изгнание. В отместку (как старик рассказывает публике) он похитил сыновей короля и воспитал их в глуши. Вот что старик говорит о старшем из них:

Далее он называет младшего:

О том, что сыновей Цимбелина звали Гвидерием и Арвирагом, сообщает Холиншед и добавляет, что старший из них (Гвидерий) стал наследником Цимбелина. Конечно, о похищении детей и их жизни в глуши у хроникера нет ни слова; все это чистый вымысел.

Впрочем, Гвидерия и Арвирага могли выдумать мифотворцы, чтобы заполнить пробел в истории.

В римских источниках сыновей Цимбелина называют несколько по-другому: Карактак (латинский вариант распространенного у бриттов имени Карадок), семь лет героически сражавшийся с римлянами. Второй сын короля, Тогодум, погиб в битве с римлянами, а третий, Админий (см. в гл. 2: «В Риме…»), оказался предателем.

Что же касается псевдонимов, данных братьям ссыльным воином, то Полидор — имя греческое, но имя Кадвал звучит скорее как кельтское. Его носила одна реально существовавшая историческая личность (иногда это имя писали как Кэдвалла или Кадвалладер). Этот валлийский полководец в 633 г. н. э. разбил английского короля Нортумбрии и во время последнего большого наступления валлийцев на вторгшихся англосаксов разорил всю Северную Англию. Кроме того, Кадвалладером звали одного валлийского принца в середине XII в.

Старый воин взял псевдоним и себе:

Морган — тоже кельтское имя, все еще распространенное у валлийцев. Но самым известным Морганом кельтских легенд является женщина: злая колдунья Фата-Моргана (Морганле-Фей), сестра короля Артура и главная виновница всех бед героев этой легенды.

На сцене появляются Пизанио и Имогена, прибывшие в Уэльс. Пришло время, когда Пизанио должен либо подчиниться хозяину и убить Имогену, либо ослушаться его. Он выбирает последнее и показывает Имогене приказ убить ее, присланный Постумом.

Бедная Имогена застывает на месте. Отныне она не поверит ни одному красивому молодому человеку, потому что:

Измена Энея (сына Афродиты и троянца Анхиса) Дидоне (карфагенской царице) и притворство Синона в истории с троянским конем — любимые темы Шекспира.

Пизанио обещает написать Постуму, что Имогена мертва, убеждает ее переодеться в мужское платье и остаться в Милфорд-Хейвене, где скоро высадится римское войско; может быть, вместе с ними прибудет и Постум.

Кроме того, Пизанио дает ей некое снадобье от расстройства желудка. Ранее слуга получил его от королевы и не догадывается, что это яд. Во всяком случае, так считает сама королева. Она не знает, что не доверяющий ей врач Корнелий дал ей не яд, а сонное зелье.

Затем Пизанио возвращается ко двору, чтобы его не обвинили в помощи побегу Имогены.

Посол Люций в сопровождении Цимбелина и всего двора также отправляется на запад, в сторону Милфорд-Хейвена. Проводив римлянина до максимально возможного пункта, Цимбелин посылает с ним эскорт со следующими словами:

Устье Северна является границей между Англией и Уэльсом. Северн — самая длинная река Англии; в ней 210 миль (336 км). Римляне называли ее Сабриной; как английское имя (Северн), так и валлийское (Хафрен) происходят от этого названия.

Главный приток Северна — Эйвон, впадающий в Северн с востока, примерно в 20 милях (32 км) от устья. На Эйвоне (примерно в 25 милях (40 км) выше впадения Эйвона в Северн) стоит город Стратфорд-на-Эйвоне, обессмертивший себя благодаря тому, что в нем родился Шекспир.

Имогена, одетая в мужское платье, натыкается на пещеру, которая служит домом Беларию и его предполагаемым сыновьям (то есть ее родным братьям). Пещера пуста, потому что хозяева отправились на охоту. Голодная Имогена входит в пещеру и начинает есть. Охотники возвращаются и, пораженные красотой «юноши», сразу заводят с ним дружбу. (Вся эта сцена подозрительно похожа на эпизод из «Белоснежки и семи гномов».) Молодые люди спрашивают имя гостя, и Имогена отвечает:

Так она объясняет свою поездку на запад. Выбранное ею имя — производное от латинского fidelis (верный), что свидетельствует о добродетели, в которой ошибочно усомнился Постум.

Из короткой сцены становится ясно, что Фиделе присоединился к братьям и их предполагаемому отцу и ведет идиллическую жизнь на лоне природы.

Однако сюда приползает змея в образе Клотена. Он заставил Пизанио рассказать, где находится Имогена, переоделся в платье Постума и решил изнасиловать Имогену, отплатив ей за прежнее унижение.

Однако вместо Имогены он сталкивается с Гвидерием (своим сводным братом). Возникает ссора, перерастающая в поединок. Гвидерий убивает Клотена, отрезает ему голову и бросает ее в ручей.

Тем временем Фиделе возвращается в пещеру, страдая от боли в животе, выпивает лекарство, которое дал Пизанио, и впадает в транс, похожий на смерть.

Братья находят Фиделе, решают, что он умер, и рвут на себе волосы от горя. Затем они совершают над ним похоронный обряд, а заодно и над Клотеном, который как-никак принц. Последнее им не по душе, но Гвидерий уныло говорит:

Терсит считался воплощением злоязычного и бесчестного воина, в то время как подвиги Аякса во время осады Трои уступали только подвигам Ахилла.

Спев над телами погребальный гимн и осыпав их цветами, Беларий и братья уходят.

Имогена просыпается, видит рядом с собой труп, по одежде определяет, что это Постум, и говорит:

«Нога Меркурия» в бреду Имогены означает, что Постум был быстроногим, поскольку Меркурий, к сандалиям которого были прикреплены крылышки, являлся вестником богов. Мускулистые голени Марса и бедра Геркулеса тоже на месте, но лицо, величественное, как у Юпитера, исчезло.

Имогена приходит к выводу, что Пизанио лгал ей и все было задумано с целью заманить ничего не подозревавшего Постума в ловушку, расставленную Клотеном. Она проклинает отсутствующего Пизанио:

Гекуба, престарелая царица Трои, считалась символом несчастья, которое сводит человека с ума.

Тем временем вторжение римлян приближается. Посол Люций спрашивает, какие силы прибудут, и капитан отвечает ему:

Перед нами еще один пример смешения Рима со средневековой Италией: Якимо оказывается братом герцога Сиенского. Сиена — город в 120 милях (192 км) к северо-западу от Рима. Говорить о герцоге Сиены можно было бы в эпоху Возрождения, но не в эпоху Рима времен императора Августа.

За этим анахронизмом тут же следует другой: наткнувшись на Имогену, все еще оплакивающую тело без головы, Люций спрашивает, как зовут убитого. Имогена скрывает правду и говорит:

Это идеальное имя для французского норманна, но норманн мог появиться в Уэльсе лишь через тысячу лет после эпохи Цимбелина.

Люций тут же проникается симпатией к Имогене (которая по-прежнему в мужском платье) и берет «его» на службу в качестве пажа.

Начинается война. К Цимбелину приходит некий вельможа и отвлекает короля от размышлений об исчезновении Клотена. Вельможа говорит:

Начнем с того, что во время правления Цимбелина никакого вторжения римлян не было. Возникла всего лишь незначительная угроза такого вторжения, когда сын Цимбелина Админий перешел на сторону Рима.

Админий попросил помощи у Калигулы (третьего римского императора, который, в отличие от двух первых, был молод и совершенно безумен), чтобы получить британский престол.

Вообще-то Рим помогал тем, кто просил такой помощи, ибо это позволяло ему получить еще одного короля-марионетку и в конечном счете присоединить к себе его королевство. Однако в данном случае Калигула ограничился тем, что выдвинул армию на галльский берег пролива Ла-Манш. Попытка форсирования пролива казалась ему слишком рискованной; игра не стоила свеч. Возможно, в этот момент у Калигулы наступило просветление. Позднейшие историки, единодушно не сочувствовавшие Калигуле, писали, что он велел солдатам собирать ракушки и считать их своими военными трофеями.

Настоящее вторжение состоялось только после смерти и Цимбелина, и Калигулы.

Получив весть об убийстве Имогены, Постум горько раскаивается в своем поступке, хотя продолжает верить в измену жены. Чтобы наказать себя, он приезжает в Британию, переодевается в крестьянское платье и решает сражаться с римлянами, пока не погибнет в бою.

В Уэльсе, неподалеку от пещеры Белария, начинается битва между римлянами и бриттами. Постум, переодетый крестьянином, вступает в поединок с Якимо и обезоруживает его. Якимо, посрамленный каким-то крестьянином, считает, что это наказание за предательство Имогены, и кается в грехах.

Бритты проигрывают сражение, и Цимбелин попадает в плен. Однако тут на помощь бриттам приходят Беларий, Гвидерий и Арвираг. Они занимают позицию в узком проходе, где несколько крепких воинов могут задержать целую армию. Беларий восклицает:

К ним присоединяется Постум в крестьянском костюме. Они спасают Цимбелина, воодушевляют бегущих бриттов и изменяют ход битвы. На сцене появляются Якимо и Люций и заявляют, что римляне потерпели поражение.

Видимо, Шекспир позаимствовал этот эпизод пьесы у Холиншеда, описывавшего вторжение датчан в Шотландию в 976 г. н. э. Когда скотты были разбиты, шотландский крестьянин Хей и его два сына обороняли узкий проход так же, как в пьесе это делают Беларий и его сыновья. Скотты воспрянули духом, а датчане решили, что противник получил подкрепление; в итоге победа осталась за шотландцами.

В конце битвы Люций попадает в плен. Постум, также схваченный бриттами, заявляет, что он римлянин, и готовится к казни, считая, что он заслужил ее. В тюрьме Постум засыпает и видит сон. В этом сне все его умершие родные — отец, мать и два брата — обращаются к Юпитеру и доказывают, что Постум не заслужил такой участи.

Сипилий, отец Постума, говорит:

Громовержец — это Юпитер (Зевс), оружием которого являются «громовые стрелы» (молнии). Сицилий предлагает Юпитеру помериться силами с тем, кто ему ровня; в греческих мифах содержится множество свидетельств того, что иногда Юпитер откликался на такие просьбы.

Например, в Илиаде описывается его короткая размолвка с Марсом (Аресом). Когда Диомед ранил Марса, бог войны пошел жаловаться к Юпитеру, который ответил ему: «Смолкни, о ты, переметник! не вой, близ меня воссидящий! Ты ненавистнейший мне меж богов, населяющих небо![28]»

Конечно, Юнона (Гера) знаменита тем, что ревновала Юпитера к его многочисленным любовницам. Многие мифы рассказывают о том, как она бранила его и с мрачной решимостью преследовала не только любовниц мужа, но и детей, которых они родили от царя богов.

Мать Постума с плачем упрекает богов за то, что они с самого начала были против ее сына:

Люцина — римская богиня деторождения; считается, что она со временем отпочковалась от Юноны, которая в качестве царицы небесной и супруги Юпитера отвечала за всех жен и матерей. В данном качестве Юнону часто называли Юноной Люциной; эти слова матери Постума означают, что она умерла при родах.

Появляется сам Юпитер, разгневанный жалобами на него, и восклицает:

Элизий — это рай греческих мифов. Юпитер заверяет их, что позаботится о Постуме:

Звезда Юпитера — это планета Юпитер, которую астрологи считают счастливой для тех, кто родился под ее знаком.

Юпитер делает на груди Постума метку, которую Постум обнаруживает, проснувшись. Эта метка четко предсказывает его будущее. Перед отправкой на виселицу его вызывает король.

В последней сцене пьесы полно разоблачений. Во-первых, приходит весть о смерти королевы, не вынесшей исчезновения сына. Перед смертью она призналась, что вышла замуж ради власти, а не по любви и замышляла погубить сначала Имогену, а потом и самого Цимбелина, чтобы расчистить путь Клотену.

Появляется пленный Люций и предупреждает, что проигранная римлянами битва — только начало кампании. Он говорит:

Это эхо битвы, которая действительно имела для Августа жизненно важное значение. Во время правления Августа никакого проигранного сражения в Британии не было, зато такое сражение произошло в Германии. В 9 г. н. э. бездарный римский полководец Публий Квинтилий Вар завел три легиона в дремучие немецкие леса, где они попали в засаду и были уничтожены германскими племенами.

Такого поражения римская армия не знала более двухсот лет. Август впал в уныние от горя. Он «томился об этом», но не мог отомстить. В то время у него просто не было возможности набрать три новых легиона; для этого пришлось бы обложить всю империю непосильными налогами. Согласно легенде, Август бился головой о стену дворца и кричал: «Вар, Вар, верни мне мои легионы!»

Разоблачения продолжаются одно за другим. Имогена (все еще в образе Фиделе) спрашивает, где Якимо взял кольцо с бриллиантом, которое он носит на пальце, и тот признается в своем подлом обмане. Вслед за этим Постум и Имогена воссоединяются (правда, перед этим несчастный Постум бьет Имогену в мужском наряде). Затем выясняется подлинное происхождение Гвидерия и Арвирага.

Люция отпускают на свободу, и пьеса заканчивается пиром. Цимбелин говорит Люцию:

Кажется, таким способом Шекспир хочет сказать, что Британия стала частью Римской империи, нанеся римлянам поражение, а после этого добровольно надев на себя ярмо. Конечно, это смешно, но на что не пойдешь ради удовлетворения национальной гордости?

Согласно Холиншеду, как только Цимбелин умер и королем стал Гвидерий, платить дань тут же перестали, и война началась снова.

Похоже, что сыновья Цимбелина действительно относились к Риму более враждебно, чем их отец. По крайней мере, так считали сами римляне. В 43 г. н. э., когда к власти пришел новый император, Клавдий, в Британию наконец вторглась армия под командованием Авла Плавта.

В юго-восточной Англии высадилось около сорока тысяч римских легионеров. Вскоре они подчинили всю территорию к югу от Темзы, убили нескольких сыновей Цимбелина (Кунобелина), и борьбу продолжил один Карактак (Карадок).

Карактак отчаянно сопротивлялся несколько лет, потом бежал на территорию современного Уэльса и воевал в горах до 51 г. н. э. Затем он был взят в плен и отправлен в Рим. Семья поехала вместе с ним и была радушно принята Клавдием, который оказался вполне приличным императором.

Затем начался период Римской Британии, во время которого страна жила намного лучше, чем до и после этого; так продолжалось триста пятьдесят лет.

Британия оставалась под правлением Рима вплоть до 410 г., когда последние римские легионы покинули остров. В западные провинции империи ворвались германские племена, и Рим больше не мог снабжать свои гарнизоны в Британии.

Еще до конца века языческие германские племена — юты, саксы и англы — переправились с нынешнего немецкого и датского побережья Северного моря и вторглись на южное и восточное побережье Британии. В течение двух веков они воевали с кельтами, и мало-помалу Британия — остров, где правили такие легендарные короли, как Лир, и полуисторические личности вроде Цимбелина — превращалась в Англию англосаксов.

Однако весь остров так и не стал английским. Северная треть острова, которую сейчас называют Шотландией, во многом сохранила изначальный кельтский дух, несмотря на проникновение южной культуры. Западный полуостров Уэльс также оставался кельтским и практически сохранял независимость вплоть до XIII в.

К 600 г. Англия почти достигла своих современных границ, и следующие четыре с половиной столетия — вплоть до пресловутого 1066 г., когда остров захватили норманны, переправившиеся через Ла-Манш, — считаются периодом Англии англосаксов.

Концу этого периода посвящены две пьесы Шекспира, однако их действие происходит не в самой Англии, а в других странах, непосредственно граничащих с ней.

События, описанные в этих пьесах, в основном выдуманы, и все же в одной из них гораздо меньше исторических фактов. Именно ее мы и рассмотрим первой.

Эта пьеса — «Гамлет»; как ни странно, именно она стала самым известным и популярным творением Шекспира. Ее полное название — «Трагедия о Гамлете, принце Датском». В пьесе Дания изображена сильной и воинственной империей.

Нам, знающим современную Данию как тихую цивилизованную маленькую страну, занятую своими делами, не доставляющую хлопот соседям и сумевшую создать здоровое, стабильное и миролюбивое общество, это кажется странным.

И в самом деле, новейшая история Дании была в основном мирной. Эта страна участвовала в Наполеоновских войнах, сражалась с Пруссией и Австрией в 1864 г. и была оккупирована Германией в 1940 г., однако каждый раз Дания только оборонялась. Иными словами, она была не участницей войн, а их жертвой.

Последний раз Дания участвовала в войне по собственной инициативе в 1700 г., выступив в роли агрессора. Тогда король Фредерик IV, унаследовавший трон всего год назад, присоединился к Польше и России, воевавшим против Швеции. Швецией правил полусумасшедший военный гений, восемнадцатилетний Карл XII. Карл нанес молниеносный удар, и через несколько месяцев потерпевшая сокрушительное поражение Дания запросила мира. С тех пор она больше не дерзала нападать на соседей.

Но Шекспир писал «Гамлета» в 1600 или 1601 г., когда Дания еще оставалась империей. Ее королем в то время был Кристиан IV, управлявший из Копенгагена не только своей страной, но также несколькими германскими герцогствами к югу от Дании, всей Норвегией, частью земель нынешней южной Швеции и полярными островами Исландия и Гренландия. Незадолго до того Дании принадлежала и вся Швеция; Швеция стала полностью независимой только в 1523 г.

Однако в «Гамлете» описана не Дания времен Шекспира, а намного более древняя, грозная, кровавая и агрессивная.

Впервые в истории Европы Дания появляется около 800 г. н. э.; тогда она вместе с Норвегией служила базой для викингов, наводивших ужас на жителей Британских островов и франкских королевств, расположенных на континенте.

Примерно в 950 г. Дания начала постепенно принимать христианство, но черствые сердца викингов смягчились далеко не сразу. Агрессивность у этого народа была в крови и выражалась не только в подвигах пиратов. Один из великих датских королей, Свен I (прозванный Вилобородым за форму бороды), подчинил себе Норвегию, сломил сопротивление Швеции и вторгся в Англию. Свен умер вскоре после вторжения, но при его сыне Кнуде (Кануте) Датская империя достигла пика своего могущества. С 1014 по 1035 г. Кнуд владел всей Северной Европой.

После смерти Кнуда Англия отделилась (хотя некоторое время этой страной продолжали править его сыновья), но Дания продолжала свою экспансионистскую политику в других направлениях.

История Дании, Норвегии и Швеции периода викингов, предшествовавшего правлению Свена, скрывается во тьме. Об этом времени нет достоверных источников, остались только легенды, в которых трудно отыскать зерно истины, а когда оно все же попадается, его невозможно отделить от плевел.

Легенды об этом времени собраны в книге, написанной около 1200 г. датским ученым Саксоном Грамматиком, который довел историю Дании до 1186 г. Это датский аналог сочинения Джеффри Монмутского «История королей Британии»; там приводятся сведения примерно о шестидесяти легендарных датских королях, причем некоторые из них — боги норвежской мифологии.

Среди легенд, собранных Саксоном Грамматиком, есть одна чрезвычайно кровавая, рассказывающая о принце по имени Амлет. В ней говорится об убитом отце, узурпаторе дяде и о том, как Амлет притворялся безумным, готовя план мести, который он успешно претворил в жизнь.

Нет и намека на то, что все это было в действительности; возможно, нечто подобное когда-то произошло во владениях викингов и сохранилось в туманных преданиях. Однако Саксон Грамматик описывал события, непосредственно предшествовавшие величайшему периоду датской истории, и его вариант старой сказки волей-неволей проникся духом Датской империи времен Кнуда.

Как бы там ни было, эта легенда пережила века и нашла свое высшее воплощение в шекспировском «Гамлете». В пьесе продолжает чувствоваться державная атмосфера; хотя в «Гамлете» нет ни одного исторического лица или события, сравнительный анализ действительных событий XI в. позволяет сделать вывод, что действие «Гамлета» происходит около 1050 г.

Пьеса начинается на крепостной площадке мрачного замка, и с первого мгновения ощущается его гнетущая атмосфера. Навстречу друг другу идут двое часовых, они нервничают и полны подозрений. Один из них, по имени Бернардо, при звуке шагов тут же напрягается и восклицает:

Но другой часовой, которого зовут Франсиско (еще один пример пристрастия Шекспира к итальянским и римским именам даже в тех случаях, когда это абсолютно неприемлемо), не менее подозрителен. Он требует:

Это замок короля Дании, расположенный в Эльсиноре. Этот город, который сами датчане называют Хельсингер, находится в северо-восточном углу острова Шеллан (в английской транскрипции — Зеландия).

Зеландия — остров вполне приличного размера, равный по площади штатам Род-Айленд и Делавэр, вместе взятым. Он находится в Балтийском море между континентальной Данией и Швецией. Эльсинор расположен в той части, которая ближе к Швеции. От шведского города Хельсингборга его отделяет пролив шириной всего в 3 мили (4,8 км).

Остров Зеландия — сердце Дании, несмотря на то что часть страны находится на континенте. На этом острове живет четвертая часть датчан; нынешняя столица (и крупнейший город) Дании Копенгаген также расположена здесь. Копенгаген стоит на восточном побережье Зеландии, в 25 милях (40 км) к югу от Эльсинора, это самая восточная точка Дании. Лишь 15 миль (24 км) водного пространства отделяют его от крупного шведского города Мальме.

Может показаться странным, что столица Дании находится на восточной границе государства; обычно (но не всегда) столица располагается в центре страны. Впрочем, это условие соблюдают в момент основания города, и по традиции столица продолжает оставаться на прежнем месте даже в том случае, если исторические условия меняются коренным образом. (Когда в 1800 г. американской столицей стал Вашингтон, округ Колумбия, он располагался в центре первоначальных тринадцати штатов, но теперь Соединенные Штаты разрослись на запад, и Вашингтон тоже оказался на восточной окраине страны.)

Копенгаген стал столицей Дании примерно в 1170 г. (Кстати, это косвенным образом подтверждает правильность отнесения событий пьесы к 1050 г. Двор находится в Эльсиноре, потому что Копенгаген еще не стал столицей.) В то время и Эльсинор, и Копенгаген находились в центре страны, поскольку южная Швеция также принадлежала датчанам, поэтому остров Зеландия лежал между двумя частями континентальной Дании. На самом деле южная Швеция во времена Шекспира все еще принадлежала Дании, и так продолжалось до 1658 г., то есть спустя почти полвека после смерти Шекспира.

Похоже, что Шекспир описывал королевский замок по образцу эльсинорского замка Кронборг. Однако тогда этот замок ни в коей мере не мог претендовать на древность. Он был построен лишь в 1580 г., всего за двадцать лет до написания «Гамлета», Фредериком II, отцом того датского короля, который правил в период работы драматурга над пьесой.

Этот замок сохранился по сей день. Шекспир прославил его на весь мир. Но на самом деле Кронборг стал местом действия «Гамлета» совершенно случайно.

Наступила полночь, дежурство Франсиско закончилось, и он уходит. К Бернардо присоединяется еще один часовой — Марцелл, который привел с собой друга Горацио. Все трое собираются в кружок и начинают о чем-то шептаться.

Причина нервозности выясняется сразу. Бернардо и Марцелл видели Призрак и пытаются убедить в этом скептика Горацио. Сделать это нетрудно, потому что едва они начали разговаривать, как Призрак появляется снова.

Очень важно понять, что во времена Шекспира люди относились к призракам совсем не так, как мы. Мы все знакомы с этой пьесой (даже если не читали или не видели ее сами, что маловероятно) и заранее знаем, что это привидение — тень отца Гамлета.

Но для елизаветинской публики все выглядело иначе. Призрак — это дух, который может принимать любую форму для разных целей. О привидении можно лишь сказать, что оно похоже на отца Гамлета, то есть решило принять его внешний облик. Кто это на самом деле, неизвестно.

Шекспир сразу дает это понять. Когда привидение приближается к троим мужчинам, Бернардо описывает его так:

Потом он подталкивает локтем Горацио, у которого отвисла челюсть, и говорит:

Когда наконец к Горацио возвращается дар речи, он (самый ученый из троих) выражает ту же мысль, только более сложно:

В оригинале используется слово узурпировал, то есть присвоил что-то не по праву. Призрак — существо сверхъестественное, и по нормальным человеческим меркам ему тут не место. В этом смысле он не только «узурпировал» ночное время, но и внешность покойного короля. Похоже, Горацио считает, что это не призрак мертвого короля, а дух, который воспользовался его внешностью для каких-то своих целей. Фактически Горацио спрашивает духа, кто он такой на самом деле.

Если мы не поймем это с самого начала, то не поймем и всю пьесу.

Призрак исчезает, не сказав ни слова, и трое мужчин, дрожа от страха, дивятся тому, как он похож на покойного короля. Горацио говорит:

Норвегия действительно была частью Датской империи Свена и Кнуда; возникает соблазн видеть в подвигах, приписываемых покойному королю, отражение исторических завоеваний этих датчан.

Что же касается поляков, то как нация они сформировались в X в., при Мешко I, который правил с 960 по 992 г. При его преемнике Болеславе I, современнике Свена и Кнуда, Польша начала экспансию, завоевав восточную Померанию на южном берегу Балтийского моря. Напротив Померании находилась южная Швеция, в то время принадлежавшая Дании. Выходит, что тогда Польша и Дания были соседями.

После смерти Болеслава в 1025 г. стремление Польши к новым завоеваниям уменьшилось. В 1031 г. Кнуд отобрал у Польши восточную Померанию, так что упоминание о столкновении с поляками исторически достоверно.

Но почему «на льду»? Сражение поляков и датчан в восточной Померании происходило не на льду; можно предположить, что Шекспир слышал о такой битве, происшедшей где-то на Востоке. После смерти Кнуда Дания в течение нескольких поколений воевала с восточными язычниками (то есть как бы участвовала в Крестовом походе); спустя век эту задачу взяли на себя немцы. Около 1200 г. был создан рыцарский Тевтонский орден, который постепенно завоевал южное побережье Балтийского моря, вытесняя датчан. К 1237 г. они овладели территорией, на которой ныне находятся Эстония, Латвия и Литва.

Используя эти земли как плацдарм, орден планировал вторжение в Россию, которая в то время не смогла устоять перед непреодолимым натиском монголов. Свободным от прямого монгольского правления оставался только Новгород на северо-западе России (выплачивая монголам огромную дань); именно Новгород непосредственно граничил с новыми завоеваниями тевтонских рыцарей.

В то время Новгородом правил князь Александр. В 1240 г. он разбил шведов в битве на Неве (неподалеку от современного Санкт-Петербурга), за что получил прозвище Александр Невский. В апреле 1242 г. он встретил вторгшихся тевтонских рыцарей на тающем льду озера Пейпус (Чудского), по которому сейчас проходит граница между Россией и Эстонией. Лед не выдержал веса тяжеловооруженных немецких всадников, и их войско было уничтожено. Русские одержали громкую победу и положили конец экспансионистским устремлениям тевтонских рыцарей.

Следовательно, самое знаменитое сражение на льду состоялось не между датчанами и поляками, а между немцами и русскими, причем победу одержали в нем силы Востока, а не Запада. Однако отрывок, процитированный выше, вызывает в памяти именно битву на Чудском озере.

Горацио размышляет, не является ли визит Призрака зловещим предзнаменованием. Его можно понять. Старый король победил норвежцев (как сделали исторические Свен и Кнуд), однако Норвегия стремится вернуть себе независимость (что тоже верно с исторической точки зрения; после смерти Кнуда в 1035 г. это стремление действительно усилилось).

Горацио описывает нынешнюю ситуацию:

Норвежского короля, которого разбил старый датский король, звали Фортинбрасом. Его сын, молодой Фортинбрас, пытается вернуть себе потерянные земли, что легче сделать после смерти короля датчан.

Однако норвежского короля по имени Фортинбрас в природе не существовало. Это имя французское, и означает оно «Крепкий в доспехах». У ранних скандинавских королей был обычай присваивать себе какое-нибудь отличительное прозвище. Например, Свена называли Вилобородым, а его отца Гарольда — Синезубым. Были еще и Эрик Кровавый Топор, Гарольд Гардрада («Суровый правитель») и так далее. От этого рукой подать до прозвища Крепкий в доспехах.

Однако история гласит, что Кнуд Датский отнял Норвегию у Олафа II. Олаф принял христианство и обратил в него всех норвежцев. В результате Олафа объявили святым, канонизировали его в 1164 г. и сделали небесным покровителем Норвегии. Но это не помогло ему одолеть Кнуда; в 1030 г. Олаф погиб, проиграв Кнуду битву.

Когда в 1035 г. Кнуд умер, сын Олафа действительно предпринял попытку вернуть себе Норвегию. Но этого сына звали Магнус.

Бернардо соглашается с таким объяснением появления Призрака. Оно сулит Дании близкую войну. Призрак нарочно принял этот облик, чтобы предсказать ее; ведь именно старый король завоевал эти страны.

Горацио подтверждает правоту Бернардо и приводит пример из истории:

Это ссылка на легенды о том, что якобы происходило в ночь накануне убийства Юлия Цезаря. Шекспир использовал эти легенды в пьесе «Юлий Цезарь», написанной за год до «Гамлета».

Но Горацио не ограничивается легендами. Он приводит астрономические данные, связанные с этим убийством:

Влажная звезда — луна, хотя она и не звезда, и не влажная. Однако в древности звездой называли любое небесное светило, а Шекспир, как обычно, придерживается воззрений древних, не принимая во внимание взгляды современных ему астрономов. Луна «влажная» не сама по себе, а потому, что она влияет на океан (Нептунову державу). Иными словами, потому, что она вызывает приливы.

Однако в ночь перед убийством Цезаря никакого лунного затмения не было.

Призрак тут же возвращается, и Горацио вновь заговаривает с ним, пытаясь убедить его раскрыть тайну, которая может оказаться роковой для Дании. Призрак хочет что-то ответить, но в это время раздается крик петуха, и привидение исчезает. Горацио говорит:

Это широко распространенное суеверие; как все суеверия, оно сбывается только в особых случаях. Искусственное освещение улиц появилось только в новейшие времена, а до того ночью царила кромешная тьма. В этой тьме у людей разыгрывалось воображение; любое засохшее дерево превращалось в чудовище, а любая бесшумно пролетевшая сова — в привидение. Поскольку при дневном свете ничего подобного не происходило, возникло поверье, что духи и призраки исчезают с первым лучом солнца.

Механические часы также появились сравнительно недавно, так что по ночам время можно было определить лишь приблизительно. Приходилось делить ночь на три-четыре «стражи» (это слово действительно возникло в результате того, что сторожей оставляли «на часах» и каждый дежурил по очереди). Начало ночи называли первой стражей, середину — второй, конец — третьей, а затем наступало утро.

Конечно, люди с тревогой ждали наступления утра, особенно долгими зимними ночами, и радовались каждому знаку, предвещавшему его приближение. Хриплый крик петуха был именно таким знаком, потому что он возвещал скорый восход солнца. Когда в Библии заходит речь о Втором Пришествии, срок которого не известен никому на свете, там не зря упоминаются ночные сторожа: «Итак, бодрствуйте; ибо не знаете, когда придет хозяин дома, вечером или в полночь, или в пение петухов, или поутру» (Мк., 13: 35).

Если духи исчезают при свете дня, то петушиный крик является для них естественным сигналом. В такой ситуации это действительно имеет смысл.

Марцелл подливает масла в огонь, утверждая, то в канун Рождества петух поет всю ночь напролет, поэтому ни один дух не смеет покинуть свое убежище. Горацио, который является воплощением рационализма (он не говорит, что крик петуха является сигналом для отступления духов, а только утверждает, что слышал об этом), отвечает Марцеллу учтиво, но все же слегка посмеивается над его излишней доверчивостью:

Наконец наступает утро, и Горацио предлагает рассказать о случившемся принцу Гамлету. Если призрак принял обличье старого короля, необходимо сообщить об этом его сыну.

После первого упоминания о заглавном герое пьесы действие перемещается в тронный зал, где восседают новый король и королева. Король сразу берет быка за рога:

Выясняется, что старого короля тоже звали Гамлетом. Как в Норвегии, так и в Дании отца и сына зовут одинаково. Чтобы различать их, я называю покойного короля Гамлетом-старшим.

Ныне царствующего короля, сменившего Гамлета-старшего, зовут Клавдий. Шекспир намеренно выбрал для него римское аристократическое имя. (Во времена республики Клавдии были патрицианским родом, к которому принадлежало несколько первых императоров, в том числе четвертый. Именно при императоре Клавдии римляне завоевали Британию, и случилось это через несколько лет после смерти Цимбелина.)

У Саксона Грамматика указано, что нового короля звали Фенгом; наверно, Шекспир был прав, отказавшись от этого имени.

Из первых слов Клавдия становится ясно, что Гамлет-старший умер совсем недавно, а новый король приходится покойному братом. (В широком смысле слова братом можно назвать любого близкого родственника, друга или хорошего знакомого, но в данном случае речь явно идет о младшем брате покойного короля.)

Однако Шекспир обходит молчанием один очень важный вопрос: почему трон унаследовал именно младший брат, а не сын Гамлета-старшего. Мы привыкли к тому, что наследником покойного короля автоматически становится его старший сын, однако строгий порядок престолонаследия — не такое уж древнее изобретение, да и применяется он далеко не повсеместно. Здесь современную публику легко сбить с толку, отчего она может неправильно понять смысл пьесы.

Во многих частях света, а особенно в средневековой Европе, новым королем чаще всего становился близкий родственник умершего короля, но далеко не всегда это был старший сын покойного. Иногда выбор падал не на прямого потомка, а на старшего, более зрелого члена королевской семьи, искусного полководца и руководителя. В эпоху малой продолжительности жизни и насильственных смертей сын покойного короля часто был ребенком, неспособным управлять страной в варварский век. Поэтому куда более логично было сделать королем младшего брата покойного.

Конечно, когда юный принц достигнет зрелости, он, возможно, решит, что имеет больше прав на престол, и начнет борьбу за него. Король (дядя юного принца) прекрасно знает о такой возможности и может тем или иным способом устранить его — казнить, посадить в тюрьму или выслать из страны. Такое случалось достаточно часто, так что «злой дядя» стал отрицательным персонажем сказок и рыцарских романов, уступая по жестокости только «злой мачехе».

Елизаветинской публике это было хорошо известно. Истории Англии и Франции изобиловали войнами (в том числе гражданскими), связанными с престолонаследием. Выражение «злой дядя» эта публика тоже прекрасно понимала: король Иоанн Безземельный был злым дядей «законного короля», юного Артура Бретонского, а Ричард III — злым дядей «законного короля», юного Эдуарда V. Эти события Шекспир уже обессмертил в написанных ранее пьесах «Король Иоанн» и «Ричард III».

Понимала елизаветинская публика и другое: брат короля сумеет удержать трон только в том случае, если избавится от сына короля. Было ясно без слов, что принцу грозит смертельная опасность. Шекспиру объяснять это не требовалось; но, поскольку он этого не сделал, а времена изменились, современная публика может не разобраться в происходящем.

Обычно сын, не вступивший на престол, был очень молод: Артуру Бретонскому было двенадцать лет, а Эдуарду V — тринадцать. Но обойденный Гамлет — отнюдь не ребенок. Почему же тогда он не стал наследником отца? Прямого ответа на этот вопрос в пьесе нет; остается только догадываться. Клавдий продолжает свою речь:

Жена Гамлета-старшего Гертруда (мать принца Гамлета) вышла замуж за нового короля, в прошлом — своего деверя.

Это очень важно. кто-то проявил государственную мудрость. Если порядок престолонаследия вызывает спор, трон можно получить, связав себя с предыдущим королем — особенно если этот король был популярен или успешно управлял государством. Новый король мог заявить, что он приемный сын старого правителя, или жениться на его дочери. Можно было жениться и на вдове покойного, если та была достаточно молода, чтобы произвести на свет наследника. (В то время множество женщин умирало от ранних и частых родов, поэтому жен короли меняли довольно часто, и королева, пережившая супруга, вполне могла быть намного моложе покойного.)

В истории, рассказанной Саксоном Грамматиком, брат-наследник женится на вдове брата-предшественника; во времена Саксона это было вполне обычным делом. Именно так поступил король Кнуд, события жизни которого положены в основу сюжета «Гамлета».

Когда в 1016 г. Кнуд стал королем Англии, он лишил трона юных сыновей местного короля Этельреда II. Чтобы придать этому видимость законности и заставить англичан примириться с тем, что их король — датчанин, он женился на Эмме, вдове Этельреда.

Нельзя сказать, что история Этельреда, Кнуда и Эммы оказала непосредственное влияние не только на Шекспира, но даже на Саксона Грамматика, однако в XI в. государственные дела вершили именно так. То, что нам кажется непристойным кровосмешением, во время написания пьесы выглядело совсем по-другому. Во всяком случае, елизаветинская публика, которой та эпоха была намного ближе, чем нам, смотрела на такие вещи иначе.

Объявив (главным образом для сведения публики) о своем восшествии на престол и браке, король Клавдий переходит к государственным делам. Он отправляет в Норвегию двух послов, Корнелия и Вольтиманда, вручает им письмо, которое следует передать тамошнему королю, и говорит:

Любопытно, что ситуация в Норвегии сложилась точно так же, как и в самой Дании: Фортинбрасу-старшему наследовал его младший брат (безымянный), а в Дании трон достался младшему брату Гамлета-старшего Клавдию. В Норвегии отлучен от престолонаследия сын старшего брата, которого, как и отца, зовут Фортинбрасом; в Дании трон отобрали у сына старшего брата, которого, как и отца, зовут Гамлетом. Фортинбрас-младший затевает войну с угнетателями датчанами, но Гамлету-младшему предстоит сыграть совсем другую роль.

Затем Клавдий обращается к Лаэрту, сыну влиятельного придворного (Лаэрт — имя греческое; согласно сказаниям, так звали отца Улисса (Одиссея). Король Клавдий знает, что у Лаэрта есть просьба, и заверяет, что юноша может ее изложить, не боясь отказа. Он говорит:

Пылкая любовь Клавдия к отцу Лаэрта (как выясняется позже, его зовут Полоний) выглядит довольно странно. Причина ее в пьесе прямо не названа. В изображении Шекспира Полоний старый зануда, постоянно ошибающийся и дающий советы, которые ведут к катастрофе. Но тогда почему хитрый Клавдий так высоко его ценит?

Логично предположить, что Полоний оказал Клавдию большую услугу, о которой нам неизвестно; вероятно, он помог новому королю взойти на престол. Не Полоний ли уговорил вельмож высказаться в пользу брата, а не сына покойного короля? Или он убедил овдовевшую королеву выйти замуж за своего деверя? Остается только гадать.

Если то или другое верно, становится понятной причина острой антипатии, которую принц Гамлет испытывает к старому придворному; иначе эту антипатию объяснить нечем.

Видимо, елизаветинская публика, знакомая с дворцовыми интригами куда лучше нас, ни в каких объяснениях не нуждалась.

Просьба Лаэрта проста. Он учится за границей. Как лояльный подданный, юноша прибыл на коронацию. Теперь коронация позади, и Лаэрт просит:

В эпоху позднего Средневековья Парижский университет считался лучшим учебным заведением Западной Европы; само собой разумеется, что именно там и должен был учиться Лаэрт. Однако ради соблюдения точности следует напомнить, что этот университет был основан не раньше 1150 г. — спустя целый век после предполагаемого времени действия «Гамлета». Впрочем, это мелочь: у Шекспира встречаются анахронизмы более поразительные.

Король милостиво разрешает Лаэрту уехать, а затем обращается к человеку, который до сих пор мрачно хранил молчание и портил праздник траурным облачением.

Елизаветинской публике не требовалось объяснять, что король Клавдий и принц Гамлет враждуют; само существование первого представляет собой смертельную угрозу для второго. Они обращаются друг к другу с холодной и расчетливой вежливостью.

Королева разрывается между ними. Ее зовут Гертруда: имя это тевтонское и является производным от приведенного Саксоном Грамматиком имени Герута. Она приходится женой одному, матерью другому и любит обоих. Гертруда пытается наладить между ними дружеские отношения и говорит Гамлету:

Современную публику поражает ее бестактность. Молодой Гамлет любил отца и оплакивает его память. После смерти отца прошло не так уж много времени; как можно уговаривать принца снять траур?

Конечно, умом Гертруда не блещет. Вся пьеса показывает, что она туповата, плохо ориентируется в происходящем и не думает о последствиях своих действий.

Но здесь дело не в этом. Королевский брак положил конец трауру; теперь сознательное напоминание о старом короле выглядит оскорблением. Гамлет — естественный противник такого престолонаследия, и, если принц продолжает носить траур, ясно, что он не испытывает радости при виде нового короля. Это равносильно откровенным притязаниям на трон. Это прекрасно понимают как Клавдий, так и елизаветинская публика (поднаторевшая в вопросах спорного престолонаследия).

Гертруда знает, что открытая враждебность закончится смертью либо мужа, либо сына, либо обоих, и именно поэтому уговаривает Гамлета снять траур.

Гамлет отказывается снять траур, объясняя его глубокой скорбью по отцу и намекая на то, что никакого политического значения это не имеет.

Как можно догадаться, Клавдий этому не верит. Он присоединяется к просьбе Гертруды и даже предлагает племяннику взятку:

Иными словами, он обещает сделать Гамлета своим наследником. Если Гамлет не помешает Клавдию управлять королевством, он может рассчитывать на второй раунд. Но вот вопрос: можно ли верить Клавдию? Чуть позже Гамлет ясно дает понять, что лично он доверять дяде не собирается.

Король применяет политику кнута и пряника. Как и Лаэрт, Гамлет учился за границей. Но в отличие от Лаэрта ему не позволяют уехать. Клавдий говорит:

Запрет звучит как объяснение в любви, но это никого не вводит в заблуждение. За границей Гамлет, возможно, начнет интриговать, искать иностранных союзников и собирать войско. При дворе же он будет на глазах у подозрительного дяди и отчима и в пределах его досягаемости.

Учеба Гамлета в Виттенберге — еще больший анахронизм, чем учеба Лаэрта в Париже. Виттенберг — немецкий город, расположенный в 55 милях (88 км) к юго-западу от Берлина и в 300 с небольшим миль (около 500 км) к югу от Эльсинора. Виттенбергский университет, в котором якобы учился Гамлет, был основан лишь в 1502 г.

Этот город прославился в 1508 г., всего через шесть лет после основания университета, когда в него поступил молодой монах по имени Мартин Лютер. Именно в Виттенберге Лютер заложил основы учения, которое теперь называют лютеранством. Именно к дверям местного собора Лютер в 1517 г. прикрепил свой перечень девяноста пяти тем, предложенных им для диспута. Это положило начало протестантской Реформации.

Виттенбергский университет стал мозговым центром лютеранства. Понятно, почему Шекспир счел его подходящим местом для учебы Гамлета: во времена Шекспира Дания (как и вся остальная Скандинавия) стала лютеранской. Реформаты проникли в Данию в 1536 г., при короле Кристиане III, который оказывал им покровительство.

Кстати, этот эпизод позволяет лучше понять историю с престолонаследием. В конце концов, принц Гамлет не слишком молод для того, чтобы стать королем; кроме того (как позже дважды указывается в пьесе), его любит народ. Почему же его обошли?

Ответ напрашивается сам собой: тогда Гамлета не было в Эльсиноре; вопрос о престолонаследии решался в его отсутствие. Как вскоре выясняется, Гамлет-старший умер внезапно и неожиданно; в то время Гамлет-младший был в Виттенберге. Можно не сомневаться, что Клавдий сделал все, чтобы новость о смерти отца дошла до принца как можно позже; лишь после этого Гамлет сумел вернуться в Эльсинор.

Все это заняло много времени; когда Гамлет приехал, выяснилось, что вопрос о престолонаследии уже решен.

Королева присоединяется к просьбе короля и молит Гамлета остаться при дворе. Гамлет не испытывает иллюзий: если не остаться добровольно, его задержат силой. Поэтому он холодно и формально соглашается; благодарность короля выражена столь преувеличенно, что граничит с сарказмом.

Двор уходит, Гамлет остается один и дает волю гневу. По его мнению, новый король в подметки не годится старому. Сравнивая обоих, он говорит:

Гиперион — это титан и бог солнца, а сатир — лесной дух плодородия с рогами, копытами и козлиным задом. Сатир упоминается здесь потому, что самым главным качеством сатира, согласно мифам, была его ненасытная похоть (вполне уместная для духа плодородия).

Как можно догадаться, тут Гамлет необъективен. Он терпеть не может Клавдия и не видит в нем ничего хорошего, однако тот Клавдий, который описан в пьесе, не заслуживает столь уничижительной оценки. Если мы согласимся с точкой зрения Гамлета, пьеса многое потеряет.

Но Гамлет зол и на мать. Казалось, она любила отца и искренне оплакивала его смерть:

Ниобея (Ниоба) — одна из самых трагических героинь греческих мифов. У Ниобы было шесть сыновей и шесть дочерей, поэтому она свысока смотрела на богиню Латону (Лето), которая родила только одного сына и одну дочь. Однако детьми Латоны были ни много ни мало бог Аполлон и богиня Артемида. Они отомстили за унижение матери, убив всех сыновей и дочерей Ниобы своими волшебными стрелами. Ниоба оплакивала смерть детей до тех пор, пока боги из сочувствия не превратили ее в камень — камень, из которого вечно сочится вода.

Гамлета сердит то, что мать снова вышла замуж, и его можно понять. Большинство детей считает вступление одного из родителей в повторный брак предательством по отношению к покойному супругу или супруге. Не стоит доверять словам Гамлета о том, что новый муж матери не идет ни в какое сравнение со старым. Вполне возможно, что сохранившая если не молодость, то красоту Гертруда могла думать иначе.

Гамлет — старший был воинственным королем и великим полководцем; похоже, что в доспехах ему было уютнее, чем в супружеской постели. Клавдий, которого Гамлет-младший называет сатиром, мог оказаться более искусным любовником, чем его старший брат. Ему ничего не стоило, прибегнув к лести, вскружить Гертруде голову. Недалекая королева наверняка решила, что со вторым мужем ей крупно повезло.

Однако важнее другое. Что больше всего раздражает Гамлета в этом браке? Он говорит:

Его сердит то, что браком сочетались невестка и деверь. Согласно строгим церковным правилам это считается кровосмешением. Однако государственные соображения часто заставляют королевских особ заключать браки, которые простым смертным запрещены; обычно церковь смотрит на подобное сквозь пальцы.

Но дело даже не в самом факте кровосмешения. Гамлета возмущает случившееся совсем по другой причине:

Дело в спешке, с которой был заключен брак. Вот что не дает Гамлету покоя, вот почему он возвращается к этой мысли снова и снова.

Негодование, вызванное у Гамлета кровосмесительным браком королевы, позволяет многим критикам утверждать, что это признак неосознанной любви, которую Гамлет испытывает к собственной матери. Они считают это негодование классическим проявлением эдипова комплекса и трактуют его с фрейдистских позиций: обида принца вызвана уверенностью в том, что в постель его матери забрался чужой человек.

Однако от этой гипотезы не останется камня на камне, если вспомнить, что Гамлет негодует не столько на сам брак матери, сколько на его поспешность. Почему эта поспешность имеет такое значение?

Вот почему. Можно представить себе, что Гамлет как сумасшедший мчится в Эльсинор из Виттенберга, чтобы прибыть туда вовремя и предъявить права на престол. А когда он приезжает (может быть, недели через две после смерти отца), выясняется, что Клавдий уже объявил о предстоящем венчании с Гертрудой, что этот брак позволит не менять правила, установленные покойным королем, и этого оказалось достаточно, чтобы склонить знать (мнение которой становится важным при выборах короля) в пользу Клавдия.

Если бы Гертруда повременила, Гамлет успел бы вернуться и предъявить права на престол. В конце концов, при желании королева могла выйти замуж за Клавдия, несмотря на все возражения и жалобы Гамлета.

Следовательно, Гамлета выводит из себя не брак матери, а именно его поспешность. Приехав в Эльсинор, он обнаружил, что обязан смириться с принятым решением и присутствовать на бракосочетании. Единственный признак неповиновения, который он себе позволяет, — это траурная одежда.

А если этот поспешный брак организовал Полоний, этого более чем достаточно, чтобы объяснить неприязнь Гамлета к старому придворному.

Неужели Гертруда не понимала, что этот брак лишил сына престола? Возможно, так оно и было. Возможно, ей льстила любовь нового короля; возможно, ей хотелось остаться правящей королевой (при сыне она была бы всего-навсего королевой-матерью, а это совсем иное положение); кроме того, Гертруде, вероятно, и в голову не пришло, что сын обидится. В конце концов, он ведь остался наследником, не так ли?

Но Гамлет все же обиделся, причем обиделся смертельно. Доказательства этого можно найти в истории царствования Кнуда.

Когда Кнуд женился на Эмме, вдове предыдущего короля, детей Эммы и Этельреда отстранили от престолонаследия. После смерти Кнуда трон достался не детям Эммы, а детям нового короля (один из которых был общим ребенком Кнуда и Эммы). Но в 1042 г., через семь лет после смерти Кнуда, один из сыновей Этельреда все же взошел на британский престол. Это был Эдуард Исповедник.

Как явствует из прозвища Эдуарда, он был набожным королем и в конце концов стал святым. Мальчик был тихим и вежливым, но вызывал у матери такую неприязнь, что она не пожелала оставить ему трон. Став королем, Эдуард тут же отправил мать в монастырь, где она оставалась до конца своих дней.

Гамлет оказался в точно такой же ситуации, как и Эдуард, но он не был святым и относился к поступку матери без всякого снисхождения. Если так, то при чем тут эдипов комплекс? Действия принца объясняются не подсознательной любовью, а осознанной ненавистью, для которой у Гамлета были все основания.

Однако больше всего в истории с потерей трона Гамлета удручает безвыходность ситуации, которую он не в силах изменить. Принц говорит:

Гамлет в полном отчаянии, но тут входят Горацио, Марцелл и Бернардо. Гамлет с удивлением узнает в Горацио своего однокашника по Виттенбергу, но после взаимных приветствий Горацио рассказывает Гамлету о появлении Призрака.

Гамлет на мгновение каменеет, но затем пробуждается его острый ум, и принц с жаром выспрашивает подробности. В конце концов он соглашается прийти на крепостную площадку и говорит:

(Любопытно, что на театральном жаргоне выражение «идет призрак» означает скорую выплату жалованья. Согласно одной из театральных баек, оно возникло благодаря исполнителю роли Призрака в одной из постановок «Гамлета». Недовольный задержкой выплаты, он вышел на сцену, но в последний момент отказался произнести свою реплику. Смущенному управляющему пришлось заплатить ему немедленно. Вот так и возникло выражение «идет призрак».)

Депрессия Гамлета сменяется нетерпеливым ожиданием. Принц не знает, что скажет Призрак, но любое изменение ситуации дает ему шанс. Он говорит:

Третья сцена начинается в доме придворного Полония. Его сын Лаэрт готов отправиться в Париж. Рядом с Лаэртом стоит его сестра Офелия, которую, похоже, любит Гамлет. (Если Гамлет терпеть не может отца своей возлюбленной, значит, у него есть для этого веские основания.)

Лаэрт предупреждает сестру, чтобы она не принимала ухаживания Гамлета всерьез. Даже если чувство принца искренне, он не хозяин самому себе. Лаэрт объясняет:

Лаэрт тщательно объясняет то, что Офелия прекрасно знает и без него, а елизаветинская публика — и подавно.

Но тогда зачем он это делает? Может быть, речь идет не столько о браке принца, сколько о браке короля? Разве в словах Лаэрта нет указания на то, что брак Клавдия и Гертруды, возможно, заключен по любви, но в первую очередь — по государственным соображениям? Если так, то резонно предположить, что Гамлет, каким бы благородным ни казалось его отношение к этому браку, увы, не сознает, что он заключен во имя безопасности государства.

Входит Полоний и читает сыну набившую оскомину нравоучительную лекцию, представляющую набор банальностей, которые Лаэрт выслушивает с терпением, достойным восхищения. Среди его перлов есть и такой:

Лучшего подарка бессердечным людям литература сделать не могла. Даже самые толстокожие типы, не знающие ни одной другой строчки Шекспира, эту строку знают назубок и цитируют ее при малейшем намеке на то, что кто-то нуждается в помощи.

Когда Лаэрт уходит, Полоний спрашивает Офелию, о чем она говорила с братом. Покорная дочь признается, что речь шла о Гамлете. Полоний, не сговариваясь с сыном, тоже предупреждает Офелию, что иметь дело с принцем опасно, и приказывает дочери порвать с ним.

Снова наступает ночь, и Гамлет присоединяется к Горацио и Марцеллу на крепостной стене. Внезапно раздаются звуки трубы и слышатся выстрелы. Испуганный Горацио спрашивает, что случилось. Гамлет вынужден объяснить, что король пирует. Когда он выпивает бокал вина, это радостное событие отмечается звуком труб, барабанной дробью и выстрелом из пушки. Гамлет говорит, что таков обычай, и продолжает:

Реплика «похвальнее нарушить, чем блюсти» означает, что Гамлет склонен не поддерживать обычаи, а нарушать их. Он осуждает поведение Клавдия — из ненависти то ли к пьянству, то ли ко всему, что делает новый король.

Немаловажный факт: Гамлет говорит, что репутацию пьяницы имеет не Клавдий, а все датчане вообще. Во многих постановках «Гамлета» Клавдий большую часть времени полупьян, однако это несправедливо и умаляет значение многих событий, описанных в пьесе.

В тексте нет и намека на то, что Клавдий — пьяница. Перед нами скорее умный и осторожный монарх, достойный противник Гамлета.

Призрак появляется снова. Гамлет потрясен, но тем не менее дерзко бросается вперед. Он восклицает:

Ясно, что сам Гамлет понятия не имеет о подлинной природе привидения. Она может быть какой угодно. Ему известно только одно: этот дух, кем бы он ни был, принял облик его отца. Раз так, Гамлет будет говорить с ним и готов на все, лишь бы Призрак согласился ему ответить. Принц не говорит, что Призрак — его отец. Он говорит: «Я буду называть тебя Гамлетом».

Призрак зовет Гамлета туда, где можно поговорить с глазу на глаз. Горацио приходит в ужас. Он не доверяет Призраку и говорит Гамлету:

Но удержать Гамлета уже невозможно. Видимо, он считает, что, каковыми бы ни были намерения Призрака, стоит рискнуть, если есть надежда узнать то, что поможет ему выйти из тупика. Принц говорит:

Речь идет о чудовище, сразив которое Геркулес совершил свой первый подвиг. Это был огромный и могучий лев, наводивший ужас на долину реки Немея.

Гамлет вырывается и бежит следом за Призраком. Друзьям принца остается лишь следовать за ним. Марцелл произносит скорбную фразу, которая вошла в пословицу:

Оставшись с Гамлетом наедине, Призрак начинает говорить, причем сразу называет себя:

Затем Призрак сообщает, почему он пришел и чего он хочет от Гамлета. Говоря о себе в третьем лице, Призрак требует:

Потрясенный Гамлет требует подробностей. Он восклицает:

Перед нами первое указание на то, что главная тема «Гамлета» — это тема мести. Первоначальный вариант легенды, которую исполняли барды, не оставлял сомнений в том, что речь идет о преступлении, совершенном викингами против викингов, и мести за него. Акцент делался на воинских подвигах, совершенных во имя мести сыном убитого.

Во времена Саксона Грамматика сыну пришлось проявить не столько силу, сколько ум. Однако никакой тайны у Саксона нет. Убийство совершено, и о нем знают все.

В 1580–х гг. на английской сцене ставили пьесу «Гамлет», принадлежавшую другому автору. К несчастью, эта пьеса не сохранилась; мы знаем о ее существовании только по кратким отзывам. Возможно, автором этого «Ур-Гамлета» (немецкая приставка, означающая «ранний» или «первоначальный») был Томас Кид, умерший в 1595 г. в возрасте двадцати восьми лет.

Кид был любителем мелодрам и трагедий в стиле Сенеки. Его самая известная пьеса «Испанская трагедия», опубликованная в 1594 г., перенасыщена призраками, благодаря которым и развивается сюжет, посвященный мести. Если Кид написал и «Ур-Гамлета», то для него это была проба пера перед «Испанской трагедией». Именно в «Ур-Гамлете» впервые появлялся Призрак. Если так, то убийство было тайным и осталось нераскрытым, иначе Призраку просто нечего было бы говорить.

Видимо, эта пьеса времен юности Кида страдала чудовищными преувеличениями. Судя по отзывам, она была кровавой и напыщенной. Английский драматург Томас Лодж в 1596 г. писал, что Призрак вопил в ней, как базарная торговка: «Гамлет, отомсти!»

Шекспир сохранил и Призрака, и мотив мести, но добавил множество нюансов, которые в «Ур-Гамлете» наверняка отсутствовали.

Следует обратить внимание, что при первом упоминании о мести Гамлет (импульсивный и легко воспламеняющийся, нерешительным его может считать лишь тот, кто, по моему мнению, не понимает смысла пьесы) обещает мгновенно выполнить наказ. Но вскоре он поймет, что сделать это невозможно. Первая идея пьесы заключается в том, что месть — дело трудное, а вторая — что всякая месть бесплодна.

Призрак рассказывает свою историю. Согласно официальной версии, Гамлет-старший умер, потому что его ужалила змея. Однако Призрак говорит:

Значит, Клавдий — не только «злой дядя», но и убийца. Призрак не оставляет никаких сомнений. Он продолжает:

Призрак говорит не только о кровосмешении, но и о супружеской измене. Действительно, в 1576 г. французский писатель Франсуа де Бельфоре составил свой вариант истории Гамлета, изложенной Саксоном Грамматиком. У него Гертруда становится любовницей Клавдия еще при жизни Гамлета-старшего. Тот же намек содержится и в этом эпизоде, и в других местах пьесы. Однако Шекспир не заостряет на этом внимание, концентрируясь исключительно на противостоянии Клавдия и Гамлета.

И в самом деле, Призрак пытается выгородить Гертруду. Он говорит:

Призрак не может объяснить, почему Гертруда предпочла Гамлету-старшему Клавдия; по его мнению, это извращение. Он говорит:

Лично я считаю, что здесь Шекспир намеренно ироничен. Стоит сыграть этот эпизод в соответствии с контекстом (конечно, если это не будет противоречить замыслу режиссера), и в зале наверняка раздастся смех. Призрак Гамлета-старшего называет себя «лучезарным ангелом», поэтому мы имеем полное право заподозрить его в отсутствии объективности. Если Клавдий действительно был «отбросом», то без «волшбы» он обойтись не мог. Конечно, обаятельный, веселый и умный младший брат для человека, который считал себя «лучезарным ангелом», всего лишь «отбросы», однако неудовлетворенная женщина, возможно, посчитает того же младшего брата весьма привлекательным.

Но наступает рассвет, и Призраку приходится уйти. Гамлет остается один и начинает обдумывать план мести. Шекспир дает нам полную возможность следить за ходом его мысли и размышлять о том, что из этого получится (потому что мы прекрасно знаем, что будет дальше).

Во-первых, Гамлет ни на мгновение не сомневается в словах Призрака. Видимо, Призрак очень убедительно копирует манеру речи покойного короля. Чуть позже Гамлет говорит об этом Горацио:

Не сомневается Гамлет и в том, что Клавдий убил его отца. У принца есть причина ненавидеть Клавдия, укравшего у него трон, поэтому он готов поверить любому обвинению в адрес дяди; доказательств ему не требуется. Когда Призрак впервые называет Клавдия убийцей, Гамлет говорит:

Он это чувствовал! Знал заранее!

Но если Гамлет уверен, что Призрак говорит правду, не сомневается в том, что его дядя — убийца, и клянется помчаться к мести, «как помысел», то почему же он этого не делает?

Это же проще простого. Стоит только оказаться неподалеку от Клавдия или преднамеренно приблизиться к нему, выхватить кинжал — и дяди нет.

Подобный вопрос задают всегда. Гамлета изображают человеком нерешительным, мыслителем, неспособным на действие, и придумывают тысячи сложных объяснений (часто сугубо фрейдистских).

Однако я считаю, что ничего сложного тут нет. Если бы Гамлет стремился к мести только ради мести, если бы он хотел отплатить за убийство отца любой ценой, то казнил бы Клавдия немедленно, как только смог бы коснуться его тела кинжалом.

Но Гамлету этого недостаточно (о чем говорит множество намеков, разбросанных по всей пьесе). Он хочет стать королем. Убийство Клавдия на глазах возмущенных солдат и придворных, после чего его схватят и немедленно казнят, Гамлета совершенно не устраивает. Даже если принцу удастся убить Клавдия и спастись бегством, как после этого убедить датских вельмож сделать его королем?

Если бы Гамлет мог раскрыть правду об убийстве отца, можно не сомневаться, что он сверг бы короля и сам сел бы на трон. Тогда он мог бы убить Клавдия или казнить его, причем на совершенно законных основаниях. Возможен и другой вариант: сначала принц убивает Клавдия, потом доказывает, что Клавдий совершил цареубийство и что он сам не убийца, а мститель, после чего занимает престол.

Но как это сделать? Как доказать, что Клавдий — убийца?

У Гамлета нет доказательств, кроме слов Призрака, а кто им поверит? Свидетели явления Призрака — трое простых солдат, слушать которых никто не станет, и Горацио, слово которого могло бы иметь вес. Но кто из них слышал рассказ Призрака? Никто. Призрак говорил только с Гамлетом, без свидетелей. Да и кто может поручиться, что Призрак — не лживый злой дух? Снова никто. Разве что Гамлет, но он — лицо заинтересованное.

С другой стороны, если Клавдий действительно пьяный гуляка, бездарный король, жестокий тиран, то в чем проблема? Тогда двор избавился бы от него с наслаждением и поверил бы любой сказке, даже самой невероятной, которая придавала бы убийству видимость справедливой казни.

Но все дело в том, что Клавдия любят. Он обаятелен, что признает даже Призрак, и с помощью этого дара ему удалось завоевать Гертруду. На протяжении всей пьесы мы убеждаемся, что Клавдий — король умный и способный; если бы он получил и сохранил корону другим способом, то понравился бы и нам. Более того, позже мы увидим, как он побеждает Лаэрта, проявив в момент величайшей опасности ум, смелость и обаяние.

Разве подобного короля можно убить и оправдаться, ссылаясь на бредни какого-то призрака?

Если Гамлет думал именно об этом, то должен был понять, что убить Клавдия открыто, а затем стать королем невозможно просто потому, что Клавдий — приятный и симпатичный малый. В доказательство справедливости этой догадки приведем слова раздосадованного Гамлета:

Клавдий — злодей и должен быть убит, но он — улыбающийся злодей, которого убивать опасно. (Необходимо тщательно проанализировать образ мыслей Гамлета, иначе его фраза об «улыбчивом подлеце» покажется нелогичной.)

Гамлет мрачно подчеркивает эту мысль. Он знает себя. Принца можно упрекнуть в чем угодно, но только не в нерешительности; по ходу пьесы он несколько раз впадает в гнев и совершает импульсивные поступки. Гамлет то и дело напоминает себе, что, если он хочет стать королем, торопиться нельзя.

Больше всего на свете Гамлету нужно время. Он должен составить план действий и претворить его в жизнь так осторожно, чтобы Клавдий ничего не заподозрил. Более того, Гамлет начинает сознавать, что уже подверг себя опасности. Клавдий мог не поверить, что Гамлет продолжает носить траур только в знак скорби по отцу; это опасно само по себе. Но если Клавдий действительно убийца и догадывается, что стоит правде выйти наружу, как принц превратится в демона мщения, он будет в десять раз подозрительнее, а потому угроза жизни Гамлета тоже возрастет десятикратно.

После ухода Призрака к Гамлету подходят Горацио и Марцелл, и какое-то время принц говорит с ними бессвязно; он лихорадочно ищет способы достижения цели и не в состоянии беседовать с друзьями.

Однако, когда Гамлету удается осмыслить ситуацию, он действует быстро. Во-первых, заставляет Горацио и Марцелла поклясться, что они будут молчать. Если Клавдий узнает, что Гамлет беседовал с тенью своего покойного отца, то поймет, что Гамлет узнал правду, и тут же нанесет удар.

Рационалист Горацио дает клятву, но все еще не может поверить в случившееся. Гамлет рассеивает его сомнения двумя знаменитыми строчками:

«Ваша философия» (здесь «ваша» означает не «философия Горацио», а философия вообще) в данном случае-то, что сейчас называют наукой. (Слово «наука» стали использовать в этом смысле только в XIX в.)

Эти две строчки три с половиной века использовали для посрамления того, что считалось догматизмом науки, и обычно цитировали мистики всех мастей.

Тем не менее сами ученые признают правоту этих строк — иначе научные исследования были бы не нужны вообще — и смиренно ищут то, что еще никому не снилось. В отличие от них мистики ничего не ищут, но думают, что они «знают» (с помощью откровений, интуиции и других сверхъестественных способов), а потому надменными, дерзкими и хвастливыми следует называть именно их, а не скромных естествоиспытателей.

Гамлет приходит к выводу, что необходимо избрать тактику выжидания. Он берет с Горацио и Марцелла клятву никогда не упоминать об этом происшествии, что бы ни делал сам принц. Гамлет предупреждает их, что его дальнейшие поступки могут показаться странными:

Нет смысла гадать, действительно ли Гамлет безумен или только притворяется. Конечно, притворяется. Он сам сказал это. И почему он притворялся, тоже не тайна. Это самое умное, что он мог сделать; следует помнить, что мы имеем дело не с современными предрассудками и даже не с предрассудками эпохи Шекспира, а с гораздо более древними, описанными у Саксона Грамматика, из хроники которого Шекспир позаимствовал идею безумия.

В языческие времена считали, что безумный отмечен печатью богов; такого человека уважали и даже немного побаивались. Если Гамлет безумен, то любой поступок, который, будь принц в своем уме, сочли бы опасным для короля, теперь сойдет за безобидное чудачество. Более того, в таких обстоятельствах Клавдию будет трудно что- либо предпринять против сумасшедшего Гамлета, так как подобное преступление разгневает богов, которые могут наказать весь народ.

Возникает вопрос, не мог ли Шекспир позаимствовать эту уловку у язычников. (В христианские времена считали, что безумие — это одержимость бесами, посланная человеку в наказание за его грехи; таких людей не только не считали отмеченными Небом, но мучили — иногда беспощадно.) Несомненно, мог, потому что существовал хорошо известный исторический прецедент, в подлинности которого ни Шекспир, ни его современники не сомневались. Речь идет о Луции Юнии Бруте, который во времена царя Тарквиния притворялся, что страдает безобидной формой сумасшествия, чтобы спастись от подозрений тирана, которые могли стоить ему жизни. Когда пришло время, Брут сбросил маску и помог создать Римскую республику.

Гамлет притворяется безумным, стремясь обеспечить себе безопасность и выиграть время, необходимое для разработки плана, который позволит ему стать королем.

Естественно, задача ему предстоит нелегкая. Роль сумасшедшего Гамлету не по душе, но более легкого способа справиться с хитрым и пользующимся популярностью Клавдием нет. Он мрачно говорит:

Между первым и вторым актами проходит некоторое время; видимо, в этом промежутке Гамлет сумел доказать, что он действительно лишился рассудка. Притворство должно было выглядеть убедительно, так как принц не может доверять никому, кроме Горацио (и то лишь потому, что Горацио был свидетелем истории с Призраком).

В частности, Гамлету приходится остерегаться Офелии. Точнее, не ее самой, потому что эта недалекая девушка ничуть не умнее глуповатой королевы Гертруды; беда в том, что Офелия находится под башмаком у своего отца, ближайшего советника Клавдия. Мало того, Гамлет действительно любит Офелию, и это делает его вдвойне уязвимым. Отсюда следует, что перед Офелией Гамлету приходится изображать безумного изо всех сил. Именно это он и делает.

Сама сцена происходит за кулисами. Мы видим ее глазами Офелии, которая бежит к отцу и рассказывает, как странно вел себя Гамлет, когда нашел ее. Полоний тут же приходит к ошибочному заключению. Старик бранит себя за то, что приказал Офелии прервать дружеские отношения с Гамлетом; в результате бедный принц сошел с ума от горя. Он говорит:

Конечно, Клавдий тоже заметил странности Гамлета, но он не дурак. Умом он уступает только Гамлету, а потому не верит в безумие принца. Из событий пьесы явствует, что Клавдий считает его безумие уловкой, удобной маской, прикрываясь которой Гамлет готовит против него заговор.

Но Клавдию нужны доказательства. Мало кто замечает, что положение Клавдия ничем не лучше положения принца. Гамлет хочет убить короля, но и король хочет убить Гамлета. Однако Клавдий тоже не может просто убить принца. На троне он без году неделя, а потому положение его неустойчиво; убийство сына покойного короля может стоить ему короны. Гамлету мало просто убить короля, ему нужно сесть на трон. А королю мало убить Гамлета; при этом он должен сохранить за собой корону.

Клавдию нужен повод для убийства (как и Гамлету). Если король сумеет доказать, что Гамлет только симулирует безумие, чтобы прикрыть им государственную измену, он сможет казнить принца на законных основаниях; если Гамлет сумеет доказать, что Клавдий убил своего брата, то есть отца Гамлета, он сможет без помех убить преступника.

Нельзя считать, что в пьесе идет речь только об охоте Гамлета на короля; нет, Клавдий и принц охотятся друг на друга. Все зависит от того, кто первым найдет доказательства. Именно на этом и построен сюжет.

Во второй сцене второго акта Клавдий начинает лихорадочные поиски. У него есть абсолютно невинная причина интересоваться здоровьем Гамлета: вполне естественно, что любящий отчим ищет способ помочь дорогому пасынку.

С этой целью Клавдий призывает ко двору Розенкранца и Гильденстерна, которые тоже учатся в Виттенберге и, как и Горацио, являются друзьями принца. Клавдий сообщает молодым людям о безумии Гамлета и наставляет их:

В конце концов, есть шанс, что Гамлет (если он действительно только притворяется безумным, в чем убежден Клавдий) утратит бдительность, поделится своими планами со старыми друзьями и станет убеждать их примкнуть к заговору. Или хотя бы признается им, что он вовсе не сумасшедший. Одного этого признания будет достаточно, чтобы обвинить принца в заговоре.

Розенкранц и Гильденстерн соглашаются стать шпионами короля. Резонно предположить, что они хорошо знакомы с дворцовыми интригами и даже без помощи Клавдия способны догадаться, что Гамлет стремится захватить власть, а Клавдий хочет задушить это намерение в зародыше. Они охотно соглашаются выполнить поручение: если король доверяет им столь важное дело, то, безусловно, щедро наградит их.

Ближе к концу пьесы, когда Розенкранц и Гильденстерн плывут навстречу собственной смерти, Гамлет наотрез отказывает им в сочувствии, хотя все устроил он сам. Принц говорит:

Из Норвегии возвращаются послы (это лишний раз свидетельствует, что между первым и вторым актами прошло какое-то время); по крайней мере, этот кризис удалось преодолеть. Король Норвегии заставил Фортинбраса-младшего отказаться от войны с Данией. Вместо этого Фортинбрас решил воевать с поляками и просит разрешения провести войско через датские земли.

Полоний доволен результатом:

Это доказывает, что король из Клавдия получился толковый. Он был готов к войне, но не пренебрег дипломатией и добился своей цели без единого выстрела и не потеряв ни одного человека.

У датчан нет повода для недовольства Клавдием, и это еще больше осложняет задачу Гамлета.

Затем к королю подходит Полоний с известием, которое сильно влияет на последующие события. Когда старик чуть раньше объявлял о прибытии послов, он обмолвился, что выяснил причину сумасшествия принца. Клавдий, с жадностью ухватившись за эту реплику, воскликнул:

Клавдий считает угрозу, исходящую от Гамлета, куда более серьезной, чем нападение какой-то Норвегии. Но Полоний, конечно, настаивает на том, чтобы сначала принять послов. Он слишком туп, чтобы понять тревогу короля, и Клавдию приходится уступить.

Когда послы наконец уходят, Полоний принимается нудно разглагольствовать. Королева выходит из себя, но король, который должен сгорать от нетерпения, умудряется сохранить присущее ему обаяние.

Наконец Полоний делится своей догадкой, что Гамлет сошел с ума от любви.

Конечно, Клавдий жестоко разочарован словами Полония; лично он уверен, что за маской безумия кроется нечто более важное. Но улик нет. Поэтому он позволяет себе лишь слегка усомниться в словах старого царедворца:

Когда Полоний принимается с пеной у рта доказывать, что так оно и есть, Клавдий терпеливо отвечает:

У Полония тут же созревает план. Гамлет часто приходит в комнату, где сейчас находятся король, королева и Полоний. Старик предлагает этим воспользоваться:

Король соглашается. Возможно, наедине с Офелией принц забудет об осторожности и выдаст себя. В конце концов, догадки самого Полония не имеют значения.

Входит Гамлет с книгой в руках. В пьесе не сказано, что он подслушал предыдущий разговор, но, если предположить, что принц знает о плане Полония, это полностью объяснит последующие события. Может быть, Гамлет услышал, что король и Полоний о чем-то серьезно беседуют, неслышно подошел к арке, начал подслушивать и вошел лишь после того, как беседа закончилась.

Увидев Гамлета, Полоний предлагает разведать его планы; этот болван очень высокого мнения о своей проницательности.

Гамлет же терпеть не может Полония (о причинах острой неприязни принца к Полонию говорилось выше); если он подслушал план придворного использовать в качестве приманки собственную дочь, это вряд ли добавило ему уважения к старику.

Поэтому Гамлет вступает с ним в словесную дуэль. С виду речи принца кажутся бессвязными, и все же в них есть логика, которая сбивает Полония с толку.

Так, Гамлет туманно намекает на дочь Полония, отрывисто бросив:

Эту фразу можно считать как предупреждением (тем более что Гамлет делает его нарочито грубо), так и мольбой не использовать Офелию в качестве приманки. Если мы примем версию, что Гамлет подслушал план Полония, то вполне вероятно, что он жалеет девушку, которой будет вынужден причинить боль.

Естественно, Полоний этого не понимает; тогда Гамлет начинает рассказывать, что написано в книге, которую он читает:

Не приходится сомневаться, что это выпад в адрес самого Полония. Намек на глупость Полония («полнейшее отсутствие ума») — жест отчаяния; старик ничего не понял и по-прежнему собирается использовать свою дочь в качестве оружия.

Полоний, окончательно сбитый с толку словами, кажущимися бессвязными и все же имеющими смысл, который он не в силах уловить, произносит знаменитую фразу:

Полоний с позором ретируется, затем входят Розенкранц с Гильденстерном. Гамлет искренне рад видеть их, и они тут же начинают игру слов, понятную лишь однокашникам.

Затем Гамлет, который не в силах скрыть горечь, похоже, теряет бдительность в присутствии друзей-студентов и проговаривается, называя Данию тюрьмой. Когда Розенкранц возражает, Гамлет говорит:

Розенкранц тут же настораживается. До сих пор слова Гамлета были вполне разумны; его недовольство Данией может означать только одно. Нужно заставить принца подтвердить это. Он говорит:

Но управлять Гамлетом трудно; для этого он слишком умен. Можно поклясться, что слово «честолюбие» действует на него как красная тряпка на быка. Он тут же возвращается к имитации безумия и отвечает на фразу «…она [30] слишком тесна для вашего духа» слегка невпопад:

Если бы ложные друзья пропустили эту реплику мимо ушей, Гамлет, возможно, успокоился бы. Но Гильденстерн решает, что нужно ковать железо, пока горячо, и продолжает гнуть свою линию:

Достаточно было дважды повторить слово «честолюбие», чтобы Гамлет понял, чего добиваются Розенкранц с Гильденстерном и как они попали в Данию. Принц заставляет друзей признаться, что их вызвал король. Ясно одно: второй возможности что-то выведать у Гамлета им не представится.

Но у Розенкранца и Гильденстерна тоже есть новости. В Эльсинор прибыла бродячая труппа актеров, чтобы развлечь двор, и Гамлет тут же загорается. Это характеризует принца как человека эпохи Возрождения, интересующегося всем и вся и способного на все; кроме того, этот сюжетный поворот позволяет Шекспиру «прокомментировать» театральную жизнь своего времени. Гамлет спрашивает:

Здесь имеются в виду детские труппы (в основном певческие), которые приобрели популярность и успешно конкурировали с взрослыми актерами. Розенкранц отвечает:

Чтобы совершить одиннадцатый подвиг — добыть золотые яблоки гесперид, — Геркулес воспользовался помощью титана Атланта, который держал на плечах небо. Геркулес избавил гиганта от его ноши, пока Атлант ходил за яблоками. Позже Атланта стали изображать держащим на плече не небо, а землю, поэтому, вполне естественно, представляли, что Геркулес избавил титана именно от этой ноши.

Реплику Розенкранца можно считать метафорой, показывающей, как легко дети справились со своей задачей.

Кроме того, на вывеске театра «Глобус», ставившего пьесы Шекспира во время написания «Гамлета», был изображен Геркулес с глобусом (именно поэтому театр и назывался «Глобус»), таким образом, фраза Розенкранца может быть завуалированным намеком на то, что даже театр «Глобус» бессилен перед новой модой.

Снова входит Полоний и сообщает, что актеры действительно прибыли. Гамлет, который казался вполне нормальным, когда речь шла о драме, тут же снова начинает играть роль сумасшедшего. Он затевает бессвязный разговор об актерах:

Квинт Росций был самым знаменитым римским комиком в I в. до н. э. У него не гнушался брать уроки красноречия сам Цицерон. Когда в 76 г. до н. э. против Росция затеяли судебный процесс, предъявив иск на огромную сумму, Цицерон защищал его и произнес на суде знаменитую речь. А Сулла, который был римским диктатором с 82 по 79 г. до н. э., даже возвел Росция в ранг, соответствующий приблизительно британскому рыцарю.

Полоний не обращает на Гамлета никакого внимания и взахлеб расхваливает приехавших артистов. По его мнению, они такие разносторонние мастера, что

Сенека писал высокопарные кровавые трагедии. В отличие от него Тит Макций Плавт (III в. до н. э.) считался в Риме мастером грубоватого фарса. Невольно приходит в голову, что здесь Шекспир слегка похвалил за разносторонность самого себя, потому что он писал пьесы как в стиле тяжелого Сенеки («Тит Андроник»), так и в стиле легковесного Плавта («Комедия ошибок»).

Гамлет отвечает ему насмешливо и цитирует строку из баллады, широко известной во времена Шекспира:

Здесь речь идет об Иеффае, командующем израильской армией («судье»). Во время битвы с аммонитянами он поклялся принести в жертву того, кто первым встретит его при возвращении домой. Полководец одержал победу, а когда вернулся, навстречу ему вышла дочь. Он сдержал клятву и позволил убить девушку на алтаре (Суд., 30: 40).

Это ужасная история; возможно, именно поэтому она была у всех на устах.

Похоже, Гамлет нещадно издевается над Полонием, который пожертвовал дочерью, тщетно пытаясь вывести Гамлета на чистую воду.

Когда Гамлет исполняет еще несколько строк и доходит до той, в которой сказано, что у Иеффая была любимая дочь, Полоний наконец понимает намек и говорит, что у него тоже есть любимая дочь. На что Гамлет мрачно отвечает:

Если предположить, что Гамлет подслушал план короля и Полония, то реплика обретает новый смысл. Принц намекает на то, что Полоний на самом деле вовсе не любит дочь, если готов использовать ее как простую пешку в игре против дорогого для Офелии человека.

Но у Гамлета возникает план. Идея, которая должна была прийти ему в голову, как только он услышал, что в Эльсинор прибыли актеры. Эти актеры ему хорошо знакомы; Гамлет — поклонник театра и знает, что когда-то они вполне подошли бы для его целей. Но это было давно. Сохранили ли они свое мастерство?

Он должен проверить их. Гамлет просит одного из актеров с чувством прочитать что-нибудь и даже предлагает нужный ему текст. Это отрывок из пьесы, в котором Эней рассказывает Дидоне о гибели Трои. Тема сама по себе трагическая, но Гамлет выбирает самый душераздирающий эпизод — смерть старого царя Приама. Гамлет сам цитирует первые строки, заканчивающиеся словами:

Имя Пирра, сына Ахилла, связано с самыми чудовищными жестокостями, творившимися при разграблении города.

Первый актер продолжает монолог и читает примерно тридцать строк, в которых описывается убийство Приама. Полоний с полным основанием перебивает:

Но Гамлет, охваченный нетерпением, заставляет его замолчать. Принца интересует не сам монолог, а качество его исполнения. Он говорит:

Гекуба, жена Приама, во время взятия Трои испытывает нечеловеческие мучения.

Актер продолжает читать строки, посвященные несчастной царице, и изумленный Полоний замечает, что актер действительно начинает переживать описываемые им мучения:

Симуляция безумия и долгое ожидание момента, когда можно будет что-то предпринять, доводят Гамлета до белого каления. Этот «нерешительный человек», каким его обычно себе представляют, сдерживается с величайшим трудом. Когда актеры уходят и принц остается на сцене один, его терпение кончается. Он сокрушается о том, что актер способен плакать из-за страданий давно умершей Гекубы, в то время как сам Гамлет вынужден притворяться и разыгрывать сумасшедшего, потому что все козыри в руках у дяди.

Он ругает себя с нарастающей силой:

Но в последний момент, в бешенстве выкрикнув слово «месть», он берет себя в руки и успокаивается. Наступает пауза, и Гамлет тихо говорит:

Пора вернуться к делу. Ему нужно доказательство, не слова таинственного Призрака, на которые нельзя положиться, а неопровержимое доказательство, ясное всем и каждому; может быть, такое доказательство лежит на поверхности. Гамлет бормочет про себя:

Вероятно, Гамлет вспомнил греческий миф об Ивиковых журавлях, при виде которых разбойники испытали столь сильное потрясение, что выдали себя. Убедившись, что Первый актер сможет эмоционально прочитать монолог, Гамлет попросил сыграть пьесу «Убийство Гонзаго», а затем спросил актера:

Так можно убить сразу двух зайцев. Время от времени Гамлета продолжают грызть сомнения насчет Призрака. Честолюбие заставляет принца верить, но он умен и понимает, что может обмануться. Гамлет говорит:

Чтобы убедить и себя, и других, нужно действовать. Гамлет заканчивает длинную сцену, приняв твердое решение:

Розенкранц и Гильденстерн отчитываются перед королем и королевой. Они потерпели неудачу (благодаря собственной неловкости) и ничего не узнали. Ясно одно: Гамлета очень воодушевила мысль о пьесе, которую, как он надеется, придут посмотреть король и королева. Король сразу же соглашается. Любой поступок Гамлета может раскрыть его намерения, а король не хочет пропустить намек.

Розенкранц и Гильденстерн потерпели фиаско, но у Клавдия еще есть в запасе Офелия. Девушку приводят на нужное место, и Полоний ворчливо приказывает ей читать молитвенник, чтобы ее присутствие выглядело невинно. Затем он разглагольствует о повсеместной распространенности ханжества, и король печально говорит в сторону:

Из этой реплики публика впервые узнает, что король действительно виновен и что Призрак говорит правду. Кроме того, выясняется, что у короля все же есть совесть. Если бы Клавдий на самом деле был чудовищным злодеем, пьеса вряд ли могла бы «хлестнуть его по совести». Если бы пьесу смотрела Гонерилья (см. в гл. 1: «…В государственной измене»), она высидела бы представление не моргнув глазом и дерзко отрицала бы все выдвинутые против нее обвинения. Важно понимать, что Клавдий не чета Гонерилье; именно на этом построен весь расчет Гамлета.

Офелия занимает свое место. Королеву отсылают, а король и Полоний прячутся. Входит задумчивый Гамлет и читает монолог, самый знаменитый из всех монологов, написанных Шекспиром. Он начинается следующими строками:

На первый взгляд это размышление о самоубийстве. Гамлету кажется, что каждый покончил бы с собой и покинул бы этот несчастный мир, если бы был уверен, что по ту сторону его не ждет неизвестный и еще более невыносимый ужас.

Неужели Гамлет всерьез думает расстаться с жизнью и его не спасает от этих размышлений даже перспектива вечно гореть в адском пламени?

В это трудно поверить, потому что Гамлет всю пьесу только и делает, что пытается избежать смерти. Самоубийство — грех, но если он позволит Клавдию казнить себя, то расстанется с жизнью, не совершив греха. Однако он пытается всеми силами избежать смерти, не гнушаясь играть для этого даже постыдную роль сумасшедшего.

Нетрудно доказать, что Гамлета волнует вовсе не абстрактная идея самоубийства. В пьесе у него только два выхода. Можно действовать прямо, убить короля и смириться с тем, что после этого его самого ждет неотвратимая смерть. Именно это и означает фраза «…ополчась на море смут, сразить их противоборством».

Но можно поступить и по-другому: скрывать свои намерения, симулировать безумие и вынашивать планы, ничего не предпринимая против тех, кто обманул его. В таком случае он будет вынужден «покоряться пращам и стрелам яростной судьбы».

Гамлет не знает, какой из этих путей более благороден и более приемлем для него самого. Поскольку прямое действие является замаскированным самоубийством, принц волей-неволей задумывается над абстрактной идеей суицида.

В конце монолога Гамлету становится стыдно. Героизм требует прямого действия даже в том случае, если это действие приведет к смерти самого героя. Но принцу нужна корона, а потому он пройдет тот тернистый путь, который ведет к ней, хотя соблазн стать героем велик. Гамлет заключает:

Наконец Гамлет замечает Офелию; похоже, девушка читает молитвенник. Но Гамлет не попадется на крючок. Он знает, что где-то поблизости прячутся и подслушивают Клавдий и Полоний. Либо принц сам подслушал их разговор, когда Полоний впервые предложил устроить Гамлету ловушку, либо догадался о присутствии посторонних, выдавших себя неосторожным движением.

Гамлет понимает, что парировать этот выпад можно только одним способом: ловко притворившись сумасшедшим. Это будет жестоко по отношению к Офелии, но другого выхода нет. Принц искренне жалеет девушку. Он знает, что Офелия всего лишь беспомощное орудие в руках отца, а потому сначала обращается к ней мягко:

Хочется верить, что в список своих грехов, которые нужно отмаливать, Гамлет включает и тот, который ему только предстоит совершить: беспощадную жестокость по отношению к юной и невинной девушке.

Конечно, необходимость быть жестоким с Офелией злит принца больше, чем присутствие двух интриганов, которое заставляет его делать это. Гамлет горько издевается над ними — так же, как недавно он издевался над Полонием. Поэтому в разгар резкой и грубой речи, обращенной к Офелии (чего хорошо воспитанный Гамлет никогда не позволил бы себе, будь он в своем уме; во всяком случае, он надеется, что так подумают король и Полоний), принц скороговоркой произносит:

Конечно, так оно и есть. Он горд, как принц, который никогда не смирится с утратой короны, и честолюбив тоже как принц. А его мстительность — стержень всей пьесы. Но этого мало. Когда Гамлет говорит, что было бы лучше, если бы мать вовсе не рожала его на свет, он ничуть не кривит душой. Да, было бы лучше, но для кого? Для матери. Если его планы осуществятся, королева останется жива, но больше не будет королевой; ее заставят уйти в монастырь.

Сарказм Гамлета все возрастает: он советует Офелии уйти в монастырь. Но о ком здесь идет речь — об Офелии или о его матери, королеве Гертруде? (Мы уже указывали, что сразу после восшествия на престол Эдуард Исповедник отправил в монастырь свою мать Эмму.)

Гамлет пулей вылетает из комнаты, и наивная Офелия, уверенная, что принц сошел с ума, оплакивает его, произнося прекрасно написанную скорбную речь.

Однако Гамлет то ли переоценил себя, то ли недооценил Клавдия. Должно быть, принц испытывал злобное удовлетворение, прямо говоря королю, как именно он собирается поступить, — в расчете на то, что Клавдий не обратит внимания на слова умалишенного. Видимо, Гамлет ощущал стыд оттого, что предпочел «покоряться пращам и стрелам яростной судьбы», а не совершить то, что носит «имя действия». Что ж, по крайней мере, он пригрозил злодею.

Но когда король выходит из укрытия, выясняется, что одурачить его не удалось. Клавдий никогда не верил, что Гамлет действительно безумен, и явно принял слова принца о том, что тот «очень горд, мстителен, честолюбив», за чистую монету. Король говорит:

Клавдий обязан что-то предпринять; он принимает решение — решение, которое в данный момент раскрывает лишь частично:

Эта связь Дании и Англии снова отправляет Гамлета во времена Кнуда.

Англия платила дань датчанам, совершавшим на нее набеги начиная с 991 г. — задолго до того, как ее завоевал Свен Вилобородый. Эта дань называлась Danegeld (датские деньги, или датский налог); подсчитано, что в общей сложности она составила около 160 тысяч тонн серебра. Естественно, после того как Свен Вилобородый завоевал Англию, дань не платили, потому что датчане и без того владели всей территорией страны. Датское иго продолжалось до 1042 г., пока не умер второй сын Кнуда, которого звали Хардкнуд (Хардеканут). Затем пути англичан и датчан разошлись навсегда: у Дании просто больше не было сил на то, чтобы снова шантажировать всю Англию. Если события «Гамлета» действительно происходят в 1050 г., то упоминание о «недополученной дани» абсолютно точно. Дани датчанам больше никто не платил и не собирался это делать.

Но глупый Полоний все еще цепляется за догадку Офелии, что Гамлет безумен на самом деле. Он предлагает, чтобы королева Гертруда взялась за Гамлета и выяснила правду (естественно, при этом разговоре будет тайно присутствовать Полоний, большой специалист по части подслушивания). Король вяло соглашается, но не питает на этот счет никаких иллюзий: он уже знает, что нужно сделать.

Тем временем Гамлет, не подозревающий, что он выдал себя, наставляет актеров, как тем следует играть, чтобы пьеса задела короля за живое. Для этого нужно держаться как можно естественнее. Ходульность и напыщенность испортят все дело, поэтому принц советует не переигрывать. Он с жаром говорит:

Здесь Гамлет говорит о мистериях, которые были переделками библейских легенд, как правило о жизни Иисуса. Такие пьесы часто ставились в Средние века и были рассчитаны главным образом на публику, не умевшую читать. Чтобы привлечь простонародье и удержать его внимание, требовалось включать в мистерии детективные и комические эпизоды, в которых участвовали как мелодраматические злодеи, так и герои площадных фарсов.

Естественно, самым главным злодеем был царь Ирод, который, согласно библейской легенде, пытался убить младенца Иисуса. Его всегда изображали чудовищным тираном, для чего строили страшные рожи и вопили во всю глотку.

Еще одним привычным злодеем был мусульманин, поскольку Коран являлся вечным (и обычно победоносным) врагом средневекового христианства. Жители Западной Европы практически ничего не знали о мусульманской теологии и представляли себе, что мусульмане поклоняются какому-то идолу. Они придумали идолоподобного бога по имени Тервагант (которого быстро превратили в Термаганта), завывавшего еще громче, чем Ирод.

Актеры с терпеливой досадой заверяют Гамлета, что они знают свое ремесло, но встревоженный принц продолжает наставлять их.

Затем Гамлет зовет Горацио (единственного человека, которому он доверяет) и начинает безудержно льстить бедняге. Скромный Горацио пытается остановить поток славословий, но Гамлет говорит:

Конечно, здесь Гамлет слегка кривит душой, но он — умный политик. Принц действительно возлагает на друга большие надежды. Горацио — главный свидетель обвинения, который сможет сказать правду, несмотря на давление. Может быть, именно этим объясняется беспричинное упоминание о бедности Горацио. Если он подтвердит рассказ принца и Гамлет станет королем, Горацио сможет навсегда забыть про бедность.

Покончив с лестью, Гамлет переходит к делу:

Если король выдаст себя (а, судя по всему, принц уверен, что так и случится), Горацио сможет засвидетельствовать, что принц узнал о преступлении еще от Призрака, но честно и благородно сдерживался, пока у него не будет более веского доказательства, что он нарочно поставил пьесу, чтобы получить такое доказательство, и это ему удалось. С подобным свидетелем Гамлет сможет беспрепятственно убить короля, отомстить за отца, прослыть героем, исполнявшим волю Бога, и сесть на трон.

Горацио может наблюдать за королем, оставаясь незамеченным, но у Гамлета такой возможности нет. Принц знает, что за ним самим будут внимательно наблюдать. Это значит, что ему придется притворяться сумасшедшим (хотя бы недолго). Когда входят король и двор, Гамлет быстро говорит Горацио:

Но Гамлет не может не подразнить ненавистного Клавдия. Король с официальной любезностью спрашивает:

Следует напомнить, что у елизаветинцев слово «cousin» (кузен) означало не только любого близкого родственника, но даже коллегу, друга или хорошего знакомого. (В пьесах того времени часто встречается сокращенная форма этого обращения — coz.)

Вопрос означает «как поживаешь?», но Гамлет делает вид, будто понял это выражение буквально («как ты питаешься?»), и отвечает:

Ответ, с виду сумбурный и бессмысленный, подтверждает безумие Гамлета и в то же время заключает в себе большой смысл. (Похоже, этой игрой в «бессмыслицу со смыслом» Гамлет забавляется, пытаясь вознаградить себя за постыдную роль, которую он, по его собственному убеждению, вынужден играть.)

Хамелеон — это ленивая и медлительная ящерица, которой для поддержания жизни требуется куда меньше пищи, чем теплокровным млекопитающим, обреченным на короткий век. Мало того, хамелеон добывает себе еду, молниеносно выбрасывая длинный язык, который безошибочно ловит насекомое, и так же молниеносно убирая его назад. Можно долго следить за хамелеоном, но так и не заметить этого момента. Поэтому возникло поверье, что хамелеон вообще ничего не ест и питается одним воздухом.

Иными словами, Гамлет заявляет, что он питается воздухом, то есть пустыми обещаниями, которые вылетают изо рта, как дыхание, и не представляют собой ничего материального. Конечно, принц имеет в виду обещание короля сделать его своим наследником. Либо Клавдий еще не объявил об этом официально, пользуясь безумием Гамлета как предлогом, либо принц уверен, что король рано или поздно найдет повод убить его. Как бы там ни было, но от обещаний не разжиреешь, словно каплун. Эта реплика — намеренное оскорбление Клавдия.

Пьеса в пьесе начинается пантомимой, раскрывающей сюжет и обстоятельства убийства (видимо, того самого, которое будет представлено на сцене). Все происходит именно так, как рассказал Призрак. В этой пантомиме нет никакой необходимости: она не только лишает напряжения предстоящее действие, но и заранее предупреждает Клавдия. Увидев эту пантомиму, король либо сразу же прекратил бы представление под любым предлогом, либо получил бы предупреждение и постарался не проявлять во время действий никаких эмоций. Если бы я ставил «Гамлета», то исключил бы эту сцену (даже в том случае, если бы не сделал никаких других купюр).

Далее актер, исполняющий роль Пролога, произносит три чудовищных рифмованных строки (это сознательный шаг Шекспира, стремящегося таким образом подчеркнуть «реальность» событий самого «Гамлета»). Затем актеры, играющие Короля и Королеву, произносят слова, вызывающие ассоциации, от которых волосы Клавдия и Гертруды должны встать дыбом.

Так, в пьесе «Убийство Гонзаго» Король и Королева женаты уже тридцать лет; Король плохо себя чувствует и боится умереть, но надеется, что жена переживет его и снова выйдет замуж. Однако актер, играющий Королеву, с жаром отвергает эту мысль:

Гамлет, занявший место рядом с Офелией, чтобы лучше видеть лицо Клавдия, бормочет себе под нос:

Можно представить себе, что он говорит это злорадно: камень в огород королевы брошен. Но королева не реагирует: либо она напряглась, стараясь не выдать своих чувств, либо слишком глупа, чтобы понять намек (последнее вероятнее). Гамлет вынужден прямо спросить мать, что она об этом думает, и та отвечает знаменитой (но часто неправильно цитируемой) строчкой:

Возможно, она имеет в виду привычку плохих драматургов делать все возможное и невозможное, чтобы сбить публику с толку, однако сама неимоверность этих усилий показывает, в каком именно направлении будут развиваться события.

Но король настораживается. Стрелы слишком кучно ложатся в цель, а наивностью королевы он не обладает. Он говорит Гамлету (в конце концов, именно принц отвечает за спектакль):

Если Клавдий еще не знает сюжета, это значит, что он не видел пантомиму. Получается, что она в пьесе совершенно лишняя.

Гамлет мрачно заверяет короля, что бояться следует только тому, кто чувствует себя виноватым:

Клавдий слишком умен, чтобы не понять угрозу, заключенную в словах Гамлета, но ему пока еще удается сдерживаться. Может быть, Гамлет блефует; торопиться не следует.

Приближается кульминационная сцена. Луциан, племянник герцога, собирается убить Гонзаго именно так, как Клавдий убил Гамлета-старшего.

Сгорающий от нетерпения Гамлет не в силах выдержать паузу. Когда актер, играющий злодея Луциана, стремясь усилить напряжение, начинает строить зверские рожи, принц восклицает:

Луциан произносит свою реплику, а потом наливает яд в ухо Гонзаго. Клавдий явно взволнован, и Гамлет добавляет фразу, которая должна усилить удар:

Этого потрясения Клавдий уже не выдерживает. Он вскакивает и обращается в бегство. Представление резко обрывается.

Все бегут за королем. Гамлет, оставшийся на сцене вдвоем с Горацио, ликует; в этот миг он действительно выглядит полусумасшедшим. Впрочем, ликование не мешает практичному принцу удостовериться в том, что у него есть свидетель:

Горацио все видел. Не только он, но весь двор заметил реакцию короля. Когда все выяснится, у людей не останется сомнений в виновности Клавдия. Теперь Гамлет имеет полное право убить его.

Но подозрения Клавдия тоже подтвердились. Гамлет как-то узнал правду и непременно воспользуется этим. Король понимает, что его жизнь висит на волоске.

Королева, которая, видимо, не знает правды, видит лишь то, что Клавдий ужасно расстроен, и боится за сына. (И правильно делает, потому что теперь Клавдий вынужден действовать. Для него это действительно вопрос жизни и смерти.)

Королева посылает за сыном и пытается восстановить мир между ним и отчимом, абсолютно не сознавая, что это уже невозможно. Розенкранц и Гильденстерн приходят за принцем, и тот, вполне уверенный в себе, потешается над ними.

Они все еще пытаются выяснить, что именно скрывается за безумием принца, и Гамлет иронически говорит:

Розенкранц напоминает, что Гамлет и так наследник престола, но Гамлет отвечает:

Гамлет не заканчивает пословицу, потому что она хорошо известна английской публике. Ее смысл: не следует надеяться на пустые обещания. То же самое принц имел в виду, когда говорил о «хамелеоновой пище».

Насмешки Гамлета над Розенкранцем и Гильденстерном становятся все более язвительными; теперь ему нечего бояться. Он выиграл игру и открыто говорит двоим фальшивым друзьям, что они от него ничего не добьются.

Входит Полоний и повторяет приказ королевы, требующей, чтобы сын пришел к ней. Гамлет не может противиться искушению еще раз поиздеваться над глупым Полонием, но затем соглашается прийти. На мгновение он остается один и говорит про себя:

Мы еще раз убеждаемся, что Гамлет не страдает нерешительностью. Все наоборот. Он постоянно борется с желанием дать волю гневу.

Принц чувствует, что гнев и обида на мать, поспешный брак которой лишил его короны и втянул его в длинную, неестественно запутанную цепь интриг, могут заставить его действовать безрассудно, подвигнув даже на убийство матери.

Нерон — римский император, правивший с 54 по 68 г. н. э., был чудовищным тираном; самый громкий из его «подвигов» — казнь собственной матери, Агриппины, в 59 г. (Есть легенда о том, что она просила убийц разить ее в утробу, которая выносила такого непотребного сына.)

Конечно, Агриппина была порочна и постоянно вмешивалась в дела управления государством, но все же оправдать убийство матери невозможно. Когда в 67 г. Нерон посетил Грецию, он пытался получить доступ на элевсинские мистерии, но ему отказали, потому что он убил собственную мать; ужас греков перед этим преступлением был так силен, что Нерону, абсолютному тирану, пришлось отступить.

Поэтому Гамлет обязан сдержаться любой ценой. Максимум того, что он мог бы сделать с матерью даже в том случае, если она принимала активное участие в убийстве отца (чего на самом деле не было), — это отправить ее в монастырь. Если бы принц убил мать или приговорил к смертной казни, это стоило бы ему короны. Даже если бы Гамлет стал королем, охваченный ужасом народ проклял бы его.

Король просто обязан немедленно удалить Гамлета от двора и отправить его в Англию. Он посылает вместе с принцем Розенкранца и Гильденстерна. Ясно, что эти двое должны стать его тюремщиками и проследить за тем, чтобы он был доставлен до места назначения.

Входит Полоний и говорит королю, что Гамлет идет к матери; он, Полоний, проследит за ним еще раз, а потом обо всем доложит Клавдию.

Король остается на сцене один, становится на колени и начинает молиться. Клавдий охвачен угрызениями совести; он говорит:

Его пугает имя Каина. Именно Каин первым совершил преступление, убив своего брата Авеля. За это Каин был проклят: «И ныне проклят ты от земли, которая отверзла уста свои принять кровь брата твоего от руки твоей» (Быт., 4: 11). Клавдий чувствует, что на него падает вся тяжесть «самого древнего преступления», совершенного за пределами Эдема.

Однако Клавдий не знает, как заслужить прощение, потому что, каким бы сильным и искренним ни было его раскаяние, он не может расстаться с плодами преступления и, чтобы сохранить их, готов совершить новые убийства.

Гамлет, направляющийся к Гертруде, натыкается на молящегося или пытающегося молиться короля.

Принц вынимает шпагу; теперь он может убить Клавдия. Лучше всего сделать это сейчас, так как он может сказать, что, получив подтверждение вины короля, он был охвачен приступом слепого гнева и не смог дождаться формального осуждения.

Его план сработал великолепно. Теперь достаточно одного удара шпаги, чтобы отомстить и получить трон.

И тут Гамлета подводит страсть!

Король молится; убить его за столь святым занятием — значит отправить в рай. Гамлет размышляет:

Гамлет решает отказаться от своего намерения. Нужно дождаться момента, когда король будет занят чем-нибудь греховным.

В момент триумфа Гамлет перехитрил самого себя. Принц выиграл партию, все в его руках, но теперь он требует большего — того, на что не имел права. Он хочет, чтобы Клавдий был не только мертв, но осужден на вечные мучения. Но окончательное вынесение приговора — дело Бога, а не Гамлета; решив сыграть роль Бога, принц слишком много на себя берет, а потому заслуживает наказания.

Ирония судьбы в том, что молиться король все равно не способен; если бы Гамлет нанес удар, Клавдий был бы и убит, и проклят одновременно. Король встает с коленей и говорит:

Наконец Гамлет добирается до комнаты матери. Теперь, когда все выяснилось, он может говорить с ней откровенно. Принц начинает свою речь так решительно, что королева боится за свою жизнь. (Не следует забывать, что Гамлет изо всех сил пытался убедить мать в своем безумии, а сама Гертруда не слишком умна.) Она зовет на помощь.

Полоний, подслушивающий за ковром, тоже уверен, что Гамлет хочет убить мать. (Принц недаром наиболее убедительно притворялся именно перед ним.) Старый придворный зовет стражу, и тут наконец Гамлет дает себе волю. Страсть требует выхода, а все это время ему приходилось сдерживаться.

Гамлет уверен, что Клавдий поднялся по лестнице следом за ним и теперь подслушивает. В этот момент король не занят богоугодным делом. Блестит шпага, Полоний падает замертво, и королева кричит:

Гамлет, слегка пристыженный тем, что потерял власть над собой, отвечает:

Он отбрасывает ковер, убеждается, что ошибся, и с досадой говорит:

какое-то время Гамлет движется по инерции. Он получил возможность высказать матери все, что о ней думает, и принц не собирается отказываться от этой возможности — хотя бы для того, чтобы осмыслить ситуацию, изменившуюся коренным образом. Поэтому Гамлет продолжает обличать мать, пока той не изменяет выдержка.

Снова вспоминаются богоподобные достоинства Гамлета-старшего:

Сравнивая с ним Клавдия, Гамлет не может найти подходящих слов. Принц красноречиво обличает всю мерзопакостность блуда, который, как ему кажется, связывает Гертруду и Клавдия; его гнев все усиливается, и постепенно Гамлет доходит до того, что больше всего гнетет его душу. Он говорит о Клавдии:

Наконец-то! В этой сцене Гамлет выкладывает все. Он перечисляет все преступления Клавдия по нарастающей: сначала братоубийство, затем блуд и незаконная связь с королевой и, наконец, самое страшное — похищение короны. В данном случае Шекспир использует крещендо; он постепенно доходит до самого главного, и этим «самым главным» оказывается потеря трона.

Королева не может остановить Гамлета, которого все сильнее душит гнев, вызванный этой утратой. Он говорит о Клавдии:

И тут снова появляется Призрак — теперь уже в последний раз. Вошедший в раж Гамлет забывает о реальности, и Призрак приходит, чтобы напомнить о ней. Полоний мертв, и принцу вновь нужно действовать. Тратить время на разговоры с матерью бесполезно, тем более что та уже давно исчерпала свои мыслительные способности и не в состоянии понять слова Гамлета.

Гамлет с трудом берет себя в руки и осознает, что ему грозит катастрофа. Все, что он выиграл с помощью «пьесы в пьесе», потеряно из- за импульсивного и злосчастного убийства Полония. Если бы он убил короля во время молитвы, это было бы воспринято правильно. Сдержавшись ради того, чтобы Клавдий попал в ад, он дал себе время, чтобы убить Полония, и попал в беду.

Теперь у короля появилась возможность нанести ответный удар. Теперь все, что Гамлет мог сказать о вине Клавдия, останется неуслышанным; король печально заявит в ответ, что слова безумца ничего не стоят. Действительно, теперь у двора есть все основания считать Гамлета сумасшедшим. У него был повод убить короля, но никак не Полония. Если принц заявит, что он не безумный, то убийство Полония становится преступлением, за которое Гамлета могут приговорить если не к казни, то к длительному тюремному заключению.

Расстроенный Гамлет говорит:

Возможно, принц уже понимает, что согрешил, пожелав предать Клавдия вечному проклятию, хотя он имел право требовать только смерти дяди.

В результате Гамлет вынужден опять притворяться безумным, хотя считал, что с этим уже покончено. По иронии судьбы это произошло в тот момент, когда он прямо сказал матери, что вовсе не сумасшедший. Остается только надеяться. Гамлет внушительно приказывает королеве не раскрывать его тайну:

Дело не только в потерянном времени. Гамлет не питает иллюзий: он потерпел поражение. Теперь Клавдий настороже, и застать его врасплох не удастся. Более того, вскоре Гамлету придется предстать перед Клавдием и каким-то образом защищаться. Он говорит королеве:

Гамлет ни на секунду не сомневается, что речь идет не просто о ссылке за границу. Он говорит:

В сложившейся ситуации не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться о содержании писем. Король не почувствует себя в безопасности, пока Гамлет не будет мертв. Хотя король Англии больше официально не подчиняется королю Дании, однако он побоится ослушаться его. Конечно, в письме содержится требование бросить Гамлета в темницу, а то и казнить.

Похожий эпизод есть в «Илиаде» Гомера. Там герой Беллерофонт вызвал ненависть жены хозяина, отказавшись от ее любовных домогательств. Разгневанная жена пожаловалась мужу, что Беллерофонт хотел изнасиловать ее. (Здесь есть сходство с библейской легендой об Иосифе и жене Потифара — см. Исх., 7: 20.) Муж, не желая пачкать руки кровью гостя и нарушать священные законы гостеприимства, посылает Беллерофонта с зашифрованным письмом к своему другу, царю Ликии. После расшифровки выяснилось, что в письме содержалась просьба казнить Беллерофонта. (Однако герою удалось избежать уготованной ему участи.)

Гамлет подозревает, что в его письмах содержится та же просьба, и мрачно утверждает, что сумеет избежать западни.

К королеве приходит король. Оба многого недоговаривают. Гертруда сообщает, что Гамлет убил Полония в припадке безумия, а король отвечает:

Он пользуется этим предлогом, чтобы выслать Гамлета из страны. Королеве он говорит, что это даст ему время простить принца и помешает народу требовать наказания преступника. Королева не говорит о том, что Гамлет на самом деле вовсе не душевнобольной и что он действительно убил бы короля, если бы тот стоял за ковром. (Впрочем, Клавдий достаточно умен, чтобы догадаться об этом без слов.) С другой стороны, Клавдий не говорит, что посылает принца на верную смерть, а сама королева недостаточно умна, чтобы разоблачить его тайные намерения.

Сомневаться не приходится: король жаждет смерти Гамлета. Но он должен соблюдать осторожность. Чуть позже он говорит придворным:

Отсюда ясно: король испытывает те же трудности, что и Гамлет. Принц хочет убить Клавдия и при этом получить престол. Король хочет убить принца и при этом сохранить престол. Именно обладание престолом делает невозможным для обоих прямое действие; репутация жестокого убийцы грозит каждому потерей популярности.

Гамлет прячет тело Полония и продолжает безмятежно играть роль сумасшедшего, чтобы не дать Клавдию повода для прямого действия. Однако вскоре труп находят, а Гамлету велят готовиться к отплытию в Англию.

Все нужно сделать очень быстро. Клавдий размышляет:

Теперь публике известен план Клавдия. Упоминание о «рубце от датского меча» подразумевает набеги датчан на Англию в X в. и завоевание Англии датчанами в начале XI в. (Естественно, бестактное напоминание о «датском мече» не добавляло публике времен Шекспира симпатии к Клавдию.)

По пути к кораблю, который должен доставить его в Англию, Гамлет встречает войско молодого Фортинбраса, с позволения короля пересекающее Данию, чтобы сразиться с поляками. Гамлет спрашивает капитана армии Фортинбраса, куда они идут. Капитан отвечает:

Значит, полякам предстоит защищаться, и в ходе этой войны погибнут тысячи людей. (Здесь, как и во многих других своих пьесах, Шекспир саркастически выражает отвращение к самому институту войны и национальной славы, хотя вкусы публики и требования времени заставляли его вставлять в свои труды шовинистические эпизоды.)

Гамлет пристыжен: он получил ответ на вопрос, над которым размышлял в своем знаменитом монологе. Фортинбраса, его норвежского двойника, интересует только то, что носит «имя действия». Он «ополчается на море смут» ради ничтожного куска земли, только для того, чтобы действовать.

Но сам Гамлет предпочитает действовать не прямо; он всегда планирует обходные пути ради того, чтобы получить все. Это его раздумье «делает нас трусами». Сейчас он осуждает себя:

Но в данный момент его планы провалились; принца отправляют в ссылку и, возможно, на смерть. Изнемогая от интриг, он в отчаянии кричит:

Смерть Полония не только разрушила план Гамлета в тот момент, когда победа была близка; к ужасу короля и королевы, Офелия сошла с ума от горя.

Речь Офелии сбивчива, но елизаветинская публика понимала ее лучше, чем мы. Например, девушка говорит:

Утверждение, что мы не знаем своего будущего, справедливо. Особенно для Офелии, которая не знала, что ее отца убьют, но при чем тут сова и дочь хлебника?

Есть старая английская легенда о том, что Иисус в образе нищего пришел в пекарню и попросил еды. Пекарь замесил тесто и начал печь для нищего хлеб. Но скупая дочь пекаря решила, что для нищего целой буханки слишком много, и разрезала тесто пополам. В наказание ее превратили в сову; это еще один красноречивый пример того, как человек, знавший, кто он такой, не представлял себе, кем он станет.

Клавдия удручают неприятности, которые увеличиваются как снежный ком. Полония схоронили второпях, чтобы избежать трудностей, но эти усилия привели к обратному результату: начались народные волнения. Дело не столько в безумии Офелии, сколько в гневе ее брата. Лаэрт спешно вернулся из Франции и готовится поднять восстание. (Легкость, с которой можно потерять популярность и восстановить против себя общественное мнение, показывает, что и Клавдий, и Гамлет одинаково правы, пытаясь действовать как можно осторожнее, используя обходные маневры.)

Внезапно раздается шум, и король кричит:

Перед нами очень любопытный анахронизм.

Затерянная в Альпах область Швиц в 1291 г. образовала федерацию с двумя соседними областями. Эта федерация стала ядром государства, которое по-немецки до сих пор называется Schwiz, а по-английски — Switzerland (Швейцария).

Соседняя Австрия хотела подчинить себе эти области (или кантоны), но в 1315 г. в Моргартене, на границе Швейцарии, войско австрийского герцога Леопольда I было наголову разбито стойкими швейцарскими пехотинцами. Кантоны сохранили независимость, и к ним присоединились соседние области. В 1386 и 1388 гг. швейцарцы одержали еще две победы и приобрели славу прекрасных пехотинцев, непобедимых в своей горной стране.

Эта репутация неизмеримо выросла, когда с 1474 по 1477 г. швейцарцы воевали против Карла Смелого Бургундского, считавшегося лучшим полководцем тогдашней Европы, и разгромили его. Карл проиграл им три сражения и в конце концов был убит.

После этого швейцарцы требовались повсюду. Горная почва была недостаточно плодородной, чтобы этот народ жил в роскоши, поэтому основным экспортным товаром страны стали солдаты, которые верно служили тем, кто им платил. Они считались непревзойденными копейщиками (орудовать длинным и тяжелым копьем нелегко), а потому всякое уважающее себя войско имело отряд швейцарцев.

Это наваждение продолжалось до 1515 г. В тот год французская армия под командованием короля Франциска I одержала победу над швейцарцами и венецианцами в кровопролитной битве при Мариньяно (северо-западная Италия). Впервые эти стойкие копейщики потерпели поражение, после чего миф об их непобедимости развеялся.

И все же короли не расстались с обычаем приглашать роты швейцарских наемников для собственной охраны. Они были неподкупны, преданы только королю (который платил им), практически не знали местного языка, а потому не поддавались на революционную пропаганду и не испытывали к властителям личной вражды. Когда в 1792 г. французские революционеры штурмовали Тюильри, дворец короля Людовика XVI, все швейцарские телохранители короля были перебиты за то, что они оставались верны ему и пытались сопротивляться в совершенно безнадежном положении.

Перед самой битвой при Мариньяно папа Юлий II пригласил в Ватикан швейцарскую гвардию, которая охраняет пап по сей день, хотя функции у этих гвардейцев теперь чисто церемониальные.

Для Шекспира, творившего в 1600 г., было вполне естественно снабдить швейцарскими телохранителями и Клавдия, хотя во время действия пьесы не существовало не только таких стражей, но и самой нации.

Лаэрт во главе возмущенной толпы врывается во дворец и злобно кричит Клавдию:

Теперь ясно: он считает, что Полония убили по приказу короля (несмотря на то, что, как нам уже известно, Клавдий был в долгу у покойного). Лаэрт не разрабатывает хитроумных планов. В отличие от Гамлета его реакция не теряет «имя действия». Он поднимает восстание и обращается прямо к королю.

Но прежде чем сравнивать его с принцем и делать невыгодные для последнего сравнения, нужно учесть два обстоятельства.

Во-первых, люди знают, что Полоний был убит, и подозревают, что тут не обошлось без короля. Но они не знали, что Гамлет — старший тоже был убит. Гамлет — младший должен был сначала убедить их в этом, а затем в том, что убийцей короля был именно Клавдий. Самым трудным было именно это убеждение, а вовсе не сама месть.

Во-вторых, Лаэрт стремится только к мести, в то время как Гамлету нужно и отомстить, и завладеть троном. Именно этим вызваны все бесконечные сложности. (Если объяснять действия Гамлета только стремлением отомстить, пьеса превращается в неразрешимую головоломку.)

В противостоянии с Лаэртом Клавдий показывает себя с самой лучшей стороны. Король (не пьяница и не распутник) умен и бесстрашен. Он сохраняет спокойствие, говорит тихо и заставляет Лаэрта слушать. Он отрицает, что виноват в смерти Полония, и спрашивает Лаэрта, готов ли тот ради мести погубить как врагов, так и друзей его отца.

Лаэрт заявляет, что он пришел мстить только врагам Полония. Друзьям отца он будет другом:

В древности было широко распространено поверье, что пеликан кормит своих птенцов собственной кровью.

В Средневековье пошли еще дальше. Представления тогдашнего естествознания (называвшегося «естественной историей») были искажены множеством нравоучительных притч, которые должны были иллюстрировать точку зрения, изложенную в Библии. Можно подумать, что вся Вселенная существовала только для того, чтобы читать человечеству примитивные проповеди. Так была придумана легенда, что юные пеликаны разозлили отца и тот убил их. Птенцы оставались мертвыми три дня, в течение которых самка пеликана поила их своей кровью, и в конце концов они ожили.

Эта аллегория смерти и воскресения Иисуса способствовала широкому распространению ошибочного представления о пеликане, отраженного в метафоре Лаэрта.

Тут в зал возвращается безумная Офелия. Она собрала цветы и травы и теперь раздает их:

Это язык цветов. В обществе более близком к природе, чем наше, было легко придать каждому цветку какое-то значение и использовать его в любовных посланиях или в качестве магического средства. Розмарин был символом верности в любви из-за очень стойкого аромата этого растения. Следовательно, о его существовании было трудно забыть. А троицын цвет[35] символизирует думы самим своим названием (pansies), которое идет от французского слова «решёе» (мысль).

Что касается других цветов, упоминаемых Офелией, то их значение спорно (тем более что фразы девушки странны и сбивчивы).

При виде сестры Лаэрта снова охватывает гнев, и Клавдию стоит немалых трудов успокоить его. Отведя юношу в сторону от Гертруды, король говорит, что убийца Полония Гамлет, и объясняет, почему он не мог выступить против принца открыто. Королева любит Гамлета, а король (который, похоже, любит Гертруду искренне, а не только за то, что она принесла ему корону) не хочет отталкивать супругу, казнив ее сына или заточив его в тюрьму. Кроме того, тут присутствует постоянный страх перед общественным мнением (которое играет важнейшую роль в планах как Клавдия, так и Гамлета). Именно об этом и говорит Клавдий:

Клавдий уже готов признаться Лаэрту, что велел англичанам убить Гамлета, но в эту минуту прибывает гонец и сообщает, что Гамлет вовсе не в Англии; принц вернулся в Данию.

Клавдий на мгновение задумывается. Он не хочет гражданской войны; ему нужно тихое убийство, похожее на несчастный случай; если что-то пойдет не так, вся ответственность (и риск) падет на Лаэрта.

Он вспоминает нечто связанное с Францией:

Упоминание о Нормандии — не анахронизм. Датские набеги разоряли не только Англию, но и северное побережье Франции. В 911 г., примерно за полтора века до событий, описанных в «Гамлете», некий викинг по имени Хрольф заставил французского короля Карла III (Толстого) уступить ему и его потомкам земли на побережье пролива Па-де-Кале. Эту территорию стали называть сначала Норманнией («землей норманнов»), а затем Нормандией.

В 1050 г., во время действия «Гамлета», Нормандия была сильным, централизованным, хорошо управлявшимся герцогством, во главе которого стоял знаменитый Вильгельм II (Бастард). Нормандия славилась своим могуществом; ее герцог был сильнее французского короля и как минимум не слабее датского. (Через шестнадцать лет после этих событий Вильгельму предстояло победить Англию и стать ее королем Вильгельмом I Завоевателем.)

За полтора века, прошедшие со времен Хрольфа, норманны полностью ассимилировались и теперь говорили на диалекте французского языка. Со временем их происхождение от викингов забылось, однако следует заметить, что гость из Нормандии, о котором упомянул Клавдий, мог прибыть в Данию (хотя бы отчасти) для того, чтобы посетить свою историческую родину.

Клавдий вспоминает, что нормандец с восхищением говорил об искусстве Лаэрта как фехтовальщика, а присутствовавший при этом Гамлет мучительно ревновал. Принц наверняка захочет помериться силами с Лаэртом, а Лаэрт сможет использовать этот дружеский поединок, чтобы убить Гамлета. Гамлету заранее подготовят ловушку: у него будет обычная рапира с защитным наконечником, а у Лаэрта «случайно» окажется рапира без наконечника, которой он «случайно» убьет убийцу своего отца.

Лаэрт с жаром соглашается и добавляет к подлости короля свою собственную. Он не только воспользуется рапирой без наконечника, но и смажет ее острие сильнейшим ядом, который всегда носит при себе:

Иными словами, наносить принцу смертельный удар не обязательно, для этого будет вполне достаточно царапины. И тут публика перестает сочувствовать Лаэрту. Согласно морали того времени, он имеет право на месть, но не ценой такого подлого предательства.

Но этого недостаточно. А вдруг Лаэрту не удастся даже оцарапать Гамлета? Клавдий приготовит отравленный напиток, и, если Гамлет выйдет из поединка целым и невредимым, его убьет напиток, приготовленный для победителя.

И тут сообщают о том, что Офелия утонула. Что это — наказание Лаэрту за готовящееся предательство или попытка раскалить его ненависть до такой степени, когда юношу уже ничто не удержит? Выясняется, что Офелия упала в ручей — то ли намеренно, то ли в припадке безумия — и не попыталась спастись.

Гамлет не просто вернулся в Данию. Он уже в Эльсиноре. Принц и Горацио проходят мимо кладбища и видят, что могильщики роют могилу. Могильщик выбрасывает из земли череп и заявляет, что он знал этого человека:

Выясняется, что это череп Йорика, придворного шута Гамлета- старшего. Гамлет взволнован. Он поворачивается к Горацио и, держа в руках череп, говорит:

Гамлет помнит Йорика; это значит, что, когда шут умер, принц уже не был младенцем. Вполне правдоподобно предположить, что в ту пору ему было лет семь. Если шут умер двадцать три года назад, стало быть, самому Гамлету тридцать.

Во времена Гамлета (впрочем, как и во времена Шекспира) этот возраст не считали юным. Если Гамлету действительно тридцать лет, это объясняет негодование принца, лишившегося трона по вине Клавдия. Тогдашнему тридцатилетнему мужчине рассчитывать на великие свершения не приходилось. Закон природы суров; когда дядя умрет, самому Гамлету останется жить не так долго. Зачем ему трон на какие-то жалкие несколько лет?

Однако следует признать, что тридцатилетний Гамлет мало соответствует другим эпизодам пьесы. Тогда получается, что королеве Гертруде где-то под пятьдесят и она уже пожилая женщина. Кроме того, как объяснить, что тридцатилетний Гамлет все еще учится в Виттенберге и остается неженатым в эпоху ранних браков? Куда удобнее представить себе Гамлета двадцатилетним. В общем, все было бы намного проще, если бы могильщик сказал, что череп Йорика пролежал в земле не двадцать три года, а тринадцать лет.

Прибывает похоронная процессия. В ней участвует весь двор, но видно, что ритуал сокращен. Гамлет сразу догадывается, что хоронят какого-то знатного самоубийцу. Хоронят Офелию; есть подозрение, что на самом деле она покончила с собой. Решение священников сократить обряд выводит Лаэрта из себя. Он восклицает:

Гертруда бросает в отрытую могилу цветы и произносит фразу, которая настолько вошла в обиход, что уже немногие помнят про авторство Шекспира и то, при каких обстоятельствах эти слова прозвучали впервые:

Лаэрт, сломленный горем, соскакивает в могилу и напыщенно требует, чтобы его засыпали землей вместе с сестрой:

В греческом мифе рассказывается о двух юных гигантах Оте и Эфиальте, которые каждый год вырастали на 6 футов (180 см) и становились шире в груди на полтора фута (45 см). Когда им исполнилось девять лет, каждый из них был ростом 54 фута (больше 16 м) и шириной 13 с половиной футов (больше 4 м). После этого они решили напасть на богов и победить их. Гиганты хотели взять гору Олимп, а для этого взгромоздить гору Пелион на гору Осса.

Гора Осса находится в 25 милях (40 км) к юго-востоку от Олимпа и имеет высоту 1,2 мили (1920 м). Гора Пелион лежит в 30 милях (48 км) к юго-востоку от Оссы; ее высота — миля (1600 м). Если бы Пелион удалось взгромоздить на Оссу, их суммарная высота превысила бы высоту Олимпа — 1,8 мили (2900 м). Оттуда юным гигантам было бы очень удобно обстреливать Олимп метательными снарядами. Однако боги, обладавшие более совершенным оружием, убили гигантов еще до того, как те успели совершить свой подвиг.

Пелион, Осса и даже Олимп на самом деле вовсе не так высоки, но общеизвестность мифа сделала их в литературе символами огромной высоты; в этом качестве их названия используют и поныне.

Гамлет подслушивает этот разговор и впервые узнает о смерти Офелии. Ошеломленный принц выходит вперед, объявляет о своей любви к покойной Офелии, злобно передразнивает похвальбу Лаэрта и упоминает третью гору, которую тот пропустил:

Согласно аристотелевской картине мира, Вселенная состояла из «элементов» (или «стихий»), уложенных слоями. В центре Вселенной находилась твердая земля; ее обволакивала сфера воды (незамкнутая, потому что суша проникала сквозь нее); затем шла сфера воздуха, а за ней — сфера огня (иногда видимая благодаря свечению); за сферой огня начинались небесные сферы планет и звезд.

Гамлет представляет себе гору такой высоты, что вершина ее пронзит сферу воздуха и окажется в сфере огня.

Лаэрта удается оттащить от Гамлета: Во-первых, встревоженная королева говорит юноше, что принц безумен; Во-вторых, король осторожно напоминает ему о предстоящем поединке на шпагах.

Гамлет оставляет их и входит в замок в сопровождении Горацио. Теперь Гамлет намного серьезнее и спокойнее, чем раньше. Должно быть, принц думает о том злосчастном ударе шпаги, который не только разрушил все его планы, но убил его любимую Офелию и превратил Лаэрта в смертельного врага.

Теперь принц готов рассказать Горацио о том, как ему удалось избежать смерти, ждавшей его в Англии. Все закончилось благополучно благодаря импровизации и везению (в отличие от долгой и осторожной интриги в Эльсиноре). Импровизация победила там, где не преуспела вся его прежняя осторожность. Гамлет находит утешение в фатализме, говоря:

Похоже, что отныне Гамлету не до тонкостей. Принц будет просто ждать своего часа, твердо веря, что рано или поздно он придет.

Гамлет рассказывает, что он, ощущая опасность, не сомкнул глаз на борту корабля, пробрался в каюту Розенкранца и Гильденстерна и украл письмо, которое они везли. Вскрыв письмо, он обнаружил, что короля Англии просят казнить Гамлета. Принц написал новое письмо, где англичанину поручали казнить его подателей, скрепил его отцовской печатью (которую случайно сохранил) и подменил им прежнее послание.

Затем на их корабль напали пираты (о чем Горацио узнал из предыдущего письма Гамлета). Во время абордажа принц перескочил на чужое судно, но корабли расцепились, и принц оказался в плену. Гамлет сумел убедить пиратов отвезти его обратно в Данию; теперь он здесь, а Розенкранц и Гильденстерн плывут навстречу собственной гибели.

Затем Гамлет перечисляет свои обиды на короля Клавдия:

Здесь Гамлет в первый и последний раз открыто признается в том, что имел «надежды» на трон, и переживает из-за того, что позволил Клавдию перехитрить себя.

Как и в сцене с матерью после убийства Полония, он перечисляет свои обиды в порядке от наименьшей к наибольшей. Порядок прежний: сначала убийство короля, затем брак матери и потеря трона. На этот раз Гамлет добавляет к списку четвертую обиду, о которой заговорил во время свидания с матерью. Эта наихудшая обида — попытка Клавдия убить его.

Горацио указывает, что, если Гамлет по-прежнему хочет отомстить и сесть на трон, ему следует учесть, что известие о смерти Розенкранца и Гильденстерна еще больше насторожит короля. Времени мало; рассчитывать на то, что угрызения совести и неуверенность в себе снова позволят застать Клавдия врасплох, не приходится. Гамлет соглашается, что времени не так много:

И все же он не торопится. Принц перестал строить планы, потому что ранее именно они привели его к катастрофе. Когда приходит гонец и предлагает Гамлету выступить в поединке с Лаэртом на шпагах (причем король Клавдий заключил пари на победу Гамлета), принц вяло соглашается.

Прежде Гамлет мгновенно догадался, зачем король посылает его в Англию, но теперь ему все безразлично. Поединок на шпагах с Лаэртом, который стал его смертельным врагом, ничуть не волнует принца. Он заверяет Горацио, что не переставал тренироваться и сможет одержать победу, однако добавляет:

Возможно, принц думает об Офелии и размышляет, не слишком ли дорогую цену, потеряв ее, он заплатил за трон, который все еще не принадлежит ему. Горацио догадывается о дурных предчувствиях Гамлета и уговаривает его отказаться от поединка. Гамлет только пожимает плечами. Отныне он все свои надежды возлагает на божество, которое «намерения наши довершает». Отвергая совет Горацио, он говорит:

Это намек на заверение в помощи Небес, которым Иисус подбадривал своих апостолов: «Не две ли малые птицы продаются за ассарий[36]? И ни одна из них не упадет на землю без воли Отца вашего» (Мф., 10: 29).

Если так, то зачем Гамлету тратить силы на то, чтобы управлять событиями, оборачивая их к собственной выгоде? Бог все сделает сам, когда захочет; задача Гамлета состоит лишь в том, чтобы не пропустить этот миг.

И вот поединок настал!

Лаэрт и Гамлет церемонно приветствуют друг друга. Гамлет благородно просит прощения и возлагает вину за смерть Полония на собственное безумие. Он говорит:

Может показаться, что в этот момент Гамлет кривит душой. Он знает, что на самом деле вовсе не был безумен. И все же ему еще приходится притворяться сумасшедшим; именно эта необходимость довела принца до состояния, когда он нанес удар вслепую, через ковер. В этом смысле враг «бедного Гамлета» не само безумие, а необходимость притворяться безумным. И все же… В момент смерти Полония Гамлет испытывал ощущение триумфа от успеха «пьесы в пьесе» и наконец получил возможность высказать матери все, что накипело на душе. Возможно, в тот миг он действительно был безумен.

Поединок начинается. Лаэрт тщательно выбирает рапиру, Гамлет же берет первую, попавшуюся под руку, и беспечно спрашивает:

В первой схватке Гамлет дерется блестяще, и королева пьет за его победу. Несмотря на инстинктивную попытку Клавдия остановить Гертруду, она выпивает яд, предназначенный для Гамлета.

В последнем обмене ударами Лаэрту удается ранить Гамлета. В большинстве постановок Гамлет внезапно замечает, что на рапире Лаэрта нет защитного наконечника, вынуждает соперника поменяться оружием и, в свою очередь, ранит Лаэрта.

Королева падает с криком, что ее отравили. Лаэрт тоже падает; корчась от боли, он признается в содеянном и кричит Гамлету:

Гамлет получает желаемое. Без всяких планов и интриг; божество действительно исполнило его намерения. Короля перед всем двором обвинили в тягчайших преступлениях, обстоятельства не позволяют усомниться в его намерениях.

Для Гамлета «готовность — это все», и он готов. Он убивает короля.

Но конвейер смерти уже не остановить. Гамлет отравлен. Он тоже умирает. Он отомстил, но королем так и не стал.

Чувствуя, что слабеет, Гамлет просит Горацио достоверно описать события и не позволить распространиться слухам, будто Гамлет действовал бесчестно. (Возможно, принца все еще волнует, что люди могут подумать, будто он выбрал слишком сложный способ мести и, притворяясь безумным, покорился «пращам и стрелам яростной судьбы».)

Однако Горацио тоже не хочет жить. Схватив кубок с остатками отравленного вина, он говорит:

Согласно христианскому закону, самоубийство — грех. Жизнь дается Богом и принадлежит Богу. Сознательный отказ от жизни — это убийство даже в том случае, если убийца лишает жизни самого себя.

Однако дохристианские римляне мыслили иначе. Для них (так же, как для японцев до Второй мировой войны) предпочесть смерть бесчестью считалось благородным поступком.

Возможно, самым красноречивым примером является смерть Катона-младшего, который после разгрома его армии Юлием Цезарем покончил с собой, не желая пережить гибель свободы своей страны.

Умирающий Гамлет напрягает остатки сил и вырывает у Горацио кубок с ядом. Он потерял жизнь и трон, но должен, по крайней мере, спасти свою честь. Клавдия любили; наверняка найдутся те, кто будет настаивать на его невиновности и доказывать, что Гамлет убил короля только из честолюбия. Горацио должен выступить свидетелем и сообщить людям правду:

Прибывают второстепенные персонажи. Фортинбрас Норвежский с победой возвращается из Польши. Приплывают послы из Англии. Но глаза Гамлета закрываются, голос слабеет. Он говорит:

Видимо, Гамлет был единственным сыном Гамлета-старшего, а Клавдий детьми не обзавелся. Судя по тому, что говорится в пьесе, после смерти Гамлета-младшего в живых не осталось никого из королевского рода. Однако Дании нужен король. Норвежцы близкая родня датчанам, а юный Фортинбрас зарекомендовал себя отличным воином. Вполне разумно вручить скипетр ему.

Это еще одно эхо времен Кнуда. Когда в 1042 г. умер второй сын Кнуда Хардкнуд, датская королевская линия Кнуда оборвалась. Предусмотрев такую возможность, Хардкнуд завещал королевство Магнусу Норвежскому, о котором ранее уже говорилось (см. в гл. 3: «Юный Фортинбрас…») как о прототипе юного Фортинбраса из «Гамлета».

Магнус Добрый правил Норвегией и Данией с 1042 по 1047 г.

Так заканчивается эта горькая пьеса о тщетности мести. Прибывшие послы объявляют, что английский король казнил Розенкранца и Гильденстерна, а Горацио намерен рассказать Фортинбрасу, «как все произошло». Нам остается лишь присоединиться к трогательным словам Горацио о покойном принце:

24 марта 1603 г. королева Елизавета I Английская умерла, не оставив наследника. (Более того, она никогда не была замужем.) Ее тетя, Маргарита Тюдор, старшая сестра отца Елизаветы Генриха VIII, была замужем за Яковом IV Шотландским. Во время правления Генриха VIII в Англии Шотландией правил сын Маргариты и Якова IV Яков V. Таким образом, Яков V приходился Елизавете I двоюродным братом по материнской линии.

Яков V умер в 1542 г. в возрасте тридцати лет, еще до начала правления Елизаветы I. Он оставил после себя шестидневную дочь — ту самую, которой предстояло стать знаменитой Марией Стюарт, королевой скоттов. Восставшая знать заставила Марию в 1567 г. отречься от престола, после чего королем стал ее сын двух с половиной лет.

Этот сын, правивший под именем Якова VI, был праправнуком Генриха VII Английского (между ними были два наследника женского пола), в то время как Елизавета приходилась Генриху VII внучкой. Когда Елизавета I умерла, Яков VI все еще оставался королем Шотландии. Поскольку он был ее ближайшим живым родственником (внучатым племянником), то унаследовал английский трон и стал Яковом I, королем Великобритании и Ирландии.

В 1589 г. Яков VI женился на Анне Датской, дочери Фредерика II Датского, умершего годом ранее, и старшей сестре нового короля, Кристиана IV (которому было суждено процарствовать неправдоподобно долгий для того времени срок — целых шестьдесят лет).

В 1606 г. Кристиан IV нанес визит своему зятю, Якову I Британскому; считается, что Шекспир написал пьесу «Макбет» именно по этому торжественному поводу.

Пьеса была написана по августейшему заказу; чтобы удовлетворить короля, Шекспиру пришлось использовать не только все свое искусство драматурга, но и талант дипломата. В пьесе описан ранний период истории скоттов, это единственное творение Шекспира, посвященное подобной теме. Ясно, что это сочинение — дань шотландскому происхождению Якова.

Угождая вкусам нового монарха, Шекспир насытил пьесу колдовством; «Макбет» — единственная пьеса, в которой изображены ведьмы.

Начало нового правления ознаменовалось расцветом охоты на ведьм. И не всегда это было безумием. Кое-где в Западной Европе у крестьян еще сохранялись дохристианские верования и ритуалы; несомненно, были люди, пытавшиеся заниматься магией и всерьез считавшие себя ведьмами и колдунами, как их называли другие.

Некоторых ловили и обращались с ними как с величайшими грешниками, действительно обладавшими магическими способностями. Но вместе с ними подвергали пыткам и убивали многих старух, вся вина которых состояла в том, что они были старыми и уродливыми. Подобную практику обычно оправдывали, приводя страшную строку из Библии, гласившую: «Ворожеи не оставляй в живых» (Исх., 22: 18).

Так уж случилось, что Яков I считал себя ученым. Он писал теологические трактаты, имел твердые убеждения, которые обстоятельно аргументировал, и утомлял окружающих своим напыщенным педантизмом. Этот человек был о себе слишком высокого мнения, но где найти смельчака, который дерзнет спорить с королем и доказывать, что тот не прав? Это может позволить себе только другой король. Генрих IV Французский (куда более способный человек) однажды саркастически сказал о Якове: «Это самый мудрый дурак во всем христианском мире»; большинство людей считает, что Генрих был прав.

Однако это вовсе не значит, что Яков в самом деле был дураком. Кое в чем Яков действительно разбирался. В 1604 г. он написал анонимную брошюру «О вреде табака», в которой энергично боролся с новой привычкой табакокурения; с некоторыми ее утверждениями охотно согласится современный некурящий, тем более что открытия новейшей медицины их подтверждают.

Яков I считал себя крупным специалистом в области колдовства. В 1597 г. он написал книгу под названием «Демонология», в которой оправдывает применение против ведьм самых крутых мер.

«Что ж, если Яков I интересуется ведьмами, будут ему ведьмы», — решил Шекспир. Придумывать что-то от себя ему не пришлось. Драматург ознакомился с источниками и обнаружил ведьм в рассказе о древнем шотландском короле Макбете. Возможно, единственной причиной выбора этого эпизода шотландской истории было именно то, что он позволил Шекспиру вывести на сцену ведьм.

Действие всех четырех «английских» пьес, о которых шла речь выше, происходит в период до 1066 г. В них описаны события в основном легендарные, а реальные исторические факты сильно искажены.

В 1066 г. Вильгельм Нормандский отвоевал Англию у саксов; именно с этого времени начинается подлинная история Англии (да и всей Европы). Набеги варваров на Западную Европу наконец прекратились, начался подъем литературы и культуры в целом, а летописи стали вести более тщательно.

В 1590–х гг. Шекспир написал не менее девяти исторических пьес, посвященных периоду истории Англии после ее завоевания норманнами. Восемь из них посвящены беспокойному XV в., и их главная тема — нарушение порядка престолонаследия.

Несомненно, они являются откликом на главную проблему эпохи самого Шекспира. В 1590–х гг. королеве Елизавете I было уже за шестьдесят. Она отказалась выйти замуж, детей не имела, а жить ей оставалось всего несколько лет.

Если бы после ее смерти началась борьба за корону, Англии предстояло бы вновь испытать ужасы гражданской войны, которые так часто выпадали на ее долю в прошлом. Большинство мыслящих англичан сознавало это и боялось, что однажды утром, проснувшись, они узнают, что великая королева умерла, а знать разделилась на отдельные группировки и вербует сторонников, готовясь к вооруженной борьбе.

Шекспир выражал свою тревогу в одной пьесе за другой, описывая борьбу за трон, с беспощадной четкостью обнажая корыстные мотивы таких войн и их развращающее влияние на главных героев исторических хроник.

Впрочем, около 1596 г., когда пять из восьми пьес, посвященных XV в., было уже создано, а три еще предстояло написать, Шекспир сделал перерыв и написал хронику о короле Иоанне, действие которой происходит в начале XIII в.

Возможно, его вдохновил на это успех анонимной пьесы, появившейся в 1591 г. и называвшейся «Беспокойное правление Иоанна, короля Англии». Шекспир в очередной раз получил возможность переделать популярную пьесу. До сих пор результат был неизменным: новый вариант оказывался настолько лучше прежнего, что тот предавали забвению. В данном случае соблазн был особенно велик, потому что речь шла о нарушении порядка престолонаследия, а также о внутренних и внешних войнах, возникших впоследствии.

Чтобы понять историческую подоплеку пьесы, нужно вернуться к событиям, имевшим место во время царствования короля Генриха II Английского (1154–1189). Генрих, правнук Вильгельма Завоевателя по материнской линии, был сильным и опытным правителем.

У этого Генриха было пятеро сыновей. Старший, Вильгельм (Уильям), умер в 1156 г. в возрасте трех лет, но четверо других пережили детские болезни. Перечислим их по старшинству: Генрих, Ричард, Джеффри (Готфрид, Жоффрей или Жоффруа) и Джон (Иоанн). Двое из них умерли еще во время царствования отца: Генрих — в 1184, а Джеффри — в 1186 г. Ричард, старший из двух оставшихся сыновей, унаследовал трон в 1189 г. и стал Ричардом I.

Когда в 1199 г. Ричард погиб в бою, королем стал его младший брат Иоанн, последний из сыновей Генриха II. В то время ему было тридцать два года.

«…Сказать нам хочет французский брат…»

Пьеса начинается в 1199 г., когда Иоанн, едва получив корону, сталкивается с враждебностью Франции. Эта враждебность возникла во времена его отца, Генриха И.

Генрих II (а затем его сыновья) владел во Франции землями, площадь которых превышала владения французских королей, и последние больше полувека только и думали о том, как отнять эти земли (или хотя бы их часть).

Большую часть правления Генриха II королем Франции был Людовик VII. Людовик избегал встречаться с Генрихом на поле боя, но плел против него искусные интриги, а в конце царствования подбивал сыновей Генриха на мятеж против отца.

В 1180 г. Людовик умер. Его сын, Филипп И, унаследовал не только отцовский трон, но и отцовскую политику. Филипп воевал против Генриха и Ричарда, а когда Ричард погиб и престол занял Иоанн, французский король решил удвоить свои усилия.

Пьеса начинается с того, что король Иоанн принимает Шатильона, дерзкого посла своего французского врага. К тому времени тридцатичетырехлетний Филипп занимал престол уже девятнадцать лет.

Иоанн говорит:

Так что же, Шатильон, сказать нам хочет

Французский брат наш?

Акт I, сцена 1, строка 1 (перевод Н. Рыковой) «Назвавшемуся королем…»

Шатильон высокомерно отвечает:

Вот что мне велел

Король французский передать с приветом

Назвавшемуся королем английским.

Акт I, сцена 1, строки 2–4

Из этих слов явствует, что Филипп Французский не признает прав Иоанна на престол Англии. Иоанн якобы отобрал царскую корону у законного наследника. Шатильон сознательно оскорбляет нового короля, но Иоанн — не странствующий рыцарь, а хитрец, умеющий терпеливо переносить оскорбления и при необходимости признавать свои поражения.

Однако при этой сцене присутствует его мать, королева Элеонора, полная противоположность своему сыну. Она тут же вспыхивает и быстро отвечает:

Назвавшемуся? Странное начало!

Акт I, сцена 1, строка 5

Элеонора (у Шекспира — Элинор) — одна из самых необычных женщин Средневековья. Ее отцом был Вильгельм (Гийом) X, герцог Аквитании — богатой и веселой страны, занимавшей юго-западную четверть Франции. Он умер в 1137 г., оставив после себя единственную дочь, пятнадцатилетнюю красавицу и самую богатую наследницу в Европе. По доставшемуся ей наследству она во всех исторических источниках значится как Элеонора Аквитанская.

Естественно, такая наследница не могла долго оставаться незамужней. Самой подходящей для нее партией был Людовик. Молодой наследник французского престола благодаря этому браку мог бы присоединить Аквитанию к той территории, которая уже принадлежала ему. Венчание состоялось через три месяца после того, как Элеонора стала герцогиней. Спустя месяц (шел все еще 1137 г.) отец Людовика умер, и новобрачный стал королем Людовиком VII Французским.

Однако брак оказался неудачным. Элеонора была веселой, легкомысленной и считала себя полновластной наследницей. Она окружила себя трубадурами и любителями удовольствий, которых король Людовик терпеть не мог.

Людовик был человеком серьезным, мрачным и очень вдумчиво относился к своим королевским обязанностям. Несомненно, он расхолаживающе действовал на свою веселую королеву и портил ей все удовольствия, а Элеонора казалась трудолюбивому королю чересчур легкомысленной.

Но хуже всего было то, что она родила Людовику двух дочерей, а по французским законам ни дочери королей, ни их потомки не имели прав на престол. Людовику нужен был сын, а Элеонора не могла его родить.

Последней каплей, переполнившей чашу терпения, стал Крестовый поход. Полвека назад христианское войско захватило Иерусалим и Святую землю, но сейчас мусульмане усилили натиск, пытаясь отбить их. Возникла необходимость во Втором крестовом походе, и в 1147 г. Людовик VII вызвался стать одним из его предводителей.

Королева Элеонора ничего не хотела принимать в расчет, кроме одного: она должна сопровождать мужа, вместе со своим двором. Все это очень напоминало рыцарские романы: прекрасные дамы следят за тем, как их галантные поклонники побеждают на турнирах, — таким наверняка представлялся Элеоноре захватывающе интересный Крестовый поход.

Но на деле вышло все иначе. Второй крестовый поход оказался дорогостоящим мероприятием и закончился унизительным поражением. Потерпев поражение, Людовик VII был вынужден вернуться домой, после чего его отношения с женой окончательно испортились. В 1152 г. он развелся с Элеонорой, хотя это и означало для него потерю Аквитании.

Элеонора была злопамятна. Унижение, пережитое при разводе, заставило ее быстро вступить во второй брак, чтобы сделать неприятное бывшему супругу. Тридцатилетняя королева все еще была хороша собой, а главное — богата.

Северо-западной четвертью Франции в то время владел галантный и умный девятнадцатилетний юноша, Генрих Анжуйский. Его отец был всего-навсего графом Анжуйским, но зато мать (Матильда) приходилась дочерью королю Генриху I Английскому. Многие считали Матильду законной королевой Англии, но занять престол она не смогла, и страной правил двоюродный брат Стефан.

(Кстати, смерть короля Генриха I в 1135 г. привела к первому кризису с престолонаследием; странно, что Шекспир не поддался соблазну написать об этом пьесу. Впрочем, если бы он стал писать о Матильде и Стефане, ему пришлось бы изобразить английскую королеву, которая потерпела поражение и была изгнана из Лондона восставшими горожанами. Учитывая, что в это время королевой была Елизавета, которую многие ненавидели по религиозным соображениям, автора такой пьесы могли обвинить в государственной измене. Если у Шекспира и была такая мысль, то он быстро от нее отказался.)

Итак, королем Англии был Стефан, но он старел. Один из его сыновей умер, а второй не имел ни способностей, ни желания править страной. После смерти Стефана трон должен был перейти к Генриху Анжуйскому.

Элеонора вышла замуж за Генриха, чтобы уязвить Людовика VII (или по каким-то другим соображениям), а Генрих женился на женщине старше себя только ради Аквитании. Элеонора вступила во второй брак спустя всего два месяца после развода с Людовиком VII.

Через два года Стефан умер, и Генрих стал Генрихом II Английским. Англия и его французские владения составили так называемую Анжуйскую (или Ангевинскую) империю, потому что Генрих принадлежал к Анжуйской династии. Именно эту империю и пытались уничтожить Людовик VII и его сын Филипп.

Элеонора сделала для Генриха то, что она не смогла сделать для Людовика: она родила английскому королю сыновей. В конце царствования Генриха их было четверо.

Впрочем, особой радости они отцу не доставили. Король был занят и уделял им мало внимания, так что воспитывала их мать. Более того, второй брак Элеоноры вскоре оказался таким же неудачным, как и первый. Из ненависти к Генриху Элеонора подбила сыновей на мятеж против отца.

Мятеж не удался; сыновьям пришлось бежать к Людовику VII и искать у него защиты. Элеонора пыталась присоединиться к ним, но Генрих успел перехватить ее и держал в тюрьме до конца своей жизни.

Затем сыновья сумели помириться со своим суровым отцом, но продолжали представлять угрозу для него и друг для друга до самого конца правления Генриха.

6 июля 1189 г. Генрих II умер, и королем стал Ричард. Первое, что он сделал, — освободил мать из тюрьмы. В то время Элеоноре было уже шестьдесят семь лет, но она по-прежнему оставалась грозной и решительной. Остаток жизни она посвятила Ричарду II Иоанну; лично я считаю, что (несмотря на раздутую репутацию Ричарда) у Элеоноры было больше мужества, чем у всех ее сыновей, вместе взятых.

Когда в 1199 г. Ричард погиб, Элеоноре было уже семьдесят семь. Возраст для того времени просто поразительный, но ей хватило сил и энергии, чтобы заставить английскую знать и народ присягнуть на верность ее младшему и самому любимому сыну, после чего Иоанн мог править спокойно.

В отличие от сына она отнеслась к провокационной реплике «назвавшемуся королем» с негодованием, и это вполне естественно.

«Артура, отпрыска Плантагенета…»

Иоанн успокаивает мать; он хочет знать, что скажет Шатильон. Шатильон не заставляет себя долго ждать. Он заявляет:

Король Филипп, вступаясь за права

Артура, отпрыска Плантагенетов,

И сына брата твоего Готфрида,

Желает, чтобы ты ему вернул

Прекрасный этот остров.

Акт I, сцена 1, строки 7–10

В то время в Западной Европе уже начинал распространяться принцип «законного престолонаследия». Он заключался в том, что корона доставалась не любому представителю королевской семьи (предпочтительно взрослому, проявившему способности полководца и правителя), а тому, кто оказался следующим в очереди, сое явленной по определенной системе, независимо от возраста и способностей.

По этой системе обычно наследником престола являлся старший сын, а затем дети старшего сына. Второму по старшинству сыну (и его наследникам) корона могла достаться только в том случае, если старший сын умирал бездетным. Третий сын получал права на престол, если у второго не оставалось наследников, и так далее.

Принц Вильгельм (Уильям) умер в возрасте трех лет — естественно, не оставив наследников. Принц Генрих (второй сын) также умер бездетным. Поэтому трон унаследовал принц Ричард (третий сын).

Еще до начала правления Ричарда двадцативосьмилетний принц Джеффри (Готфрид, четвертый сын) во время рыцарского поединка упал с лошади и умер, также не оставив наследников. Поэтому согласно жестким правилам престолонаследия после гибели бездетного Ричарда в 1199 г. корона перешла к Иоанну (пятому сыну).

Но тут возник казус. Четвертый сын Джеффри в момент смерти действительно был бездетным, однако его жена была беременна. В 1187 г. она родила мальчика, которого назвала Артуром. Согласно жестким правилам престолонаследия, Артур, как сын четвертого сына короля, имел преимущественное по сравнению с пятым сыном Иоанном право на английскую корону.

Именно это право и защищает Филипп И Французский.

Но почему Артура зовут Плантагенетом? И что вообще означает это второе имя?

Все началось с прозвища Джеффри Анжуйского, отца Генриха II. Согласно легенде, Джеффри совершил паломничество в Святую землю и в знак смирения носил на своей одежде пучок простой травы. Еще одним таким знаком была веточка простого ракитника (broom), которую он прикалывал к берету. Согласно другой легенде, он сажал ракитник вдоль своих охотничьих троп, чтобы осушить их. (У ракитника длинные тонкие ветки, которые можно, связав в пучок, прикрепить к черенку и сделать метлу. По-английски любая метла тоже называется broom, из чего бы она ни была сделана.)

По-латыни ракитник называется Planta genista, а на средневековом французском — planta genet. То ли в этом виноват берет, то ли охотничьи тропы, но факт остается фактом: Джеффри прозвали Плантагенетом (Ракитником).

Когда Генрих занял английский трон и стал Генрихом II, его тоже начали называть Генрихом Плантагенетом; иными словами, он унаследовал прозвище отца. Более поздние историки восприняли это как родовое имя и присвоили его всем прямым потомкам Генриха II по мужской линии.

«Ирландию, Анжу, Турень, и Пуатье, и Мен…»

Но требования Филиппа, выступающего от имени Артура Плантагенета, не ограничиваются Англией. Ему нужны и все французские территории Анжуйской империи. Он перечисляет некоторые из этих территорий:

Ирландию, Анжу,

Турень, и Пуатье, и Мен; чтоб ты,

Свой меч захватнический опустив,

Его племяннику вручил, как должно,

Законному монарху твоему.

Акт I, сцена 1, строки 11–15

В Ирландию англичане впервые вторглись в 1169 г. Норманнские рыцари высадились на западный остров по просьбе некоторых ирландских племенных вождей (чифтанов), потерпевших поражение от других. Норманны воевали успешно, и Генрих II боялся, что они создадут на острове независимые королевства, которые принесут Англии намного больше вреда, чем разрозненные ирландские племена. Поэтому Генрих привел в Ирландию целую армию и создал вокруг Дублина зону, контролируемую англичанами.

В 1177 г. Генрих сделал своего сына Иоанна (в ту пору десятилетнего) номинальным лордом-протектором Ирландии, чтобы дать ему титул. В 1185 г. Иоанн сделал попытку лично управлять Ирландией, но она оказалась неудачной. Иоанн оставался лордом-протектором Ирландии во время правления Ричарда, но временно лишился этого поста из-за интриг против брата, которые он пел, пока Ричард совершал Крестовый поход.

Что же касается «Пуатье, Анжу, Турени, Мена», то эти четыре области лежали между Нормандией и Аквитанией и входили в империю, созданную Генрихом II.

«Констанция покоя не узнает…»

Естественно, король Иоанн отвергает эти требования, и Шатильон уходит, произнеся напоследок фразу, равносильную объявлению войны.

Едва за ним закрывается дверь, как старая Элеонора Аквитанская гневно восклицает:

Что, сын мой? Не была ли я права?

Констанция покоя не узнает,

Покуда не побудит встать за сына

И Францию, и всех на белом свете.

Акт I, сцена 7, строки 31–34

Упомянутая Констанция — это герцогиня Бретонская. Бретань представляет собой полуостров на северо-западе Франции, который древние римляне называли Арморикой. Когда в VI в. остров Британию захватили саксы, часть бриттов приплыла на полуостров в поисках спасения, и с той поры эта область стала называться Бретанью.

В Средние века Бретань проводила осторожную политику и оставалась наполовину независимой, хотя часто была вынуждена платить дань либо французскому королю, либо нормандскому герцогу. В XI в., когда Нормандия переживала период расцвета, ее герцог Вильгельм II вторгся в Англию и завоевал ее; с тех пор Бретань подчинялась ему и его преемникам.

Бретань являлась частью французских владений Генриха И, но была связана с Англией слабее, чем остальные провинции. Во время правления герцога Конана IV Бретань попыталась добиться независимости. Но Генрих вторгся в Бретань и оккупировал большую часть ее территории, а затем решил укрепить связи с Бретанью с помощью династического брака. Единственным ребенком Конана была дочь Констанция. Генрих женил на ней своего сына Джеффри, и недолгое время после смерти Конана Джеффри носил титул герцога Бретонского.

После смерти Джеффри Бретанью правила Констанция, но после рождения сына у нее возникли в отношении его честолюбивые планы, о чем говорит само имя мальчика. Констанция назвала сына Артуром в честь легендарного героя бриттов, сражавшегося с саксами. Это имя как нельзя лучше подходило для правителя герцогства, в которое когда-то бежали многие бритты.

Когда родился Артур, ближе его к английскому трону стал только Ричард, но имелась большая вероятность, что детей у него не будет. Это означало, что у Артура есть все шансы в один прекрасный день стать королем Англии, и Констанция делала все, чтобы воплотить эти планы в жизнь. Честолюбием она не уступала своей свекрови, Элеоноре, так что все предвещало битву королев, ради своих сыновей готовых на все.

«Львиным Сердцем…»

Высокую политику приходится оставить ради низкой. Речь снова идет о дележе наследства, которым в данном случае является небольшой кусок земли. Шериф приводит на суд двоих братьев, требующих справедливости. Король спрашивает, кто они такие, и старший брат Филипп отвечает:

…старший сын Роберта Фоконбриджа,

Который в рыцари на поле битвы

Был Львиным Сердцем славно посвящен.

Акт I, сцена 1, строки 51–54

Использованное в оригинале слово «Cordelion» — это искаженное Coeur-de-lion (буквально: «сердце льва»). Таково было широко известное прозвище Ричарда I Английского, старшего брата и предшественника короля Иоанна.

Ясно, что прозвище французское, потому что со времен завоевания при дворе короля Англии изъяснялись только на норманно-французском. Даже во времена короля Ричарда, через век с четвертью после битвы при Гастингсе, в результате которой Вильгельм Нормандский завоевал Англию, французские владения английского короля были обширнее английских, сам он считал себя скорее французом, чем англичанином, говорил не столько по-английски, сколько по-французски, и действительно был скорее французом, чем англичанином.

Ричард вырос в Аквитании, бывшей приданым его матери, правил ею всю свою юность и считал это герцогство родным домом. За все время своего правления он посетил Англию лишь дважды, да и то с целью собрать деньги. Он сражался во Франции и погиб во Франции.

Тем не менее его прозвище перевели на английский, где оно звучало как Richard Lion-Heart или Richard the Lion-Hearted. Под этим именем он стал самым знаменитым из английских героев, о котором слагали и рассказывали множество легенд.

Конечно, он заслужил это прозвище, потому что любил драться и обычно побеждал. Ричард был прирожденным странствующим рыцаре и больше всего на свете любил обмениваться мощными ударами. Впрочем, он был крупнее большинства людей, лучше питался, наращивал мускулы, тренировался и обладал превосходными доспехами. При таких преимуществах стать смелым нетрудно.

В пользу Ричарда говорит и то, что он был не только рыцарем, но и трубадуром. Он хорошо пел и писал неплохие для короля стихи. Кроме того, он любил мать.

Однако на этом его достоинства кончаются. Ричард был человеком тщеславным, недостойным доверия и не слишком умным. Его правление стало катастрофой для Англии. Он выигрывал сражения и проигрывал войны, ради достижения цели использовал все средства, в том числе самые недостойные. Он продавал земли, должности и судебные решения, за деньги отказался от своих прав на Шотландию, притеснял евреев и вел себя так, что в Англии начались редкие для этой страны еврейские погромы.

Ричард даже не отличался особым мужеством (если не считать постоянной готовности к драке). Ему не хватало решимости, недаром его вторым прозвищем (куда менее известным, чем Львиное Сердце) было Ричард Ни Да Ни Нет; иными словами, его легко было склонить сначала на одну, а потом на другую сторону.

Но ради героической роли, которую Ричард, как посчитали, сыграл в Крестовом походе, англичане простили ему все. Они судят об этом человеке главным образом по романам Вальтера Скотта «Айвенго» и «Талисман». Конечно, во всех легендах, воспевающих Ричарда, брат Иоанн не идет с ним ни в какое сравнение. Спору нет, уважения он не заслуживал, но был ничем не хуже Ричарда (если не считать того, что Ричард блистал в рыцарских поединках).

«…Ричард вылитый»

Но вернемся к спору между двумя братьями. Один из них обвиняет другого в том, что тот незаконнорожденный. Мать у них одна — жена рыцаря Фоконбриджа, относительно отца нет никакой ясности. Младший сын (Роберт) утверждает, что старший (Филипп) бастард, поскольку он родился тогда, когда Фоконбридж отправился за море по делам Ричарда; сам же Ричард в это время оставался в доме Фоконбриджа и, судя по всему, исполнял обязанности Фоконбриджа.

Король Иоанн и королева Элеонора верят этому на слово, не выслушав объяснений. Королева находит, что Филипп похож на ее покойного сына лицом и голосом, а король Иоанн говорит:

С него я глаз все время не спускал:

Он — Ричард вылитый.

Акт I, сцена 1, строки 89–90

Короче говоря, старшего сына признают бастардом Ричарда I. Элеонора с ликованием приветствует своего внука, а Иоанн — племянника. (В списке действующих лиц он значится как Филипп Бастард, и все его реплики озаглавлены как принадлежащие Бастарду.)

Кажется странным, что официальные члены царствующей семьи так охотно признают незаконного сына бывшего короля.

Чтобы понять это, необходимо учесть, что ситуация, описанная Шекспиром, вопиюще антиисторична. Краткое упоминание о человеке по имени Филипп, считавшемся незаконным сыном Ричарда I, есть у Холиншеда, однако наличие у короля какого бы то ни было сына, законного или незаконного, совершенно неправдоподобно.

Можно считать установленным, что, хотя Ричард был женат на Беренгарии Наваррской, у него никогда не было серьезных отношений с женщинами. Похоже, он был убежденным гомосексуалистом; этот факт тщательно затушевывался его позднейшими поклонниками, но современникам был прекрасно известен. Констанция не стала бы так тщательно подготавливать сына к восшествию на престол, если бы не была полностью уверена в том, что у Ричарда не будет детей, которым он сможет передать корону.

Но если забыть историю и согласиться с возможностью существования незаконного сына Ричарда, то зачем Шекспир включил его в пьесу, да еще уделил ему столь много места, если в других пьесах автор относится к бастардам крайне отрицательно (особенно в «Короле Лире»)? Однако Филипп Бастард и есть герой этой пьесы (если в «Короле Иоанне» вообще есть герой).

Во-первых, в истории имелся прецедент существования бастарда, близкого к королевской семье и искренне преданного ей. Это пресловутый Жан Дюнуа, незаконный сын Людовика Орлеанского и, следовательно, двоюродный брат короля Карла VII Французского.

Когда Карл был затравленным дофином во Франции, наводненной ликующими англичанами, он относился к Дюнуа с уважением, а Дюнуа честно сражался на его стороне. Именно Дюнуа с помощью Жанны д'Арк осадил Орлеан, так что имел право дважды называться «бастардом Орлеанским».

Во-вторых, Филипп Бастард необходим с точки зрения драматургии. Король Иоанн в герои не годится, а король Ричард, который мог бы представить Англию с лучшей стороны, мертв. Именно поэтому в пьесе появляется бастард, олицетворяющий собой лучшие черты покойного короля.

В-третьих, если признать существование Филиппа, это будет означать, что только незаконное происхождение мешает ему (а не Артуру или Иоанну) стать полноправным королем Англии. Можно рассчитывать, что в конце пьесы этот факт станет кульминационным моментом.

«Кольбранд-великан…»

Иоанн готов передать наследство Фоконбриджа Филиппу (несмотря на его незаконное происхождение), но Элеонора убеждает Филиппа стать придворным, обменяв землю на возможность завоевать славу и почести.

Филипп делает это с радостью и жестоко (по современным понятиям даже слишком жестоко) насмехается над внешностью тощего и Неказистого брата, лишенного генов могучего короля Ричарда.

Король Иоанн возводит Филиппа в рыцари и дарует ему титул сэра Ричарда Плантагенета (хотя в пьесе это имя ни разу не используется). Потом Бастард остается на сцене один и произносит монолог о тщеславии с характерным для него насмешливым цинизмом. Монолог прерывает появление матери Филиппа. Она жаждет найти своего младшего сына, чтобы опровергнуть распространяемую им клевету, которая позорит ее честь (он заявляет, что его старший брат незаконнорожденный).

Она гневно спрашивает Филиппа, где его брат, и тот насмешливо отвечает:

Мой братец Роберт? Это он вам нужен?

Могучий витязь, Кольбранд-великан

И сэра Роберта законный сын?

Акт I, сцена 1, строки 224–225

Великан Кольбранд — персонаж очень популярного рыцарского романа «Ги Уорик». Этот роман был написан во времена Генриха II, и со временем его стали воспринимать как исторический источник, хотя ничего исторического в нем не было. Ги Уорик — странствующий рыцарь, совершающий подвиги по всей Европе, сражающийся с сарацинами и колдунами, освобождающий прекрасных дам и побеждающий чудовищ.

Вернувшись в Англию, Ги обнаруживает, что страна находится под игом датского великана Кольбранда, который возглавляет иноземное войско и облагает Англию огромной данью. (Это исторический факт. В X в. Англия жестоко страдала от постоянных набегов датчан и откупалась от них всем, чем могла.)

Сэр Ги Уорик вызывает Кольбранда на поединок в Уинчестере, убивает его и избавляет Англию от датского ига. Пока роман сохранял популярность, имя великана Кольбранда символизировало что- то огромное и ужасное. Конечно, здесь оно используется в ироническом смысле, потому что Роберт тощий и маленький.

«…Как Базилиско»

Леди Фоконбридж, сбитая с толку подчеркнуто насмешливым тоном Филиппа, тревожно спрашивает:

А ты, мальчишка, почему так дерзко

О сэре Роберте заговорил?

Акт I, сцена 1, строка 243

Сын, только что ставший рыцарем благодаря позору матёри, отвечает:

Я рыцарь, мать. Совсем как Базилиско.

Акт I, сцена 1, строка 244

Это намек на пьесу Томаса Кида (см. в гл. 3: «…Помчался к мести») «Трагедия о Солимане и Перседе» (1588), один из главных героев которой хвастливый рыцарь по имени Базилиско. Он очень гордится своим титулом, никому не позволяет о нем забыть, а когда кто-то называет его просто по имени, неизменно поправляет: «Рыцарь, рыцарь, мой добрый друг, рыцарь». После чего «добрый друг» повторяет ту же фразу ироническим тоном, намекая на то, что титул титулом, а характер остается все тот же.

У Шекспира же все наоборот: Бастард относится к своему новому титулу без всякого почтения. Драматург использует реплику, заимствованную у соперника, просто для увеселения публики.

Поняв, что Бастард спокойно относится к своему статусу незаконного сына, мать сдается и подтверждает, что его отцом действительно был Ричард.

«У стен Анжера»

Местом действия второго акта становится Франция, где начинается война между английским и французским королями. Решается вопрос о судьбе континентальной части Анжуйской империи. Останется ли она у Плантагенетов или перейдет в руки короля Франции? Претензии принца Артура на престол — всего лишь повод для войны, но мать Артура Констанция этого не понимает.

В ходе военных действий Филипп Французский оказывается у ворот одного из главных городов Анжуйской империи. Его первая фраза в пьесе звучит так:

У стен Анжера.

Акт II, сцена 1, строка 1

Анжер (на современном французском — Анже) — город примерно в 170 милях (270 км) к юго-западу от Парижа. Это столица графства Анжу, исторической родины Анжуйской династии.

«…Доблестный эрцгерцог»

Французский король прибыл не один. С ним Артур, права которого якобы защищает Филипп, и мать Артура Констанция. Кроме того, короля сопровождает союзник, к которому в первой реплике и обращается Филипп:

Приветствуем вас, доблестный эрцгерцог,

У стен Анжера.

Акт II, сцена 1, строка 1

Во времена Шекспира Австрия представляла собой большую силу, но во время действия пьесы она еще оставалась второстепенным немецким герцогством. Долгое время Австрия находилась под владычеством Баварии и обрела независимость лишь в 1156 г. Собственно говоря, Европа заметила Австрию только благодаря действиям того самого человека, к которому в этот момент обращается Филипп, называя его «доблестным эрцгерцогом». (Его реплики в пьесе принадлежат персонажу по имени Австриец.)

На самом деле собеседником Филиппа является Леопольд V, маркграф Австрийский. (Титул маркграфа соответствует английскому графу.) Леопольд распространил свою власть на расположенную южнее Штирию, а поскольку Штирия была герцогством, он стал Леопольдом I, герцогом Австрийским.

Леопольд принимал участие в Крестовых походах и помогал брать Акру — прибрежный город, находившийся в руках мусульман. В июле 1191 г. войско христиан, главным вождем которого был Ричард Львиное Сердце, захватило Акру.

Леопольд, тоже участвовавший в осаде, водрузил свой штандарт на одной из крепостных площадок захваченной цитадели. Однако Ричард, не признававший ничьих заслуг, кроме своих собственных, приказал снять штандарт и выбросить его. Говорят, что, когда Леопольд попытался протестовать, Ричард дал ему пинка под зад и заставил замолчать.

Похоже, английские летописцы считали этот поступок забавным и героическим одновременно.

Когда пришло время Ричарду вернуться домой, он понял, что сделать это будет сложно. Король успел поссориться почти со всеми в Европе, а армии, которая помогла бы ему проложить путь через враждебно настроенный континент, у него не было. Он доплыл на корабле до Венеции, а дальше ехал инкогнито.

Но маскироваться Ричарду было трудно. Он был крупным, мускулистым и надменным. Что бы ни делал Ричард, все выдавало в нем дерзкого рыцаря высокого ранга. Его разоблачение было делом времени; к несчастью для Ричарда, это произошло в самый неподходящий момент и в самом неподходящем месте.

В декабре 1192 г. у Вены его окружили вооруженные люди, явно намеренные захватить знатного путешественника, чтобы получить за него выкуп. Ричард вынул меч и сказал, что он сдастся только их предводителю. Этим предводителем оказался герцог Леопольд. Ричарда заточили в темницу.

Конечно, за это Леопольда в Англии предали анафеме. Его сочли подлым трусом, который получил пинок под зад авансом — в отместку за будущую подлость.

В этой пьесе Леопольд действительно играл роль злодея, которому английская публика свистела и улюлюкала. Филиппу Французскому не свистели: он оказался очень способным королем и в конечном счете одержал победу. (Известно, что благодаря этим победам Филипп получил прозвище Август, данное ему в честь великого первого римского императора, см. в гл. 2: «За сына той вдовы…»)

Однако с Леопольдом можно было не церемониться. Само обращение к нему — «доблестный эрцгерцог»[52] — было рассчитано на немедленную реакцию в виде свистков и шиканья. Этот хвастун носит львиную шкуру, но не совершает ничего героического; сразу видно, что он попросту позаимствовал имидж Ричарда Львиное Сердце. Более того, ясно, что главная задача Бастарда, в котором воскрес дух Ричарда, — отомстить за отца и убить Леопольда.

В этой истории есть только один изъян: Леопольд Австрийский умер в 1194 г., за пять лет до восшествия на престол короля Иоанна, и просто не мог принимать участие в событиях, которые описаны в пьесе.

«…Сражен был этой рыцарской рукой»

Затем король Филипп представляет Австрийца юному Артуру:

Друг Артур, твой родич,

У льва исторгший сердце, славный Ричард,

Отважный паладин Святой земли.

Сражен был этой рыцарской рукой.

Акт II, сцена 1, строки 2–5

В этой фразе (которая заставляла насторожиться самого тупого зрителя эпохи Шекспира, не понимавшего, почему Австрийца следует считать злодеем) намек на то, что Ричард умер в австрийской темнице, однако это не соответствует истине. На самом деле он оставался в плену у Леопольда совсем недолго. Германский император Генрих VI в конце концов заставил Леопольда отпустить августейшего пленника за 150 тысяч марок, которые Ричард должен был выжать из своих подданных. В 1194 г. целый и невредимый Ричард вернулся в Англию.

Но как же он умер на самом деле?

Пробыв в Англии ровно столько времени, сколько требовалось для сбора выкупа, Ричард пересек Ла-Манш и провел остаток жизни, сражаясь с королем Филиппом.

В 1199 г. какой-то крестьянин нашел в северной Аквитании, на землях Гьомара, виконта Лиможского, золотой самородок. Конечно, Ричард считал Аквитанию своей собственностью, а поскольку он всегда нуждался в деньгах, то потребовал отдать самородок ему. Виконт же соглашался отдать только часть золота.

Ричард немедленно решил осадить замок виконта Шалю, находящийся в 20 милях (32 км) к юго-западу от Лиможа. Виконт готов был сдаться на определенных условиях, но Ричард эти условия отверг. Когда король объезжал стены замка, стрела попала ему в левое плечо. Ричард тут же отдал приказ о штурме, и замок был взят. Только после этого он удосужился извлечь стрелу.

Но было слишком поздно. В то время не имели представления не только об антибиотиках, но и о личной гигиене. Рана воспалилась, началась гангрена, и 6 апреля 1199 г. Ричард умер.

Нельзя сказать, что его убил Гьомар Лиможский. Ричарда убила собственная глупость и стремление затевать драки по ничтожным поводам.

Шекспир объединяет Леопольда Австрийского и Гьомара Лиможского, создав единый образ. В списке действующих лиц «храбрый австриец» назван Лиможем, герцогом Австрийским; позже Констанция называет его Лиможем. Комбинация абсурдная, но она позволяет Шекспиру создать нужный ему образ злодея.

«…Принцесса Бланка»

Союзные армии Филиппа и Австрийца готовятся к осаде Анжера, но тут прибывает Шатильон с известиями об Иоанне. Он сообщает, что английский король собрал армию и вторгся во Францию:

С ним королева-мать, — как злая Ата,

Что подстрекает на раздор и кровь, —

Ее племянница, принцесса Бланка,

И Ричарда покойного бастард…

Акт II, сцена 1, строки 62–65[53]

Ата — греческая богиня мщения и раздоров; это очень точное описание Элеоноры Аквитанской, которая прожила долгую жизнь и все это время отравляла существование не только двум мужьям, но и любому, кто имел с ней дело.

Сейчас идет война между ее сыном Иоанном и внуком Артуром, в которой она целиком на стороне сына. Отношение Элеонора к Артуру едва ли можно назвать родственным. Впрочем, у королевы есть два оправдания: Во-первых, она вряд ли когда-нибудь видела Артуpa; Во-вторых, Элеонора ненавидела свою невестку Констанцию, которая в случае воцарения Артура стала бы королевой-матерью.

Что же касается Бланки (Бланш) Испанской, то она приходится племянницей не Элеоноре, а Иоанну; для Элеоноры она внучка. Кроме пяти сыновей, которых Элеонора родила от Генриха II, у нее были еще три дочери. Если считать двух дочерей, рожденных ею от Людовика VII, то в общей сложности у Элеоноры было десять детей. Поразительно не столько то, что все они выжили (в то время детская смертность была чудовищной), сколько то, что у Элеоноры еще оставалось время причинять другим неприятности.

Тремя дочерьми Элеоноры от Генриха были Матильда, Элеонора и Джоанна, или Жанна (по старшинству). Все они были замужем за королями.

Средняя дочь, Элеонора, названная в честь матери, родилась в 1161 г.; так что она была на шесть лет старше Иоанна. В 1170 г., когда Элеоноре-младшей было девять лет, ее выдали замуж за Альфонсо VIII, короля Кастилии (области, лежащей на севере центральной части современной Испании). В 1187 г. у них родилась дочь, которую Шекспир называет Бланкой (Бланш) Испанской, однако в истории она осталась как Бланка Кастильская. Когда Иоанн унаследовал трон, Бланке было одиннадцать лет.

«…Обувь славного Алкида»

Прибывает Иоанн со своей армией, и короли тут же вступают в перепалку. Филипп доказывает, что законным королем Англии является Артур, а Иоанн парирует, что мнение Филиппа в данном случае ничего не значит.

Элеонора поддерживает Иоанна, но ей тут же возражает Констанция. Обе женщины обладают бешеным темпераментом. Когда они сцепляются друг с другом, мужчины волей-неволей оказываются по одну сторону баррикад.

Австриец пытается остановить их, но едва герцог открывает рот, как его окликает Бастард. К удовольствию публики, начинается травля Австрийца воскресшим духом Ричарда. Например, говоря о привычке Австрийца носить львиную шкуру, Бастард изрекает:

Ему ж оно[54] пристало, как ослу Пристала обувь славного Алкида.

Акт II, сцена 1, строки 143–144

Конечно, Алкид — это Геркулес. Бастард хочет сказать, что львиная шкура на спине Австрийца выглядит так же, как Геркулес на спине осла.

«…Отмечен Божьим гневом»

Не успевают мужчины обменяться несколькими словами, как между Элеонорой и Констанцией возникает ссора, в которой младшей удается перекричать старшую. Констанция доказывает, что с Артуром обошлись несправедливо исключительно благодаря козням Элеоноры. Ребенка наказывают не за его собственные грехи, а за грехи его бабки:

Страдает мальчик по твоей вине;

Твои грехи на голове его,

За них же он отмечен Божьим гневом —

Несчастное второе поколенье

Из мерзостного чрева твоего.

Акт II, сцена 1, строки 179–182

Констанция цитирует Библию (Исх., 20: 5): «Я Господь, Бог твой, Бог ревнитель, наказывающий детей за вину отцов до третьего и четвертого рода, ненавидящих Меня».

«По завещанью…»

Король Иоанн, раздраженный этими ядовитыми намеками в адрес его любимой матери, восклицает:

Молчи, безумная!

Акт II, сцена 1, строка 183[55]

Это упоминание о больнице Святой Марии Вифлеемской (Бедламе) — явный анахронизм; Иоанн называет Констанцию сумасшедшей.

Однако Элеоноре удается забыть о личном и начать спор о престолонаследии. Она презрительно говорит Констанции:

Бранишься без толку! По завещанью

Артур, твой сын, лишился прав на трон.

Акт II, сцена 1, строки 191–192

Оказывается, что перед отъездом в Святую землю (откуда можно было и не вернуться) Ричард назвал своим наследником Артура. (Похоже, что все распоряжения Ричарда относительно престолонаследия говорят об одном: этот человек не рассчитывал, что у него когда-нибудь появятся дети.)

В то время Артуру было всего два года. Ребенка следовало воспитывать в Англии, Нормандии или Аквитании — там, где он мог получить хорошую подготовку и осознать себя представителем Анжуйской династии и Плантагенетом. Однако бретонцы предпочли воспитывать мальчика в Бретани.

В 1196 г. Ричард благополучно вернулся из Крестового похода и потребовал, чтобы Артура, в ту пору девятилетнего, передали ему. Но бретонцы вновь отказались. Не желая, чтобы мальчика воспитали норманном, они отправили ребенка к королю Филиппу Французскому.

В результате стало ясно, что Артур получит французское воспитание и превратится в настоящего француза. Ричард, считавший Филиппа заклятым врагом, не мог оставить свое королевство марионетке этого врага. Поэтому он лишил Артура наследства и назначил своим преемником Иоанна. Когда Ричард умер, Иоанн продолжал оставаться его наследником. (Иоанн присутствовал при смертном одре брата.) Именно на это и намекает Элеонора.

Конечно, весьма сомнительно, что правящий король может менять порядок престолонаследия по собственному желанию. Однако Констанция не затрагивает эту щекотливую тему. Вместо этого она с не меньшим презрением отвечает, что если у Элеоноры и есть завещание, то наверняка подложное.

«…На городскую стену?»

Спор заканчивается на том, с чего начался: согласия достичь не удалось. Оба войска пытаются войти в Анжер, но горожане возражают. В ответ на звук трубы один из них выходит на стену и кричит:

Кто вызвал нас на городскую стену?

Акт II, сцена 1, строка 201

В издании Signet это действующее лицо значится как «Хьюберт, анжерский горожанин». Однако впоследствии в пьесе это имя носит другой персонаж, лицо историческое и жителем Анжера не являвшееся. В издании Kitredge и первом издании пьесы произносящий реплику назван просто Горожанином, и, на мой взгляд, это совершенно правильно.

«Святой Георгий…»

Жители Анжера впустят в город только того, кто докажет свое превосходство на поле боя. Поэтому англичане и французы готовятся к битве, а Бастард говорит:

Святой Георгий, ты, сразивший змея

И с той поры на вывесках трактирных

Гарцующий, учи нас биться!

Акт II, сцена 1, строки 288–290

В Средние века была широко распространена легенда о христианском мученике Георгии, жившем в Палестине и убитом в 303 г. н. э., во время последнего грандиозного преследования христиан римлянами. Он был канонизирован как святой Георгий, но главным подвигом мученика, привлекавшим к нему людей, было избавление девы от зубов злого дракона, которого он сразил.

Может быть, Георгий и существовал на самом деле, но куда резоннее предположить, что история с девой и драконом христианизация популярного мотива древнегреческих мифов — например, мифа о Персее и Андромеде. Как бы там ни было, но норманнским рыцарям эры Крестовых походов личность Георгия казалась привлекательной. Им нравился святой, который тоже был рыцарем. В результате его образ приобрел популярность.

Эдуард III, правивший через полтора века после Иоанна, тоже воображал себя рыцарем и сделал святого Георгия покровителем Англии. Клич «Святой Георгий!» стал боевым кличем англичан; считалось, что с помощью божественной силы он может точнее направлять удары. Поэтому Бастард и говорит: «Учи нас биться».

Конечно, популярность святого Георгия использовалась хозяевами трактиров и постоялых дворов. Вся Англия была испещрена вывесками, на которых святой верхом на коне, в полных боевых доспехах поражал дракона. Именно это подразумевает фраза «на вывесках трактирных гарцующий»; впрочем, во время правления Иоанна моды на такие вывески еще не существовало.

«…Иерусалимских граждан во дни их мятежа»

Битва длилась долго и кончилась безрезультатно; во всяком случае, никто не хочет признать себя побежденным.

Нетерпеливый Бастард считает, что глупо устраивать сражение ради развлечения жителей Анжера. Он говорит двум королям:

Осмелюсь вам совет мой предложить:

Взяв за пример иерусалимских граждан

Во дни их мятежа, вражду свою

На время позабудьте и совместно

Анжерцам дайте жару.

Акт II, сцена 1, строки 378–380

Противоборствующие стороны редко забывают распри и объединяются против общего врага, хотя это было бы разумнее всего.

Гораздо чаще одна из сторон, боясь потерь, объединяется с общим врагом.

Пример более разумных действий — поведение иудеев в I в. н. э. Несмотря на множество сект, расходившихся в религиозных вопросах, они сумели объединиться против римлян и с 67 по 70 г. стойко сопротивлялись лучшим римским легионам.

«…Людовику-дофину»

Разгневанные короли соглашаются объединить усилия и штурмовать упрямый город с разных концов, но тут на стену выходит встревоженный глашатай и предлагает воюющим сторонам заключить династический брак:

Дитя Испании, принцесса Бланка,

Английскому властителю родня,

По возрасту в невесты подошла бы

Людовику-дофину.

Акт II, сцена 1, строки 423–427

Странный титул дофин (буквально: «дельфин») обязан своим происхождением графу, правившему Вьенном — городом на реке Роне. В 1133 г. графом стал Гиг Дофин и принял имя Гига IV. Почему его прозвали Дофином (по-французски это значит «дельфин»), неизвестно. Считается, что изображение дельфина было либо на его щите, либо на боевом штандарте. Впрочем, возможно, это было второе имя графа.

Последующие графы также носили это имя, пока, наконец, оно не превратилось в титул; в результате обширная территория на восточном берегу Роны, которой они владели, со временем стала называться Дофине (то есть «земля рода Дельфинов»).

Гумберт (Юмбер) II Дофине, который начал править в 1333 г., потратил на войну и другие чудачества столько денег, что разорился. В 1349 г. он продал свои земли Иоанну (Жану), старшему сыну Филиппа II Французского. Когда в следующем году этот Жан стал Иоанном II Французским, он сделал правителем Дофине своего старшего сына. После этого каждого старшего сына короля стали называть дофином, и этот титул сохранялся за наследником французского престола пятьсот лет.

Назвать молодого Луи, старшего сына Филиппа II Французского (будущего Людовика VIII), дофином было для Шекспира вполне естественно. Однако этот титул появился во Франции лишь через полтора века после времени действия пьесы, так что его применение здесь явный анахронизм. Хотя Шекспир изображает Луи юношей, способным принимать участие в военных действиях, однако на самом деле тот родился в начале 1187 г.; во время восшествия на престол короля Иоанна «дофину» было всего двенадцать лет — столько же, сколько и принцу Артуру Бретонскому. Иными словами, он был всего на год старше Бланки Кастильской (видимо, родившейся в самом конце того же 1187 г.).

Однако ни малолетство, ни то, что будущие супруги не подходят друг другу по возрасту, для династического брака препятствием не является.

Стороны соглашаются на компромисс. История свидетельствует, что договор был достигнут в мае 1200 г.; вскоре после этого состоялось бракосочетание. Иоанн уступил дофину (то есть Филиппу) часть земель в качестве приданого (правда, этих земель было совсем не так много, как изображает Шекспир); в ответ на это Филипп признал Иоанна законным английским королем.

«…Графом Ричмондом»

Это означало, что принца Артура бросили. Иоанн предложил ему взятку, вкрадчиво заявив:

Все уладим.

Мы герцогом Бретонским утверждаем,

А также графом Ричмондом Артура.

Акт II, сцена 1, строки 550–552

Однако на самом деле это ничего не значит, потому что герцогом Бретонским Артур был и без того, и никто его титул не оспаривал. Более того, герцог Бретонский по традиции полуторавековой давности, сохранившейся со времен завоевания Англии Вильгельмом, носил и титул графа Ричмонда. Иоанн просто признал существующий факт и не добавил к нему ничего нового.

Иоанн сделал лицемерное предложение, а Филипп лицемерно его принял. Француз с самого начала поддерживал Артура только для удовлетворения собственных интересов.

«Корысти короли предались ныне…»

Все уходят, но на сцене остается Бастард и произносит страстный монолог, критикуя эти «собственные интересы», которые он называет корыстью. Бастард говорит:

Корысти короли предались ныне, —

Так будь же, Выгода, моей богиней.

Акт II, сцена 1, строки 597–598

Гнев, который вызвал у Бастарда этот компромисс, можно понять только в свете упомянутой выше пьесы «Беспокойное правление Иоанна, короля Англии», вдохновившей Шекспира на создание «Короля Иоанна». В «Беспокойном правлении» говорится, что руку Бланки обещали Бастарду. Таким образом, Бастард, предвкушавший брак с красивой и знатной невестой, тоже оказался обманутым. Естественно, корыстность (commodity) двух королей приводит его в ярость. Шекспир совершил ошибку, пропустив фразу, объяснявшую причину гнева, а смягчать выражение этого гнева поленился.

«Вдова…»

Во время договора между королями о браке Луи и Бланки Констанция отсутствовала. Это оказалось очень кстати, потому что иначе поднялась бы такая буря, что предателю не поздоровилось бы. В то время Констанция сидела в шатре короля Филиппа и с тревогой ждала окончания битвы.

Сообщить ей о результатах переговоров поручают графу Солсбери. Это Вильгельм (Уильям) Длинный Меч, внебрачный сын Генриха II, во время правления Ричарда I женившийся на единственной наследнице графства и таким образом ставший третьим графом Солсбери. В ряде случаев он послужил прототипом Бастарда, героя этой пьесы. Правда, Вильгельм был не незаконным сыном, а незаконным братом Ричарда, но он также удостоился чести стать членом королевской семьи.

Сначала Констанция не верит новости, которую принес Солсбери. Она решает, что граф хотел ее напугать, и грозит ему наказанием:

Ведь я измучена и жертва страха;

Угнетена — и вся дрожу от страха;

Вдова — и нет защиты мне от страха;

Я женщина — и рождена для страха.

Акт II, сцена 2, строки 12–15[56]

Здесь Шекспир изменяет исторической правде ради пущего эффекта. Да, конечно, Констанция — вдова, но вовсе не «безмужняя». В те дни женщины с богатым приданым без мужей не оставались. Они нуждались в защите мужчины, а многие мужчины нуждались в приданом.

Вскоре после смерти Готфрида (Джеффри), сына Генриха II и отца принца Артура, Констанция вышла замуж за Ранульфа де Бландевиля, графа Честерского. В 1199 г. — том самом, когда на престол взошел Иоанн, — брак был признан недействительным, и Констанция вышла замуж в третий раз — теперь за некоего Ги де Туара. Этот Ги был мужем Констанции в момент торга между королями и оставался им до конца ее жизни.

Однако скорбь Констанции выглядит очень величественно; в страстном порыве она не оставляет камня на камне, но постепенно осознает, что Солсбери говорит правду и что ее и сына действительно предали.

«Преосвященнейший посланец Рима!»

До сих пор Шекспир более-менее придерживался хронологии, и первые два акта были посвящены событиям, действительно происшедшим в два первых года правления Иоанна. Однако драматургу необходимо упорядочить все случившееся при Иоанне и заставить его служить главной цели, ради которой была написана пьеса (доказать, что любое нарушение порядка престолонаследия приводит к печальным последствиям). Поэтому центральное место в пьесе занимает история принца Артура.

Поскольку вся эта история завершилась в первой трети правления Иоанна, Шекспиру пришлось использовать то, что случилось позже, и свалить все в одну кучу. Чтобы разобраться в хронологии реальных исторических событий, требуются немалые усилия.

Третий акт начинается сценой, в которой король Иоанн находится в шатре короля Филиппа; здесь же присутствуют все главные герои пьесы. Брань Констанции нетерпеливо обрывают, Бастард опять издевается над Австрийцем, и тут Филипп внезапно восклицает:

Преосвященнейший посланец Рима!

Акт III, сцена 1, строка 61

Прибытие папского легата относится к 1211, а не к 1200 г., в котором происходили действия мгновением раньше. Одиннадцать лет исчезло (хотя события, происшедшие в этот исчезнувший период, все же описываются, однако, получается, что они произошли уже после приезда легата). Чтобы объяснить, зачем прибыл легат, придется дать краткий исторический обзор.

После компромисса 1200 г. Филипп ждал только удобного случая, чтобы нарушить его.

Король Иоанн знал об этом и предпринимал все возможное, чтобы организовать оборону своих земель. Для этого было необходимо наладить связь между северными и южными французскими провинциями Анжуйской империи. Легче всего было достичь этого с помощью династического брака. Иоанн развелся со своей первой женой и решил жениться на Изабелле, дочери графа Ангулемского. В то время ей было только тринадцать лет, но ее семье принадлежали стратегически важные земли между Анжу на севере и Аквитанией на юге.

Иоанн не терял времени и заключил этот брак в 1200 г. Изабелла была английской королевой до конца его правления и стала матерью следующего короля Англии.

Однако, к несчастью для Иоанна, Изабелла была обручена с Гуго (Югом, Хью) IX, графом Лузиньянским, правившим городом, который находился в 55 милях (88 км) к северу от Ангулема. Иоанн пытался наладить отношения с оскорбленным графом, но тот не смягчился. Граф Лузиньянский был верным товарищем по оружию Ричарда Львиное Сердце, однако обида заставила его обратиться с жалобой к Филиппу. (Любопытно, что после смерти Иоанна Изабелла Ангулемская в 1220 г. была вынуждена вернуться во Францию. В то время ей было чуть больше тридцати. Вторым мужем молодой вдовы стал Гуго X Лузиньянский, сын и наследник ее бывшего нареченного.)

Филипп прислушался к жалобе Гуго IX. Как король Англии, Иоанн был независимым государем, но, как владелец Нормандии, Анжу, Аквитании и остальных земель, он был вассалом Филиппа — так же, как сам Лузиньян был вассалом Иоанна. Согласно букве феодального законодательства Филипп мог рассматривать жалобы, которые вассал вассала подавал на своего суверена. Поэтому Филипп вызвал Иоанна на суд, чтобы тот ответил на предъявленное обвинение.

Конечно, Иоанн на суд не прибыл. Достоинство короля Англии не позволяло сделать это, но ничего другого Филиппу и не требовалось. В результате Иоанн остался под подозрением; в этом случае Филипп (опять же на основании буквы феодального законодательства) получал право лишить Иоанна земель, которыми тот владел, как вассал Филиппа.

Естественно, решение суда нельзя было провести в жизнь, потому что эти земли пришлось бы отбирать силой, но именно так и собирался поступить Филипп. В 1202 г., через два года после брака дофина и Бланки Кастильской, снова началась война. Филипп объявил Иоанна низложенным, вновь признал Артура законным королем Англии и призвал всех французских вассалов (в том числе и вассалов Иоанна) выступить вместе с ним против Иоанна.

В третьем и четвертом актах пьесы описана эта война, которая поставила Иоанна на грань финансовой катастрофы. Нужда в деньгах была так велика, что он обратился к церкви с просьбой о ссуде. Церковь отказала, и Иоанну пришлось применить силу; впоследствии в связи с этим возникло множество затруднений (которые продолжались и после смерти).

Большую часть своего царствования Иоанн вел мучительную борьбу с церковью (которую в конце концов проиграл), но после его смерти церковные летописцы (имевшие власть над прошлым, поскольку именно они и вели записи исторических событий) выместили свою обиду на короля, очернив его. Конечно, восхищения этот человек не заслуживал, но он и не был таким злодеем, каким его изображают хроники.

Прибытие легата (состоявшееся не в 1200, а в 1211 г.) должно было воодушевить церковь в ее борьбе и означало, что папа поддерживает противников Иоанна.

«…Папы Иннокентия…»

Легат называет себя:

Я, папы Иннокентия легат,

Пандольф, миланский кардинал…

Акт III, сцена 1, строки 64–65

К несчастью (кстати, Иоанну не везло всю жизнь), современником английского короля оказался именно папа Иннокентий. Папство набирало силу с начала Крестовых походов и достигло пика могущества при Лотаре де Сеньи, избранном папой 8 января 1198 г. Он правил под именем Иннокентия III.

Иннокентий стремился доказать верховенство духовной власти над мирской не только Иоанну, но и всем западным королям. Обычно папе сопутствовал успех, потому что он был человеком способным, мрачным и решительным.

«…Стефану Ленгтону»

Пандольф[57] требует, чтобы Иоанн объяснил свои действия против церкви (до сих пор об этих действиях в пьесе не упоминалось, однако они были хорошо известны образованной елизаветинской публике).

Пандольф спрашивает Иоанна:

Зачем ты церкви, матери святой,

Нанес обиду злую, помешав

Стефану Ленгтону, что ныне избран

Архиепископом Кентерберийским,

Вступить в его права?

Акт III, сцена 1, строки 67–70

Эта проблема возникла только в 1205 г., когда умер Хьюберт Уолтер, сорок третий архиепископ Кентерберийский. Иоанн увидел в этом перст судьбы. Он получил возможность назначить на пост архиепископа своего человека, который стал бы сотрудничать с ним и помог переместить часть золота из церковных сундуков в королевскую казну.

Но папа Иннокентий III не мог этого позволить. Он понимал намерения Иоанна и поддерживал собственного кандидата на этот пост — некоего Стефана Ленгтона[58].

Выбор папа сделал отличный. Во-первых, Лэнгтон был англичанином родом из Линкольншира; во-вторых, у него была репутация известного ученого. В 1181 г., еще будучи молодым человеком, он поехал в Париж и провел там четверть века, занимаясь наукой. Лэнгтон первым разделил Ветхий Завет на главы, которые теперь можно найти в любой Библии.

В Париже он познакомился с Лотарем, будущим папой Иннокентием III. Когда Лотарь стал папой, Лэнгтон стал кардиналом.

Однако для Иоанна дело не ограничивалось тем, что следующий архиепископ Кентерберийский будет англичанином и ученым. Во-первых, Лэнгтон, долго проживший в Париже, сильно офранцузился; во-вторых, он являлся личным другом папы и ни за что не согласился бы помогать Иоанну потрошить церковную кассу в поисках денег, необходимых для войны с Францией. Иоанн был обязан воспротивиться этому назначению любой ценой; в результате патовая ситуация продолжалась несколько лет.

«Итальянский поп…»

Рассерженный Иоанн отказывается повиноваться распоряжениям Иннокентия. Он говорит:

…итальянский поп

Взимать не будет во владеньях наших

Ни десятины, ни других поборов.

Но если мы под небом — властелин

Своей страны, то под защитой неба,

Его святым покровом, будем править

И не хотим поддержки смертных рук.

Акт III, сцена 1, строки 79–84

Исторический король Иоанн наверняка считал, что имеет право отвергнуть требования папы. Короли и императоры уже сто с лишним лет препирались с папой за право назначать епископов.

Прадед Иоанна Генрих I также спорил с папой за право назначать архиепископа Кентерберийского. В 1107 г. (за сто лет до воцарения Иоанна) был достигнут компромисс, в результате которого английский король получал такое право (хотя и с оговорками). Однако с годами Римско-католическая церковь становилась все сильнее, а Иннокентий III не желал следовать компромиссам, на которые когда- то короли заставляли соглашаться более слабых пап. Естественно, Иоанн думал по-другому.

Однако язык монолога, в котором Иоанн презрительно называет папу «итальянским попом», а себя — «властелином своей страны», характерен для другого времени. Так мог бы говорить Генрих VIII, живший на три века позже Иоанна и вырвавший английскую церковь из-под власти папы.

Шекспир писал «Короля Иоанна» через полвека после этого исторического свершения Генриха VIII и писал для английской публики (в основном протестантской), симпатии которой были целиком на стороне королевской власти. Предельно ясно, что реплика об «итальянском попе» должна была польстить национальным чувствам зрителей; успех протестантской Реформации в Северной Европе в значительной степени объяснялся недовольством той огромной ролью, которую играли в церкви представители Южной Европы, а особенно итальянцы.

Действительно, король Иоанн, еще в начале своего царствования ошельмованный церковью за попытку противостоять ей, провел в Англии некоторые реформы, позволяющие считать его предшественником Реформации и облегчившие последующий переход страны в протестантство. Именно это стало причиной поражения Иоанна — как в истории, так и в пьесе.

Однако Шекспир не был таким ярым антикатоликом, как большинство его публики. Пьеса «Беспокойное правление Иоанна, короля Англии» (похоже, служившая Шекспиру источником вдохновения) написана протестантом-фанатиком. Например, в этой более ранней пьесе Бастард грабит монастыри и обнаруживает в келье аббата спрятанную там монахиню, находит монаха в келье монахини и так далее. Автор отразил в пьесе обвинения в аморальном поведении монахов, которые за полвека до написания «Беспокойного правления…» Генрих VIII использовал как предлог для закрытия монастырей. А кроме того, такие сцены также потакали вкусам любителей клубнички.

Шекспир не опускается до такого уровня, однако явно изображает Пандольфа злодеем; то, что Иоанн находит в себе силы сопротивляться Римско-католической церкви, делает короля чуть ли не героем.

«…Кощунство»

Король Филипп, выслушав дерзкий ответ Иоанна Пандольфу, замечает:

Английский брат мой, ваша речь — кощунство.

Акт III, сцена 1, строка 87

Он откровенно лицемерит; в пьесе об этом не упоминается, но у Филиппа II были свои проблемы с церковью.

В 1193 г., за шесть лет до воцарения Иоанна, Филипп II, в то время вдовец, женился на Ингеборг, сестре короля Кнуда VI Датского. Что произошло во время первой брачной ночи, никому не известно, но Филиппу это не понравилось. На следующее утро он отрекся от жены, собрал епископов и заставил их признать брак недействительным. Когда Ингеборг отказалась вернуться в Данию, Филипп отправил ее в монастырь и через три года женился на другой.

Такое поведение в корне противоречило установлениям церкви, и датский король, сестре которого нанесли оскорбление, обратился с жалобой к папе Селестину III (предшественнику Иннокентия III).

Папа Селестин III велел Филиппу оставить новую жену и вернуть Ингеборг. Тогда Филипп не обратил на это никакого внимания. Но в 1198 г. Селестин умер, и папой стал Иннокентий. А шутить с Иннокентием было опасно.

В январе 1200 г. папа наложил запрет на проведение во Франции церковных служб, после чего в стране прекратились все церковные службы. Церкви закрылись, колокола больше не звонили, таинства (за исключением крещения и соборования) были прекращены. Когда дофин женился на Бланке Кастильской, венчание пришлось провести на территории, которой правил Иоанн, потому что на французской земле бракосочетания не совершались. Это было страшным оружием против людей, для которых прекращение богослужений казалось прямой дорогой в ад. В результате король оказался под сильным давлением общественного мнения, напуганного действиями папы.

Поэтому в сентябре 1200 г. Филиппу пришлось сдаться и согласиться вернуть Ингеборг. В действительности он этого не сделал: Ингеборг так и осталась в монастыре, но титул королевы ей возвратили.

И этот наглец еще смеет осуждать обращение Иоанна с Пандольфом!

«…Проклясть и отлучить от церкви»

Несмотря на предупреждение Филиппа, Иоанн продолжает дерзить легату. Он говорит:

Я восстаю один — да будет так! —

И каждый друг его — мой смертный враг.

Акт III, сцена 1, строки 96–97

Если бы Иоанн произносил такие речи в начале XIII в., то он был бы никуда не годным политиком, но протестантскую публику они приводили в восторг. В зале раздавались приветственные крики, которые заставляли актера, игравшего Пандольфа, изображать своего героя отъявленным злодеем и соответствовать сложившемуся у протестантов представлению о католических священниках, готовых на все — от призывов к мятежу до цареубийства.

Пандольф вынужден произнести следующие слова:

Тогда я облечен законной властью

Тебя проклясть и отлучить от церкви.

Благословен твой ленник, если он

Тебе, еретику, нарушит верность;

Благословен, прославлен, как святой,

Тот, чья рука открыто или тайно

Твою отнимет мерзостную жизнь.

Акт III, сцена 1, строки 98–105

В реальной истории Англия и Иоанн потерпели поражение от церкви еще до приезда Пандольфа. Иннокентий III наложил на Англию запрет на проведение церковных служб в марте 1208 г. Однако Иоанн, более упрямый, чем Филипп Французский, не сдавался. Воспользовавшись королевскими полномочиями, он насильно заставил многих священников выполнять свои обязанности. Полтора года он игнорировал отлучение, и только после этого Иннокентий прибег к более решительным мерам.

В ноябре 1209 г. папа предал Иоанна анафеме. Она распространялась не на все королевство, а только на одного короля. Иоанн был полностью отлучен от церкви, то есть не мог посещать службы и участвовать в отправлении любых религиозных обрядов. Подданные освобождались от выполнения любых обязанностей перед королем. Однако папа пошел еще дальше: он лишил Иоанна владений и передал его королевство Филиппу Французскому.

Эта тема живо интересовала шекспировскую публику, потому что другой папа римский использовал то же оружие против Елизаветы I, которая была английской королевой во время написания «Короля Иоанна». Однако в стране по преимуществу протестантской такие меры были неэффективны; большинство католиков сохранили лояльность по отношению к королеве и стране даже перед угрозой папского отлучения.

И все же открытый призыв к убийству бросал публику в дрожь; в 1590–х гг. протестанты верили, что монахи и иезуиты планируют массовые убийства видных протестантов.

И у них были для этого основания. В 1584 г. принц Вильгельм Оранский (Молчаливый), возглавивший восстание голландцев против фанатичного католика Филиппа II Испанского, был убит католиком, состоявшим на платной службе у испанского короля. В 1589 г. католика Генриха III Французского убил монах, считавший короля недостаточно ревностным католиком. А в 1572 г. тысячи французских протестантов были убиты в День святого Варфоломея, причем Филипп II Испанский и папа Григорий XIII не скрывали, что это избиение доставило им удовольствие. (Говорили, что при получении известия о бойне Филипп II впервые в жизни громко расхохотался.)

В пьесе изображается, что под влиянием проклятия и анафемы, провозглашенных Пандольфом, Филипп Французский был вынужден нарушить мир с Иоанном и продолжить войну.

Конечно, это извращение исторических фактов. Еще раз повторим, что новая война началась в 1202 г.; предлогом для нее стала женитьба Иоанна на Изабелле Ангулемской и его отказ явиться на суд Филиппа. Это произошло через два года после бракосочетания Луи и Бланки Кастильской (а не сразу после него, как изображено в пьесе). Данная война не была вызвана трениями с церковью; наоборот, они скорее возникли в результате этой войны.

Шекспир сознательно извратил факты. Это позволило ему не только сжать время и отразить в пьесе все события долгого царствования Иоанна, но придало его драме националистический оттенок, что приводило в восторг тогдашнюю английскую публику.

Что касается брака с Изабеллой Ангулемской, то тут Иоанн явно ошибся, а Филипп оказался прав (по крайней мере, формально), хотя при этом Филипп ханжески игнорировал собственные матримониальные трудности, имевшие место в недавнем прошлом. Этот брак не облегчил положение Иоанна; не случайно в пьесе не упоминается королева Изабелла.

Однако это не мешало протестантской английской публике 1590–х гг. считать Иоанна настоящим героем: еще бы, король не побоялся бросить дерзкий вызов папе Иннокентию 111, громы и молнии которого заставили дрожать от страха самого Филиппа Французского.

«Голову эрцгерцога…»

Англичане и французы снова начинают битву при Анжере. Входит Бастард, одержавший победу в поединке, и говорит:

День здорово горяч, ей-богу!

С неба Нам бедствия воздушный демон шлет.

Здесь голову эрцгерцога положим…

Акт III, сцена 2, строки 1–3

Бастард убил герцога Австрийского, забрал его львиную шкуру и облачился в нее (видимо, этим объясняется его саркастическая реплика о том, что день становится слишком жарким).

Очевидно, этот эпизод продиктован фразой Холиншеда относительно предполагаемого побочного сына Ричарда: «В том же году[59] Филипп, незаконный сын короля Ричарда, которому отец пожаловал титул и даровал замок в Коньяке, убил виконта Лиможского, отомстив за смерть отца…»

Эта победа еще более усиливает драматизм пьесы, потому что благодаря ей Бастард, являющийся реинкарнацией Ричарда, получает новый титул: львиная шкура символизирует то, что он является наследником традиции Львиного Сердца.

«За мальчиком присмотришь, Хьюберт»

Входит Иоанн, также одержавший победу: он взял в плен юного Артура. Король говорит своему спутнику:

За мальчиком присмотришь, Хьюберт.

Акт III, сцена 2, строка 5

Поскольку в издании Signet гражданин Анжера из более ранней сцены назван Хьюбертом, складывается впечатление, что этот гражданин внезапно стал доверенным слугой Иоанна.

Это неправдоподобно. Проще предположить, что этот Хьюберт не имеет ничего общего с жителем Анжера. Тем более что этот Хьюберт — лицо историческое. Хьюберт де Бург был видным администратором Иоанна. К концу его царствования Хьюберт занимал должность главного юстициария (верховного судьи и наместника английских королей норманнской династии).

Он служил королю еще до восшествия Иоанна на престол, а во время войны с Францией занимал важные административные посты. Хьюберт действительно был тюремщиком принца Артура; именно эту роль он играет и в пьесе.

«…Мать в палатке окружена врагами»

Иоанн продолжает:

Филипп, скорей — на помощь: мать в палатке

Окружена врагами.

Акт III, сцена 2, строки 5–7

Конечно, речь идет не о французском короле; Иоанн обращается к Филиппу Фоконбриджу, то есть Бастарду.

Упоминание о нападении на мать Иоанна навеяно действительным событием, случившимся во время войны из-за Изабеллы Ангулемской.

В одном из эпизодов этой войны Элеонора была вынуждена искать спасения в замке Мирабо, расположенном в нескольких милях к югу от Анжера. В 1203 г. этот замок осадило войско, номинальным предводителем которого был пятнадцатилетний принц Артур Бретонский (по меркам того времени уже мужчина).

Иоанн — как всегда, преданный и любящий сын, — бросив все дела, устремляется на выручку матери (которой угрожает собственный внук). 1 августа англичане одерживают победу. Иоанн не только рассеивает французскую армию, но и берет в плен Гуго IX Лузиньянского, бывшего жениха Изабеллы Ангулемской. Однако главным результатом кампании стало пленение Артура. Эта победа ознаменовала пик военной карьеры Иоанна.

Однако в пьесе старую королеву спасает именно Бастард, который успокаивает короля следующей репликой:

Государь,

Я королеву выручил, не бойтесь.

Акт III, сцена 2, строки 7–8 «Свечам, колоколам, церковным книгам…»

Иоанн объявляет, что должен срочно вернуться в Англию; ему нужны деньги на продолжение войны. (На самом деле эта война ведется вплоть до полного истощения средств, что и служит причиной ссоры с церковью. В пьесе же именно ссора с церковью приводит к войне.)

Иоанн посылает Бастарда в Англию и приказывает ему любой ценой добыть деньги из церковных сундуков, на что Бастард с хищной радостью отвечает:

Свечам, колоколам, церковным книгам

Не задержать меня, когда иду

За звонким золотом и серебром.

Акт III, сцена 2, строки 22–23

В пьесе эти насильственные действия возникают в ответ на суровое наказание в виде анафемы — меры, впервые примененной в VIII в. После зачитывания акта об отлучении раздавался звон колокола, закрывали книгу и гасили свечу. Звон колокола означает публичный характер акции; о ней должны знать все. Закрывающаяся книга подчеркивает значение слов, дающих епископу право совершать ритуалы, и является прозрачным символом того, что отныне отлученному закрыт доступ на церковные службы. И наконец, свечу гасят, чтобы показать, что свет церкви отныне преступнику недоступен.

Бастард говорит, что даже предание анафеме не помешает ему как следует потрясти церковные сокровища. После этого должна была следовать сцена (присутствующая в более ранней пьесе), где Бастард потрошит сундуки аббатов и аббатис и обнаруживает свидетельства сексуальной распущенности монахов, но Шекспир в ней не нуждается.

«…Он на моем пути — змея лихая»

Сразу после ухода Бастарда Иоанн сталкивается с новой проблемой. Возникает вопрос, что делать с Артуром. Если бы юноша погиб в бою, Иоанн мог бы ликовать. Это была бы славная смерть, что позволило бы Иоанну стать законным королем Англии по всем статьям.

Но Артур взят в плен; пока принц жив, он останется причиной всех мятежей и восстаний. Однако он находится во власти Иоанна; в таких условиях справиться с неугодным принцем несложно.

У Шекспира Иоанн поддается искушению. Он льстит Хьюберту, заботам которого поручен Артур, туманно сулит ему любовь, повышение по службе и награду, а затем говорит:

Мой Хьюберт, друг мой Хьюберт! Погляди

На мальчика. Хочу тебе признаться:

Он на моем пути — змея лихая.

Куда б я ни подался, всюду он.

Меня ты понял, страж его?

Акт III, сцена 2, строки 69— 74

Хьюберт все понимает и замышляет убить Артура.

«Люблю и призываю смерть»

Если преимущества собственного положения ясны Иоанну, то еще более они ясны его врагам — во всяком случае, некоторым из них.

К последним относится Констанция Бретонская, безутешная мать. Она боится за судьбу сына, оказавшегося в руках Иоанна, и поднимается до высот трагизма, которому нет равных в мировой литературе. Констанция воспевает смерть, которая кажется ей желанной:

Смерть, смерть! Люблю и призываю смерть.

Благоуханный смрад! Блаженный тлен!

Встань, поднимись от ложа вечной ночи,

Ты, враг, ты горький ужас для счастливых!

Лобзать я буду мерзостные кости…

Акт III, сцена 3, строки 25–29

Увы, приходится признать, что ничего подобного в истории не было и быть не могло, потому что Констанция умерла в 1201 г., через год после бракосочетания дофина и Бланки Кастильской и за два года до пленения принца Артура.

«…Своей супруги Бланки предъявишь ты права»

Папский легат Пандольф тоже видит опасность, грозящую Артуру, но, естественно, воспринимает ее совсем не так, как Констанция. Это типичный итальянский иезуит, созданный воображением протестанта: неподвластный эмоциям, безразличный к добру и злу и ищущий во всем политической выгоды. Если Филипп Французский и дофин Луи переживают из-за проигранной битвы, а Констанция трагически оплакивает потерю сына, то Пандольф понимает, что на самом деле поражение потерпел именно Иоанн.

Он говорит, что Иоанн непременно убьет пленного Артура. Когда дофин спрашивает, какая от этого корысть Франции, Пандольф отвечает:

От имени своей супруги Бланки

Предъявишь ты права на то, что было

Законным достоянием Артура.

Акт III, сцена 3, строки 142–143

Бланка Кастильская — дочь старшей сестры Иоанна, и это дает ей право претендовать на престол. Однако это несостоятельный довод, так как, согласно английским обычаям, наследники дочерей Генриха II могли бы занять трон только в том случае, если бы не осталось в живых наследников сыновей короля. А поскольку Иоанн жив, мужская линия норманнской династии не пресеклась.

Кроме того, вряд ли англичане согласились бы, чтобы их королем стал французский принц, единственная заслуга которого в том, что он женился на внучке английского короля.

Впрочем, Пандольф тут же отказывается от этого варианта. По его мнению, гораздо важнее другое: убийство Артура обернется против самого Иоанна:

Его деянье злое охладит

Сердца народа, рвенье заморозит.

Акт III, сцена 3, строки 149–150

Пандольф указывает, что в таких обстоятельствах Луи будет достаточно высадиться в Англии с небольшим отрядом, чтобы англичане тысячами устремились к нему.

«Известье ложное…»

Дальнейшая судьба Артура покрыта мраком. Известно только одно: после битвы у замка Мирабо его перевезли в Англию, посадили в башню замка, служившую тюрьмой, и поручили его охрану Хьюберту де Бургу. Больше о принце никто ничего не слышал. Видимо, он умер; большинство ученых считает, что принц был убит по приказу Иоанна еще до конца 1203 г. А кое-кто предполагает, что Иоанн сделал это собственными руками.

Вряд ли Иоанн стал бы убивать принца сам (он вполне мог кого-то нанять), однако все современные историки сходятся на том, что Артура убили. Иоанн должен был учесть, что после исчезновения Артура разразится буря. Если бы он мог предъявить следствию живого Артура или убедительно объяснить причину его смерти, то наверняка сделал бы это. Но король даже не пытался оправдываться, и это является самым убедительным доказательством его вины.

Однако Шекспир толкует этот эпизод в пользу Иоанна. Иоанн — английский король, предок Елизаветы I, что не позволяет изображать его мерзавцем, опозорившим свой род. (Единственный король, которого Шекспир изобразил неслыханным злодеем, — Ричард III, но Ричард не прямой предок Елизаветы I. Наоборот, злодейство Ричарда III только укрепляло права Елизаветы на престол, поэтому в данном случае Шекспиру была предоставлена полная свобода.)

Согласно версии Шекспира, Иоанн сначала приказал Хьюберту убить принца, но потом смилостивился и велел всего-навсего ослепить его. Однако Хьюберт не сделал и этого. В чрезвычайно сентиментальной сцене Артур умоляет Хьюберта о пощаде, и тот решает спасти его. Конечно, если Иоанн узнает правду, де Бургу несдобровать, поэтому он говорит Артуру:

Известье ложное, что ты погиб,

От псов шпионов дядя твой получит.

Акт IV, сцена 1, строки 128–129

Иными словами, у Шекспира и овцы остались целы, и волки сыты: хотя Иоанн отдал приказ убить принца, юношу не убили и не искалечили, поэтому в крови Артура король не повинен.

«Вновь — в короне…»

Действие перемещается в Лондон, куда Иоанн уехал для повторного коронования. Он говорит:

Вновь мы воссели здесь, и вновь — в короне;

И вы, надеюсь, рады видеть нас.

Акт IV, сцена 2, строки 1–2

Повторная коронация предусматривала новую клятву на верность, которую приносили все вельможи королевства. У этой церемонии были две цели: Во-первых, принимая от лордов клятву на верность после его предания анафеме, Иоанн лишал лордов возможности утверждать, что первая клятва, данная в 1199 г., потеряла силу из-за отлучения короля от церкви. В конце концов, после этого они дали новую клятву.

Во-вторых, после предполагаемой смерти Артура оспаривать права Иоанна на престол некому. Если при жизни Артура первая коронация была недействительной, то теперь, когда принца нет, будет действительна вторая. Тот, кто предложил Иоанну провести повторную коронацию еще до того, как распространилась весть о смерти Артура, обладал государственным умом.

«Нужды не было бы в повторенье…»

Однако лорды не дураки; цели второй коронации не дают им покоя. Один из них — Пембрук — брюзжит:

Не будь на то высокой вашей воли,

И нужды не было бы в повторенье…

Акт IV, сцена 2, строки 3–4

Иными словами, повторную процедуру считают капризом короля.

Пембрук — это Уильям Маршалл, первый граф Пембрук. Он родился в 1146 г., был одним из главных полководцев Ричарда Львиное Сердце и помогал управлять Англией, когда Ричард отправился в Крестовый поход. В молодые годы Иоанна Пембрук командовал армиями в Англии и Франции и всегда был самоотверженным сторонником короля.

Солсбери тоже считает вторую коронацию излишней. Его монолог — самый известный фрагмент пьесы, именно из него заимствована одна из наиболее часто цитируемых фраз Шекспира (причем, как правило, цитируемая неверно). Солсбери говорит, что добавлять вторую коронацию к первой совершенно ни к чему:

Позолотить червонец золотой,

И навести на лилию белила,

И лоск на лед, и надушить фиалку,

И радуге прибавить лишний цвет,

И пламенем свечи усилить пламя

Небесного сияющего ока —

Напрасный труд, излишество пустое.

Акт IV, сцена 2, строки 11–16

Почти все говорят «золотить лилию», хотя смысл насмешки заключается в предложении золотить золото.

«…Артур скончался»

Иоанн пытается успокоить взволнованных лордов, но подлинная причина их тревоги выясняется сразу же. Они не знают, как Иоанн намерен поступить с Артуром: теперь, когда права короля на престол подтверждены, он должен отпустить принца.

Тут входит Хьюберт. Поняв, что Артур мертв, Иоанн с готовностью удовлетворяет просьбу лордов и лицемерно приказывает Хьюберту освободить Артура. Когда Хьюберт передает королю фальшивый отчет о смерти принца, король оборачивается к пэрам Англии и вкрадчиво произносит:

Мы руку смерти удержать не властны!

Хоть воля добрая во мне жива,

Но смерть не даст исполнить вашу просьбу:

Он сообщил мне, что Артур скончался.

Акт IV, сцена 2, строки 82–85

Лорды, прекрасно понимающие, что случайная смерть Артура в тюрьме слишком выгодна королю, ни на минуту не сомневаются в том, что смерть не была естественной. Потрясенные и разгневанные этим убийством, лорды уходят. Пророчество Пандольфа сбывается.

«А мать моя? Не слышала она…»

Почти тут же гонец приносит тревожную весть из Франции. Филипп собрал огромную армию и вновь начал войну с Англией.

Приходится признать, что пленение Артура у Мирабо стало для Иоанна началом конца. Как только Артура заточили в темницу, тут же стал распространяться слух о его смерти, и результаты оказались для Иоанна катастрофическими.

Предполагаемое убийство принца всколыхнуло Бретань. Архиепископ Бретонский открыто обвинил Иоанна в организации этого убийства, а король Филипп сделал все, чтобы заявление прелата распространилось как можно шире. Сторонники Иоанна начали покидать его. На их взгляд, убийство принца заслуживало небесной кары, и им не хотелось оказаться рядом с королем в тот момент, когда того испепелит молния.

Отряды Филиппа, уверенные, что они сражаются за правое дело, проникали во владения Анжуйской династии, а отряды Иоанна, утратившие боевой дух, подолжали отступать.

При известии об успехах Филиппа Иоанн удивляется молчанию матери, которая не сочла нужным предупредить его. Он говорит:

А мать моя?

Не слышала она, что столько войска

Собрал француз?

Акт IV, сцена 2, строки 117–119

Но гонец отвечает:

Мой государь, земля

Ей слух закрыла. Первого апреля

Скончалась ваша царственная мать.

Акт IV, сцена 2, строки 119–121

Элеонора Аквитанская действительно умерла 1 апреля 1204 г. Королеве было около восьмидесяти двух лет, но она сохраняла бодрость до последнего дня. Ее брак с Генрихом И, заключенный полвека назад, способствовал созданию Анжуйской империи, однако Элеонора прожила достаточно долго, чтобы стать свидетельницей краха этой империи, которой правил последний из ее сыновей.

Гонец добавляет:

А за три дня до этого, как будто,

Констанция, я слышал, умерла,

Лишившись разума.

Акт IV, сцена 2, строки 121–123

Спору нет, ход очень эффектный, но в действительности Констанция умерла за три года до этого.

«Я в Помфрете схватил его…»

После смерти Элеоноры армии Филиппа продолжили свой победоносный марш и в июне 1204 г. взяли Руан, столицу Нормандии. Нормандия была исторической родиной династии, ныне правившей Англией; и вот, через полтора века после завоевания Англии Вильгельмом Нормандским, она вновь стала французской.

После потери Руана Иоанн был вынужден оставить всю северную Францию (хотя и сохранил северную Аквитанию). Приходилось рассчитывать только на более-менее скорый реванш. Именно в этот момент королю пришлось заняться сундуками английской церкви; увы, Иоанн потерял не только свои французские провинции, но и доход от них.

Возвращается Бастард из экспедиции по сбору денег и сообщает Королю, что тот теряет популярность. Он говорит:

Вот, со мной пророк:

Я в Помфрете схватил его, — за ним

По улицам ходили толпы сброда.

Он им вещал нескладными стихами,

Что до полудня в праздник Вознесенья

Вы, государь, утратите венец.

Акт IV, сцена 2, строки 147–152

Помфрет — искаженное Понтефракт, городов южном Йоркшире, примерно в 30 милях (48 км) к юго-западу от Йорка. Вильгельм Завоеватель, применявший тактику выжженной земли с целью сломить сопротивление саксов на севере, в 1069 г. разрушил здешний мост, построенный еще римлянами. Позже этот город получил название Понтефракт («сломанный мост»). Его главная достопримечательность — замок, в котором почти два столетия спустя встретил смерть король Ричард II.

Вознесение — сороковой день после Пасхи. Согласно Библии (Деян., 1: 3, 9), Иисус оставался с апостолами сорок дней после Воскресения, а потом «поднялся в глазах их, и облако взяло Его из вида их».

«Тысячи солдат французских…»

Пророчество само по себе не так уж страшно, но оно может подорвать моральный дух, внушить людям отчаяние и даже вызвать мятеж и нежелание сражаться с врагом. Этого может быть вполне достаточно.

И в самом деле, Хьюберт докладывает, что население охвачено беспокойством и страхом. Он говорит королю:

И старики на улицах вещают

О судьбах злых, без устали твердя

Про смерть Артура, головой качая

И что-то на ухо шепча друг другу.

Акт IV, сцена 2, строки 187–189

Хьюберт приносит и другую весть. Он говорит:

…в Кенте тысячи солдат французских

Уже стоят в порядке боевом.

Акт IV, сцена 2, строки 199–200

Армия дофина Луи действительно вторглась в Англию (в пьесе говорится, что ему подсказал это Пандольф) и добилась столь значительного успеха, что дофин заслужил кичливый титул Луи Львиное Сердце, поскольку он добился в Англии тех же успехов, как Ричард I во Франции.

Однако вторжение Луи состоялось только в 1216 г. (в то время ему было двадцать восемь лет), то есть ровно через двенадцать лет после смерти Артура. Оно стало возможным не в результате убийства юного принца, а в результате восстания английской знати против Иоанна. И вспыхнуло это восстание не из-за смерти Артура, а из-за финансовых злоупотреблений Иоанна. В 1215 г. аристократы заставили Иоанна подписать Magna Charta — Великую хартию вольностей, даровавшую им большие права и ограничившую власть короля.

В «Короле Иоанне» об этой хартии нет ни слова; некоторые исследователи считают это странным и необъяснимым.

Но ничего странного и необъяснимого здесь нет. Для современного человека подписание Великой хартии вольностей самое значительное событие царствования Иоанна, поскольку это был первый шаг к созданию в Англии ограниченной монархии и демократической формы правления, которую унаследовали Соединенные Штаты. Однако во времена Шекспира этому событию не придавали такого значения: в Англии уже целый век существовала сильная централизованная власть, монархи были властными и решительными, а парламент — относительно слабым и не пользовавшимся влиянием.

Ситуация изменилась лишь через поколение после смерти Шекспира. Парламент становился все сильнее, воинственнее и в конце концов отрубил королю голову. Но до того времени нужно было прожить еще полвека. В 1590–х гг. о Великой хартии вольностей мало кто помнил.

Но даже если бы о Magna Charta помнили многие, Шекспир все равно проигнорировал бы факт ее подписания. Главная идея его пьесы — спор за престол, а все остальные события второстепенны. Драматург хотел доказать, что убийство Артура было неверным способом разрешить этот спор, а поэтому сосредоточился на негативных последствиях этого преступления. Таким образом, французское вторжение должно было последовать сразу за смертью Артура, а не за подписанием Великой хартии вольностей, которое только помешало бы публике понять точку зрения Шекспира.

«…Камни с дядей заодно»

Иоанн, осознавший, какую ужасную ошибку он совершил, вымещает зло на Хьюберте, который выполнил его приказ. Хьюберт вынужден признаться, что он не убивал принца, и какое-то время воспрянувший духом Иоанн надеется, что все удастся уладить.

Но как быть Шекспиру? Легко сказать, что если приказ Иоанна не был выполнен, то Иоанн невиновен. Но факт остается фактом: Артур из тюрьмы так и не вышел. что-то должно было с ним случиться.

Шекспир заставляет его совершить неудачный побег. Артур прыгает с башни и разбивается насмерть, но успевает прошептать:

Ах, камни с дядей заодно. Господь,

Мой дух — тебе; земле английской — плоть!

Акт IV, сцена 3, строки 9–10

Так что смерть Артура — результат несчастного случая. Но кто этому поверил? Никто. Даже герои пьесы.

«…В Бери»

Пембрук, Солсбери и Бигот, присутствовавшие на второй коронации Иоанна, видят труп Артура и решают, что его убил Хьюберт по приказанию Иоанна. Они не верят словам Хьюберта, и, хотя верный Бастард пытается переубедить лордов, они порывают с Иоанном. Лорд Бигот восклицает:

Скорее в Бери. Встретимся с дофином!

Акт IV, сцена 3, строка 114

Речь идет о Бери-Сент-Эдмундсе [60], городе в графстве Суффолк в 60 милях (96 км) к северо- востоку от Лондона. Выясняется, что армия дофина значительно продвинулась вперед.

Бери являлся символом аристократической оппозиции, поскольку именно там в ноябре 1214 г. лорды дали клятву не отказываться от требований, которые вошли в Великую хартию вольностей, и заставить короля Иоанна принять ее.

«…Я отдал вам»

Катастрофическое развитие событий вынуждает Иоанна чем-то пожертвовать, иначе ему не уцелеть. Он сдается папе Иннокентию III. Пятый акт начинается сценой, в которой Иоанн подчиняется Пандольфу и вручает ему свою корону со следующими словами:

Итак, венец величья моего

Я отдал вам.

Акт V, сцена 1, строки 1–2

Это произошло в 1213 г., задолго до вторжения дофина. Иоанн пытался таким образом развязать себе руки, чтобы вторгнуться во Францию.

В 1213 г. Иоанну почти удалось завершить свой план вторжения во Францию и возвращения провинций, потерянных им десять лет назад. Именно для этой цели он собирал деньги так рьяно, что был предан анафеме. Но послать армию за море монарх, отлученный от церкви, не мог; это было слишком рискованно. Солдаты, вероятно, начали бы дезертировать, а в это время в Англии, оставшейся без короля, мог вспыхнуть мятеж.

Поэтому Иоанн согласился сделать Стивена Лэнгтона архиепископом Кентерберийским, а в ответ Лэнгтон добился снятия с Иоанна отлучения от церкви. Кроме того, Иоанн согласился передать свое королевство папе и впоследствии править как папский вассал. Для Иоанна это было огромное унижение, но игра стоила свеч. Иоанн платил папе ежегодную дань в тысячу марок; на большее Иннокентий не претендовал. Но взамен Иоанн получил очень многое. Поскольку теперь Англия становилась территорией церкви, Филипп французский не мог вторгнуться в нее, не вступив в серьезный конфликт с Римом.

Хотя сам факт передачи короны не имел большого значения, однако Иоанн сделал это именно в Вознесение, как и предрекал пророк из Помфрета.

Как только разногласия с папой были улажены, Иоанн стал готовиться к вторжению во Францию, для чего заключил союз с германским императором Оттоном IV. Оттон был сыном старшей сестры Иоанна Матильды, а потому приходился Иоанну племянником.

27 июля 1214 г. армия Оттона IV, в которую входили английские отряды, встретилась с армией Филиппа у деревни Бувин, в 10 милях (16 км) к юго-востоку от Лилля. Это была кровопролитная битва, воздух наполнился звоном металла — с такой яростью рыцари набрасывались друг на друга. В какой-то момент Филиппа схватили и стащили с коня. Но доспехи короля оказались такими добротными, что врагу не удалось найти ни одной щели, чтобы просунуть в нее клинок и прикончить Филиппа. А затем французы отбили его.

Сражение закончилось тем, что войско Оттона было вынуждено оставить поле боя. Филипп II одержал полную победу. Битва при Бунине стала одним из важнейших событий Средневековья.

После этого Иоанн потерял последнюю надежду восстановить Анжуйскую империю и получил прозвище Иоанн Безземельный (или Мягкий Меч). Жадность и корыстолюбие оттолкнули от него знать, что помешало Иоанну доказать свою правоту, одержав великую победу. Поражение в битве при Бувине усилило позиции лордов и привело к подписанию Великой хартии вольностей. Вторжение дофина Луи в Англию стало возможным из-за того, что в стране началось восстание.

Шекспир не упоминает битву при Бувине так же, как не упоминает Великую хартию вольностей. Его настрой против всего французского не позволял ему признать, что французы способны победить англичан. Если такое и случалось, то только с помощью предательства или колдовства.

«…Французы по слову моему опустят меч»

После того как Иоанн выполнил все указания папы, симпатии Пандольфа переходят на сторону англичан. Раньше он поощрял Луи, но теперь говорит:

Вы присягнули папе, — и французы

По слову моему опустят меч.

Акт V, сцена 1, строки 23–24

В 1213 г. Пандольф действительно помог предотвратить вторжение французов, пригрозив Филиппу отлучением от церкви.

Естественно, это означало, что теперь Иоанн мог сам организовать вторжение во Францию, закончившееся катастрофой при Бувине. Можно представить себе гнев Филиппа на папу, который помешал ему вторгнуться в Англию, но не помешал Иоанну вторгнуться во Францию. После победы при Бувине Филипп отправил дофина в Англию, не придавая значения тому, что эта территория принадлежит папе.

Остановить это вторжение Пандольфу уже не удалось, но король Иоанн был до того признателен итальянцу, что в 1216 г. сделал его епископом Нориджеким. В течение нескольких лет после смерти Иоанна Пандольф оставался одним из наиболее влиятельных людей в Англии. В 1220 г. он вернулся в Рим, где в 1226 г. и умер, однако тело его похоронено в Норидже.

«Лондон, словно гостя, дофина с войском принял»

Пандольф не в состоянии сдержать яростного дофина. Входит Бастард и сообщает, что французы продвинулись еще дальше. Он говорит:

Весь Кент в руках врага, и не сдается

Лишь замок Довер (Дувр). Лондон, словно гостя,

Дофина с войском принял.

Акт V, сцена 1, строки 30–32

Это показывает, до какой степени Иоанн утратил поддержку собственного народа, упрямо и тщетно пытаясь отвоевать потерянные французские провинции.

30 мая 1216 г. Луи высадился в Кенте (куда его пригласили некоторые английские бароны, недовольные попыткой Иоанна аннулировать Великую хартию вольностей). Всего через три дня, 2 июня 1216 г., Луи вступил в Лондон, не встретив никакого сопротивления.

А 16 июля 1216 г. умер папа Иннокентий III — единственный, кто мог заставить Луи отступить.

После смерти папы, потери Лондона, измены английской знати, перешедшей на сторону врага, и возникновения угрозы вторжения шотландцев с севера Иоанн скатился на дно пропасти.

«Лихорадка…»

Из всех героев пьесы верным духу Ричарда остается только Бастард. Этого героя никогда не терзают сомнения, он всегда готов вступить в бой и демонстрирует ту самую хвастливость, которая так дорога сердцу английских националистов. Он вступает в бой с дофином Луи и английскими лордами-ренегатами, выкрикивая проклятия:

А вы, ублюдки, вы, неблагодарный

Мятежный сброд, кровавые Нероны,

Терзая чрево родины своей,

Краснейте от стыда!

Акт V, сцена 2, строки 152–153

Нерон приказал убить свою мать, но справедливости ради следует сказать, что мать сама приказала ударить ее ножом в живот.

Впрочем, мучиться Иоанну осталось недолго. Сражение между англичанами, сохранившими верность своему королю, и французами начинается, но, когда в самый разгар битвы Хьюберт спрашивает Иоанна, как тот себя чувствует, король отвечает:

Душа болит; к тому же лихорадка

Давнишняя измучила меня.

Акт V, сцена 3, строки 3–4

Это первый намек на то, что Иоанн тяжело болен. Вынужденный оставить поле боя, король посылает сообщение об этом Бастарду, командующему его армией, и говорит:

Направлюсь я в Суинстедское аббатство.

Акт V, сцена 3, строка 8

Это явная ошибка. Имеется в виду не Суинстед, а аббатство Суайнсхед в Линкольншире, находящееся в 25 милях (40 км) к югу от Линкольна.

«…На Гудвинских песках»

Состояние Иоанна стремительно ухудшается, однако король получает сообщение, которое поддерживает его силы. Подкрепление, на которое рассчитывает дофин, не прибудет. Гонец говорит:

Мужайтесь! Те большие подкрепленья,

Что ждал дофин, три дня назад погибли

На Гудвинских песках.

Акт V, сцена 3, строки 9–11

Гудвинские пески — опасная отмель в 10 миль (16 км) длиной, лежащая примерно в 5 милях (8 км) от юго-восточной оконечности Англии. Существует легенда о том, что когда-то на этом месте были острова, защищенные от моря стеной. Согласно той же легенде, после завоевания Англии Вильгельмом стену не ремонтировали, она разрушилась, и в 1100 г. острова после бури исчезли в море, которое превратило их в песок. История драматическая, но вряд ли достоверная.

«Не отравил ли короля один монах…»

Похоже, победу в сражении одерживают французы. Бастард ищет короля, но находит Хьюберта. Хьюберт говорит ему:

Боюсь, не отравил ли короля

Один монах: его почти безмолвным

Оставил я…

Акт V, сцена 6, строки 23–24

Иоанн действительно умер от лихорадки в ночь на 18 октября 1216 г. в возрасте сорока девяти лет, лишившись большинства своих французских владений и половины Англии, захваченной иностранной армией.

Позднее распространилась легенда, согласно которой Иоанна отравил некий монах. Это полностью соответствовало взглядам протестантской публики времен Шекспира. Однако, судя по всему, смерть Иоанна была естественной. В то время смерть от лихорадки считалась самым обычным делом.

«…И с ними Генрих»

Но Хьюберт сообщает Бастарду еще одну новость. Он говорит:

Вернулись лорды,

И с ними Генрих, наш наследный принц.

Его величество по просьбе принца

Их всех простил. Они сейчас при нем.

Акт V, сцена 6, строки 33–36

Шекспир пытается выйти из положения, но делает это крайне неловко. Согласно его взглядам на историю, английская знать бросила короля из-за смерти Артура. Как же она могла вернуться, если Артур не воскрес?

Согласно версии Шекспира, дофин Луи по какой-то неясной причине (возможно, потому, что он был французом, а шекспировская публика считала всех французов злодеями) решил после одержанной победы убить всех английских лордов, перешедших на его сторону, но был так беспечен, что об этом намерении узнали. Некий французский лорд, который был на четверть англичанином (что делало его порядочнее остальных французов), предупредил английских лордов, и те немедленно вернулись к Иоанну.

Это полный абсурд. Все было куда проще. Английская знать не хотела оказывать поддержки именно Иоанну. Если бы Иоанн не умер, вполне возможно, что французы одержали бы окончательную победу, что оказало бы непредсказуемое воздействие на историю.

Однако теперь вместо Иоанна страной правил Генрих III — девятилетний мальчик, коронованный 28 октября 1216 г. Если соблюдать точность, то он правил только западной и юго-западной Англией; вся остальная территория была в руках дофина и мятежных баронов.

Однако после коронации Генриха настроение мятежников изменилось. Народ тепло относился к новому королю, а бароны не сомневались, что при короле-ребенке никто не посягнет на их недавно завоеванные права. И действительно, ближайшему окружению юного короля (особенно осторожному Хьюберту де Бургу) хватило ума подтвердить действие Великой хартии вольностей, после чего Magna Charta притянула восставших баронов как магнит. Поскольку Шекспир не сказал о хартии ни слова, он не мог воспользоваться ею, чтобы объяснить причину, изменившую поведение лордов.

«…Быть вашим верным подданным»

Сын Иоанна Генрих не участвует в этой пьесе и появляется только тогда, когда Иоанн лежит на смертном одре. Впрочем, это частично оправданно, поскольку Генрих родился только в 1207 г., через четыре года после смерти Артура.

Внезапное появление юного Генриха дает Шекспиру возможность написать эффектную сцену. Снова, как в случае с Артуром, юный принц предъявляет права на трон согласно строгому порядку престолонаследия. Но если Артуру противостоял Иоанн, то Генриху противостоит Бастард. Конечно, Бастард — незаконный сын и теоретически не имеет никаких прав на трон. Однако он опытный и преданный стране полководец, сын Ричарда Львиное Сердце (хотя и побочный); не приходится сомневаться, что в момент величайшего кризиса, охватившего Англию, многие предпочли бы видеть на троне именно его, а не девятилетнего мальчика. (Естественно, в данном случае мы принимаем картину, созданную Шекспиром, и забываем о том, что в реальности никакого Бастарда не существовало.)

Шекспир и создал этот образ только для того, чтобы показать, как следует поступать в спорных ситуациях. Бастард отрекается от своих прав; он стремится объединить Англию и избежать гражданской войны.

После смерти Иоанна Бастард преклоняет колено перед юным принцем и говорит:

Примите счастливо, мой добрый принц,

Венец и власть над всей страною нашей.

Склонив колено, клятву я даю

Быть вашим верным подданным до гроба

И честью вам и правдою служить.

Акт V, сцена 7, строки 101–105 «Нет, не лежала Англия у ног…»

Тем временем приходит сообщение, что Пандольф сумел убедить дофина принять условия почетного мира, и в финале Бастард произносит монолог, в котором отражена гордость Шекспира за свой народ, несколько лет назад разгромивший испанскую Непобедимую армаду. Он говорит:

Нет, не лежала Англия у ног

Надменного захватчика и впредь

Лежать не будет, если ран жестоких

Сама себе не нанесет сперва.

К ней возвратились пэры. Пусть приходят

Враги теперь со всех концов земли.

Мы сможем одолеть в любой борьбе, —

Была бы Англия верна себе.

Акт V, сцена 7, строки 112–118

На этом пьеса кончается, после чего публика может кричать «ура».

Впрочем, она имеет на это полное право. В 1217 г. французы и примкнувшие к ним англичане были наголову разбиты у Линкольна. После этого почти вся Англия вернулась к Генриху III и тем, кто правил от его имени. Дофин Луи владел лишь Лондоном и его окрестностями.

Оставшаяся во Франции Бланка Кастильская попыталась помочь мужу. Она собрала флот и отправила в Англию припасы и подкрепления. Однако Хьюберт де Бург вывел в море корабли, перехватил французский флот и уничтожил большую его часть.

Луи, оставшийся без припасов и поддержки, согласился покинуть Англию в обмен на десять тысяч марок, полученных от Генриха III.

С тех пор прошло семь с половиной веков, но за все это время ни разу в Лондон не вступала вражеская армия.

В финале «Короля Иоанна» юный принц Генрих становится королем Генрихом III, это происходит в 1216 г. Действие «Ричарда II» начинается в 1398 г., почти два столетия спустя. Чтобы понять историческую подоплеку последней пьесы, необходимо изложить события, происшедшие в этом промежутке.

Генрих III, унаследовавший трон в девятилетнем возрасте, оставался королем пятьдесят шесть лет и умер в 1272 г. Его сменил на троне сын, Эдуард I. В 1307 г. королем стал его сын, Эдуард II, а в 1327 г. — сын Эдуарда II Эдуард III.

В течение века после смерти короля Иоанна Англия занималась внутренними делами и разбиралась с ближайшими соседями на Британских островах. Это был период относительного изоляционизма. Однако нельзя сказать, что все это время в стране царил мир. В частности, при Эдуарде I английские армии постоянно были заняты делом. В это время был полностью завоеван Уэльс и почти завоевана Шотландия.

Однако французские владения Англии продолжали уменьшаться; о великой Анжуйской империи почти забыли. Когда престол в 1327 г. занял Эдуард III, от нее осталась только часть территории на юго-западном побережье Франции вдоль Бискайского залива, с главным городом Бордо. Она все еще оставалась наследством Элеоноры Аквитанской.

Эдуард III стал королем в пятнадцать лет, но до того успел два года пробыть герцогом Аквитанским и правил сильно уменьшившейся английской территорией вокруг Бордо. Там он впитал в себя французскую культуру и стал считать себя новым Ричардом Львиное Сердце, который в юности тоже правил Аквитанией.

В первые годы своего правления Эдуарду III оставалось только мечтать. Страной управляли его мать и ее любовник Мортимер, но в 1330 г. новый король взял власть в свои руки, заранее решив править страной на рыцарский манер.

Эдуард III всегда считал себя рыцарем. Он был так же романтичен, как и Ричард I, и видел свое предназначение в том, чтобы стать воином-завоевателем. Эдуард укрепил свою власть над Уэльсом и Шотландией (несколько ослабевшую при его отце, Эдуарде II), а потом занялся Францией.

Эдуард не забывал, что он прямой потомок Генриха II (точнее, его прапраправнук), от которого его отделяли четыре короля. Стремясь подчеркнуть это, он стал именовать себя Эдуардом Плантагенетом. Сыновья и внуки Эдуарда также продолжали носить это имя.

Что же касается английских владений во Франции, то они оставались камнем преткновения между двумя народами. Филипп II Август Французский разрушил Анжуйскую империю, однако область вокруг Бордо оставалась в руках англичан. Французы шли на любые интриги, лишь бы завладеть ею. Например, они поддерживали скоттов.

В свою очередь, Эдуард поддерживал города Фландрии и Голландии, которые стремились вести торговлю без помех со стороны французского короля, а потому хотели перейти под власть короля Англии.

В 1328 г. произошло одно важное событие. Король Карл IV Французский умер, не оставив после себя ни сыновей, ни братьев, ни племянников. Однако у него осталась сестра Изабелла, и эта Изабелла была матерью молодого Эдуарда III, который к тому времени уже год как занимал трон. По английской системе престолонаследия именно он должен был стать королем Франции.

Однако встревоженные французы не хотели, чтобы ими правил английский король. Существовала так называемая Салическая правда, принятая еще племенами франков, которые обитали на территории римской Галлии. Согласно этому закону, женщины и наследники по женской линии не имели прав на королевский трон. Однако этот закон никогда не применялся, потому что подобной ситуации в истории Франции еще не было: впервые король умер, не оставив ни сына, ни брата, которые могли бы стать его наследниками.

Сейчас это произошло, и трон перешел к двоюродному брату Карла IV, Филиппу Валуа. Филипп был не таким близким родственником, как Эдуард III, но в отличие от него вел свою королевскую родословную только по мужской линии. Он и стал королем Франции под именем Филипп VI.

Сначала Эдуард признал нового короля, но, когда разногласия между Англией и Францией из-за Фландрии обострились, английский король предпринял решительные шаги. В 1337 г. он объявил себя законным королем Франции (этот титул британский монарх носит по сей День) и начал готовиться к вторжению, чтобы силой завоевать свой титул. Это стало началом войны, которая вошла в историю под названием Столетней.

Франция была намного больше по территории, богаче и населеннее, и все же Англия была поразительно близка к успеху. И на это были свои причины. Англичане усовершенствовали ратное искусство в войнах с Шотландией и Уэльсом и освоили страшное оружие — длинный лук, позаимствованный у валлийцев. На вид это оружие казалось обманчиво простым. Однако, чтобы правильно им пользоваться, требовалось натягивать тетиву с силой в 100 фунтов (около 46 кг), а для этого были нужны сильные мускулы и долгая тренировка.

Францию же, напротив, раздирали на части действия непокорной и недисциплинированной знати, которая не умела и не обучалась сражаться в строю и считала лук плебейским оружием, пригодным только для трусов и простолюдинов. (Кроме того, не следует забывать, что в период величайших английских завоеваний во Франции шла гражданская война.)

Первый подарок от фортуны Эдуард получил 24 июня 1340 г., когда после нескольких неудачных попыток высадиться во Франции его корабли разбили и практически уничтожили французский флот у Слейса (нынешнее побережье Нидерландов). Эта победа позволила Эдуарду получить контроль над Ла-Маншем (который Англия сохранила по сей день) и, наконец, дала возможность переправить армию во Францию.

К тому времени вторжение стало абсолютно необходимым, потому что прежние безуспешные попытки переправить армию во Францию сделали Эдуарда банкротом, и он был вынужден прекратить выплату долгов. Только во Франции он мог получить богатую добычу и снова стать кредитоспособным.

В 1346 г. Эдуард, перестав рассчитывать на своих слишком осторожных континентальных союзников (которым никогда нельзя было полностью доверять), сам напал на Францию, послав английскую армию в Нормандию. Англичане уже подошли к Парижу, когда французский король наконец сумел организовать оборону.

Затем Эдуард направился на северо-восток; его по пятам преследовала французская армия, численностью вчетверо превосходившая английскую. Англичане свернули к Креси, расположенному в устье Соммы, на клочок земли, уже полвека находившийся под английским владычеством. Первая великая битва Столетней войны состоялась в августе 1346 г. Дезорганизованная и не имевшая способных полководцев французская армия была наголову разбита превосходными английскими лучниками.

После этого Эдуард двинулся к Кале, расположенному на 100 миль (160 км) севернее, и взял его в августе 1347 г. после годичной осады. Кале находится на берегу Ла-Манша прямо напротив Дувра; их разделяют лишь 25 миль (40 км) водной поверхности. Эти победы оказали огромное влияние на боевой дух английского войска; возникла иллюзия, что один англичанин способен победить десяток французов. Долгое время эта иллюзия помогала, но в конце концов подвела: англичане стремились получить слишком много и потеряли все.

После падения Кале война затихла. В 1350 г. Филипп VI умер, и королем стал его сын Иоанн II. Иоанн был воспитан в тех же рыцарских традициях, что и Эдуард, но полководца из него не получилось. Кроме того, Францию ослабила долгая эпидемия чумы, прозванная Черной смертью. (Эпидемия поразила также и Англию, но не столь сильно.)

Эдуард воспользовался этим и провел несколько наступлений, использовав в качестве плацдармов старую базу Бордо на юго-западе и новую базу Кале на северо-востоке. В сентябре 1356 г., через десять лет после битвы при Креси, состоялось второе грандиозное сражение при Пуатье, на западе центральной Франции. Французы снова численно превосходили англичан, снова были неорганизованны и не готовы к действиям английских лучников. Тяжеловооруженные французы попали в засаду, устроенную на болотах. Их стаскивали наземь и брали в плен, как выброшенных на берег китов. Король Иоанн 11 Французский также попал в плен и был отправлен в Англию.

Стремясь выйти на свободу, Иоанн согласился на требования англичан и в октябре 1360 г. подписал мирный договор в Кале, которым закончился первый этап Столетней войны. Эдуард получал значительные территории в юго-западной Франции, а взамен отказывался от своих притязаний на французский престол.

Однако победа была скорее кажущейся, чем реальной. Англия была ослаблена войной и Черной смертью и не могла удержать завоеванные территории. В 1364 г. престол унаследовал сын Иоанна И, куда более даровитый Карл V, который с помощью своего полководца Бертрана Дюгеклена изрядно потрепал английские владения во Франции и значительно сократил их.

Что же касается Эдуарда III, то он продолжал катиться по наклонной плоскости. Он не был действительно великим королем и одерживал победы только на поле боя. Теперь он предоставил возможность сражаться своим сыновьям и постепенно впал в преждевременный маразм. Умер Эдуард в 1377 г., процарствовав пятьдесят лет.

У Эдуарда III было много сыновей; в этом он был похож на своего великого предка Генриха II. И так же, как у сыновей Генриха, у сыновей Эдуарда возник спор о престолонаследии. Поскольку сыновья Эдуарда и их потомки участвуют в восьми пьесах Шекспира (начиная с «Ричарда II»), перечислим их в порядке убывания старшинства:

1) Эдуард Вудстокский;

2) Уильям Хатфилдский (умер молодым);

3) Лайонел Антверпенский;

4) Джон Гонт (Гентский);

5) Эдмунд Лэнглийский;

6) Томас Вудстокский;

7) Уильям Виндзорский (умер молодым).

Старший, Эдуард, родившийся в 1330 г., был наследником трона. В 1337 г. он стал герцогом Корнуэлльским — первым носителем герцогского титула в Англии. Герцог (Duke) — титул французский; до тех пор англичане пользовались собственным титулом эрл (Earl). (Введение французского титула свидетельствовало о том, что Эдуард считает себя королем не только Англии, но и Франции.) В 1343 г. юный Эдуард был произведен в принцы Уэльские; с тех пор этот титул рано или поздно присваивается старшему сыну правящего короля.

Достигнув зрелого возраста, Эдуард Уэльский стал вести жизнь воина-рыцаря. Хотя, подобно своему отцу, Эдуард не разбирался ни в чем, кроме сражений, одержанные победы сделали принца таким же кумиром англичан, каким был его отец. В конце концов возникла легенда, что Эдуард носил черные доспехи и за это его прозвали Черным принцем. Большинству наших современников он известен только под этим прозвищем, хотя впервые оно было зафиксировано письменно лишь лет через сто после смерти принца.

В битве при Креси Черный принц, тогда еще шестнадцатилетний юноша, командовал правым флангом английской армии. Существует легенда, что, когда правый фланг заколебался и встревоженный английский военачальник предложил отправить туда подкрепления, Эдуард III ответил ему скорее как рыцарь, а не как полководец: «Глупости! Дайте мальчику заслужить его шпоры!»[61]

Мальчик действительно заслужил их и в 1355 г. единолично возглавил отряд, посланный во Францию. Именно этот отряд (кстати сказать, по составу скорее французский, чем английский) вступил в бой с армией французов при Пуатье. Именно Черный принц одержал вторую великую английскую победу в Столетней войне, и именно он взял в плен короля Иоанна II Французского.

После подписания мирного договора в Кале Черный принц стал править существенно расширившимися английскими владениями в юго-западной Франции. Однако правителем он оказался никудышным. Эдуард обзавелся дорогостоящим двором, обложил население непомерным налогом, не сделал ни малейшей попытки заслужить любовь подданных, вызвал у них жгучую ненависть к англичанам и сильно облегчил задачу Карла V и Дюгеклена, мало-помалу отвоевывавших потерянные земли.

Видимо, Черный принц понимал, что умеет только воевать, поскольку в 1367 г. он вмешался (причем без всякой надобности) в династическую войну в Испании, которую вели два претендента на престол. Эдуард принял сторону Педро (известного под прозвищем

Жестокий) и сделал его правителем страны. Однако после ухода «его чернейшества» Педро быстро свергли. Наградой Черному принцу стало подорванное здоровье, потому что от подхваченной в Испании болезни он так и не оправился.

В 1371 г. принц вернулся в Англию и после долгой болезни умер. Это случилось в 1376 г., за год до смерти его отца Эдуарда III. Его младший брат Лайонел умер еще раньше — в 1368 г.

Таким образом, к моменту смерти Эдуарда III в живых оставалось трое из его семи сыновей. Это были четвертый сын Джон Гонт (тридцати семи лет), пятый сын Эдмунд Лэнглийский (тридцати шести лет) и шестой сын Томас Вудстокский (двадцати двух лет).

В старые времена королем стал бы один из них, но теперь существовал жесткий порядок престолонаследия. Ни один из младших сыновей не мог унаследовать трон до тех пор, пока существовал отпрыск рода старшего брата. Черный принц умер, но оставил после себя сына.

Этого сына звали Ричард; естественно, что такой человек, как Черный принц, обязан был бредить Ричардом Львиное Сердце. Ричард родился 6 января 1367 г. в Бордо и поэтому в дальнейшем именовался Ричардом Бордоским. В момент смерти отца ему было девять лет. Несколько месяцев спустя (в ноябре 1376 г.) дед мальчика Эдуард III сделал его принцем Уэльским, что было равнозначно признанию Ричарда наследником престола.

Когда Эдуард III умер (21 июня 1377 г.), десятилетний принц Уэльский без всяких хлопот стал королем Ричардом II Английским.

Однако править страной десятилетний ребенок не мог, это предоставило его его дядьям возможность завладеть властью в стране.

Для страны же провозглашение королем мальчика было настоящим несчастьем, потому что в это время Англия переживала серьезные трудности. Война во Франции вспыхивала то здесь, то там; этого было достаточно, чтобы тратить на нее большие деньги, не одерживая при этом больших побед. Высокие налоги, к которым добавилось опустошение, вызванное Черной смертью, вынудили английское крестьянство поднять восстание — одно из первых крестьянских восстаний в истории Англии.

В мае и июне 1381 г. местные волнения охватили всю Англию. Группа восставших под руководством Уота Тайлера захватила Лондон и удерживала его четыре дня. Король Ричард, в ту пору четырнадцатилетний подросток, встретил их без всякого страха. В решающий момент, когда Уот Тайлер был внезапно заколот и казалось, что толпа вот-вот выйдет из-под контроля, мальчик пробрался в ее гущу и заявил, что хочет стать вождем восставших. Этот смелый поступок предотвратил кровопролитие. Крестьянское восстание было подавлено силой, но это подавление было далеко не таким кровавым, как на континенте. Это было самое значительное событие периода царствования Ричарда II.

Тем не менее король был еще мальчиком, и реальную власть осуществляли за него дядья. Следует указать, что такое положение сохранялось большую часть царствования Ричарда — даже в тот период, когда он давно мог править самостоятельно.

Ричарду II удалось обрести свободу лишь в последние годы своего правления; именно этому времени и посвящена пьеса Шекспира. Однако начинается она сценой, где король беседует с дядей.

«Джон Гонт…»

Действие пьесы начинается в 1398 г. в Виндзорском замке на Темзе, примерно в 20 милях (32 км) к западу от центра Лондона. Этот замок был простой крепостью (построенной еще Вильгельмом Завоевателем в 1070 г.), пока Эдуард III не превратил его в королевскую резиденцию.

Это место так тесно связано с английскими королями, что во время Первой мировой войны королевская семья, решившая отказаться от своей фамилии Сакс-Кобург-Готские (полученной в наследство от немецкого принца Альберта, супруга королевы Виктории), сменила ее на фамилию Виндзорские. Когда в 1936 г. Эдуард VIII отрекся от престола, он стал герцогом Виндзорским.

В начале пьесы Ричарду тридцать один год, но вкус настоящей власти он узнал лишь около года назад. Он долго находился под опекой дядьев и теперь обращается к одному из них с царственной надменностью полноправного короля:

Джон Гонт, почтенный возрастом Ланкастер…

Акт I, сцена 1, строка 1 (перевод А. Курошевой)

Джон был четвертым сыном Эдуарда III и самым старшим из сыновей, переживших своего отца. Два столетия назад этого было бы достаточно, чтобы унаследовать трон (как Иоанн Безземельный), но времена изменились.

Джон родился в 1340 г., вскоре после того как Эдуард III впервые попытался вторгнуться во Францию, положив начало Столетней войне. Короля и армию сопровождала вся его семья, поэтому Джон родился в городе Генте (сейчас это Бельгия, но в те годы эта местность именовалась графством Фландрским). По месту рождения его называли Джоном Гентским или (в английской транслитерации времен Шекспира) Джоном Гонтом.

Шекспир относится к Джону Гонту с большим пиететом — возможно, потому, что Гонт был предком монархов, занимавших английский престол при жизни самого драматурга. В 1595 г., когда был написан «Ричард II», английской королевой была Елизавета I, приходившаяся Джону Гонту прапрапраправнучкой.

Однако похоже, что реальный Джон Гонт был человеком весьма средних способностей и остался в истории только благодаря тому, что был королевским сыном.

В последние годы царствования Эдуарда, когда король впал в маразм, а Черный принц стал инвалидом, командование английской армией во Франции перешло к Джону Гонту. В 1373 г. он вывел армию из Кале и через всю страну повел ее в Бордо. Французы, у которых не было желания ввязываться в еще одну великую битву, отступили, и Гонт ничего не добился (если не считать того, что половина его армии умерла от голода).

Вернувшись в Англию, Гонт попытался организовать парламентскую партию, которая должна была служить оппозицией партии, созданной Черным принцем. Однако его политическая карьера оказалась такой же неудачной, как и военная. Хотя смерть Черного принца неизмеримо усилила влияние Джона Гонта на впавшего в маразм Эдуарда III, однако скорая смерть короля снова лишила его этого влияния.

Но не денег. Здесь Гонт обладал мертвой хваткой. Он женился на богатой невесте (впрочем, к этому тогда стремились все, но везло лишь немногим). В 1359 г. Джон Гонт женился на Бланш, дочери Генри, первого герцога Ланкастерского. Когда Генри умер, не оставив сыновей, Гонт унаследовал титул и все огромные доходы герцога. Он стал Джоном Ланкастерским и под этим именем был известен своим современникам. Не случайно Ричард в первой же фразе называет его как Джоном Гонтом, так и Ланкастером.

Джон Гонт, или Ланкастер, получал доходы с трети Англии и был самым богатым из подданных короля, однако это не могло компенсировать его природную тупость и полное отсутствие политических талантов.

Так как при дворе юного короля процветали интриги, в которых Гонт совершенно не разбирался, он воспользовался первым же предлогом, чтобы покинуть Англию, и сделал это с радостью.

Предлог оказался династическим. Первая жена Гонта, наследница Ланкастера, умерла в 1369 г., и Джон тут же нашел себе другую выгодную невесту. В 1371 г. он женился на Констанции Кастильской, дочери Педро Жестокого, которого Черный принц возвел на кастильский престол. (Тогда Кастилия была самым крупным христианским королевством на Пиренейском полуострове.)

Однако в 1369 г. Педро погиб в битве, и в 1380–х гг. Кастилией правил Хуан I, сын незаконного брата Педро. Джон Гонт объявил себя законным королем Кастилии, поскольку он приходился Педро зятем. В 1385 г. Гонт снарядил экспедицию в Испанию. Наверняка при этом он считал себя способным добиться такого же грандиозного успеха, как тот, что выпал на долю его отца (вторгшегося во Францию с той же целью).

Если так, то тот ошибся. Экспедиция с треском провалилась. Хуан I разбил Гонта, и тому пришлось подписать договор, согласно которому он отказывался от притязаний на кастильский престол.

Конечно, при этом Гонт получил денежную компенсацию: этот человек умел извлекать материальную выгоду даже из своих поражений. Более того, его юная дочь от жены-испанки вышла замуж за сына короля Хуана (впоследствии короля Энрико III). В 1406 г. внук Джона Гонта стал кастильским королем Хуаном II, но до этого Гонт уже не дожил.

Когда в 1389 г. Джон Гонт вернулся в Англию, он обнаружил, что ситуация изменилась к худшему, но, как всегда, оказался беспомощным перед лицом надвигавшейся катастрофы.

Тем не менее ему удалось уцелеть, и теперь, в 1398 г., он столкнулся с племянником, который, пережив все трудности, ликует, собираясь вести себя как абсолютный монарх.

Конечно, Джон Гонт, теперь уже в преклонном возрасте, не сумел воспрепятствовать этому. Однако не следует переоценивать возраст Гонта. Знаменитая первая строка пьесы звучит так, словно Джон Гонт действительно глубокий старик. Так и считалось в то время — впрочем, как и во времена Шекспира. Следует помнить, что тогда средняя продолжительность жизни составляла в лучшем случае тридцать пять лет и каждый, кому было больше сорока, считался человеком почтенного возраста. (Шекспир и сам умер в пятьдесят два года.)

Однако по современным представлениям Гонт вовсе не так уж стар. В данный момент ему всего пятьдесят восемь.

«…Генри Херфорд»

Ричард обращается к Джону Гонту, представляющему здесь интересы своего сына, который вступил в яростный спор, требующий королевского суда. Король спрашивает:

По долгу и присяге приведен ли

Тобою Генри Херфорд, сын твой смелый…

Акт I, сцена 1, строки 2–3[62]

Генри, старший сын Джона Гонта, родился 3 апреля 1366 г. в замке Болингброк (графство Линкольншир) и стал известен под именем Болингброк, и на всем протяжении пьесы к нему обращаются как к Болингброку. Он — двоюродный брат короля и старше его на год.

В 1386 г., когда Джон Гонт уехал в Испанию, Болингброк женился на богатой наследнице Марии де Бун. Ясно, что Болингброк унаследовал хватку своего отца. Однако Болингброк был куда более умелым политиком, чем отец; пока Джон Гонт был в Испании, его сын играл очень важную роль в событиях, происходивших в Англии.

Эти события были связаны с Томасом Вудстокским (или просто Вудстоком), шестым сыном Эдуарда III и младшим из троих сыновей, переживших своего отца. Томас Вудсток был самым могущественным из сыновей Эдуарда, уступавшим только Черному принцу. Хотя он был на пятнадцать лет младше Джона Гонта и в момент смерти короля был совсем мальчишкой, именно Томас стал опорой трона. (Кстати, Томаса называли Вудстоком, потому что в 1355 г. он родился в том же замке, что и Черный принц.)

Как и Джон Гонт, Томас Вудсток женился на богатой наследнице, Элеоноре де Бун, отец которой, граф Херефорд[63] умер, не оставив сыновей, и дочь получила половину его состояния. Элеонора была сестрой той самой Марии де Бун, которая позже вышла замуж за Болингброка. Таким образом, Томас Вудсток и Генрих Болингброк были не только дядей и племянником, но и свояками.

Томас Вудсток был одним из тех, кто активно подавлял крестьянское восстание. Кроме того, в 1380 г. он возглавлял последний большой поход из Кале на Францию. Как и все кампании после Пуатье, этот поход выглядел впечатляюще, но результатов почти не принес.

Тем не менее энергии Томаса хватало и на то, чтобы управлять страной; именно из-за Томаса Джон Гонт отправился в Испанию.

Во время отсутствия Джона Томас оставался за старшего и фактически был некоронованным королем Англии. В 1385 г. он заставил юного короля (которому было тогда восемнадцать лет, и он считал, что способен править самостоятельно) сделать его герцогом Глостером. Так «дядя Том» превратился в Томаса Глостера. (В «Ричарде II» он упоминается именно как Глостер.)

В 1386 г. линии фронта были четко обозначены. Молодой Ричард был убежден, что законный король что-то вроде полубога. Бог сделал его единственным сыном старшего сына Эдуарда III, поэтому он больше не собирался терпеть опеку дядьев, которые всего-навсего младшие сыновья покойного короля. Когда Ричард бросился в самую гущу разнузданной и враждебно настроенной толпы, та расступилась, не посмев прикоснуться к помазаннику Божьему; после этого Ричард уверовал, что он не чета простым смертным. А вот Томас Вудсток в этом не был убежден.

Именно Томас Вудсток обеспечил в парламенте антимонархическое большинство; когда король Ричард восстал против опеки дяди, Томас пригрозил лишить его трона.

Тогда Ричард II создал в парламенте собственную партию, собрав в нее всех, кто был недоволен Томасом Глостером. В августе 1387 г. Ричард решил добиться независимости и обвинил Томаса Глостера и видных членов антимонархической партии в государственной измене.

Конечно, решение было непродуманным. Томас Глостер и его союзники тут же «апеллировали» — то есть обвинили в измене всех друзей короля. Впоследствии Томаса Глостера и других аристократов, предпринявших этот ответный шаг, стали называть «лордами-апеллянтами».

В последовавшей за этим борьбе верх одержали «лорды-апеллянты». Королю пришлось созвать парламент, который применил драконовские меры по отношению к друзьям короля, а некоторых из них приговорил к смертной казни. Ричард потерял друзей и остался беспомощным, а влияние Томаса возросло.

Во время этого сражения между племянником-королем и могущественным дядей Генри Болингброк стоял на стороне дяди, который был также и его дядей и свояком. Иными словами, Болингброк был одним из «лордов-апеллянтов».

Несомненно, Томас Глостер считал его сильным и надежным союзником. В конце концов, если бы Джон Гонт умер в Испании, Болингброк унаследовал бы все богатство и власть Ланкастера. Однако в данном случае две головы оказались хуже, чем одна. Томас действительно был готов низложить Ричарда, но тогда вставал вопрос, кого посадить на место племянника.

Конечно, Томас предпочел бы сам стать королем, но Болингброк ясно дал понять, что логичным преемником Ричарда является Джон Гонт, как старший из оставшихся в живых сыновей Эдуарда III, а следующим по очереди будет он сам, как старший сын Гонта. Томас Глостер не видел смысла в замене слабого короля на умного и решительного Болингброка. Поэтому Ричард уцелел, и кара пала не на короля, а на его сторонников.

Это преподнесло Ричарду хороший урок. Он понял, что нуждается не просто в собственной партии, а в очень большой партии, численно превышающей партию ненавистного дяди и способной нанести сокрушительный удар. Поэтому он несколько лет пытался создать новую группу союзников, представлявшую собой настоящую частную армию.

Более того, Ричард сумел переманить на свою сторону многих «лордов-апеллянтов», пользуясь личным обаянием (которое он при желании мог проявить). В результате Томас Глостер и его главные союзники оказались в изоляции. Но больше всего Ричард обхаживал Болингброка. Лесть сделала свое дело: в решающий момент тот перешел на сторону короля.

Успех вскружил Томасу Глостеру голову; он потерял бдительность и недооценил Ричарда. Застигнутый врасплох, Глостер слишком поздно начал применять контрмеры. Летом 1397 г., встревоженный растущей силой короля, Томас Глостер предпринял еще одну попытку низложить Ричарда, но к тому времени он уже потерял всех своих союзников. Джон Гонт (которого поддержал сын) выступил против этой попытки, и она провалилась.

Теперь король Ричард мог нанести удар. В сентябре 1397 г. он приехал в замок Томаса Глостера, внезапно арестовал хозяина и выслал его в Кале. Главные союзники Глостера также были арестованы, а затем либо казнены, либо высланы из страны.

Наконец-то Ричард получил верховную власть и смог вознаградить своих сторонников. Болингброк получил титул своего тестя графа Херефорда. Однако, в отличие от тестя, Болингброк стал герцогом Херефордом. Именно поэтому Ричард называет Болингброка Генри Херфордом в уже цитировавшихся строках.

Однако в 1397 г. Болингброк поддерживал короля не так решительно, как кажется на первый взгляд. О благодарности в политике быстро забывают, а Болингброк находился слишком близко к трону, чтобы не вызвать подозрений.

Сыновей у Ричарда не было, поэтому он, в полном соответствии со строгим порядком престолонаследия, собирался завещать трон потомкам Лайонела, третьего сына Эдуарда III (поскольку сам Ричард был последним представителем ветви старшего сына, а у второго сына наследников не было).

Однако наследники Лайонела не могли тягаться в богатстве, престиже и важности с четвертым сыном, Джоном Гонтом, и его сыном Болингброком. Ричард должен был понимать, что умный и честолюбивый Болингброк подбирается к трону, хотя и не является следующим в очереди; ранее Болингброк уже доказал это Томасу Глостеру. Ричарду II приходилось зорко следить за опасным соперником, чтобы при необходимости успеть принять против него жесткие меры.

«…Герцог Норфольк»

Возможно, эта необходимость уже настала. Ричард чувствует щекотливость положения и спрашивает Джона Гонта, который привел сына:

Чтоб доказать, что правым обвиненьям —

Их выслушать мне было недосуг —

Подвергнут герцог Норфольк, Томас Моубрей?

Акт I, сцена 1, строки 4–6

Томас Моубрей родился в том же 1366 г., что и Болингброк. Он был другом юности короля (тот был его на год младше), который в 1383 г. сделал его графом Ноттингемским.

Но потом Моубрей сменил ориентацию. Он ревновал короля к другим фаворитам и в пику ему присоединился к партии Томаса Глостера, став одним из «лордов-апеллянтов». Однако экстремистом Моубрей не был, и, когда встал вопрос о низложении короля, он поддержал умеренных, выступивших за предание суду фаворитов короля.

Впоследствии король обхаживал Моубрея так же, как и Болингброка, и тоже добился успеха. Моубрей снова стал другом Ричарда. Стремительно атаковав Томаса Глостера и арестовав его, король отдал дядю под надзор Моубрея. Именно Моубрей, доставив Глостера в замок Кале, стал его тюремщиком. Как и Болингброк, Моубрей был награжден за службу и стал герцогом Норфолкским (или Норфолком)[64].

Но что произошло с Томасом Глостером? Как-никак он являлся сыном Эдуарда III, и убрать его с глаз долой было просто невозможно. Его должны были судить за государственную измену; ради этого созвали парламент. Но сессия так и не состоялась: из Кале пришла скорбная весть о том, что Томас Глостер умер.

Конечно, в то время внезапная смерть никого не удивляла. Медицина находилась на очень низком уровне, и малейшая инфекция быстро сводила людей в могилу, а подхватить инфекцию, когда о гигиене не имели никакого представления, не составляло никакого труда. И все же смерть Глостера в сложившихся обстоятельствах была настолько выгодна Ричарду (которому было бы трудно доказать факт государственной измены, потому что Глостер пользовался популярностью в парламенте), что тут же поползли слухи: мол, зловредный дядюшка был тайно убит по приказу племянника. Такая же ситуация сложилась, когда Артура Бретонского тайно убили по приказу его дяди, Иоанна Безземельного (см. в гл. 5: «…Своей супруги Бланки предъявишь ты права»).

Чем громче раздавались шепот и слухи, тем неуютнее чувствовал себя Томас Моубрей. Он охранял Глостера. Если бы Глостера действительно убили, то непосредственный приказ убийцам мог отдать только он. В случае подтверждения этого Моубрея ждала смертная казнь.

Но Ричард находился в не менее затруднительном положении. Защититься Моубрей мог бы только одним способом: заявив, что это было сделано по приказу короля. После этого Ричард оказался бы в положении короля Иоанна, который потерял северную Францию отчасти потому, что его обвинили в смерти принца Артура.

Моубрей не мог не понимать, что опасность грозит ему не только со стороны врагов короля, которые ненавидели его за убийство Глостера (если такое убийство действительно имело место, в чем историки не уверены), но и со стороны самого короля. В конце концов, мертвые не говорят; мертвый Моубрей вряд ли мог бы обвинить Ричарда.

Моубрей испугался и принялся искать способ спасения. Он нуждался в союзнике; таким союзником мог стать Болингброк. Они были последними из уцелевших «лордов-апеллянтов», а потому обоим грозила одинаковая опасность. Моубрей обратился к Болингброку.

Но Моубрей ошибся в расчетах. Болингброк решил играть по-крупному. Коготок у Моубрея увяз, и Болингброк тут же этим воспользовался. Для начала он пошел к королю Ричарду, рассказал о своей беседе с Моубреем и обвинил того в государственной измене. Несчастному Моубрею, чтобы опровергнуть обвинение, пришлось назвать Болингброка лжецом.

«Жертвенная, Авеля…»

Ричард попадает в чрезвычайно щекотливую ситуацию. Он вынужден вызвать обоих лордов к себе и выслушать их взаимные обвинения. Больше всего ему нужно, чтобы ссора поскорее закончилась. Он хочет, чтобы дело о смерти Томаса Глостера не только не расследовалось, но даже не упоминалось.

А вот Болингброк хочет обратного. Ему нужно, чтобы об этом деле заговорили как можно громче. Чем больше поднимется шума, тем хуже придется королю, а чем хуже королю, тем лучше ему, Болингброку.

Поэтому после обмена обвинениями Болингброк переходит к делу. Он обвиняет Моубрея в растрате неких общественных фондов и мрачно добавляет:

…он (Моубрей) убийство Глостера подстроил,

Его врагов доверчивых подбив,

И душу неповинную его,

Коварный трус, исторг в потоках крови.

Как жертвенная, Авеля, — та кровь

Из тайников немых земли взывает

Ко мне о правой и суровой каре…

Акт I, сцена 1, строки 100–106

Убийство Глостера сравнивается с убийством Авеля, жертва которого «от первородных стада его» оказалась угодна Господу, в то время как жертву старшего брата Каина Господь отверг. После этого оскорбленный Каин убил Авеля. Господь, возмущенный этим убийством, говорит: «Голос крови брата твоего вопиет ко Мне от земли» (Быт., 4: 10).

Впрочем, сравнение неудачно: Томас Моубрей не был родственником Томаса Глостера. Но если Моубрей действовал по приказу короля, это меняет дело. Тогда выходит, что Глостера убил сын его старшего брата, а потому сравнение имеет вполне законную силу.

Можно представить, что во время своей обличительной речи Болингброк смотрит на Моубрея, а когда добирается до сакраментальных слов «жертвенная, Авеля», то поворачивается к королю и смотрит прямо на него. Намек заставляет Ричарда поморщиться и неловко пробормотать:

Как высоко взнеслась его отвага!

Акт I, сцена 1, строка 109 «…За королевой»

Моубрей делает все, чтобы избежать опасной темы, надеясь продемонстрировать свою верность королю и обеспечить собственную безопасность. Он лаконично и довольно неубедительно отвергает обвинение в убийстве Томаса Глостера, зато начинает красноречиво оправдываться в меньшем преступлении: он не украл общественные фонды.

По его словам, часть средств он выплатил, а часть взял себе, потому что Ричард был ему должен:

А остальную часть, по соглашенью,

В уплату взял себе от государя

По счету крупному с тех пор, как ездил

Во Францию за королевой я.

Акт I, сцена 1, строки 128–131

Ричард был женат дважды. В январе 1382 г. пятнадцатилетний король женился на шестнадцатилетней Анне Богемской. Она была дочерью короля Богемии (он же Карл IV, император Священной Римской империи), умершего за четыре года до этого. Брак оказался счастливым; народ тоже полюбил Анну. Когда Лондон отказал королю в займе, обиженный король хотел лишить город его привилегий, но по просьбе королевы отказался от этого намерения.

Анна умерла от чумы в 1394 г.; ей было двадцать восемь лет. (В том же году умерла жена Болингброка, которой было всего двадцать четыре. В то время жизнь людей была коротка.)

Ричард переживал сильно и, похоже, искренне. Но короли не могут долго предаваться скорби — особенно если у них нет наследников. Кроме того, с помощью династических браков часто решались иностранные дела.

Война во Франции продолжала тлеть, несмотря на мирный договор в Кале, но к 1388 г. практически прекратилась. Ричард изо всех сил старался продлить срок действия договора, потому что у него не было ни денег, ни желания воевать. Самым легким выходом из этого положения была женитьба на представительнице французской королевской семьи.

Французский король Карл V, смертельный враг Черного принца, умер в 1380 г.; на троне его сменил сын, Карл VI. В 1397 г. дочери Карла Изабелле было всего семь лет, но это не помешало ей стать второй женой Ричарда. Конечно, наследника престола она могла бы произвести на свет лишь через несколько лет, но Ричард был еще довольно молод и мог подождать.

Вести брачные переговоры было поручено Моубрею, и он требовал за это вознаграждения. Впрочем, было за что. Именно после бракосочетания с француженкой Ричард велел арестовать Томаса Глостера. У короля не хватило бы на это духу, если бы он не был уверен, что в данный момент ему не грозит война с Францией и та не предпримет против него враждебных действий.

И все же этот брак оказался непопулярным. Тогда жен-француженок в Англии не одобряли: Франция была врагом, и английские ксенофобы объясняли все беды страны происками французов.

кое-кто утверждал, что, женившись на француженке, Ричард усвоит французские манеры и пороки, воспримет французские идеи об абсолютной монархии и изменит исконным английским добродетелям. Все это чушь. Ричард давно мечтал об абсолютной власти и не нуждался в том, чтобы эту мысль ему подала семилетняя девочка.

«…В День Ламберта святого, в Ковентри»

Ричард отчаянно пытается прекратить ссору, пока ни Моубрей, ни Болингброк не сказали того, что нанесет непоправимый урон репутации короля. Однако попытка оказывается неудачной. Болингброк намерен, воспользовавшись этой историей, поколебать трон, а Моубрей не принимает обвинения в убийстве без тщательного изучения этого вопроса.

Поэтому Ричард вынужден решать спор по законам рыцарства, то есть с помощью поединка. И правильно делает, потому что в сложном и изощренном рыцарском кодексе можно найти зацепку, выиграть время и придумать выход из этой пренеприятнейшей ситуации.

Взаимные обвинения Болингброка и Моубрея прозвучали в январе 1398 г., всего через четыре месяца после убийства Томаса Глостера. Неизбежные отсрочки, вызванные необходимостью соблюдать рыцарский кодекс, заняли еще восемь месяцев. Однако Шекспир не говорит об этом ни слова. В его хрониках время уплотнено до предела; так он поступает и на этот раз. Драматург заставляет Ричарда сказать соперникам:

Готовьтесь жизнью отвечать за то

В День Ламберта святого, в Ковентри.

Акт I, сцена 1, строки 198–199

Когда состоится поединок, остается только гадать.

Ковентри — город в графстве Уорикшир, ставший свидетелем важнейшего события в истории англосаксов. В 1050 г. Ковентри входил в часть центральной Англии, которая тогда называлась Мерсией. Женой графа Мерсии была некая Годгифу (впоследствии ее имя было переделано в более благозвучное — Годива). Эта добросердечная женщина уговаривала мужа уменьшить налог, взимаемый им с жителей Ковентри. Наконец граф сказал, что сделает это, если жена проедет по рыночной площади обнаженная. Годива поймала его на слове и проехала площадь верхом на лошади, но длинные волосы полностью скрыли ее наготу.

В XIV в. Ковентри принадлежал Черному принцу. Впоследствии он отошел к Ричарду II и стал королевской резиденцией. Парламент собирался там как минимум дважды.

В Средние века было принято называть дни по именам святых. У церкви было множество святых, приписанных к определенному дню — обычно тому, когда состоялся их мученический подвиг. Ламберт, уроженец Нидерландов, жил в VII в. н. э. Его день — 17 сентября. Таким образом, поединок назначен на 17 сентября 1398 г.

«Брата твоего жена…»

Промежуток между ссорой у короля и встречей в Ковентри Шекспир заполняет сценой в лондонском доме Джона Гонта. Приехавшая к деверю герцогиня Глостер горько оплакивает смерть мужа.

Шекспир не указывает возраст герцогини, но создается впечатление, что она стара и принадлежит к тому же поколению, что и сам Гонт. Однако во время смерти (или убийства) Томасу Глостеру было всего сорок два года. Тогда его жене было тридцать один год; следовательно, сейчас ей тридцать два.

Герцогиня пытается заставить Гонта предпринять какие-то действия, но Джон отказывается. Тогда она красноречиво доказывает, что если убийство принца крови останется безнаказанным, то все остальные принцы тоже не смогут чувствовать себя в безопасности.

Джон знает, что настоящим убийцей является Ричард II, но не может выступить против короля. Он советует невестке терпеть, потому что

То — Божье дело: заместитель Бога,

Наместник и помазанник его,

Виновник этой (Глостера) смерти…

Акт I, сцена 2, строки 37–39

Эти слова косвенное свидетельство признания полубожественной природы короля, помазанника Божьего, который просто «не способен совершать дурные поступки». Именно такой абсолютной власти и добивается Ричард II. Однако в Англии абсолютизм никогда не имел таких глубоких корней, как в других странах.

Огорченной герцогине остается сказать только одно:

Прощай же: брата твоего жена

С подругой скорбью кончить жизнь должна.

Акт I, сцена 2, строки 54–55

Так она и поступила, потому что через год умерла в возрасте тридцати трех лет. На всем протяжении истории продолжительность жизни женщин (с которыми обращались как с людьми второго сорта и подвергали страшной опасности частого деторождения) была значительно короче жизни мужчин. И лишь в наше время, когда благодаря медицине уменьшилась опасность родов, проявилась природная выносливость женщин, в результате продолжительность их жизни на несколько лет превысила мужскую.

«Ах, что найдет там Йорк на склоне дней?»

Однако перед уходом герцогиня говорит:

Пусть брат твой, Эдмунд Йорк, привет мой примет.

Акт I, сцена 2, строка 62

Безутешная вдова хочет, чтобы Йорк посетил ее замок, но потом вспоминает про свой траур и со слезами на глазах говорит, что это не имеет смысла:

Ах, что найдет там Йорк на склоне дней?

Что, кроме голых стен, безлюдных комнат…

Акт I, сцена 2, строки 67–68

Эдмунд, пятый сын Эдуарда III, был единственным братом Джона Гонта, еще остававшимся в живых. Он родился в королевском замке Лэнгли (графство Херефордшир) 5 июня 1341 г. и по месту рождения именовался Эдмундом Лэнглийским (или просто Лэнгли).

Эдмунд участвовал во французских и испанских кампаниях, но не выиграл ни одного сражения. Он женился на Изабелле, младшей дочери Педро Жестокого. Поскольку Джон Гонт женился на старшей Дочери Педро Констанции, братья стали друг другу еще и свояками.

Эдмунд был человеком спокойным и мягким и не принимал участия в дворцовых интригах. Он оставался в хороших отношениях с Племянником и в 1385 г. стал герцогом Йоркским (или просто Йорком). В данный момент Эдмунду пятьдесят семь лет; он всего на год младше «старого Джона Гонта», а потому именуется «добрым старым Йорком» [65]. (Он был единственным из семи сыновей Эдуарда III, которому удалось преодолеть шестидесятилетний рубеж.)

«Милорд Омерль…»

Мы оказываемся в Ковентри, где идут приготовления к поединку. Наблюдает за соблюдением формальностей лорд-маршал, который говорит:

Милорд Омерль, вооружен ли Херфорд?

Акт I, сцена 3, строка 1

Омерль — это Эдуард, сын Эдмунда Йорка. По месту рождения он именовался Эдуардом Нориджским, но в 1390 г. получил титул графа Ретленда. В тот момент ему было всего семнадцать лет.

Эдуард Нориджский всегда оставался верным сторонником Ричарда — настолько твердым, что после убийства его дяди Томаса Глостера был награжден частью земель покойного и стал именоваться герцогом Альбмарльским (по названию местности в Нормандии). В пьесе Шекспира название Альбмарль, слишком трудное для английского произношения, превращается в Омерль. В этой сцене Омерлю всего двадцать пять лет.

«…Бросил жезл король»

После соблюдения всех формальностей (которые Шекспир описывает очень тщательно) Болингброк и Маубрей останавливаются друг против друга и берут пики наперевес, но тут лорд-маршал восклицает:

Остановитесь: бросил жезл король.

Акт I, сцена 3, строка 118

Этим жестом король Ричард прекращает поединок еще до его начала, а затем оглашает свой вердикт. Вердикт довольно странный: виновными признаны оба, и обоих приговаривают к ссылке — Болингброка на десять лет, а Маубрея — пожизненно.

Впрочем, если вдуматься, в этом вердикте нет ничего странного: Ричард боится обоих. Моубрей слишком много знал, а Болнгброк слишком смел, поэтому король решил одновременно избавиться от обоих. Сохранить столь желанный для Ричарда покой можно было только таким способом: победитель (кто бы им ни оказался) вызвал бы у других желание отомстить ему.

Срок ссылки Болингброка короче, потому что он внук Эдуарда III и сын Джона Гонта, а потому заслуживает более мягкого отношения. По просьбе Гонта эти десять лет уменьшаются до шести. Но это всего лишь уловка. Когда Болингброк окажется за границей, помешать его возвращению будет несложно. Несомненно, именно так и думал поступить Ричард.

Но почему Ричард ждал до последней минуты? Конечно, король решил провозгласить вердикт о высылке обоих, чтобы приобрести имидж сильного короля, заботящегося о благе своего народа. Но зачем дожидаться праздника и в течение восьми месяцев привлекать к поединку внимание всей Англии, а затем отменять схватку?

Следует иметь в виду, что это не выдумка Шекспира. Так написано у Холиншеда.

Может быть, Ричард проявил нерешительность, искал выход до последней минуты и нашел его экспромтом? Или все было наоборот? Может быть, тщеславие Ричарда и уверенность в собственной непогрешимости доставляли ему удовольствие? Может быть, ему нравилось играть роль Бога: сначала довести дело до кульминации, а потом небрежно махнуть рукой и положить ссоре конец?

Чем бы ни был продиктован этот шаг (тщеславием или нерешительностью), однако пользы Ричарду он не принес. Все симпатии тут же оказались на стороне Болингброка и Моубрея. После этого часть англичан посчитала короля трусом, а часть — тираном.

«Родную речь…»

Шекспир искусно вызывает у публики антипатию к Ричарду, играя на национальных чувствах и заставляя обоих изгнанников произнести патетические речи. Моубрей, думая о пожизненной ссылке, говорит:

Ту речь, которой сорок лет учился, —

Родную речь, — оставить должен я.

Мне с этих пор от языка нет пользы,

Как от бесструнной арфы иль виолы…

Акт I, сцена 3, строки 160–163

На самом деле Моубрею не сорок лет, а тридцать два, но остальное — полная правда. Человеку, знающему один английский язык, Предстоит прожить всю жизнь там, где говорят только на других языках. Современным англичанам и американцам трудно представить себе весь ужас этой фразы, потому что в наше время по-английски Говорят миллионы людей во всех частях света и на земле не осталось Уголка, где никто не знает этого языка.

Во времена Ричарда II по-английски говорили только три миллиона англичан. Редкий иностранец удосуживался изучить этот необычный и малораспространенный язык. Образованные люди предпочитали французский или итальянский, не говоря о латыни. Во времена Шекспира ситуация была немногим лучше.

«…Во льдах Кавказа?»

Болингброку приходится выслушать соболезнования старого Гонта и совет отнестись к ссылке как к добровольному путешествию и радоваться жизни. Но Болингброк с горечью говорит, что для этого ему не хватит фантазии.

О, кто бы мог в руках держать огонь,

Вообразив, что он во льдах Кавказа?

Акт I, сцена 3, строки 293–294

Кавказом в греческих мифах называли некую гору, находившуюся на восточной окраине известного им мира — восточном берегу Черного моря. В результате теперь Кавказскими горами называется целый горный хребет между Черным и Каспийским морями. Гору Кавказ представляли самым высоким и холодным местом на земле, так что в поэтическом смысле она символизирует чрезвычайный холод.

«И Грин, и Бегот с Буши…»

Омерль, проводивший своего двоюродного брата Болингброка до корабля, возвращается и докладывает Ричарду, что этот опасный человек благополучно отбыл из страны. Ричард внимательно выслушивает его и признается, что Болингброк вызывал у него сильное подозрение. Ссыльный кузен мечтал о троне и пытался завоевать популярность в народе. Ричард говорит:

И сами мы, и Грин, и Бегот с Буши

Заметили, как он учтив был с чернью…

Акт I, сцена 4, строки 23–24

Чтобы понять, кто такие Буши, Бегот и Грин, нужно вспомнить, что Ричард II (впрочем, как и большинство монархов позднего Средневековья и начала Нового времени) долго пытался доказать, что власть короля выше власти вельмож — гордых герцогов и графов, доходы которых либо равнялись доходам короля, либо превышали их и постоянно боровшихся с королем за равенство в правах.

Власть феодалов высшего ранга уходила корнями в далекое прошлое; герцоги и графы трепетно относились к этой власти и не желали уступать ни пяди. Поэтому Ричард (и вообще любые короли, если только они не были полными тупицами) не симпатизировал советникам из аристократов. Те были слишком гордыми, слишком грубыми, слишком упрямыми, были слишком склонны к интригам, а в трудных ситуациях — и к измене.

Поэтому вполне естественно, что Ричард II и многие другие короли прошлого и будущего искали советников среди мелких дворян и представителей среднего класса. Большой властью такие люди не обладали, а потому были безмерно преданы именно этому королю (другой король их просто прогнал бы).

Еще естественнее было то, что подобных людей вельможи презирали и ненавидели. Чувствуя эту враждебность, приближенные короля, или фавориты, делали все возможное, чтобы обогатиться или приобрести собственность, которая не исчезнет после смерти короля. А король, в свою очередь, награждал их за преданность деньгами, титулами и знаками внимания.

Конечно, эти награды заставляли вельмож ненавидеть фаворитов еще сильнее. Лорды заявляли во всеуслышание, что фавориты разворовывают королевство.

Однако эти фавориты представляли собой удобную мишень. Король, как помазанник Божий, порицанию не подлежал. Зато фаворитов обвиняли во всех смертных грехах, а особенно в том, что они обманывают и развращают короля. Целя в фаворитов, было легко попасть в короля. Когда «лорды-апеллянты» лишили Ричарда фаворитов в начале царствования, он оставался беспомощным в течение десяти лет.

Сэр Джон Буши, сэр Джон Бегот и сэр Генри Грин, упомянутые в этом эпизоде, сначала были второстепенными членами партии Томаса Глостера. Ричард II переманил их на свою сторону так же, как переманил и более высокопоставленных людей вроде Болингброка и Моубрея.

Но с Буши, Беготом и Грином Ричарду было намного спокойнее. Они были сельскими помещиками, не обладали властью и прекрасно знали, что знать их терпеть не может. Их единственным защитником был Ричард, поэтому фавориты чувствовали себя в долгу перед королем и были безмерно преданы ему.

«Нам против взбунтовавшихся ирландцев…»

Похоже, Ричард добился всего, чего хотел. Он расправился с внутренним врагом и сумел избежать неприятностей, не допустив расследования обстоятельств смерти Томаса Глостера. Теперь настал черед врагов внешних. Грин говорит о Болингброке и его попытках завоевать популярность у черни:

Ну, он ушел, а с ним — и эти мысли.

Нам против взбунтовавшихся ирландцев

Пора принять бы меры, государь…

Акт I, сцена 4, строки 37–38

Долгая и трагическая история Ирландии, в которой Англия неизменно играла роль злодея, началась с вторжения на этот несчастный остров Генриха II.

Восточная часть Ирландии с центром в Дублине находилась под неустойчивой властью англичан, но большая часть острова оставалась свободной и непокоренной еще несколько веков. За два века, прошедшие со времени правления Генриха II, эта власть ослабла, поскольку слишком часто усилия англичан были направлены в другую сторону. Например, Эдуард III был так занят Францией, что смотрел на Ирландию сквозь пальцы.

К времени правления Ричарда II английские колонисты были вынуждены платить дань вождям западных ирландских кланов.

Ричард II воевать не любил и делал все возможное, чтобы сохранить мир, но общественное мнение (особенно мнение знати, которая смотрела на войну как на способ завоевать добычу и «славу») заставляло его предпринимать военные походы.

Например, он был вынужден начать войну с Шотландией, которая получала помощь, оружие и деньги от Франции и использовала их для набегов на северные английские графства. В 1385 г. Ричард повел английскую армию на север и сжег Эдинбург, но кампания оказалась слишком дорогостоящей и закончилась ничем.

Бесконечные волнения в Ирландии предоставили Ричарду еще один шанс одержать победу, и королю пришлось им воспользоваться. В 1394 г. он возглавил большую армию, вторгшуюся в Ирландию. Однако применять грубую силу король не собирался. Он использовал свою козырную карту — дипломатию, лесть и обаяние. Ричард переманил на свою сторону многих ирландских вождей, возглавлявших кланы, пообещав им громкие титулы и земли. Особое внимание он уделил умиротворению Мак-Мэрроу, главы клана Лейнстера — части Ирландии, непосредственно граничившей с территорией, находившейся под контролем англичан.

Этого удалось добиться (по крайней мере, на бумаге), когда Мак-Мэрроу обнаружил, что большинство ирландских кланов его покинуло, и был вынужден уступить. В 1395 г. Ричард счел свою задачу выполненной и вернулся из Ирландии с армией, не понесшей потерь. Его чествовали как героя-завоевателя. Для короля это было в диковинку; видимо, тогда у него сложилось ошибочное впечатление, что воевать с ирландцами легко.

Но иллюзия длилась недолго. Воспользовавшись борьбой Ричарда с оппозицией, Мак-Мэрроу Лейнстерский разорвал подписанный им договор и вновь перешел к военным действиям. В 1398 г. он даже сумел убить английского наместника — короля Роджера де Мортимера.

Терпеть это было нельзя. Ричард собирался вернуться в Ирландию и исправить положение дел. Теперь, когда Моубрея и Болингброка не стало, у него появилась полная возможность выполнить задуманное. Тем более что победоносная кампания в Ирландии могла бы отвлечь народ от разговоров о несправедливости ссылки и подозрительном убийстве Томаса Глостера.

«…Королевство сдать в аренду»

Но существовала одна трудность. Войны стоили очень дорого, а средневековые короли всегда испытывали материальные трудности. Согласно феодальной системе, деньги поступали лордам, а король получал лишь доходы с собственных земельных владений и некоторые дополнительные доходы — например, от таможенных сборов. Недостающие суммы ему приходилось просить у вельмож или купцов, но и те и другие щедростью не отличались. Денег не хватало даже на обычные хозяйственные расходы, тем более что большинство монархов было просто обязано жить на широкую ногу, чтобы производить впечатление на своих подданных и других королей. Собрать же деньги на ведение войны было практически невозможно. (Очень часто для этого приходилось объявлять какого-нибудь богача изменником и конфисковывать его имущество или, одержав победу над врагом, грабить побежденных.)

Разбитого врага, которого можно ограбить, у Ричарда на примете не было, да и с изменниками в тот момент тоже было туго. Он пытается придумать другой способ и говорит:

Придется королевство сдать в аренду…

Акт I, сцена 4, строки 23–24

Иными словами, ему придется сдать в аренду имения, принадлежащие короне, и другие источники королевского дохода на определенное количество лет, получив взамен твердую сумму наличными. Это то же самое, что получить ссуду в банке под большие проценту. Деньги Ричарду нужны немедленно, но доходы за несколько Лет будут намного больше полученной им суммы. При этом король может многое потерять (если, конечно, война не увенчается победой), а сданные в аренду имения принесут владельцу большую прибыль.

Естественно, Ричард отдаст собственность короны в аренду своим фаворитам, а те, кому прибыли не достанется, придут в ужас от этой процедуры.

«На содержимое казны его…»

Впрочем, при случае Ричард не прочь воспользоваться и другими источниками.

Входит Буши с неприятным известием: Джон Гонт внезапно заболел и просит короля прийти к нему. Ричарда эта новость радует. Он надеется на скорую смерть Гонта, прикидывает, какую часть богатства Ланкастеров можно будет потратить на войну в Ирландии, и говорит:

На содержимое казны его

Мы для войны солдат своих оденем.

Акт I, сцена 4, строки 61–62

На самом деле Джон Гонт заболел только через четыре месяца после несостоявшейся дуэли Болингброка и Моубрея.

«…Молве про жизнь Италии роскошной»

Действие переносится в лондонский дворец, где умирает Джон Гонт. У его постели сидит последний брат, Эдмунд Йорк. Оба удручены неразумным поведением Ричарда, а больше всего — сдачей собственности короны в аренду его фаворитам.

Йорк порицает дурное влияние, оказываемое на молодого Ричарда, и (как всегда было и будет в истории) осуждает новое поколение за легкомыслие, с которым оно следует иностранной моде вместо того, чтобы придерживаться добрых старых обычаев. (Сейчас это принято называть конфликтом отцов и детей.)

Йорк жалуется, что Ричард не слушает добрых советов:

Нет, льстивым звукам дал заткнуть он уши —

Хвалам, что любят даже мудрецы;

Размерам сладострастным, чью отраву

Впивает юности открытый слух, —

Молве про жизнь Италии роскошной,

Где рабски ищет образцов для мод

Наш ковыляющий за ней народ.

Акт II, сцена 1, строки 17–23

Упоминание об Италии явный анахронизм; в этих строках выражен не столько национализм Йорка (как-никак дело происходит в 1399 г.), сколько самого Шекспира.

В XIV в., во время правления Эдуарда III, в Италии действительно произошел взрыв интеллектуальной активности. Внезапно отношение художников и писателей к греческому и латинскому прошлому коренным образом изменилось и заставило выполнять собственные работы по классическим образцам. Они назвали этот период эпохой Возрождения (или Ренессанса), а столетия, разделявшие древний мир и нынешнее время, — Средними веками.

Из Италии культура Ренессанса медленно, но верно распространялась на север и запад, ослепляя другие народы своим блеском. Однако Англии она достигла только в XVI в. Иными словами, итальянское искусство, литература, музыка, мода, а самое главное — итальянский образ мыслей покорили Англию не времен Ричарда, а времен самого Шекспира.

Итальянское влияние было бесценно, потому что благодаря ему Англия пережила такой взлет гениальности, равного которому не было и уже не будет. Наступил золотой век английской культуры, лучшим украшением которого стал сам Шекспир.

Но радикальные изменения в области культуры никогда не приносят удовлетворения — даже в том случае, когда люди сами создают их и получают от этого выгоду. Некоторые аспекты итальянского влияния действительно раздражали правящие круги, которые сегодня мы называем истеблишментом. Такие современники Шекспира, как итальянский ученый Галилей, опровергали точку зрения Птолемея и Аристотеля на строение Вселенной, а Макиавелли создал новый идеал политика, не имеющий ничего общего со средневековыми понятиями о рыцарстве и дворянской чести. Шекспир никогда не признавал этих новшеств и в своих пьесах неизменно защищал старые порядки. Кроме того, Англия XVI в. решительно порвала с католицизмом, после чего папистскую Италию англичане воспринимали как «империю зла».

Поэтому в 1595 г, когда Шекспир писал и ставил эту пьесу, старики действительно, покачивая головой, жаловались на засилье всего итальянского, на беспечность молодежи и ее беззащитность перед тлетворным иностранным влиянием. Драматург просто перенес современную ему точку зрения во времена Ричарда, то есть на целых два века назад.

«Трон королей…»

Гонт отвечает ему запоминающейся речью. Он говорит, что своей политикой Ричард губит Англию. Англия, недоступная внешнему врагу из-за своего удачного островного положения, погибает от внутренней болезни. Его панегирик Англии — самое лиричное проявление национализма Шекспира. Гонт описывает Англию так:

Трон королей, державный этот остров,

Земля величия, жилище Марса,

Подобье рая, сей второй Эдем,

Самой природой созданный оплот,

От войн защита, от чумной заразы,

Счастливейшее племя, малый мир,

Алмаз в оправе серебристой моря,

Которому оно стеною служит

Иль рвом, оберегающим жилище

От зависти не столь счастливых стран;

Благословенный край, отчизна, Англия…

Акт II, сцена 1, строки 40–50

Но это тоже анахронизм. Здесь описана Англия, находящаяся в блаженной изоляции и придерживающаяся оборонительной тактики, но во времена Гонта английская философия войны носила наступательный характер. За предыдущие полвека английские армии одержали блестящие победы во Франции и вмешались во внутренние дела Испании. А до этого они достигли еще больших успехов. В том же монологе Гонт вспоминает английских королей:

Прославленных за подвиги во имя

Честного рыцарства и христианства

Повсюду, в отдаленных землях, вплоть

До родины упрямого еврейства,

Где искупителя священный гроб…

Акт II, сцена 1, строки 53–56

Конечно, речь идет о Ричарде Львиное Сердце, который привел свою армию в Святую землю и едва не добрался до Иерусалима.

Но тогда почему в монологе Гонта речь идет об обороне, почему так настойчиво подчеркивается, что Англия, надежно защищенная морями, может уберечься «от зависти не столь счастливых стран»?

Потому что в монологе Гонта речь идет не о времени его смерти, а о времени первой постановки «Ричарда II».

В 1595 г. вся Англия находилась под впечатлением недавно одержанной блестящей победы. Всего семь лет назад, в 1588 г., в северном направлении плыл огромный испанский флот, собиравшийся обрушить свою мощь на Англию. Любой беспристрастный обозреватель пришел бы к выводу, что Испания, самая могучая в военном отношении европейская держава, наверняка победит Англию, к тому времени превратившуюся во второразрядное государство и к тому же балансировавшую на грани гражданской войны.

Однако английские корабли, небольшие, но маневренные, которыми командовали такие опытные и отважные моряки, как сэр Фрэнсис Дрейк, разгромили Непобедимую армаду, одним махом превратив Англию в великую державу. Надо сказать, что немалую помощь оказал и удачно разразившийся шторм.

Легко представить себе гордость, охватившую нацию, которая почувствовала себя непобедимой. Англия действительно должна была казаться ее населению неприступным островом, охраняемым суперменами на суперкораблях. Монолог Джона Гонта, должно быть, заставил публику повскакать с мест. Однако далее Гонт утверждает, что политика Ричарда губит эту славную Англию:

Британия, привыкшая к победам,

Сама себя позорно победила.

Акт II, сцена 1, строки 65–66

Конечно, после таких слов исчезла всякая симпатия, которую публика, возможно, испытывала к Ричарду (если эта симпатия у кого-то еще сохранялась).

«…Все Гонт исчерпал вмиг»

Свидетелем беседы Джона Гонта и Эдмунда Йорка (в первой части сцены не произнесшего ни слова) является граф Нортумберлендский, представитель гордого и древнего рода Перси.

Уильям де Перси переплыл Ла-Манш с Вильгельмом Завоевателем в 1066 г. и получил огромные земельные владения в северной Англии. С тех пор его потомки жили на севере, периодически отбивая набеги скоттов и устраивая такие же набеги на них.

Члены рода Перси, закалившиеся в этих пограничных войнах, считали себя фактически владыками севера, потому что никакой помощи от центральных властей они не получали. Их позиция сыграла чрезвычайно важную роль в событиях того времени.

Генри Перси сражался при Креси бок о бок с Эдуардом III, а его сын, еще один Генри Перси, стал графом Нортумберлендским (это графство самое северное в Англии и поэтому наиболее уязвимое для набегов со стороны Шотландии). Все реплики этого персонажа в пьесе принадлежат Нортумберленду.

Входит Ричард, и Гонт наконец высказывает племяннику в лицо все, что он думает о его сумасбродствах и неразумной фискальной политике. Король приходит в бешенство и угрожает умирающему дяде. Но тот, защищенный близостью смерти, прямо обвиняет Ричарда в Убийстве Томаса Глостера.

Нортумберленд помогает Гонту выйти из комнаты и почти тут же возвращается с известием, что старик умер. Он говорит:

Бесструнный инструмент — его (Гонта) язык;

Слова и жизнь — все Гонт исчерпал вмиг.

Акт II, сцена 1, строки 149–150

Джон Гонт умер 3 февраля 1399 г. К тому времени Болингброк пров ссылке уже четыре с половиной месяца.

«…Всю движимость, казну, доходы, утварь»

Ричард холодно выслушивает известие о смерти Гонта. Его волнует только будущая ирландская кампания, для которой все еще нужны деньги. Поэтому он высокомерно заявляет:

И мы, как вспоможение, присвоим

Всю движимость, казну, доходы, утварь,

Которыми владел наш дядя Гонт.

Акт II, сцена I, строки 161–163

Это событие огромного значения. Джон Гонт, герцог Ланкастерский, был самым богатым человеком в Англии. После смерти отца его титул и все имущество автоматически переходили к Болингброку. Лишить его наследства можно было только одним способом — обвинив в государственной измене. Однако Болингброка выслали, не предъявив ему такого обвинения.

Конфискация являлась незаконной, но Болингброка в стране не было, и Ричард не смог противиться соблазну присвоить имущество Ланкастера.

«Я — сын последний Эдварда»

Эдмунд Йорк возражает против этого преступления, ссылаясь на особенность своего положения:

Я — сын последний Эдварда…

Акт II, сцена I, строка 171

(Это положение ему было суждено занимать еще три с половиной года.)

Йорк перечисляет все несправедливости Ричарда, которые он до сих пор покорно терпел, и добавляет к ним еще одну, о которой до сих пор речи не было:

Чинимые бедняге Болингброку

Помехи в браке…

Акт II, сцена 1, строки 167–168

Здесь имеется в виду событие, происшедшее во Франции, где Болингброк находился в ссылке.

Французский двор принял его с распростертыми объятиями, и это очень понятно. Болингброк был близок к трону и в случае возобновления войны с Англией мог стать для Франции важным оружием. С его помощью можно было развязать в Англии гражданскую войну, поддержав претензии Болингброка на трон.

Для Болингброка дружба с французами тоже представляла большую ценность, потому что с их помощью он мог не только вернуть потерянное, но и получить корону. Брачный союз мог бы связать Болингброка с французской королевской семьей, что было бы выгодно обеим сторонам. Болингброк был вдовцом и начал готовить брачный контракт с двоюродной сестрой французского короля.

Естественно, Ричард не был заинтересован в этом браке. Нужно было во что бы то ни стало помешать Болингброку установить родственную связь с французским королем. Ричард тут же направил во Францию посла с требованием запретить этот брак, в результате чего работа над брачным контрактом прервалась. В этом и заключались помехи, чинимые «бедняге Болингброку».

Это еще более обострило вражду между двоюродными братьями. Намечавшийся брак показал Ричарду, что Болингброк намерен воспользоваться французской помощью, а Болингброк понял, что Ричард не теряет его из виду.

«…Тысячи несчастий на голову свою»

Эдмунд Йорк говорит, что последняя несправедливость — конфискация имущества Ланкастера и лишение Болингброка наследства — переполнила чашу его терпения. Он предупреждает Ричарда, что это плохо кончится:

Вы навлечете тысячи несчастий

На голову свою, и вы лишитесь

Привязанных к вам тысячи сердец…

Акт II, сцена 1, строки 205–206

Ричард II сам должен был понимать, что переполнил чашу терпения. Когда речь идет о деньгах, собственности и доходе, можно стерпеть любые обвинения в тирании. Но сейчас речь шла о самом знатном вельможе королевства. Если конфисковать его имущество, не предъявив обвинения в государственной измене (которое все равно не удалось бы доказать), то кто из вельмож сможет чувствовать себя в безопасности? Ричард посягал на безопасность каждого лорда в королевстве, что приравнивалось к государственной измене.

«К графу Уильтширу…»

Однако Ричард страдает манией величия и уже не способен мыслить здраво. Вера в собственную непогрешимость и головокружение от предыдущих успехов мешают ему предвидеть будущее. Он не обращает внимания на обвинения Йорка и тут же приступает к действию:

Ты, Буши, к графу Уильтширу спеши:

Вели ему к нам в Или-Хоуз явиться,

Чтоб присмотреть за этим домом.

Акт II, сцена 1, строки 215–217

Речь идет о первом графе Уилтшире[66], Уильяме ле Скрупе, которого Ричард возвел в графское достоинство в 1397 г. В 1398 г. Уилтшир стал хранителем королевской казны и должен был подготовить документы, требовавшиеся для перевода владений Ланкастера в собственность короны.

Видимо, это не вызвало у Уилтшира возражений, хотя и он, и его отец служили Джону Гонту. Его отец, Ричард ле Скруп (первый барон Скруп Болтонский), был канцлером, то есть главным администратором короля, с 1378 по 1382 г., однако он пытался ограничить мотовство Ричарда II, а потому его уволили.

«…Правителем верховным»

Наконец Ричард готов отправиться в Ирландию. Шекспир, как всегда, уплотняет время; складывается впечатление, что король оставляет Англию сразу после смерти Гонта, но, конечно, понадобилось какое-то время на решение неотложных финансовых задач. На самом деле Ричард отправился в Ирландию лишь в конце мая 1399 г., когда после смерти дяди прошло четыре месяца.

Он обязан кого-то оставить вместо себя, но выбора у Ричарда нет:

Пока нас здесь не будет, назначаем

Правителем верховным дядю Йорка.

Акт II, сцена 1, строки 219–220

Эдмунд Йорк — единственный оставшийся в живых сын Эдуарда III, второй по знатности человек после короля. Его слово должно было чего-то стоить.

Но он был стар, слаб, нерешителен, и это знали все. Если бы за время отсутствия Ричарда ничего особенного не произошло, Йорк справился бы. Однако, если бы возникли трудности, он был бы беспомощен. Это следовало предвидеть, но Ричард слишком гордился собой и не верил в такую возможность.

«…И восемь кораблей…»

Ричард уходит. На сцене остаются Генри Нортумберленд и два менее знатных дворянина, Росс и Уиллоби. Нортумберленд расстроен. До сих пор граф был на стороне Ричарда, но конфискация владений Ланкастера взволновала его. Он чувствует приближение опасности и говорит об этом остальным. Выясняется, что они тоже нервничают.

Несомненно, действия Ричарда дали Болингброку шанс, и он не преминул им воспользоваться. Болингброк, изгнанный и лишенный наследства, был наказан без всякой вины, и многие лорды поняли, что их может ожидать та же участь.

После смерти Джона Гонта Болингброк вел осторожные переговоры со многими лордами (в случае неудачи ему грозило обвинение в измене) и заключил договор с Нортумберлендом. К времени отъезда Ричарда в Ирландию переговоры были уже закончены. Удобный момент настал: король покинул страну и оставил вместо себя пугало в лице Эдмунда Йорка.

В пьесе все происходит одновременно: смерть Джона Гонта, отъезд Ричарда в Ирландию и высадка Болингброка. Выше уже указывалось, что Джон Гонт умер в феврале, а король отбыл в Ирландию в мае. Болингброк же высадился в Англии в начале июля 1399 г.

Для высадки требовались корабли, потому что от Англии Болингброка отделяло море. Он не хотел получать корабли непосредственно от французского короля, так как это повредило бы его имиджу и создало бы видимость, что он является вражеским агентом. Однако проблема решилась просто. Это становится ясно, когда Нортумберленд делится своей тайной с явно сочувствующими ему Россом и Уиллоби. Он говорит:

…из Порле-Блана, порта

В Бретани, получил я извещенье…

Акт II, сцена 1, строки 211–218

Итак, выполнить эту задачу взялся не ненавистный французский король, а герцог Бретонский.

Во времена короля Иоанна Бретань входила в Анжуйскую империю. Однако юный герцог Артур Бретонский предъявил права на английский престол и был убит по приказу Иоанна. После этого армии Иоанна пришлось оставить всю северную Францию, а в Бретани появилась новая правящая династия (французская по происхождению и пользовавшаяся поддержкой местного населения). Бертран Дюгеклен, великий французский полководец первых десятилетий Столетней войны, по происхождению был бретонцем.

Однако, когда военное счастье перешло на сторону англичан, в Бретани призадумались и попытались сохранить нейтралитет. Поэтому англичане относились к бретонцам более благосклонно, чем к французам. Бретонский герцог Иоанн V, унаследовавший этот титул в 1399 г., крепко подружился с Болингброком и решил одолжить ему корабли. Это предложение Болингброк мог принять без всякого риска.

Нортумберленд перечисляет сторонников Болингброка, а затем говорит своим слушателям:

Все, получив три тысячи солдат

От герцога Бретонского в подмогу

И восемь кораблей, спешат сюда…

Акт II, сцена 1, строки 285–287 «Скорей со мною в Ревенсперг…»

Для высадки Болингброк выбирает северный порт на восточном побережье Англии, где он сможет объединить силы с Нортумберлендом и другими северными лордами. Ричарду же, находящемуся на другой стороне Англии, будет трудно перебросить армию на восток, чтобы дать отпор высадившимся отрядам.

Нортумберленд советует лордам отправиться на север и встретить возвращающегося Болингброка:

Тогда скорей со мною в Ревенсперг…

Акт II, сцена 1, строка 296

Порт Ревенсперг, или Ревенспер (Ravenspur, как обычно пишут в современных словарях географических названий), стоял на песчаной косе, вдававшейся в море севернее устья Хамбера. Ныне его нет на карте; лет через сто после высадки Болингброка косу размыло.

Итак, в июле 1399 г., всего через десять месяцев после высылки из страны, через пять месяцев после смерти отца и примерно через шесть недель после отъезда Ричарда в Ирландию, Болингброк вернулся в Англию с войском.

«…Юный Генри Перси»

Шекспир продолжает уплотнять время; события у него следуют одно за другим. Ричард только что уехал, а королева уже оплакивает его отсутствие и говорит о своих дурных предчувствиях:

Не родилось еще, но в чреве рока

Созрело горе, близится…

Акт II, сцена 2, строки 10–11

Эта королева — Изабелла Французская, которой на самом деле в ту пору было десять лет. Однако ради усиления драматизма Шекспир вводит ее в число действующих лиц пьесы и делает взрослой женщиной.

Не успевает королева выразить свои дурные предчувствия, как вбегает Грин и сообщает о высадке Болингброка, последовавшей так быстро после отбытия короля (в пьесе, но не в действительности), что Грин еще надеялся перехватить Ричарда.

Слишком поздно. Король уехал, а неверные лорды уже стекаются под знамена Болингброка. Грин перечисляет их, особо выделяя двоих:

Нортемберленд и юный Генри Перси…

Акт II, сцена 2, строка 53

Это первое упоминание о сыне графа Нортумберлендского[67], который в следующей пьесе станет одним из главных действующих лиц.

Генри Перси родился в 1364 г., то есть был на три года старше Болингброка. В момент высадки Болингброка Генри Перси тридцать пять лет; для того времени это уже средний возраст, так что называть его «юным» можно было только при наличии неуемной фантазии.

Но Шекспир знал, что делает. Для пущего эффекта двух-трех сцен он сделал королеву значительно старше, а Генри, наоборот, омолодил, потому что этому персонажу еще предстоит сыграть важную роль юного сорвиголовы (причем именно юного).

(Кстати говоря, отцу Генри Перси, графу Нортумберленду, в то время было пятьдесят семь лет; он всего на два года младше покойного Джона Гонта и на год младше «доброго старого Йорка». Однако Шекспир, которому нужно подчеркнуть молодость Генри Перси, нигде не указывает возраст его отца.)

Условия жизни в ту эпоху были таковы, что во время высадки Болингброка Генри Перси имел двадцатилетний военный опыт, потому что впервые принял участие в битве, когда ему было всего четырнадцать лет. В последние годы он отвечал за охрану границы с Шотландией и выполнял эту задачу так рьяно и агрессивно, что получил прозвище Хотспер (буквально: «Горячая Шпора»). Так называли всадников, которые, преследуя врага, вовсю пришпоривают лошадь. Подобное прозвище могли дать человеку, ни минуты не сидевшему на месте и не умевшему обуздывать свой гнев; именно таким предстанет перед нами Перси в следующей пьесе. В «Ричарде II» все его реплики произносятся от имени Перси, а в следующей пьесе — уже от имени Хотспера. Это один и тот же человек; в этой пьесе я буду называть его Генри Перси.

Однажды Генри Перси попал в плен к скоттам и был освобожден только за большой выкуп. Король Ричард заплатил за него три тысячи марок — по тем временам сумму громадную. Можно было бы ожидать, что Перси сохранит благодарность к королю (не говоря о том, что он присягал Ричарду на верность). Однако в тогдашней политике (как, впрочем, и в современной) благодарность не принимали в расчет. Генри Перси сразу присоединился к отцу, встав на сторону Болингброка, а не Ричарда.

«Граф Вустер…»

Королева гневно спрашивает, почему Нортумберленда и остальных лордов не объявили изменниками. Грин отвечает:

Мы объявили, а в ответ граф Вустер

Сломал свой жезл и сан сложил с себя,

И к Болингброку слуги все его

Бежали с ним.

Акт II, сцена 2, строки 58–61

Привычка называть людей их самым громким титулом может сбить сегодняшнего читателя с толку. Граф Вустер занимал пост лорда-стюарда, то есть управляющего хозяйством короля (символом его должности был жезл), и по долгу службы он был обязан выполнять все приказы своего хозяина. Почему же он предал Ричарда?

Все становится на свои места, если учесть, что на самом деле имя графа Вустера Томас Перси и он является младшим братом Нортумберленда. Вместо того чтобы объявлять брата и племянника изменниками, он предпочитает присоединиться к ним. (На самом деле этот человек «сломал свой жезл» лишь через месяц после высадки Болингброка, когда успех восстания был уже предрешен. Вустер был последним из рода Перси, перешедшим на сторону Болингброка.)

«…Явитесь в замок Баркли»

Дело начинает принимать плохой оборот. Герцог Йорк, управляющий королевством, абсолютно не способен справиться с ситуацией. Он сбит с толку, подавлен и слишком стар (хотя на самом деле всего на год старше полного сил Нортумберленда).

Йорк понимает, что север потерян. Вся знать бежит к Болингброку. какое-то время можно продержаться на западе и дождаться возвращения Ричарда из Ирландии. Поэтому Йорк говорит:

Собрать войска скорей идите, лорды,

И после к нам явитесь в замок Баркли.

Акт II, сцена 2, строки 117–118

Город Беркли[68] находится всего в 10 милях (16 км) от границы Уэльса. Однако у замка, в котором собирается обороняться Йорк, зловещая репутация. Именно там всего семьдесят лет назад был жестоко убит свергнутый король Эдуард II.

«В Бристольский замок…»

Фавориты начинают разбегаться. Сложившаяся ситуация выглядит ужасно, а они знают, что станут первой мишенью восставших. Нужно немедленно найти убежище. Грин говорит:

В Бристольский замок поспешу я скрыться;

Граф Уильтшир удалился уж туда.

Акт II, сцена 2, строки 134–135

Бристоль — город примерно в 20 милях (32 км) к югу от Беркли, в то время столица западной Англии. Если падет и он, то не поможет уже ничто. Буши едет вместе с Грином, но Бегот не считает безопасным даже Бристоль. Он говорит:

…к Ричарду в Ирландию я еду.

Акт II, сцена 2, строка 140

В результате он проживет на свете немного дольше, чем другие фавориты.

«От Ревенсперга в Котсуольд…»

Ясно, что теперь все зависит от Ричарда. Если он вернется быстро и будет действовать решительно, его успех может обеспечить одно то, что он является королем. Этот титул в Англии уважают, а кому по душе, когда его называют изменником? Король — помазанник Божий, и мятеж против него — не просто преступление, а смертный грех. В Средние века слишком хорошо знали, что это такое. Большинство лордов было против Ричарда, но достаточно было одной видимости активных действий, чтобы рядовые воины перестали подчиняться своим командирам.

Поэтому восставшим лордам тоже нужно было торопиться и как можно скорее, еще до возвращения Ричарда, добиться решительной победы. Поэтому они устремились на юго-запад. Тем временем Ричард оставался в Ирландии, а Эдмунд Йорк тщетно пытался собрать на западе все имевшиеся у него силы.

Восставшие, численность которых увеличивается с каждым часом, продвигаются вперед, не встречая ни малейшего сопротивления, и Нортумберленд говорит:

Сколь тягостной, я думаю, дорога

От Ревенсперга в Котсуольд оказалась…

Акт II, сцена 3, строки 8–9[69]

Хотя Шекспир использует название Котшелл, на самом деле речь идет о невысоких Котсуолдских холмах, занимающих значительную часть территории графства Глостершир. Ревенсперг отделяет от Глостера и соседнего с ним Беркли, где засел Эдмунд Йорк, 175 миль (280 км) по прямой.

Конечно, Нортумберленд упоминает об этом расстоянии, желая польстить спутнику; он хочет сказать, что беседовать с Болингброком было так приятно, что долгий путь показался коротким. Граф чистит перышки, надеясь, что Болингброк станет королем и щедро оплатит его услуги.

«Я молод и незрел…»

Но так думает не только Нортумберленд. Будущий король должен чувствовать себя в долгу и перед сыном и наследником Нортумберленда. Когда этот сын (он же Генри Перси), посланный к замку Беркли, возвращается из разведки, Нортумберленд представляет его Болингброку, и Перси тут же начинает играть роль, отведенную ему Шекспиром. Он заявляет:

Я предлагаю вам, милорд, услуги

По мере сил, — я молод и незрел;

Но, возмужав, с годами я окрепну…

Акт II, сцена 3, строки 41–43

Перед нами предстает неоперившийся подросток, а не закаленный ветеран, без устали сражавшийся уже двадцать лет. Это чрезвычайно пригодится Шекспиру в следующей по времени действия пьесе, которую он напишет два года спустя.

«…Подобный Марсу»

Из доклада Перси следует, что у Эдмунда Йорка нет сил оказывать сопротивление, а потому восставшие могут действовать дерзко. 26 июля 1399 г. армия Болингброка осадила замок Беркли. После высадки в Ревенсперге не прошло и месяца.

Когда на сцене появляется Эдмунд Йорк, ему остается лишь хвастаться своими былыми подвигами и жалеть об ушедшей молодости:

Будь юн и пылок я, как в день, когда

Мной и отцом твоим, отважным Гонтом,

Был вырван Черный принц, подобный Марсу,

Из многотысячных рядов французов…

Акт II, сцена 3, строки 98–101

Это типичное для англичан времен Шекспира безудержное хвастовство, намекающее на то, что трое-четверо англичан способны справиться с толпой французов. На самом деле нет никаких сведений о том, что Джону Гонту и Эдмунду Йорку приходилось выручать Черного принца из беды.

Болингброк говорит с дядей кротко и заявляет, что прибыл в Англию лишь для того, чтобы вернуть свои доходы и титул. Чужого ему не нужно. Спутники поддерживают его. Тут Йорк признает, что с Болингброком обошлись несправедливо, и быстро теряет всякую охоту к сопротивлению.

Йорк заявляет о своем нейтралитете (или, по крайней мере, пытается сделать это), но Болингброку его слов недостаточно. Он хочет, чтобы последний из оставшихся в живых сыновей Эдуарда III, пользующийся большим уважением, присоединился к восставшим. Он настаивает на том, чтобы Йорк проводил восставших до Бристоля, где засели фавориты, и в конце концов герцогу приходится согласиться.

«Милорд, мы ожидали десять суток…»

А что же Ричард II? Шторм задержал корабли, совершавшие плавания между Англией и Ирландией (даже звезды были против Ричарда), и прошли решающие три недели, прежде чем весть о высадке Болингброка дошла до короля. За эти три недели повстанцы объединили свои силы и отправились на юго-запад.

Новость ошеломила Ричарда. Король убедил себя в том, что никто не причинит ему вреда; теперь эта иллюзия развеялась. Но дела приняли дурной оборот еще до высадки Болингброка.

Грубые ирландцы не испытывали никакого почтения перед величием короля. Ричард гонялся за Мак-Мэрроу по болотам, но так и не поймал его. Люди устали преследовать призрак, и королю пришлось вернуться в Дублин несолоно хлебавши. В результате Ричард впал в глубокую депрессию; именно в этот момент он получил известие о вторжении Болингброка.

Король послал одного из своих приближенных, Джона Монтекьюта, третьего графа Солсбери (который не был наследником Уильяма Длинный Меч, Солсбери из «Короля Иоанна»), в Северный Уэльс, отделенный от Ирландии проливом Святого Георгия, с приказом набрать армию. Сам король рассчитывал вскоре последовать за ним, но не мог заставить себя сдвинуться с места. В момент, когда все решало время, он застрял в Ирландии еще на восемнадцать дней. Скорее всего, король просто боялся смотреть в лицо фактам.

Эта задержка оказалась роковой. Солсбери набрал в Уэльсе сорокатысячную армию, но о Ричарде не было ни слуху ни духу. Когда так остро стоял вопрос о жизни и смерти, а от короля не поступало никаких известий, возникал логичный вывод, что король умер — либо погиб в битве, либо утонул в море, либо заболел и отдал богу душу. Лишенная всякой логики причина, что Ричард просто тянет время, никому и в голову не приходила.

Поэтому валлийский капитан, который командует набранной Солсбери армией, говорит:

Милорд, мы ожидали десять суток,

С трудом удерживая земляков;

А все от короля вестей не слышно,

И мы расходимся теперь. Прощайте.

Акт II, сцена 4, строки 1–4

Солсбери просит подождать еще немного, но получает отказ. Валлийский капитан ссылается на плохие предзнаменования и на то, что его солдаты разбегаются. (Англичане, как правило, изображали валлийцев ужасно суеверными.)

«…Царственного ложа…»

Армия Солсбери перестала существовать, а тем временем повстанцы взяли Бристоль. Буши и Грин схвачены, их ведут на казнь. Чтобы придать этому видимость справедливости, Болингброк обвиняет фаворитов в том, что они обманывали и развращали Ричарда. Среди прочих обвинений звучит и такое:

Своим порочным времяпровожденьем

Расторгли брак меж ним и королевой,

Нарушив царственного ложа мир…

Акт III, сцена 1, строки 11–13

Это прозрачный намек на то, что между королем и фаворитами существовали гомосексуальные отношения. Когда молодой король окружает себя молодыми фаворитами, подобному обвинению легко поверить; иногда оно действительно подтверждается.

Именно так и было с Эдуардом II, отцом Эдуарда III и прадедом Ричарда II. Эдуард был таким же слабым и сумасбродным королем, как и Ричард. У него тоже были фавориты, ненавистные знати. Против него тоже восставали. Однако то, что Эдуард II состоял в гомосексуальной связи со своими фаворитами, не подлежит сомнению. Оскорбленная королева Изабелла («французская волчица») составила заговор, жертвой которого и пал Эдуард.

Всего за три года до написания «Ричарда II» появилась и была поставлена на сцене историческая пьеса «Эдуард II» Кристофера Марло. Возможно, Шекспир не смог противиться соблазну добавить привкус скандальности пьесе, которой предстояло конкурировать с написанной ранее.

Однако прием был нечестный. «Оскорбленной королеве» в то время было всего десять лет, так что ни о каком «царственном ложе» не могло быть и речи. Следует вспомнить первую жену Ричарда, Анну Богемскую; во всех источниках говорится, что Ричард страстно любил Анну, а она любила его.

«Сразиться с Глендауром…»

Болингброк наблюдает за казнью Буши и Грина и приказывает хорошо обращаться с королевой. Теперь нужно решить, как быть с войском Солсбери (Болингброк еще не знает, что оно разбежалось). Он говорит:

Идем сразиться, лорды,

С Глендауром и подручными его.

Акт III, сцена 1, строки 42–43

Кельты Уэльса восемь веков сопротивлялись сначала саксам, а потом норманнам. Последним независимым князем Уэльса был Ллуэлин аб Груффидд, который правил Северным Уэльсом во времена Эдуарда 1. Эдуард воевал против Ллуэлина, заставил его подчиниться и в 1277 г. присоединил Уэльс к английской короне. (Впоследствии титул принца Уэльского по традиции присваивали старшему сыну английского короля. Первым его носителем стал малолетний сын Эдуарда, печально известный будущий Эдуард II.)

После этого Уэльс долго пытался вернуть себе независимость. Ллуэлин поднял восстание и был убит в 1282 г. Однако на этом дело не кончилось. Валлийцы продолжали ждать избавителя, который прогнал бы англичан из диких холмов Уэльса.

Казалось, что таким избавителем стал Оуэн Глендаур, хваставшийся тем, что он якобы является потомком древних валлийских князей; похоже, этот человек действительно обладал харизматическим влиянием на своих соотечественников.

Скорее всего, именно он и есть тот «валлийский капитан», который разговаривал с Солсбери в предыдущей сцене. Упоминая валлийское войско, набранное Солсбери, Болингброк говорит о войне не столько с Ричардом, сколько с Глендауром. Шекспир сознательно создает впечатление, что речь идет не о гражданской войне, граничащей с государственной изменой, а о войне патриотической.

«…Елей с помазанного короля»

Наконец в августе 1399 г. Ричард высаживается в Северном Уэльсе близ того места, где его должна была ждать армия Солсбери. Он задержался в Ирландии на десять недель. Эти десять недель стали роковыми. Ричард отбыл из Англии в апогее могущества, став абсолютным монархом, которому никто не смеет противоречить, а по возвращении обнаружил, что у него нет ни армии, ни подданных.

С этого момента на Ричарда обрушивается лавина катастроф и унижений, в результате чего его характер меняется. Отныне он не упрямый молодой король, стремившийся к абсолютной власти и не слушавший ничьих советов, а поэт, воспевавший приближение смерти в самом мелодичном из монологов, написанных Шекспиром. Намеренно лишив Ричарда симпатий публики, драматург так же намеренно возвращает их; в конце спектакля зрители искренне оплакивают человека, который в первой половине пьесы вызывал у них столь же искренний гнев.

Правда, сначала выясняется, что у Ричарда еще сохранились кое-какие иллюзии. Он продолжает считать, что божественная аура еще покажет себя и что первые победы Болингброка объясняются отсутствием в стране короля. Король говорит:

Все воды моря бурного не смоют

Елей с помазанного короля…

Акт III, сцена 2, строки 54–55

Елей (balm), использовавшийся при коронации, был символом божественной благодати, которая делает помазанного королем и не может быть отнята людьми; во всяком случае, так считает Ричард.

Однако, когда король осознает масштабы катастрофы, эта уверенность покидает его. Появляется Солсбери и сообщает, что накануне армия разбежалась. Затем приходит известие о падении Бристоля и казни Буши, Грина и Уилтшира. Довершает удар то, что герцог Йорк, последняя надежда Ричарда, тоже перешел на сторону Болингброка.

Если раньше Ричард страдал манией величия, то теперь он впадает в глубочайшую депрессию. Более практичный человек рассчитал бы свои возможности и попытался бы сделать то, что в его силах: например, бежать за границу, заручиться помощью и вернуться, как сделал Болингброк. Но Ричард этого не делает. Все, на что он способен, — это взять с собой лорда Омерля и нескольких приближенных и найти ненадежное убежище в расположенном неподалеку замке Флинт.

«…О смерти королей»

Ричарда губит отчаяние. Шекспир показывает, что он ждет самого худшего еще до бегства в замок Флинт. Король ожидает не свержения с престола, а смерти и говорит об этом в трогательном монологе:

Присядем. Пусть расскажут нам преданья

Печальные о смерти королей.

Акт III, сцена 2, строки 155–156

Его отчаяние вполне объяснимо, но недостойно вождя, который должен вдохновлять своих сторонников, а не наводить на них тоску.

Более того, Ричард не в состоянии объективно оценить ситуацию. Восхваляя смерть, он, однако, любой ценой стремится избежать ее и, чтобы сохранить жизнь, готов перенести любые унижения. Оказавшись в подобной ситуации, Клеопатра покончила с собой, чтобы лишить Октавия Цезаря его величайшего триумфа. Положение Ричарда лучше положения Клеопатры, потому что он законный английский король. Все признают это, даже Болингброк. Болингброк может получить корону только после очень непростых переговоров с Ричардом.

Если бы Ричард не так рьяно предавался отчаянию, он мог бы одержать верх над Болингброком, просто отказавшись участвовать в переговорах и согласившись принять смерть, которой он якобы так жаждет.

«Болингброк на коленях…»

В отличие от Ричарда Болингброк способен правильно оценить ситуацию. Он узнает, что валлийцы разбежались, а Ричард укрылся в замке Флинт.

Болингброк ведет туда свое войско и окружает замок, но что делать дальше? Если Болингброк хочет стать королем, ему недостаточно нанести Ричарду поражение. Он должен захватить короля, не причинив ему вреда, привезти его в Лондон и начать переговоры, добиваясь, чтобы его восшествие на престол выглядело законным. Если Ричард предпочтет смерть плену или, когда его привезут в Лондон насильно, он откажется от переговоров, Болингброк сможет объявить себя королем, но большинство англичан не признает законности этого акта. В результате начнутся восстание за восстанием.

Поэтому Болингброк прилагает такие усилия, чтобы развеять страхи и подозрения Ричарда. Он пытается убедить его, что вернулся исключительно за своим имуществом и не стремится занять более высокое положение. Болингброк посылает Нортумберленда к стенам замка Флинт и просит его сообщить королю следующее:

…возвестите:

Я, Генри Болингброк,

От сердца королю целую руку

И верность предлагаю на коленях

Его величеству, сюда явившись

К его стопам повергнуть меч и власть,

С условьем, чтоб изгнанье отменил он

И возвратил сполна мои владенья…

Акт III, сцена 3, строки 33–40

Нортумберленд доставляет послание, а униженный Ричард удовлетворяет просьбу Болингброка. Вердикт о ссылке отменен, земли и титул покойного Джона Гонта возвращены его сыну; отныне Болингброк становится Генри Ланкастером.

Конечно, Ричард знает, как на его месте поступил бы сильный король (если бы сильный король вообще мог оказаться в положении Ричарда). Когда Нортумберленд уходит, Ричард говорит Омерлю:

Вернув Нортемберленда, не послать ли

Изменнику наш вызов и погибнуть?

Акт III, сцена 3, строки 128–129

Омерль отговаривает Ричарда и советует ему выиграть время. Но этот совет бесполезен.

Однако король его принимает. Но если он не в силах рискнуть, предпочтя смерть унижению, то соблазн пожалеть себя слишком велик. Ричард говорит, что отдал бы королевство:

За маленькую бедную могилку,

Безвестную могилку. Или пусть

Меня зароют на дороге людной,

Где все снуют; и подданных стопы

Пусть попирают голову монарха:

Ведь сердце мне они живому топчут…

Акт III, сцена 3, строки 152–157

В трогательном монологе короля, который всю жизнь был никем, а потом на какое-то время получил абсолютную власть, нет ничего героического. Однако его слова заставляют плакать не только Омерля, но и большинство публики.

Но если Ричард мечтает только о могиле, то почему бы ему не принять смерть и не посрамить таким образом соперника?

«…Фаэтон блестящий»

Болингброк не уверен, что король не окажет сопротивление и не предпочтет погибнуть в бою. Пока Ричард скрывается за стенами замка, Болингброку не видать покоя. Он должен захватить Ричарда живым и невредимым, но окружив его стражей. Если Болингброк хочет стать королем не только де-юре, но и де-факто, Ричарда нужно доставить в Лондон так, чтобы и волосинки не упало с его головы.

Нортумберленд возвращается с новым требованием. Не сможет ли Ричард спуститься во двор крепости и поговорить с Болингброком с глазу на глаз?

Просьба кажется простой и разумной, но на самом деле это требование безоговорочной капитуляции. Ричард делает свой последний свободный выбор. Он принимает решение сойти со стены и говорит:

Вниз, вниз спускаюсь, Фаэтон блестящий,

Не обуздав своих строптивых кляч.

Акт III, сцена 3, строки 177–178[70]

Метафора идеальная! Герой греческих мифов Фаэтон был сыном бога солнца Гелиоса. Осмеянный друзьями, которые не верили в его божественное происхождение, Фаэтон, сыграв на отеческой любви Гелиоса, получает разрешение целый день править золотой колесницей солнца, в которую впряжены божественные кони.

Однако жеребцы, не почувствовав знакомой твердой руки Гелиоса, начинают беситься. Солнце сходит со своей орбиты, приближается к земле, выжигает широкую полосу поперек Африки и превращает ее обитателей в негров. (Так греческие мифотворцы объясняли существование пустыни Сахары и черную кожу африканцев.) В конце концов Юпитер, спасая Землю от уничтожения, метнул в Фаэтона молнию, и мертвый юноша рухнул вниз.

То же самое произошло и с Ричардом. Он был сыном Черного принца и внуком Эдуарда III, которые были сильными личностями и не давали воли английской аристократии. Однако Ричард, получив возможность править золотой колесницей (то есть получив английскую корону), в конце концов не удержал «строптивых кляч» (то есть лордов): Болингброк метнул в короля молнию, и тот покатился вниз, как «пылающий» Фаэтон.

Ричард понимает, что его согласие спуститься означает капитуляцию, и знает, что последует вслед за этим. Он говорит:

Как должно делать, уступая силе.

Кузен, вы в Лондон держите свой путь?

Акт III, сцена 3, строки 205–206 «…А на другой — великий Болингброк»

В Лондоне Ричард должен предстать перед судом парламента; сомнений в том, чем кончится этот суд, нет.

Королева, которая находится под домашним арестом во дворце Эдмунда Йорка, слышит разговор садовников, обсуждающих эту тему; они не сомневаются, что Ричард обречен. Она сурово отчитывает их, уверенная, что это невозможно:

Ты, садовод, подобие Адама,

Как грубым языком посмел ты зло вещать?

Акт III, сцена 4, строки 73— 74

Конечно, садовник — коллега Адама по профессии, поскольку «…и взял Господь Бог человека и поселил его в саду Едемском, чтобы возделывать его и хранить его» (Быт., 2: 15).

Садовник терпеливо объясняет королеве, что происходит в большой политике:

Во власти Болингброка наш король,

И взвешены их жребии: на чаше

Супруга вашего — лишь он один

Да несколько тщеславцев легковесных;

А на другой — великий Болингброк

И вместе с ним все английские пэры,

С чьей помощью того он перевесил.

Акт III, сцена 4, строки 83–89

Королеве остается только спешить в Лондон; может быть, ей еще удастся увидеть короля.

«…В Кале?»

Сессия парламента началась 13 сентября 1399 г. (за четыре дня до годовщины несостоявшейся дуэли между Болингброком и Моубреем). Она была созвана от имени Ричарда II, который все еще считался законным королем и требовал соответствующего обращения.

Сначала суд рассмотрел ужасное событие, с которого началось падение Ричарда: убийство Томаса Вудстокского, герцога Глостера.

Допрашивают Бегота, последнего из выводка фаворитов короля, и тот сваливает всю вину на Омерля. Он говорит:

Сказали вы: «Ужель моей руке

Из мирного дворца не дотянуться

До дядюшкиной головы в Кале?»

Акт IV, сцена 1, строки 11–13

Бегот обвиняет Омерля в том, что именно он послал в Кале гонцов с приказом, повелевавшим Моубрею убить Томаса Глостера.

Кале, взятый Эдуардом III в 1347 г., оставался в руках англичан все время ведения Столетней войны и служил военным лагерем, поскольку его было легко снабжать через узкий морской пролив. Оттуда при желании англичане могли совершать набеги на Францию.

После окончания Столетней войны Франция почти полностью очистила свою территорию от англичан, за исключением Кале. Англия цепко держалась за этот жалкий клочок ее былых французских владений.

Англия потеряла Кале лишь в 1558 г., когда королева Мария I втянула Англию в войну, которую вел ее муж, король Филипп II Испанский. Унижение от потери последнего английского владения во Франции было так велико, что королева Мария мрачно сказала: «Когда я умру, все увидят, что на моем сердце написано «Кале».

«Изгнанник Норфольк…»

Затем следует сцена обмена обвинениями и контробвинениями. Омерль отрицает, что отдавал приказ убить Глостера. Одни обвиняют его, другие защищают. Практичный Болингброк предлагает вызвать на суд Томаса Моубрея, герцога Норфолкского, который был тюремщиком Глостера. Сам Болингброк был готов сразиться с ним из-за этого еще год назад.

Епископ Карлайлский — один из немногих, кто имеет смелость публично поддержать Ричарда, — заявляет, что вызывать Моубрея слишком поздно:

Изгнанник Норфольк много раз сражался

В рядах преславных воинов Христа,

И знаменье креста он поднимал

На турок, сарацин и чернокожих;

И, утомлен войною, удалился

В Италию; в Венеции он предал

Земле страны чудесной этой тело…

Акт IV, сцена 1, строки 92–98

После изгнания Моубрей совершил паломничество в Святую землю. Однако изображать его новым Ричардом Львиное Сердце, который действительно сражался с сарацинами, нет никаких оснований. Крестовые походы закончились сто с лишним лет назад, и никаких христианских воинств в Святой земле тогда уже не было (и не будет еще пятьсот с лишним лет).

После паломничества Моубрей уехал в Венецию и умер там 22 сентября 1399 г., через девять дней после созыва парламента. Его пожизненная ссылка длилась всего год; после этого из всех «лордов-апеллянтов» в живых остался только Болингброк.

«…На лоне Авраама!»

Конечно, самый ценный свидетель — это свидетель мертвый. Болингброк, который приложил немало усилий, чтобы обесчестить и даже убить живого Моубрея, теперь может устроить впечатляющее зрелище. Он говорит о своем мертвом враге:

Блаженный мир его душе блаженной

На лоне Авраама!

Акт IV, сцена 1, строки 103–104

Выражение «на лоне Авраама» возникло из обычая древних греков есть правой рукой, полулежа и опираясь на левый локоть. Почетный гость обычно садился справа от хозяина; когда он наклонялся влево, его голова почти касалась груди хозяина, то есть «покоилась на его лоне». Таким образом, выражение «покоиться на лоне хозяина» означало «сидеть на почетном месте».

В Евангелии от святого Луки изложена притча о богаче и нищем Лазаре. После смерти обоих богач попал в ад, а нищий — в рай. Используя греческий идиом, Лука (который, судя по всему, был не иудеем, а греком) пишет: «Умер нищий и отнесен был Ангелами на лоно Авраамово» (Лк., 16: 22).

Это значит, что на небесах нищий Лазарь стал почетным гостем, поскольку на райских пирах он сидит по правую руку от самого Авраама.

В культурах, где не принято есть полулежа, истинный смысл выражения «лоно Авраама» был утерян, и оно стало синонимом понятия «небо», которым остается по сей день.

«…Из Генрихов четвертый!»

Обсуждение убийства Томаса Глостера (которое в действительности продолжалось несколько дней) принесло свои плоды. На самом деле Болингброк не был заинтересован в поисках виновного, суде над ним и вынесении смертного приговора Омерлю (его двоюродному брату и единственному сыну последнего оставшегося в живых сына Эдуарда III). Ему было достаточно взбаламутить воду, чтобы как следует запятнать Ричарда, вызвав серьезное подозрение в том, что король причастен к этому кровавому преступлению. Чтобы свергнуть Ричарда с престола, его нужно было предварительно очернить.

Видимо, так же думал и сам Ричард. Чувство вины и невыносимое давление со стороны тех, кто посадил его в тюрьму, заставляют короля в конце концов отречься от престола и назначить своим преемником Болингброка.

Эдмунд Йорк, который приносит эту новость, советует Болингброку:

Взойди на трон, с которого сошел он.

Да здравствует из Генрихов четвертый!

Акт IV, сцена 1, строки 111–112

Болингброк с радостью принимает корону; отныне он именуется Генрихом IV. Однако до конца пьесы его реплики по-прежнему будут принадлежать Болингброку.

«Кровь английская…»

Однако это известие радует не всех. Епископ Карлайлский достаточно мужествен и не собирается молчать. Он дерзко называет парламентскую процедуру передачи власти незаконной. Короля судили в его отсутствие, хотя любой преступник имеет право присутствовать на собственном суде.

До сих пор все соответствовало исторической правде, но Шекспир вкладывает в уста епископа Карлайлского грозное пророчество. Тот говорит:

Лорд Херфорд, — королем он назван вами, —

Изменник пред законным королем;

Коль коронуете его вы, знайте:

Кровь английская землю утучнит;

От дела подлого века застонут…

Акт IV, сцена 1, строки 11–13

Конечно, он оказался прав. Пророчества, данные задним числом, всегда сбываются.

Свержение Ричарда, несмотря на отчаянные попытки Болингброка не нарушать закон, нанесло сильнейший удар по строгому порядку престолонаследия. Как только Болингброк стал королем по указу Парламента, а не по воле Господа (по праву рождения), даже самый недалекий из лордов понял, что теперь королем может стать кто угодно. Начался век всеобщей борьбы за трон, овладеть которым ничего не стоило, и английская кровь действительно оросила английскую землю.

«Милорд Вестминстер…»

Епископа Карлайла арестовывают за дерзкое поведение. Нортумберленд говорит:

И за измену мы вас здесь задержим.

Возьмите на себя, милорд Вестминстер,

Его стеречь надежно до суда.

Акт IV, сцена 1, строки 151–153

Милорд Вестминстер — это настоятель Вестминстерского аббатства, самого знаменитого из культовых сооружений Англии. Оно расположено неподалеку от здания парламента; там коронуют английских монархов. Многие монархи похоронены в этом соборе, как и самые знаменитые их подданные.

«…Будем вне подозрений»

Но речь епископа Карлайлского тревожит совесть Болингброка. Он знает, что решение парламента слишком ненадежно, чтобы возводить на нем королевскую власть; впоследствии эти люди всегда смогут заявить, что их заставили участвовать в этом хитростью.

Одного заявления Ричарда о том, что он согласен передать корону преемнику, недостаточно. Он должен лично выступить перед парламентом, сделать это во всеуслышание и при свидетелях подписать акт о своем отречении. Болингброк говорит:

Введите Ричарда, чтоб он при всех

Отрекся от престола: так мы будем

Вне подозрений.

Акт IV, сцена 1, строки 155–157

Ричард приходит и смиренно делает все, о чем его просят. В прекрасных строках описано, как он берет корону и передает ее Болингброку. В конце концов Ричард узнает правду о самом себе. Он больше не мечтает о королевской ауре, не представляет себе, что на свете существует некий несмываемый елей. Более того, он говорит:

Слезами сам смываю свой елей…

Акт IV, сцена 1, строка 206 «Иуда предал Христа…»

Сдался ли Ричард или, лишившись всего, сумел преодолеть свою слабость? Ясно, что он отрекся под нажимом, так что его клятвы можно объявить недействительными. Но ему не хватает сторонников. Скольких из тех, кто сейчас стоит и наблюдает за тем, как короля лишают короны, можно привлечь на свою сторону — под давлением жалости или страха или того и другого вместе?

Может быть, кто-то переживает, видя, как обращаются с законным королем? Если Ричард — король милостью Божьей, разве не святотатство нарушать порядок, установленный Господом?

Передавая корону, Ричард пытается вызвать у парламентариев страх. Он вспоминает другой суд, состоявшийся почти четырнадцать веков назад. Эти люди когда-то льстили королю и расточали ему похвалы. Ричард говорит:

Приветствия кричали мне. Христа

Среди двенадцати один лишь предал,

А мне — двенадцать тысяч изменили.

Акт IV, сцена 1, строки 169–171

Ричард вспоминает эпизод из Библии, когда Иуда предал Иисуса властям, все еще притворяясь преданным учеником: «И тотчас подошел[71] к Иисусу, сказал: радуйся, Равви! И поцеловал его» (Мф., 26: 49). Этим «иудиным поцелуем» он указал того, кого следует арестовать. Ричард намекает на такую же измену по отношению к нему; только в данном случае его предал не один, а множество людей.

Ричард пытается вселить страх в сердца тех, кто следит за происходящим и оправдывает себя тем, что не принимает участия в активных действиях, а потому ни в чем не виноват. Ричард говорит:

Хоть многие из жалости притворной

И умывают руки, как Пилат, —

На крест вы предали меня, Пилаты,

И вашего греха не смыть воде.

Акт IV, сцена 1, строки 238–241

Понтий Пилат, римский прокуратор Иудеи, вынужденный осудить Иисуса, сожалел о своем решении (согласно Матфею) и пытался снять с себя ответственность: «Пилат… взял воды и умыл руки перед народом, и сказал: невиновен я в крови Праведника Сего» (Мф., 27: 24). Но это Пилату не помогло: он вошел в историю с дурной славой.

«…С престола свергнуты законно»

Болингброк не слепой и прекрасно видит опасность. У народа не должно сложиться впечатления, что честолюбивый Болингброк насильно заставил Ричарда отречься от престола. Людям должно быть ясно, что Ричард утратил права на корону, а он, Болингброк, стал королем лишь потому, что стоит ближе всех к трону и просто обязан занять пустующее место. Но почему Ричард утратил права на корону? Не потому ли, что совершил целый ряд преступлений, которые сделали его недостойным имени помазанника Божьего?

Чтобы доказать это, Ричард должен публично признаться в совершении всех преступлений.

Поэтому, когда Ричард передает корону и спрашивает, что еще ему надлежит сделать, Нортумберленд говорит:

Лишь одно: прочесть

Вот эти обвиненья в злодеяньях,

Свершенных вами с вашими друзьями

В ущерб стране и против государства.

Сознавшись в них, вы убедите всех,

Что вы с престола свергнуты законно.

Акт IV, сцена 1, строки 221–226

И тут Ричард наконец дает себе волю. Все сделанное до сих пор можно оспорить. Но если он сознается в преступлениях, перечисленных в документе, обратной дороги уже не будет.

Пока Ричард ищет выход из положения, Нортумберленд не отстает от него, вновь подсовывая ему документ, и наконец нетерпеливо обращается к нему: «Милорд…»

Для короля (точнее, бывшего короля) мучительно сознавать, что отныне он всего лишь лорд; поэтому он выкрикивает фразу, которая со времени премьеры пьесы навеки ассоциируется с образом исторического Нортумберленда:

Не государь я для тебя, наглец…

Акт IV, сцена 1, строка 253

Тут не выдерживает даже Болингброк и приказывает Нортумберленду остановиться, на что граф отвечает прямо:

Палата общин будет недовольна.

Акт IV, сцена 1, строка 271

И все же последнее слово остается за Ричардом. От полной катастрофы его спасла одна мелочь: он отказался признаться в преступлениях; таким образом, новый титул Болингброка не безупречен. В конце пьесы становится ясно, что хотя самому Ричарду это ничего не дало, но правление Болингброка превратилось в бесконечную череду гражданских войн; знай об этом сам Ричард, он бы подумал, что это лучше, чем ничто.

Как бы там ни было, но больше ждать Болингброк не может. В конце концов, сессия парламента, созванная для совершенно законной передачи власти, тянется уже две с половиной недели; этого вполне достаточно.

«…В Тауэр»

Болингброк заканчивает слушания и приказывает увести Ричарда. Он говорит:

Пусть кто-нибудь его проводит в Тауэр.

Акт IV, сцена 1, строка 316

Лондонский Тауэр был королевской резиденцией (и оставался ею во времена Шекспира). В нем находилось множество государственных учреждений, в том числе монетный двор, архивы и одно время даже королевская трапезная. Кроме того, Тауэр являлся тюрьмой для высокопоставленных лиц. В этом нет ничего удивительного, потому что тюрем в современном смысле слова в средневековой Англии не было, а немногие места, где держали людей, которых могли попытаться освободить силой, находились внутри замков и крепостей.

«Коронованье наше…»

Когда Ричард уходит, Болингброк говорит:

Коронованье наше в эту среду

Мы назначаем.

Акт IV, сцена 1, строки 318–319

Низложение Ричарда II датируется 30 сентября 1399 г. Ричард царствовал двадцать два года, но почти все это время не обладал властью. Его свергли через два года и девять дней после сентябрьской смерти Томаса Глостера и через один год и двенадцать дней после сентябрьской несостоявшейся дуэли между Болингброком и Моубреем.

«…Радостный день»

Ричард не ошибся в расчетах. Заговор против нового короля начинает формироваться почти сразу же — во всяком случае, в течение первых недель его правления. Шекспир, всегда стремившийся усилить драматизм, показывает, что это происходит уже во время коронации.

Тем не менее Омерль, например, остается верным королю. Он, епископ Карлайлский и другие готовы на все, лишь бы вернуть корону Ричарду. Тут они солидарны с настоятелем Вестминстерского аббатства.

Аббат осторожно говорит:

Идемте ужинать ко мне; я там

План изложу, что радость, даст всем нам.

Акт IV, сцена 1, строки 333–334[72] «Тауэр, на беду воздвигнутый Юлием Цезарем»

Королева прибывает в Лондон и, убитая горем, надеется увидеть Ричарда по пути к месту заключения. Она говорит:

Вот здесь пройдет король дорогой к башне, —

Ее воздвиг на горе Юлий Цезарь…

Акт V, сцена 1, строки 1–2

Лондонский Тауэр, самое знаменитое из некультовых сооружений Англии, вопреки легенде не был построен Юлием Цезарем. Два похода Цезаря в Англию, совершенные в 55 и 54 гг. до н. э., были всего лишь набегами, так что он не оставил после себя ничего, кроме воспоминаний.

Однако Юлий Цезарь был одним из самых знаменитых людей в истории, и Англия гордилась своей связью с его именем, хотя в результате этой встречи остались только воспоминания о тяжелом поражении.

Самые древние части Тауэра были построены после другого, намного более важного вторжения. Когда Вильгельм, герцог Нормандский, захватил Британию в 1066 г. и стал Вильгельмом Завоевателем, он тут же начал строить форт на окраине Лондона, где можно было бы разместить норманнский гарнизон на случай восстаний горожан. Со временем этот форт превратился в Тауэр.

Хотя королева утверждает, что Юлий Цезарь построил эту крепость «на горе», то есть с дурной целью, во времена Ричарда II Тауэр еще не имел той мрачной репутации, которой он пользовался во времена Шекспира; в этом смысле реплика является анахронизмом. Короли и королевы начали умирать в Тауэре лишь через сто лет.

«Отправитесь вы в Помфрет…»

Но даже Тауэр — слишком ненадежное место для заключения Ричарда; он чересчур близок к центру событий. Болингброк — слишком большой реалист, чтобы не ожидать заговоров, поэтому Ричарда нужно удалить, увезти подальше, чтобы люди о нем забыли. Прочувствованную встречу и прощание Ричарда и королевы, увидевшихся по пути в Тауэр, прерывает злой гений короля Нортумберленд.

Этот грубиян говорит:

Милорд, король решенье изменил:

Отправитесь вы в Помфрет, а не в Тауэр.

Акт V, сцена 1, строки 51–52

В Помфрете, или Понтефракте, был замок, почти столь же древний, как и лондонский Тауэр, потому что норманнский рыцарь по имени Илберт де Ласи начал его строительство в 1069 г., через три года после завоевания. (В то время норманны строили свои грозные замки по всей Англии с целью контроля захваченной территории; с их точки зрения, такая тактика прекрасно себя оправдывала.)

Разгневанный Ричард предрекает, что Нортумберленд и Болингброк, сейчас объединившиеся против него, рано или поздно перегрызутся:

…будешь недоволен,

Хотя б он дал тебе полкоролевства,

Затем что ты помог взять все;

А он подумает, что ты, умея

Сажать на трон монархов незаконных,

С захваченного трона и его

Сумеешь свергнуть по причине вздорной.

Акт V, сцена 1, строки 59–65

Конечно, так и случится; опытный наблюдатель сказал бы, что это неизбежно. Можно предположить, что Ричард надеется, что их ссора не заставит себя ждать, и тогда он сможет вернуть себе трон.

История свидетельствует, что Ричарда отправили в Помфрет далеко не сразу после его отречения. Он оставался в Тауэре еще почти месяц и отбыл в Помфрет лишь 28 октября 1399 г.

Что же касается королевы Изабеллы, то она прожила в Англии еще два года и вернулась во Францию в 1401 г. В Англии она провела пять лет, и ей было всего двенадцать, когда она вернулась во Францию. Она была также дочерью французского короля, а потому снова вышла замуж — на этот раз за Шарля (Карла) Орлеанского, графа Ангулемского — и умерла в 1409 г. в возрасте двадцати лет.

«…И Ретлендом его должны вы звать»

Действие перемещается во дворец Эдмунда Йорка, заболевшего с горя, после того как Ричард и Болингброк уехали в Лондон, где первого ждет бесчестье, а второго — триумф.

Здесь допущен анахронизм. Герцогиня Йоркская, Изабелла Кастильская, умерла в 1393 г., за шесть лет до отречения Ричарда; тем не менее она присутствует в последнем акте; судя по всему, этот образ плод чистой фантазии Шекспира.

Входит Омерль, и мать называет его по имени. Но Йорк мрачно говорит:

Он был Омерлем:

Но, с Ричардом дружа, лишился сана,

И Ретлендом его должны вы звать.

В парламенте за преданность его

Монарху новому я поручился.

Акт V, сцена 2, строки 41–45

Омерль стал герцогом после смерти Глостера. Теперь этот титул у него отняли; он снова стал Ретлендом, всего лишь графом. Однако его реплики в последнем акте по-прежнему принадлежат Омерлю.

Лишение Омерля титула было минимальным наказанием; оно было бы более суровым, если бы Болингброк не решил, что у него и так хватает противников, а потому новые враги в переходный период ему не нужны.

Но в случае повторного проступка Омерль так легко не отделался бы. Йорк быстро узнает, что Омерль-Ретленд принял участие в заговоре настоятеля Вестминстерского аббатства, замышляющего убийство нового короля. (На самом деле заговор был раскрыт лишь в январе 1400 г., через три месяца после свержения Ричарда.)

Эдмунд Йорк понимает серьезность ситуации: он поручился за лояльность сына и будет виноват не меньше, чем он. Йорк собирается ехать к Болингброку, чтобы предупредить племянника и выгородить себя. Пришедшая в отчаяние герцогиня, заботящаяся только о сыне, а не о заговоре, велит Ретленду как можно скорее отправиться к Болингброку, признаться в участии в заговоре и получить прощение прежде, чем ему предъявят обвинение. Отец и сын наперегонки скачут в Лондон, а герцогиня следует за ними.

«…Мой сын беспутный?»

Тем временем во дворце готовятся к пышному рыцарскому турниру, который намечено провести в Оксфорде в честь нового короля. (Именно на этом празднике заговорщики собирались похитить и убить Болингброка.) Но кое-что беспокоит короля больше, чем заговоры. Он спрашивает:

Не знаете ли, где мой сын беспутный?

Три месяца я не видал его,

Он истинная кара для меня.

Акт V, сцена 3, строки 1–3

Болингброк с горечью говорит, что его сын — завсегдатай кабаков, попал в дурную компанию и якшается со всяким сбродом.

Сын Болингброка, который также носит имя Генри, родился в замке Монмут (на границе с юго-восточным Уэльсом) 16 сентября 1387 г. Его матерью была Мария де Бун; следовательно, Элеонора де Бун, герцогиня Глостерская, приходится ему теткой и двоюродной бабушкой одновременно.

Когда в 1398 г. Болингброка выслали из страны, юный Генри Монмут остался в Англии на попечении Ричарда. Судя по всему, Ричард относился к нему хорошо. Во время неудачной экспедиции в Ирландию он даже возвел мальчика в рыцари.

В октябре 1399 г., всего через несколько недель после коронации Болингброка, юный Генри стал принцем Уэльским. Болингброк стремился к тому, чтобы корона досталась не только ему самому, но и перешла к его потомкам; присваивая мальчику титул принца Уэльского, он делал сына наследником престола.

В январе 1400 г. принцу Уэльскому было всего двенадцать лет. Едва ли в таком возрасте можно было стать завсегдатаем кабаков, а также атаманом всех воров и разбойников.

Здесь Шекспир подчеркнуто ироничен, и эту иронию мог по достоинству оценить каждый зритель того времени. Все знали, что Генри Монмутскому (или просто Монмуту) предстояло стать Генрихом V, величайшим английским героем, рыцарем на троне, автором самых громких побед и идеальным монархом английской истории. Но Болингброка искренне волнует будущая судьба непутевого сына.

Видимо, Генри Монмут в бытность принцем Уэльским изрядно повеселился (а почему бы и нет?), однако позднейшая легенда сильно преувеличила подвиги юного повесы, чтобы подчеркнуть внезапность превращения принца-гуляки в короля-рыцаря. Шекспир использовал эту легенду в полном объеме и написал о принце Гарри (впоследствии Генрихе V) еще три пьесы этого цикла.

Сейчас драматург готовит для этого почву, делая принца старше его возраста. Тот же прием Шекспир применил в одной из предыдущих сцен, значительно омолодив Генри Перси. Если два этих героя станут ровесниками, может возникнуть весьма драматичный контраст.

«…В публичный дом»

Забавно, что именно Генри Перси сообщает королю, что он видел принца и передал ему приглашение на турнир в Оксфорде.

Когда Болингброк спрашивает, что ответил принц, Перси говорит:

Ответил, что пойдет в публичный дом,

Перчатку вырвет у продажной твари

И, этим знаком милости украсясь,

Сильнейшего он выбьет из седла.

Акт V, сцена 3, строки 16–18

Вряд ли можно красноречивее выразить свое презрение к культу куртуазной любви. Там, где рыцари будут сражаться во имя воображаемых прекрасных дам, принц собирается выступить под знаменем проститутки.

Можно только гадать, почему молодой принц так относится к празднику в честь коронации собственного отца — коронации, которая в конечном счете сделает королем и его самого.

Здесь обнаруживается вражда между королем и принцем, которая станет темой еще двух пьес. Возможно, недружелюбные отношения между человеком, занимающим высокое положение в обществе, и его будущим наследником вполне естественны. В конце концов, наследник может занять место отца только после его смерти; любого короля должно волновать, о чем думает его наследник, не прислушивается ли принц к каждому его чиху. Английская история показывает, что короли и принцы Уэльские почти всегда были врагами.

Но может быть, отношения Генри Болингброка и Генри Монмута определяло не только соперничество за трон?

Может быть, молодой принц искренне любил Ричарда, который обладал несомненным обаянием и хорошо относился к мальчику? Может быть, принц был огорчен свержением Ричарда и его заключением в тюрьму? Болингброк говорит, что он не видел сына три месяца. Возможно, это чистый вымысел Шекспира и перед нами простое совпадение, но именно три месяца прошло после свержения Ричарда.

Кажется, принц так и не сумел оправиться от того, каким способом его отец получил корону, и не научился ценить собственный титул, поскольку считал, что получил его нечестным путем. Ничто не указывает на это, за исключением одного важного монолога в конце третьей пьесы, но все же такая трактовка возможна.

В эпизоде с публичным домом Шекспир впервые обозначает контраст между молодым повесой и Генри Перси, который будет в полной мере использован в следующей пьесе.

Юный воин Генри Перси галантно и дружелюбно обращается к Генри Уэльскому и получает грубый и даже издевательский ответ. Но в конце концов все встанет на свои места.

«О заговор безумный!»

Вбегает запыхавшийся Омерль-Ретленд, торопливо признается в заговоре и просит прощения за то, что было задумано, но еще не осуществилось. Следом входит Эдмунд Йорк и яростно требует казнить своего сына-изменника. Последней появляется герцогиня и умоляет сохранить жизнь тому же самому сыну. Все трое окружают Болингброка.

Современному человеку поведение Эдмунда Йорка, обрекающего на смерть своего единственного сына и наследника, кажется чудовищным. Тем более что это делает слабый человек, сам предавший короля.

Однако по средневековому кодексу чести преданность суверену считалась высшей доблестью мирянина и была идентична современной любви к родине. Я предлагаю сравнивать этот эпизод с эпизодом из современной пьесы, в которой отец обвиняет сына и приносит его в жертву закону, когда этот сын готов предать Соединенные Штаты в военное время.

В конце концов Омерля прощают вторично, но сам факт заговора выбивает Болингброка из колеи. Он взрывается:

О заговор безумный, гнусный, дерзкий!

Акт V, сцена 3, строка 58

Что делать? Целью заговора является возвращение Ричарда на трон. Хотя Ричард находится в замке Помфрет, он продолжает привлекать к себе внимание и способен наделать немало бед, несмотря на то что сам в заговоре не участвует.

Ричарду следовало бы умереть, но как это сделать? Конечно, убить Ричарда без лишнего шума ничего не стоит, но, если это случится, Болингброк окажется в положении Ричарда, приказавшего убить Томаса Глостера, и короля Иоанна, приказавшего убить Артура Бретонского. Так что же делать?

«Иль друга нет…»

Существует версия, согласно которой Болингброк прибег к способу, который не раз использовался в истории. Подозревают, что в подходящий момент он задумчиво произнес фразу, которую могли подслушать догадливые люди. Когда эти люди сделают свое дело, от них можно будет отказаться.

Согласно Холиншеду, эту реплику Болингброк уронил за столом, и Шекспир следует Холиншеду. Ее услышал некий сэр Пирс Экстон (который ранее в пьесе не участвовал). Сразу после сцены с Ретлендом и его родителями Экстон выходит на сцену и говорит приятелю:

Ты не заметил, что сказал король:

«Иль друга нет, который бы избавил

Меня от этого живого страха?»

Акт V, сцена 4, строки 1–2

Экстон уверен, что Болингброк говорит о Ричарде II и что друг, который избавит его от бывшего короля, будет щедро вознагражден за этот подвиг. Поэтому он торопится в Помфрет с бандой наемных убийц.

Однако доказательств нет. Есть только одна неуверенная фраза Холиншеда: «Некий писатель, который, кажется, хорошо знал события времен царствования короля Эдуарда, говорил, что…»

Реплика Болингброка «Иль друга нет, который бы избавил меня от этого живого страха?» могла быть заимствована из широко известной легенды о короле Генрихе II. В 1170 г. он произнес эту фразу, имея в виду своего злейшего врага, Томаса Бекета, архиепископа Кентерберийского, который затем был убит в собственном соборе сразу четырьмя королевскими рыцарями.

«Сперва ты должен…»

Подлинные обстоятельства смерти Ричарда покрыты мраком. Конечно, его могли убить по приказу Болингброка, однако вполне вероятно, что он умер от истощения. Либо его уморили нарочно (при этом не остается следов насильственной смерти, которые мог бы заметить чей-нибудь дотошный глаз, а крайнюю худобу можно объяснить диареей), либо он уморил себя сам — то ли не желая до конца жизни сидеть в тюрьме, то ли боясь, что его отравят.

Сцена в замке Помфрет, в которой Ричард появляется на сцене в последний раз, содержит намек на последнее. Когда тюремщик приносит Ричарду еду, тот говорит:

Сперва ты должен, как всегда, отведать.

Акт V, сцена 5, строка 99

Но еда остается нетронутой. Согласно версии Шекспира, в этот момент в камеру врываются Экстон и его подручные и убивают Ричарда. Это произошло в начале февраля 1400 г., через четыре месяца после низложения Ричарда.

«Город Сайстер…»

Тем временем заговорщики, обнаружив отсутствие Омерля, подозревают, что их предали. Они отказываются от попытки похитить Болингброка, приходят в отчаяние (поскольку им грозит смертная казнь за одно намерение посягнуть на особу короля), собирают своих людей и готовятся оказать сопротивление.

Они бегут на запад, где всего лишь полгода назад пытались удержаться люди, преданные Ричарду. После этого начинается сражение.

В пьесе все это не описано, но сразу после смерти Ричарда действие перемещается в замок Виндзор, где Болингброк рассказывает о ходе битвы. Он говорит:

Гласит последнее известье, дядя,

Про город Сайстер в Глостершире: он

В огне мятежниками истреблен!

Акт V, сцена 6, строки 1–3

Сайстер — искаженное Сайренстер, город в 20 милях (32 км) к востоку от Беркли, где когда-то Эдмунд Йорк пытался оказать сопротивление Болингброку.

Вскоре прибывает Нортумберленд с известием, что мятежники разбиты, а их предводителей казнили. В числе последних граф Солсбери, который прошлым летом пытался собрать для Ричарда валлийское войско. Настоятель Вестминстерского аббатства тоже убит, но епископ Карлайлский всего-навсего отправлен в тюрьму (где вскоре и умер).

«…Путешествие в Святую землю»

Теперь, когда с последними вооруженными сторонниками Ричарда покончено, остается только сам Ричард. Но и его роль тоже подошла к концу, потому что Экстон привозит гроб с останками бывшего короля. (Тело должны видеть все, иначе наверняка появятся самозванцы, за которыми последует множество обманутых людей, сохранивших верность королю. Это случалось в истории много раз — как до, так и после Ричарда II.)

Это триумф Болингброка и полное поражение Ричарда, но осталось закончить еще одно дело. Никто не должен знать, что Болингброк желал этой смерти, иначе Ричард победит, даже лежа в гробу.

Поэтому король проклинает Экстона, а когда убийца возражает, что он выполнил просьбу самого Болингброка, тот говорит:

Кому яд нужен, яд тому не мил.

Люблю убитого, хоть смерти сам

Ему желал…

Акт V, сцена 6, строки 38–39

Эту формулу в духе Макиавелли могут понять только придворные, поднаторевшие в государственных делах, но для простых смертных Убийство короля (даже бывшего) — ужасное преступление.

Виновен Болингброк или нет, но он должен покаяться. Он должен притвориться, что охвачен скорбью, приличествующей тому, кто действительно любил бывшего короля. Ричарда нужно похоронить с высшими почестями. Мало того, Болингброк дает обет:

В Святую землю я намерен плыть,

Чтоб эту кровь с греховных рук омыть…

Акт V, сцена 6, строки 49–50

Но обет остался невыполненным — отчасти потому, что у Болингброка не было такой возможности. Королю мешали чувство вины и сомнительные права на престол, из-за которых ему приходилось то и дело раскрывать заговоры.

Но эта финальная фраза о Святой земле прекрасно сочетается с другой фразой о Святой земле, которой начинается следующая пьеса — «Генрих IV» (часть первая); оба произведения Шекспира смыкаются так тесно, что не остается ни малейшей зазоринки.

Первая часть «Генриха IV» была написана в 1597 г., через два года после премьеры «Ричарда II». Действие этой пьесы начинается почти сразу же после окончания действия предыдущей пьесы. «Ричард II» заканчивается смертью Ричарда II в феврале 1400 г. «Генрих IV» (часть первая) начинается в Лондоне два с небольшим года спустя, в июне 1402 г. Место действия — королевский дворец.

Король — это Генрих IV, который в «Ричарде II» был Генрихом Болингброком, герцогом Херефордом (в переводе — Херфордом), а позже (после смерти своего отца, Джона Гонта) герцогом Ланкастером. В предыдущей пьесе его реплики были озаглавлены «Болингброк». Теперь они озаглавлены «Король».

В «Ричарде II» Болингброк изображен молодым человеком, властным и сильным. Теперь перед нами предстает усталый и грустный старик. На самом деле в начале пьесы Генриху тридцать шесть лет, но по средневековым меркам это уже средний возраст.

Кроме того, большую часть своего царствования Генрих IV страдал от хронической болезни. Болезнь прогрессировала, и поэтому король казался старше своих лет. Самым заметным симптомом болезни были повреждения кожи; в то время многие считали, что у короля проказа — небесная кара за то, что он отобрал трон у законного короля Ричарда II. Однако это предположение весьма сомнительно. Другие подозревают, что у короля был сифилис; правда, в то время сифилис в Европе еще не был распространен. Скорее всего, это был самый обычный псориаз.

Но даже если бы Генрих IV был совершенно здоров, он бы не выдержал груза государственных забот. Почти весь срок своего правления он был вынужден подавлять мятежи, воевать с валлийцами и скоттами, которые пользовались гражданской войной в Англии и стремились удовлетворить свои национальные амбиции.

Первую реплику в пьесе произносит Генрих и тут же называет главную трудность, которая стоит перед ним, как королем:

Пожаловавшись на мятежи, которые не дают покоя его стране, король выражает надежду, что это не помешает ему снарядить экспедицию, о которой он мечтал с давних пор:

В финале «Ричарда II» Генрих дал обет отправиться в Святую землю, чтобы искупить этим смерть короля Ричарда, и все еще пытается его исполнить.

Однако эта надежда тщетна; если бы Генрих действительно попытался возглавить Крестовый поход, это привело бы к катастрофе, потому что Оттоманская империя, которая была в то время главным мусульманским государством, в военном отношении была намного сильнее любой отдельно взятой европейской страны; возможно, она смогла бы победить все армии Западной Европы, вместе взятые.

Однако можно понять стремление Генриха предпринять хоть какие-то шаги, чтобы убедить народ, что Господь на него не гневается, и сделать свое правление совершенно законным. Это не только прекратило бы гражданскую войну, но и обеспечило бы безопасность его потомкам. Это означало бы, что его сына и внука тоже посчитают законными королями.

Приняв решение, король Генрих поворачивается к вельможе, находящемуся рядом, и говорит:

Во второй части «Генриха IV» возникает любопытная проблема. Является ли она самостоятельной пьесой, независимой от первой части «Генриха IV», или это одна десятиактная пьеса, слишком длинная, чтобы сыграть ее в один вечер, а потому ради удобства разделенная на две обычные по продолжительности пьесы?

Лично я считаю, что это две самостоятельные пьесы и что вторая зародилась случайно. Приведу доводы.

Согласно легендам, созданным в более поздние времена, Генри Монмутский (принц Хэл) в юности был повесой и сорвиголовой, водил дружбу с темными личностями и даже разбойничал на большой дороге. Однако, когда возникла необходимость, он исправился, пошел на войну и убил мятежника сэра Генри Перси (Хотспера). Затем Хэл помирился с отцом, Генрихом IV, унаследовал трон как герой- король Генрих V, порвал с недостойными друзьями и прогнал их с глаз долой.

Все это — превосходный сюжет для одной пьесы; такой пьесой вполне могла стать первая часть «Генриха IV». В ней присутствуют храбрый и воинственный Хотспер, веселый и беспутный принц Хэл, а также его спутник Фальстаф, великолепный комический персонаж. Принц Хэл действительно исправляется, действительно мирится с отцом, превращается в храброго и могучего рыцаря, встречает Хотспера на поле боя и убивает его.

Пока все хорошо. Шекспиру остается заполнить пробел между битвой при Шрусбери (21 июля 1403 г.) и смертью короля (20 марта 1413 г.), за которой последовала триумфальная коронация нового короля, Генриха V.

Конечно, пробел великоват (десять лет), но его можно было легко заполнить или просто пропустить; ни один зритель жаловаться на это не стал бы.

Но Шекспир не довел пьесу до ее логического конца. Предыдущая пьеса завершается триумфальной битвой при Шрусбери, и на этом действие прерывается. Шекспир сознательно не закачивает пьесу, показывая, что продолжение неизбежно: в финальной речи король говорит о новой битве с остальными мятежниками в Йоркшире и Уэльсе.

Но почему? Легенда почти закончилась, так зачем останавливаться и писать еще пять актов второй части «Генриха IV», бедных событиями по сравнению со сжатой, энергичной и прекрасно написанной первой частью?

Давайте подумаем! Предположим, что Шекспир собирался написать одну пьесу под названием «Генрих IV» и в процессе работы придумал образ сэра Джона Фальстафа.

В середине пьесы Шекспир понял, что открыл настоящую золотую жилу. Он почувствовал, что Фальстаф будет иметь оглушительный успех, и решил выжать из этого образа все, что можно. Поэтому Шекспир решил сделать Фальстафа героем не одной пьесы, а двух. Поэтому он закончил первую пьесу битвой при Шрусбери и взялся за продолжение.

Если все было именно так, то ход событий доказал правоту Шекспира. Благодаря образу Фальстафа первая часть «Генриха IV» стала настоящим гвоздем сезона. Старый толстяк, которого публика принимала на ура, успешно выдержал бы еще пять веселых актов. Поэтому Шекспир сразу после премьеры первой части «Генриха IV» взялся за сочинение продолжения, и в 1598 г. вторая часть была готова.

Однако сделать это было нелегко. События, не имевшие отношения к Фальстафу, были недостаточно драматичны, и на целую пьесу их не хватало. При Генрихе IV случались и другие восстания, но эти бунты не шли ни в какое сравнение с первым, в котором участвовали такие яркие личности, как Хотспер и Глендаур.

Да и с самим Фальстафом возникало немало трудностей. Сюжет первой части «Генриха IV» был исчерпывающим. В этой пьесе принц Уэльский уже исправился, стал рыцарем-героем и помирился с отцом. Что же оставалось для второй части?

Шекспир принял дерзкое решение. Принц Хэл снова пустился во все тяжкие. Король снова отчитывает его, после чего принц кается и перерождается, в результате происходит радостное примирение. Несмотря на добавление к этому сюжету нескольких новых восстаний, вторая часть «Генриха IV» выглядит как ухудшенное повторение первой части, однако необходимо было вернуть на сцену несравненного Фальстафа. Жизнь показала, что дело того стоило.

События второй части следуют сразу за событиями первой. Первая часть заканчивается битвой при Шрусбери, а вторая начинается с отчета об этой битве.

Шекспир связывает обе части с помощью пролога (который у автора назван «индукцией», то есть интерлюдией). Ради этого он выводит на сцену Олицетворение Молвы — актера, который говорит следующее:

Однако Олицетворение Молвы приносит совсем другое известие. Причем диаметрально противоположное по смыслу. Сначала широко распространились слухи о том, что король разбит, а победу одержал Хотспер, что Дуглас сразил короля, а Хотспер убил принца Уэльского.

Легко представить себе, что первые сообщения о сражении действительно могли быть такими. Начало битвы при Шрусбери складывалось в пользу Хотспера и его лучников, несмотря на численное превосходство армии короля. Шотландец Дуглас, сражавшийся на стороне восставших, действительно совершал чудеса храбрости и даже сумел повергнуть наземь короля.

Видимо, гонцы, стремившиеся первыми доставить хорошее известие в расчете на причитавшуюся за это богатую награду, тут же устремились в путь, считая, что удачное начало всегда имеет хороший конец и что отсрочка только помешает им оказаться первыми.

Далее Олицетворение Молвы говорит:

Это третья пьеса, в которой участвует Генри Перси, первый граф Нортумберлендский. В «Ричарде II» он возглавлял лордов, которые бросили Ричарда и перешли на сторону Болингброка; именно благодаря Генри Перси был низложен Ричард II трон перешел к Болингброку, ныне Генриху IV.

В первой части «Генриха IV» Генри был номинальным главой рода Перси, порвавшего с Генрихом IV и попытавшегося свергнуть и этого короля.

Нортумберленд действительно преклонного возраста; в момент битвы при Шрусбери ему шестьдесят один год — для того времени он старик.

Настоящим главой рода и организатором заговора Перси был хитроумный младший брат Нортумберленда Томас Перси, граф Вустер. Вустер сражался бок о бок с Хотспером до самого конца; после битвы у Шрусбери он был взят в плен и казнен. Однако Нортумберленд перед решающим сражением струсил и не повел свои отряды на соединение с войском сына, сказавшись больным. Отсутствие этих отрядов стало главной причиной поражения Хотспера.

В первой части «Генриха IV» нет прямых указаний на то, что болезнь Нортумберленда была притворной; говорится лишь, что его отказ прислать войска под командованием кого-то другого выглядит подозрительно. Однако использованные в прологе слова «в притворном нездоровье» свидетельствуют, что, по мнению Шекспира, Нортумберленд просто симулировал, трусливо попытавшись избежать неприятностей ценой жизни собственного сына.

История свидетельствует, что негероический поступок Нортумберленда достиг своей цели. Нортумберленд заявил, что не имеет к восставшим никакого отношения, а король Генрих, после битвы у Шрусбери руководствовавшийся практическими соображениями, не только сохранил ему жизнь, но даже вернул титул и земли.

Первым к Нортумберленду прибывает человек, не участвовавший в битве, но слышавший о ней от одного из солдат. Нортумберленд тревожно спрашивает:

Прибывший — это Томас, пятый барон Бардольф. Он примкнул к восстанию с самого начала. Это реально существовавшая личность. К несчастью, Шекспир уже использовал это имя в первой части «Генриха IV»; так зовут пьяницу из окружения Фальстафа. Он присутствует и во второй части, поэтому в пьесе два Бардольфа. Сподвижника Нортумберленда отличает то, что его реплики озаглавлены «лорд Бардольф», в то время как спутник Фальстафа именуется просто Бардольфом.

Сообщение лорда Бардольфа оказывается таким же радостным, как и известие о триумфе и победе у Олицетворения Молвы. Он говорит:

В Средние века Древний Рим отождествляли главным образом с Римской империей; этот взгляд был распространен вплоть до XYIII в., когда английский историк Эдвард Гиббон показал, что империей Рим был только в период своего расцвета. А самым знаменитым из римских полководцев был Юлий Цезарь. Поэтому одержать величайшую победу со времен Цезаря было трудновато.

Затем прибывает Треверс, еще один из мятежников. Он тоже не участвовал в сражении, но получил вести, которые полностью противоречат вестям лорда Бардольфа.

На какое-то время воцаряется неуверенность, но тут приезжает третий гонец по имени Мортон. Он был при Шрусбери, так что его новости, по крайней мере, из первых рук, но все проясняется еще до того, как Мортон произносит первую реплику.

Нортумберленд смотрит на него и в отчаянии говорит:

Конечно, речь идет о десятилетней осаде Трои — города, которым правил престарелый Приам, — и ее окончательном разрушении.

Наконец Мортон излагает новость точно и полно. Он заключает:

Принц Джон — это герцог Ланкастерский, третий сын короля, а граф Уэстморленд — командующий королевской армией.

Этот эпизод связывает две части пьесы: в финальной речи первой части король приказывает Ланкастеру и Уэстморленду выступить на север против Нортумберленда и его союзников.

Шекспир пропускает эпизод капитуляции и прощения Нортумберленда после битвы при Шрусбери. Через два года (в 1405 г.) Нортумберленд поднял новое восстание. Его вдохновило на это то, что в правление Генриха IV то и дело возникали беспорядки: Глендаур продолжал причинять хлопоты в Уэльсе, а французы совершали успешные набеги на южное побережье Англии. (Именно эти проблемы на западе и юге заставили Генриха сделать вид, что он поверил в невиновность Нортумберленда; перспектива продолжения войны на севере ему была ни к чему.)

Шекспир не обращает внимания на этот пробел в два года; новый мятеж вспыхивает почти сразу после подавленного.

Несмотря на поражение у Шрусбери, у нового мятежа есть шансы на успех. Мортон продолжает свою речь, обращаясь к Нортумберленду:

Архиепископ Йоркский с самого начала был одним из главных вдохновителей мятежа Перси. Он был популярен и, как один из высших иерархов церкви, мог убедить народ в справедливости требований Перси.

Архиепископ не участвовал в битве при Шрусбери, но в первой части «Генриха IV» есть сцена, в которой архиепископ собирает собственное войско на случай поражения Хотспера.

Нортумберленд тоже слышал о том, как искусно ведет пропаганду архиепископ Йоркский:

Итак, призрак Ричарда (согласно поверью, убитого в замке Помфрет два года назад) продолжает тревожить его преемника. Несмотря на победу при Шрусбери, титул Генриха все еще находится под угрозой, ибо восставшие используют любые средства, чтобы доказать сомнительность его прав на престол.

Во второй сцене появляется Фальстаф. Именно ради него написана эта пьеса, а потому сразу после серьезного эпизода (окончания которого публика ждет с нетерпением) на подмостки выходит старый толстяк и начинает разыгрывать фарс.

Фальстаф получал кое-какие почести за сомнительные подвиги, якобы совершенные в битве при Шрусбери (где во всеуслышание заявил, что это он убил Хотспера), и на этом основании корчит из себя знатного вельможу.

Принц Хэл прислал ему пажа, чтобы подчеркнуть новый статус Фальстафа, но сделал это в присущем ему лукавом стиле: этот паж совсем малыш (его всегда играет самый маленький ребенок, который в состоянии запомнить несколько строчек текста).

Когда на сцену выходит толстяк, за которым семенит передразнивающий его паж, публика покатывается со смеху и не успокаивается до тех пор, пока актер, играющий Фальстафа, не останавливает ее. После короткой пикировки с пажом (в которой толстяк, к восторгу публики, оказывается посрамленным) Фальстаф описывает свое главное достоинство как персонажа:

Здесь Шекспир расхваливает самого себя, хвастаясь успехом придуманного им персонажа и открыто заявляя, что никто не смог бы сделать это лучше.

Но теперь Фальстафу не позволяют видеться с принцем так часто и долго, как это было в первой части «Генриха IV». Конечно, принцу нужно дать возможность вновь помириться с королем, но после Шрусбери и победы над Хотспером он просто не может остаться прежним Хэлом. Во второй части «Генриха IV» ему позволено провести с Фальстафом всего одну сцену, где они общаются как в добрые старые времена.

Поэтому на протяжении многих сцен над Фальстафом подшучивает уже не принц, а другие персонажи.

Так, когда Фальстаф важно спрашивает, где атлас, который он заказал у некоего купца, маленький паж подчеркивает несостоятельность претензий старого рыцаря, хладнокровно отвечая, что купец не верит в кредитоспособность Фальстафа, а в поручительство Бардольфа — еще меньше. Униженному Фальстафу остается только цветисто обругать купца:

Фальстаф, как всякий не слишком набожный человек, любит приводить примеры из Библии. Проклятый обжора — это Дайвс-богач, который отправился в ад, где постоянно страдал от жажды. В Евангелии от Луки описано, как этот богач просит послать к нему нищего Лазаря, попавшего в рай, чтобы тот «омочил конец перста своего в воде и прохладил язык мой, ибо я мучусь в пламени сем» (Лк., 16: 24).

Ахитофел был советником Давида, но изменил старому царю и присоединился к заговору Авессалома, сына Давида. Заговор провалился, и Ахитофел покончил с собой, повесившись на суку. С тех пор его имя стало высокопарным символом предателя, причем предателя, которого ждет ужасный конец.

Но еще большее унижение выпадает на долю Фальстафа, когда на сцене появляется лорд верховный судья (настоящее имя которого Уильям Гаскойн; правда, Шекспир нигде его не упоминает). Он — символ верховенства закона и играет очень важную роль в легенде о беспутной юности принца Хэла.

Эта легенда, впервые опубликованная в 1531 г., через сто лет после смерти Хэла, была частично изложена в «Знаменитых победах Генриха V» (см. в гл. 7: «Ну, Хэл…») и является самым полезным эпизодом этой бездарной пьесы, вдохновившей Шекспира на создание своей версии. Согласно ей, верховный судья арестовал одного из безродных приятелей принца. Принц потребовал освободить его, однако верховный судья учтиво отказал ему. Принц вышел из себя и ударил верховного судью.

Верховный судья с прежней учтивостью объяснил, что как человек он стерпел бы от принца побои, но как должностное лицо он представляет его величество короля, поэтому удар принц нанес королю. Вслед за этим судья арестовал принца и посадил его в тюрьму.

Хотя Шекспир не включил эту сцену в первую часть «Генриха IV» (возможно, чувствуя, что этот эпизод представляет принца в невыгодном свете), однако он рассчитывает на то, что публике все известно, и предполагает, что одного беглого упоминания о случившемся вполне достаточно. Когда входит верховный судья, паж говорит Фальстафу:

Верховный судья замечает Фальстафа и спрашивает, кто это. У него есть основание предъявлять претензии этому человеку, потому что дело о грабеже в Гедских холмах (см. в гл. 7: «Первый молодчик…») еще не забыто. Хотя принц с лихвой вернул пострадавшим деньги, однако разбойное нападение есть разбойное нападение, а в те времена подобные преступления карались виселицей.

Преступление осталось нераскрытым, и верховного судью это сильно волнует. Разговаривая с слугой, который узнал Фальстафа, лорд верховный судья спрашивает:

Фальстаф делает все возможное, чтобы избежать разговора с судьбой. Он притворяется, что принял слугу верховного судьи за нищего, а когда верховный судья подходит к нему сам, начинает пылко интересоваться его здоровьем. Затем, хватаясь за соломинку, он меняет тему:

В той самой заключительной речи первой части «Генриха IV», где король приказывает Ланкастеру и Уэстморленду направиться на север, Генрих говорит, что он сам и принц Уэльский поведут часть армии в Уэльс. Так и было сделано, но без заметного успеха. В боях с англичанами партизанская тактика Глендаура неизменно оправдывала себя, тем более что он получал помощь от французов. В 1404 г. он даже заключил с Францией договор, по которому его признали Оуэном, принцем Уэльским, а в 1405 г. Глендаур одержал над англичанами весомую победу при Гросмонте, у южной границы Уэльса.

Именно после этой битвы Генрих IV «вернулся из Уэльса немного расстроенным». Более того, именно результат этой битвы подвигнул Нортумберленда и архиепископа Йоркского на новый мятеж.

Упоминание Фальстафом валлийской кампании указывает на то, что между восстанием Хотспера и восстанием Нортумберленда про-

Шло два года. Иначе непонятно, как после Шрусбери король успел столь быстро добраться до Уэльса и вернуться в Лондон (расстроенным или нет, в данном случае значения не имеет).

Верховный судья изо всех сил пытается заставить Фальстафа говорить о деле. Он напоминает, что Фальстаф не явился в суд, а потому до сих пор находится под подозрением. Однако в конце концов судья смягчается и говорит:

И Фальстаф, и Нортумберленд тесно связывают первую и вторую части «Генриха IV».

Кроме того, верховный судья предупреждает Фальстафа, что тот не должен дурно влиять на принца. Однако толстяк не реагирует на его слова и продолжает отшучиваться. Верховному судье приходится сказать, махнув рукой:

В первой части «Генриха IV» мельком говорилось об исправлении принца, но теперь выясняется, что Хэл расстался с прежними товарищами не по своей воле. Возможно, король добился этого, забрав принца с собой в Уэльс, а Фальстафа отправив на север; именно так он разлучил их. Эта разлука не окончательная. Окончательная разлука еще впереди, но она состоится по инициативе принца, и время для нее Хэл выберет сам.

Тем временем в лагере повстанцев архиепископ излагает свой план:

Он обращается к Томасу Моубрею, сыну того самого Томаса Мрубрея, герцога Норфолкского, ссорой которого с Болингброком (позднее Генрихом IV) начинается первый акт «Ричарда II».

Томас Моубрей-младший родился в 1386 г.; во время несостоявшейся дуэли отца ему было только двенадцать лет, а когда его отец умер в Венеции, сыну было тринадцать лет.

Он унаследовал некоторые (но не все) отцовские титулы и звания. когда-то его отец был графом Ноттингемским; этот титул унаследовал Томас-младший и стал третьим графом Ноттингемским. Отцу было пожизненно присвоено звание маршала Англии; сын унаследовал и его, так что теперь Моубрея — сына называли лордом-маршалом.

Тем не менее вполне естественно, что он продолжал питать враждебные чувства к главному сопернику отца, ставшему теперь королем Англии. То, что сын так и не получил главный отцовский титул герцога Норфолкского и доходы, связанные с этим титулом, только подогревало его гнев.

Поэтому Моубрей Ноттингемский присоединился к мятежу Нортумберленда и архиепископа против короля. Он и два менее видных мятежника, лорд Хейстингс[113] и лорд Бардольф, соглашаются, что, если король обрушится на них всей своей мощью, их сил будет недостаточно и без помощи Нортумберленда им не обойтись.

Однако они считают, что королю не удастся сделать это. В конце концов, у него есть и другие проблемы, кроме восстания на севере. Хейстингс говорит:

Поэтому архиепископ решает расширить масштабы мятежа, используя в качестве средства пропаганды память о Ричарде II.

Однако для успеха восстания против короля-узурпатора одной памяти недостаточно. Предыдущий король мертв; он не может восстать из гроба и занять трон. Новый король (желательно законный) должен, оставаясь в тени, дождаться того момента, когда узурпатор будет свергнут, а потом предъявить свои права на корону.

История свидетельствует, что архиепископ поднял мятеж в пользу юного пятого графа Марча (см. в гл. 7: «Мортимер…»), который являлся законным наследником престола, поскольку был потомком Лайонела, третьего сына Эдуарда III. С самого начала царствования Генриха пятый граф находился в заточении, но на короткое время, прибегнув к хитрости, сумел получить свободу, и у бунтовщиков появилась возможность выступить в защиту прав «законного короля». Однако Генрих вскоре вновь заточил молодого Марча.

Ничего этого в пьесе нет, потому что Шекспир, сбитый с толку Холиншедом, понятия не имел о юном графе, заключенном в тюрьму. Он считает законным претендентом его дядю, сэра Эдмунда Мортимера, который все еще жив и находится у Глендаура в Уэльсе.

Фальстаф, которому нужно набрать отряд (как в первой части «Генриха IV») и присоединиться к королевским силам, направляющимся на север, не торопится делать это. Сначала ему нужно решить свои личные проблемы. Он задолжал трактирщице миссис Куикли, и та хочет, чтобы рыцарь вернул ей долг до отъезда в армию. С этой целью она вызывает полицию.

Между Фальстафом и Бардольфом с одной стороны и констеблями и миссис Куикли с другой разгорается фарсовое сражение, причем самым грозным бойцом в нем оказывается трактирщица, обладающая зычным голосом и крепкой рукой.

Разнимать драку приходится верховному судье. Как обычно, Фальстаф пытается заморочить судье голову, но ему приказывают удовлетворить требование бедной женщины. Фальстаф делает это, но совсем не так, как думал судья. Фальстаф не платит ей ничего; наоборот, уговаривает глупую трактирщицу дать ему взаймы еще десять фунтов.

Тут прибывает гонец и сообщает верховному судье:

Когда его спрашивают, где именно, гонец отвечает:

Бейсингсток находится в 45 милях (72 км) к западу от Лондона. Король и принц вернулись, чтобы пополнить армию, отправляющуюся на север для подавления мятежа. Гонец говорит:

Получается, что восставшие напрасно уповали на разделение королевской армии.

Прибытие армии короля в окрестности Лондона дает принцу возможность ненадолго вырваться в город, посетить свои любимые места и немного расслабиться.

Хэл идет по лондонской улице с Пойнсом (самым приличным из членов этой лихой компании и единственным, с кем принц общается постоянно). Его первая реплика в пьесе звучит так:

Конечно, принца мог утомить долгий путь из Уэльса, однако эту фразу можно трактовать как намек на то, что принц — повеса из первой части «Генриха IV» исчез навсегда. Ради оправдания второй части пьесы (которую на самом деле оправдывает только присутствие Фальстафа) он еще может услышать эхо былых времен, но это всего лишь эхо. Принцу хочется выпить, но он смущен собственными плебейскими вкусами (до битвы при Шрусбери эти вкусы его не смущали). Хэл говорит:

Хэл продолжает перекидываться шутками с Пойнсом, и тот насмешливо выговаривает ему:

И тут мы видим, что принц Хэл действительно исправился. Да, он пьет пиво с простолюдином и ведет праздные беседы, в то время как его отец болен. Однако этот эпизод вставлен лишь для того, чтобы принц Хэл в конце пьесы мог снова помириться с умирающим отцом. Шекспир возвращает Хэла в прошлое как можно более аккуратно и лишь для того, чтобы дать возможность проявиться благородной натуре принца. Так, сейчас принц говорит о болезни отца:

Если так, то почему же принц этого не показывает? Хэл объясняет Пойнсу, что зрелище наследника, горюющего из-за того, что он скоро станет королем, любому покажется лицемерием, а прослыть лицемером он не желает.

Входит Бардольф с пажом Фальстафа, и тут же возникают неизбежные шутки насчет огненной физиономии Бардольфа. Даже паж присоединяется к этой игре и приводит самое напыщенное сравнение:

Забавляясь, принц спрашивает, при чем тут Алтея, и мальчик отвечает:

На самом деле это ошибка. Сон, будто она родила головешку, приснился не Алтее, а Гекубе, царице Троянской. Гекуба увидела его при рождении сына Париса, по вине которого началась Троянская война, закончившаяся пожаром города.

Должно быть, Шекспир знал это, потому что, когда через четыре года он писал «Троила и Крессиду», безумная пророчица Кассандра говорит: «Все брат Парис, как головня, сожжет».

Может быть, Шекспир пытался насмешить публику ошибкой пажа? В таком случае принц (которому нельзя было вменить в вину недостаток образования и знания классики) наверняка поправил бы мальчика. Однако Хэл дает ему крону за остроумие; создается впечатление, что метафора использована правильно.

Должно быть, это одна из описок Шекспира, которые он никогда не поправлял из отвращения к редактуре и переписыванию.

Но кто такая эта Алтея? Почему так легко было совершить эту описку?

Алтея — царица Калидона, города в Этолии (области на севере Греции). Когда ее сыну Мелеагру была неделя от роду, к ней явились три Судьбы и предсказали, что Мелеагр будет жить до тех пор, пока не прогорит некое полено в очаге. Алтея тут же вынула это полено и тщательно хранила его. Мелеагр вырос и стал героем, но однажды поссорился с двумя своими дядьями (братьями Алтеи) и убил их. Разгневанная Алтея бросила полено в огонь, а когда оно сгорело, Мелеагр умер.

История была трагическая; вполне естественно, что Шекспир в спешке спутал два мифа, в каждом из которых упоминаются головешки.

Бардольф принес письмо от Фальстафа, прослышавшего, что принц в городе. Письмо высокомерное (сразу видно, что после битвы при Шрусбери статус его автора повысился) и начинается с хвастливого указания на то, что он, Фальстаф, является рыцарем.

Пойнс иронически сравнивает Фальстафа с дальними родственниками королевской семьи, которые при любом случае стараются упомянуть об этом родстве. Принц соглашается и с досадой говорит:

Яфет[114] — один из троих сыновей Ноя. В десятой главе библейской Книги Бытия перечислены потомки каждого из троих сыновей. Некоторые народы юго-западной Азии (израильтяне, ассирийцы, финикийцы) являются потомками Сима[115], а некоторые народы Северо-Восточной Африки (египтяне и ливийцы) — потомками Хама; это семиты и хамиты соответственно.

Больше всего народов произошло от Яфета; в Библии говорится: «От сих [116] населились острова народов в землях их, каждый по языку своему, по племенам своим, в народах своих» (Быт., 10: 5). Обычно эту туманную фразу понимают в том смысле, что европейцы являются потомками Яфета. Таким образом, два любых англичанина состоят в родстве, если их родословную проследить до Яфета.

Принц продолжает читать невероятно напыщенное письмо Фальстафа. Письмо короткое, однако в нем Фальстаф успевает оклеветать Пойнса. Развеселившийся принц интересуется, где теперь живет Фальстаф и с кем он водит компанию. На второй вопрос паж отвечает:

При римлянах большой торговый город Эфес[118] славился своей роскошью так же, как при греках славился Коринф. «Ефесянами» и «коринфянами» в Елизаветинскую эпоху называли веселых молодых людей, кутил и прожигателей жизни.

Кроме того, Эфес знаменит тем, что в нем долго жил святой Павел. Он основал там церковь и позже написал туда письмо (Послание к ефесянам), включенное в Новый Завет. Святой Павел призывает прихожан тамошней церкви не общаться с теми своими единоверцами, которые нарушают христианские заповеди: «А блуд и всякая нечистота и любостяжание не должны даже именоваться у вас, как прилично святым; / Также сквернословие и пустословие и смехотворство не приличны вам…» (Еф., 5: 3–4).

Судя по реплике, паж сравнивает дружков Фальстафа с теми «ефесянами старой школы», от общения с которыми предостерегал праведников святой Павел.

Принцу Хэлу хочется еще раз повидаться с Фальстафом, и Пойнс предлагает прийти в трактир, переодевшись слугами. Принц немного смущен (он явно стал более осторожен) и говорит:

Принц утешает себя мыслью о том, что Юпитер однажды не постеснялся превратиться в быка, чтобы соблазнить финикийскую царевну Европу (Европа, очарованная красивым и ручным белым быком, вышедшим из моря, села к нему на спину. Бык тут же прыгнул в море и поплыл с царевной на остров Крит, где Европа родила Юпитеру троих сыновей.)

Тем временем Нортумберленд готовится к военным действиям, не обращая внимания на мольбы жены и невестки, Катерины Мортимер (названной в списке действующих лиц леди Перси), вдовы его сына Хотспера (см. в гл. 6: «…Юный Генри Перси»). Нортумберленд говорит, что честь требует его присутствия на поле боя, но невестка с жаром спрашивает, почему честь не требовала его присутствия у Шрусбери, где погиб Хотспер, тщетно ожидая подхода отцовского войска.

Кроме того, леди Перси утверждает (явно преувеличивая), что архиепископ Йоркский достаточно силен и может обойтись без помощи Нортумберленда, она с горечью говорит:

Монмут — это, конечно, принц Хэл (Генри Монмутский), названный так по городу, в котором родился.

В этом же монологе леди Перси (судя по всему, страстно любившая мужа) говорит о Хотспере как об идеале рыцарства, которому подражали все остальные:

Видимо, необычное выражение вдовы Хотспера «speaking thick» (буквально: «густая речь») означает манеру говорить скороговоркой, когда одно слово набегает на другое и часто опережает мысль; нередко при этом человек заикается или спотыкается, подыскивая нужные слова.

В конце сцены женщинам удается переубедить Нортумберленда. Тот вновь избирает осторожную тактику и вновь подло предает тех, кто на него рассчитывал. Но теперь нельзя сидеть сложа руки и уповать на амнистию, как в случае с Хотспером: его участие в заговоре слишком очевидно. Поэтому граф собирается бежать в Шотландию.

Местом действия становится трактир в Истчипе, где Фальстаф устраивает последний кутеж по случаю своего отъезда на войну. Все готово; первый слуга посылает второго за музыкантами и говорит ему:

Ясно, что Доль Тершит — трактирная проститутка; само ее имя[120] указывает на эту профессию. В первой части «Генриха IV» фигурировали непристойные намеки на похотливость Фальстафа, но прямых упоминаний об этом не было — возможно, потому, что Шекспир не хотел, чтобы повесу принца Хэла обвинили в половой распущенности.

Сейчас, когда принц заходит в трактир только на минутку, можно вывести в этой сцене и женщин. Доль Тершит еще не пришла в себя после перепоя; следом за ней появляется Фальстаф, напевая балладу, и эта сладкая парочка тут же вступает в перебранку, потому что в любовном ворковании старого толстяка и накрашенной потаскушки не было бы ничего смешного; другое дело — брань, ругань и взаимные оскорбления.

Когда перебранка готова перерасти в «слоновьи ласки», входит слуга и говорит Фальстафу:

Кажется, что слово «ancient»[121] указывает на возраст, но на самом деле это искаженное ensign (флаг, а также солдат, который его несет, то есть знаменосец).

Задача перед знаменосцем стояла трудная. До введения формы в пылу сражения отличить врага от друга было трудно. Армии или входившие в них отряды должны были собираться вокруг какого-то заметного знака и держаться около него. Этим знаком и являлся флаг (знамя, штандарт).

Естественно, знаменосец должен был держать знамя в самой гуще битвы и охранять его, не щадя собственной жизни. Он становился мишенью для врага, потому что с утратой знамени по крайней мере часть отряда охватывало смятение. Об утрате такого важного предмета, как знамя, становилось известно всей армии, и это считалось сигналом поражения. Многие утрачивали воинский дух, и проигрыш сражения становился более вероятным.

Следовательно, знаменосцем (прапорщиком) мог стать только дерзкий и закаленный в боях сорвиголова; пост этот считался почетным. Эти люди чаще всего темпераментны и быстро впадают в гнев. Именно таков прапорщик Пистоль. Само его имя указывает на вспыльчивость. Узнав о приходе нового гостя, Доль Тершит (видимо, уже встречавшаяся с Пистолем и хорошо его знающая) первым Делом говорит:

Одного слова «буян» достаточно, чтобы миссис Куикли бросило в пот. Она пытается не пустить Пистоля в зал (хотя не уверена в значении этого слова) и говорит:

Однако суть прапорщика Пистоля заключается в том, что он ужасно воинственный только на словах, а в глубине души — отчаянный трус. Это карикатура на Фальстафа: Пистоль еще более хвастлив и еще более труслив, чем его покровитель.

Даже красноречие Пистоля не его собственное; он то и дело цитирует отрывки из пьес эпохи Шекспира, неизменно выбирая самые напыщенные и претенциозные фразы, нещадно искажая их и применяя не к месту.

Так, когда рассерженная Доль Тершит напускается на Пистоля, он находит спасение в цитате из «Тамерлана Великого», пьесы Кристофера Марло, появившейся за десять лет до премьеры второй части «Генриха IV» и имевшей огромный успех.

Марло, родившийся в том же 1564 г., что и Шекспир, считался вторым после Шекспира драматургом Елизаветинской эпохи.

На самом деле Марло писал пользовавшиеся успехом пьесы еще тогда, когда Шекспир был начинающим актером, зарабатывавшим себе на жизнь переделками чужих пьес. В 1593 г. Марло убили в кабацкой драке; в ту пору ему было всего двадцать девять лет; все сходятся на том, что если бы он прожил дольше, то мог бы превзойти Шекспира. Возможно, Шекспир подозревал это и слегка отомстил сопернику, спародировав один из самых знаменитых (и самых напыщенных) монологов.

Это монолог из второго акта «Тамерлана Великого», когда монгольский завоеватель Тамерлан (искаженное Тимур-ленг, то есть Тимур Хромой) — кстати говоря, бывший современником Генриха IV — триумфально вступает в захваченный им Вавилон. (На самом деле Вавилон перестал существовать за пятнадцать веков до Тимура, но зачем забивать себе голову такой ерундой?)

Колесницу Тамерлана везут цари завоеванных им стран, что подчеркивает величие Тамерлана и унижение царей. Обращаясь к побежденным монархам, монгол называет их «изнеженными азиатскими клячами». Они — клячи (точнее, ломовые лошади), которые изнежились, когда были царями.

Пистоль, оскорбленный и униженный женщинами из трактира, гневно обзывает их простыми клячами (так называли и проституток) по сравнению с ним, великим воином:

Конечно, в оригинале он все перевирает — например, вместо «Ганнибалы» говорит «каннибалы», а вместо «греки, осаждавшие Трою» — «троянские греки». Наиболее образованная часть публики, знавшая этот монолог наизусть, наверняка хохотала до слез (как делаем мы, когда слышим одну из бесчисленных пародий на знаменитый монолог Гамлета «Быть или не быть»).

Пистоль постоянно хватается за шпагу, называя ее, как средневековый рыцарский меч, собственным именем Ирина. Поскольку он не знает, что Ирина по-гречески означает «мир», и, скорее всего, считает его производным от английского слова «iron» (железо, железный), это производит комический эффект. Однако в конце концов «буяна» удается убедить положить шпагу на стол.

Затем он напыщенно объясняется в любви Фальстафу:

В эпоху, когда приличного уличного освещения не существовало, после захода солнца в трактире оставались куда реже, чем сейчас, а потому по ночам там сидели только настоящие гуляки. Вместе «видеть семь звезд» (то есть Плеяды) означало «засидеться в пьяной компании до глубокой ночи»; таким образом, Пистоль хвастается своей тесной дружбой с Фальстафом.

Но ссора вспыхивает вновь. Разозлившийся Пистоль снова хватает шпагу и кричит:

Сестры-пряхи — это три богини (мойры, или парки), которые руководят судьбой людей. Это руководство изображается в греческих мифах метафорически: сестры прядут нить жизни человека. Прервать нить — значит обречь на смерть. Пистоль призывает Атропос (что буквально означает «не отклоняющаяся в сторону»), именно она в нужный момент обрывает нить человеческой жизни.

Фальстаф вынужден взять свою рапиру и прогнать Пистоля. Это его первый и последний ратный подвиг; отсюда следует, что как вояка Пистоль еще хуже Фальстафа.

Теперь Доль Тершит, благодарная Фальстафу за заступничество, может заняться своим делом; она проявляет максимальную нежность, возможную в таких обстоятельствах. Доль стирает пот с лица Фальстафа и воркует:

Гектор и Агамемнон возглавляли противоборствующие армии в Троянской войне, но объяснить смысл выражения «Девять Достойных» сложнее. Это девять знаменитых воинов, заимствованных из истории и ставших героями средневекового эпоса. В их число входят три язычника (Гектор, Александр Великий и Юлий Цезарь), три иудея (Иисус Навин, Давид и Иуда Маккавей) и три христианина (Артур, Карл Великий (Шарлемань) и Готфрид Бульонский).

Тут входят принц и Пойнс, переодетые трактирными слугами. Вероятно, Доль, увидев, узнает их (либо она была посвящена в заговор и получила плату заранее), потому что сразу начинает спрашивать Фальстафа, что он думает о принце и Пойнсе. Естественно, Фальстаф комически описывает обоих, поливая грязью и того и другого. Тут принц и Пойнс сбрасывают маски, и принц требует объяснений, предупреждая, что на сей раз фокус с «узнаванием» (как было после разбоя в Гедских холмах) не пройдет.

Но использовать одну и ту же уловку дважды ниже достоинства Фальстафа. Он настаивает на том, что сказанное — не оскорбление;

наоборот, его слова продиктованы дружбой и любовью к принцу. Он говорит принцу:

В итоге Фальстаф опять вывернулся.

Гонец приносит новость, что король тоже в Лондоне и что остальное войско должно немедленно выступить на север. Когда в первой части «Генриха IV» приходит весть о восстании Хотспера, принц встречает ее равнодушно и продолжает веселиться. Однако тут он сразу говорит:

Принц готов уйти немедленно.

Это его последнее прощание с Фальстафом как с другом. Принц ненадолго возвращается в прошлое, это нужно только для развития сюжета второй части пьесы.

Король во дворце. Глубокая ночь, Генрих в ночной рубашке, но государственные дела не дают ему покоя, нужно разделаться с восстанием. Он зовет пажа и говорит:

История двух упомянутых вельмож похожа. Граф Суррей — это Томас Фицалан, пятый из рода, носящего этот титул. Его отец, Ричард Фицалан, был четвертым графом Сурреем и правой рукой Томаса Глостера. Когда в 1397 г. Глостера убили по приказу Ричарда II (см. в гл. 6: «…Генри Херфорд»), Ричарда, графа Суррея, также арестовали и казнили, после чего род Фицаланов лишили титула.

Однако, как только Генрих IV сверг Ричарда II и стал королем, молодому Томасу Фицалану титул вернули. Король посылает за пятым графом Сурреем, в ту пору ему двадцать пять лет.

Томас де Бошан, граф Уорик, тоже выступал на стороне Томаса Глостера против Ричарда II. Во время переворота 1397 г. он тоже был арестован Ричардом, но постыдно покаялся и избежал казни. Правда, это не избавило его от тюремного заключения и потери земель. Он умер в 1401 г., через год после свержения Ричарда II.

Ричарду де Бошану, сыну Томаса, также вернули отцовский титул. В данный момент ему двадцать три года; он уже выступал на стороне Генриха IV, приняв участие в войне против Глендаура и в битве при Шрусбери.

Ожидая лордов, Генрих произносит монолог о том, что бедные и несчастные спокойно спят по ночам, а вот он, король, не может уснуть. Конечно, его заставляют бодрствовать государственные дела; король завершает монолог следующими знаменитыми строчками:

Когда графы приходят, король задумчиво говорит о странных поворотах судьбы. когда-то Нортумберленд возглавлял тех, кто старался сместить Ричарда II, а теперь делает вид, что мстит за свергнутого и убитого короля. Генрих цитирует последнюю речь Ричарда, адресованную Нортумберленду, в которой король точно предсказал, какая судьба ожидает Перси.

Король призывает в свидетели Уорика и напоминает, что граф присутствовал при этом (хотя в списке действующих лиц «Ричарда II» Уорика нет). Генрих говорит ему:

Упоминание кузена Невила — ошибка Шекспира. Как было сказано выше, настоящее имя этого Уорика — Ричард де Бошан. Сын Ричарда, умерший в 1445 г., через сорок лет после описываемых событий, был последним из Бошанов. После этого титул перешел к роду Невиллов, один из которых (Ричард Невилл) стал самым знаменитым графом Уориком в истории. Шекспир по небрежности присваивает это известное имя представителю совсем другого рода.

На сцене появляются новые герои. Фальстаф по пути на север должен набрать солдат и с этой целью останавливается в Глостершире, где живет его старый школьный приятель Роберт Шеллоу, ныне мировой судья.

Старый Шеллоу, который до того вел тихую и скучную жизнь, вспоминает давние школьные дни, то время, когда он был отпетым шалопаем. Однако его маразматическое хихиканье и похвальба никого не обманывают.

Разговаривая со своим двоюродным братом Сайленсом, тоже мировым судьей и еще более незначительной личностью, чем сам Шеллоу, он хвастается своей дружбой с отчаянными сорванцами, знавшими всех проституток в этой местности, в том числе с Фальстафом. Он говорит:

Это любопытный поворот сюжета. Юного Фальстафа не помнит никто, кроме Шеллоу; все знают его как толстого пьяницу. Когда в первом акте верховный судья называет Фальстафа старым, тот отвечает, что был таким всю жизнь:

Но здесь Шеллоу говорит о юном паже Джеке Фальстафе.

Этот незначительный факт полностью соответствует гипотезе о том, что принц Хэл горько сожалеет о низложении Ричарда II и сознательно ведет себя так, чтобы досадить Генриху. Томас Моубрей, герцог Норфолкский, должен был драться на дуэли с королем Генрихом в те дни, когда Генрих был еще Болингброком. Разве не естественно, что принц Хэл выбрал себе в дружки беспутного рыцаря, который когда-то был пажом старого врага его отца?

С другой стороны, Шекспир всегда очень вольно (и даже небрежно) обращается со временем. Он нигде не говорит, сколько лет Фальстафу, но можно считать, что этому персонажу минимум пятьдесят, а возможно, и все шестьдесят, потому что его школьным товарищем был Шеллоу, которого всегда играют дряхлым стариком. Даже если Фальстафу всего пятьдесят, то получается, что он родился в 1355 г. В таком случае он на десять лет старше того самого Томаса Моубрея, пажом которого, по словам Шеллоу, якобы был Фальстаф.

Появляется Фальстаф, снова набирающий солдат так же, как он это делал в первой части «Генриха IV», и снова предстающий перед нами в своем худшем обличье, не вызывающем никакой симпатии. Он жестоко издевается над именами рекрутов, приведенных Шеллоу, отпускает бессердечные шутки, бракует лучших кандидатов за небольшие взятки и отбирает худших.

Шеллоу возражает, но только для вида; его куда больше интересуют разговоры о старых школьных временах. Он то и дело предается воспоминаниям. Например, Шеллоу говорит:

Может сложиться впечатление, что в этом спектакле по мотивам легенд артуровского цикла Шеллоу играл могучего рыцаря. Ничего подобного! Дагонет был шутом Артура; король произвел его в рыцари только для смеха. Шеллоу исполнял в той давней пьесе такую же роль, какую исполняет в реальной жизни.

Фальстаф терпеливо слушает, мало говорит, но в конце концов произносит бессмертную фразу о «веселых школьных временах»:

Эта фраза имеет абсолютно тот же смысл, что и приведенное выше выражение Пистоля о «семи звездах» (см. в гл. 8: «…Звезды»).

Но факт остается фактом: хотя Фальстаф смотрит на Шеллоу свысока и издевается над бывшим соучеником за его спиной, однако ясно, что Шеллоу богат, в то время как Фальстафу приходится зарабатывать на жизнь собственным умом. Оставшись на сцене один, Фальстаф с завистью говорит:

Такому человеку, как Фальстаф, положение представляется неверным. Когда битва закончится, он вернется и избавит Шеллоу от части богатства.

Стоит июнь 1405 г. Отряды архиепископа Йоркского и Томаса Моубрея (сына того Моубрея, пажом которого, по словам Шеллоу, когда- то был Фальстаф) противостоят королевским войскам.

Архиепископ Йоркский объявляет:

Конечно, Нортумберленд оказывает повстанцам моральную поддержку и шлет им наилучшие пожелания, но сообщает, что сам прибыть на место сражения не сможет, так как в это время будет в Шотландии. История повторяется. То же самое произошло во время битвы при Шрусбери два года назад. Тогда Нортумберленд тоже, испугавшись, отказался принять участие в сражении, что привело к поражению восстания.

Как и при Шрусбери, король предлагает мятежникам амнистию. Томас Моубрей возражает против ее принятия (так же, как Вустер при Шрусбери), но на этот раз остается в меньшинстве.

Архиепископ Йоркский решает принять предложение короля.

Предложение об амнистии доставляет граф Уэстморленд. Как только принимают, на сцену выходит Джон Ланкастерский, сын короля и младший брат принца Хэла, чтобы выслушать жалобы и претензии мятежников. Он говорит архиепископу:

Предложение принято, повстанческая армия распущена. Как только лорд Хейстингс возвращается с известием, что отряды мятежников ушли, Уэстморленд говорит:

Потрясенный архиепископ указывает, что Джон Ланкастер нарушил слово. Ланкастер отвечает ему казуистически. Он обещал устранить все их огорчения в мгновение ока, что и сделает, казнив мятежников. Когда они умрут, то не будут испытывать никаких огорчений.

На самом деле автором этого подлого обмана был не принц Джон, в ту пору шестнадцатилетний, а граф Уэстморленд. Когда прибыл король, мятежников передали ему, привезли в Йорк и обезглавили. На граждан Йорка наложили тяжелую контрибуцию за их поддержку восставших (король, как всегда, нуждался в деньгах).

Когда сражение кончается, так и не начавшись, прибывает Фальстаф и берет в плен сэра Колвилла[128] из Дейла, который не собирался сражаться за проигранное дело и сдался без сопротивления.

Приходит принц Джон и начинает распекать Фальстафа за опоздание. Но бессовестный Фальстаф оправдывается:

Наглость Фальстафа смешит публику и выводит из себя принца Джона, потому что на доспехах сэра Колвилла из Дейла нет ни одной зарубки. Кроме того, Фальстаф нахально сравнивает себя не с кем иным, как с Юлием Цезарем, и цитирует его фразу, произнесенную после битвы при Зеле.

Колвилла возвращают в Йорк и казнят вместе с остальными. Холиншед действительно приводит это имя в списке казненных (что и натолкнуло Шекспира на этот эпизод), но, конечно, не упоминает о том, кто именно взял Колвилла в плен; естественно, этим человеком никак не мог быть придуманный Фальстаф.

Ланкастер позволяет Фальстафу вернуться ко двору через Глостершир (где Фальстаф собирается поживиться за счет Шеллоу). Оставшись один, Фальстаф ворчит на юного принца Джона:

Фальстафу есть из-за чего расстраиваться. Его дружба с Хэлом держится лишь на том, что он умеет рассмешить принца. На человека, который не умеет смеяться и не обладает чувством юмора, чары Фальстафа не действуют. Один из таких людей лорд верховный судья, другой — принц Джон, а с людьми без чувства юмора старому рыцарю общаться трудно. Таким голову не заморочишь.

Возможно, встреча Фальстафа с Джоном Ланкастерским имеет большее значение, чем кажется на первый взгляд. Именно принц Джон в 1417 г., через двенадцать лет после казни Йоркских мятежников, доставил в Лондон и отдал под суд предводителя лоллардов сэра Джона Олдкасла, после чего присутствовал при его казни — сожжении на медленном огне.

Поскольку сначала Фальстаф носил имя Олдкасл, немудрено, что при виде хладнокровного и лишенного чувства юмора принца Джона ему становится не по себе. На старого рыцаря падает тень мучительной смерти его предыдущей инкарнации.

Король ждет вестей о битве в Вестминстерском аббатстве. В каждой новой сцене он выглядит все более старым и больным, хотя в момент казни архиепископа Йоркского Генриху всего тридцать восемь лет.

Генрих чувствует неминуемость смерти и хочет, чтобы сыновья были рядом. Но больше всего Генриху нужен старший сын, наследник престола. Он говорит:

Хамфри (Гемфри) — младший из четверых сыновей Генриха IV. Он родился в 1390 г.; во время несостоявшегося сражения с войском архиепископа ему было всего пятнадцать лет. Использование имени Глостер — анахронизм. Хамфри получил его только после смерти отца.

Выясняется, что Хамфри не знает, где принц Хэл, после чего король говорит:

Томас Кларенс — второй сын короля Генриха. Он упоминался в первой части «Генриха IV» (хотя и не под своим именем) как младший сын, заменивший принца Хэла в совете (см. в гл. 7: «…Твой младший брат»). Но Хэл не с Томасом; Томас тоже находится на сцене и говорит королю, что его старший брат проводит время с Пойнсом и другими беспутными приятелями.

Король тут же принимается оплакивать недостойное поведение сына. Он говорит:

Хотя в этой пьесе принц не совершает никаких предосудительных поступков, тем не менее король боится, что Англией будет править недостойный монарх, словно битвы при Шрусбери в версии Шекспира не было в помине и словно принц Хэл еще не продемонстрировал рыцарство и героизм. Но долгая отсрочка, которая позволяла Шекспиру вновь вернуть на сцену Фальстафа, почти подошла к концу; Генрих вновь излагает легенду о беспутстве и исправлении принца. На этот раз драматург доведет историю до конца, а не бросит на полдороге, как случилось с первой частью «Генриха IV».

Входит Уэстморленд и сообщает, что архиепископ Йоркский и его сторонники схвачены. Но это еще не все. Прибывает другой гонец и приносит радостную весть:

Шекспир вновь сильно уплотняет время. Бунт Нортумберленда и Бардольфа произошел лишь в 1407 г., через два года после восстания архиепископа Йоркского. К тому времени Нортумберленд (все еще находившийся в Шотландии), воодушевленный мятежами, которые подняли в северной Англии противники повышения налогов, набрался смелости и в конце концов приступил к военным действиям.

Он возглавил войско, состоявшее из англичан и шотландцев, вторгся в Англию, после чего в 1408 г. произошла битва у Брэнем-Мура, в 12 милях (20 км) к юго-западу от Йорка. В то время Нортумберленду было шестьдесят шесть лет (по тем временам возраст патриарха), однако даже это не вызывает у нас симпатии к нему.

В «Ричарде II» Нортумберленд предал Ричарда, а затем жестоко преследовал его; в первой части «Генриха IV» он предал сначала Генриха IV, а затем собственного сына; во второй части «Генриха IV» он предал архиепископа Йоркского. Испытываешь мстительное удовольствие при мысли, что этот человек, трусливо отказывавшийся от борьбы, когда его участие могло обеспечить победу, вдруг решился сражаться в одиночку, в результате чего потерпел поражение и был убит.

Другие противники Генриха IV, игравшие важную роль в первой части пьесы и незначительную во второй, также встретили свой конец. Мортимер, попавший в плен к Глендауру и получивший свободу ценой женитьбы на его дочери, умер в точно не установленное время, но где-то около 1409 г., через год после поражения Нортумберленда у Брэнем-Мура.

Сам Глендаур продолжал вести искусную партизанскую войну до самого конца царствования Генриха IV, но уже не представлял серьезной опасности для трона. Его отряды постепенно рассеялись, он пустился в бегство, но его так и не поймали. Валлийцы его не выдали. Он умер около 1416 г., но никто не знает, где и когда. Хотя на Глендаура вели настоящую охоту, однако умер он свободным человеком.

Шекспир с помощью одной строки перемещается из 1405 в 1408 г., а с помощью еще нескольких — в 1413 г., когда король ощутил последний приступ смертельной болезни. Услышав весть о разгроме Нортумберленда, Генрих говорит:

Сыновья и придворные стараются успокоить короля, но, несмотря на бодрые слова, боятся худшего и упоминают о сверхъестественных явлениях. Томас Кларенс сообщает:

Прадед, о котором идет речь, — это, конечно, Эдуард III, который умер в 1377 г., за тридцать шесть лет до смерти Генриха IV. Холиншед сообщает, что вода в Темзе трижды прибывала без отлива в 1411 г., за два года до смерти короля. В то время уже не было Хотспера, который мог бы сказать, что вода в Темзе прибыла бы даже в том случае, если бы умер не король, а кошка, что за прошедшие с той поры два года умерли многие тысячи людей и что прилив вообще не имеет к этому никакого отношения.

Кроме того, здесь Шекспир превзошел самого Холиншеда; у того нет ни слова о том, что нечто подобное происходило перед смертью Эдуарда III.

Наконец появляется принц Хэл и видит своего отца умирающим. Он в одиночестве дежурит у постели Генриха. Король забылся беспокойным сном; корона лежит рядом с ним.

Обращаясь к короне, принц Хэл бранит ее за то, что она приносит королям несчастье. Он думает, что отец уже не проснется, и примеряет корону. Возможно, у него на уме титул, обретенный отцом не по праву, и собственный сомнительный статус «истинного принца». Хэл приходит к выводу, что ему предназначено защитить престол, надевает корону и решительно говорит:

Принц уходит из комнаты, не сняв короны. Король просыпается и видит, что корона исчезла. Генрих решает, что Хэл не может дождаться отцовской смерти, что ему не терпится поскорее стать королем, и приказывает привести к нему наследника.

Граф Уорик находит плачущего принца в соседней комнате и приводит обратно. Принц объясняет, что не чаял увидеть отца проснувшимся, и король печально говорит:

Но еще более печальным ему видится будущее Англии, если учесть приятельские отношения принца с буянами и мошенниками:

Здесь Шекспиру приходится расплачиваться за то, что он из одной пьесы сделал две. Сцену величественного и красноречивого отцовского обличения приходится повторить, однако на сей раз это обличение звучит совсем иначе, хотя и не теряет в силе. Если в первой части король рисовал картину, как Хэл пресмыкается перед Хотспером и боится его разгневать, то теперь он изображает Англию, попавшую в руки гуляк, пьяниц и прочих отпетых грешников.

Эта перспектива потрясает принца не меньше, чем первая. Он смиренно заверяет отца в своей любви и уважении, причем делает это так искренне, что получает прощение во второй раз. На этот раз перед нами примирение на смертном одре.

После примирения король готовится оставить принцу свой завет. Генрих считает, что теперь, когда трон не будет захвачен силой, а перейдет к законному королю по наследству, с гражданскими войнами можно будет покончить. Но есть опасность, что знать будет устраивать заговоры просто от скуки. Поэтому Генрих говорит:

Сегодняшнему читателю совет развязать внешнюю войну с целью решения внутренних проблем кажется совершенно аморальным. Но в старые времена, когда война была единственным предназначением дворянина, это было не совсем так. В действительности принц Хэл последовал совету отца (на самом деле Шекспира, воспользовавшегося преимуществом человека, которому известно будущее) сразу же, как только стал королем Генрихом V.

Впрочем, не стоит обольщаться на собственный счет: мы хорошо помним, что в 1861 г., когда президентом стал Линкольн и Соединенные Штаты разделились на две половины, готовые начать войну друг с другом, новый Государственный секретарь Уильям Генри Сьюард предложил президенту Линкольну объявить войну Великобритании, чтобы объединить страну против общего врага. Линкольн отказался сделать это, но Сьюард продемонстрировал, что принадлежит к разряду государственно мыслящих политиков.

Затем король спрашивает Уорика, как называется зал Вестминстерского аббатства, где он впервые лишился чувств. (Вопрос странный, но он нужен Шекспиру для драматического эффекта.) Королю отвечают, что этот зал называется Иерусалимом. Тогда Генрих говорит:

Это последние слова, которые мы слышим от Генриха IV, все еще говорящего о Святой земле — так же, как и в финале «Ричарда II». Он умер 20 марта 1413 г. в возрасте сорока восьми лет, изнуренный болезнью и трудом, процарствовав четырнадцать лет и став жертвой (еще в большей степени, чем сам Ричард II) того дня, когда корона сменила хозяина.

Однако его царствование нельзя считать неудачным. Против короля год за годом поднимали восстания, но год за годом он подавлял их, никогда не отступал, никогда не отчаивался и в результате, благодаря неустанной работе, оставил своему наследнику единое государство, достаточно сильное (как предстояло убедиться его наследнику), чтобы одержать поразительные победы на континенте.

Фальстаф снова в Глостершире у судьи Шеллоу, готовясь поживиться за его счет. Шеллоу сам идет ему навстречу; он готов сделать для Фальстафа все, веря, что тот пользуется большим влиянием при дворе.

Точнее, Фальстаф, еще не зная о предстоящих переменах, и сам считает, что скоро станет великим человеком. Ему нужны не только деньги Шеллоу; он предвкушает возможность использовать старого маразматика в новом качестве, о чем говорит в монологе:

Увы, этот день для Фальстафа не наступит никогда.

Тем временем Генрих IV умер, и его место занял Генрих V. Многие, как и покойный Генрих, высказавший свои опасения в знаменитом монологе (см. в гл. 8: «Ты выдал тайное свое желанье…»), ожидают, что новый король окажется таким же беспутным, каким был прежде, и опасаются, что им придется общаться с людьми вроде сэра Джона Фальстафа.

Особенно переживает лорд верховный судья, который не может забыть, что когда-то он посадил в тюрьму человека, ныне ставшего королем Генрихом V. Он не ждет от будущего ничего хорошего и говорит:

Входят три брата нового короля (Томас Кларенс, Джон Ланкастер и Хамфри Глостер), и граф Уорик мечтает о том, чтобы новый король был так же хорош, как худший из этих троих. Таким образом, публика подготовлена к появлению необузданного принца Хэла, выступающего в роли короля Генриха V.

Но перед ней появляется легендарный король-герой, невероятно великий и невероятно человечный одновременно. Он говорит братьям, с тревогой ожидающим наступления новых времен:

Амурат (точнее, Мурад) — имя пяти турецких султанов. Однако к тому времени, когда королем Англии стал Генрих V, султаном успел побывать только один из них — Мурад I, правивший с 1362 по 1389 г., в царствование Эдуарда III и Ричарда II. В эту эпоху оттоманские турки вторглись на Балканы и в 1389 г. одержали решающую победу при Косове (нынешняя Сербия). Христианская армия сербов, которым тогда принадлежала эта территория, была полностью уничтожена, после чего турки владели Балканами пять веков. Однако в той битве Мурад I погиб.

Следующий султан, носивший это имя, Мурад II, занял трон только в 1421 г., через восемь лет после восшествия на престол Генриха V, поэтому Шекспир, устами Генриха утверждая, что Амурат вступает на престол за Амуратом, допускает анахронизм.

Третий монарх с тем же именем — Мурад III — правил уже во времена самого Шекспира. Он стал султаном в 1574 г., когда Шекспиру было десять лет, а умер в 1595 г., всего за два года до постановки второй части «Генриха IV». Несомненно, когда Генрих V произносит эту реплику, Шекспир думал именно о Мураде III.

Турецкие султаны рождались в полигамной общественной системе. Когда султан умирал, он оставлял множество сыновей, каждый из которых мог унаследовать трон покойного. Принципа законного престолонаследия у турок не существовало. Турецкие принцы были чужими друг другу (в отличие от английских), так как рождались от разных матерей. Более того, матери сами отчаянно интриговали в пользу своих сыновей еще при жизни старого короля. (Впечатление об этом можно составить по Библии, где в двух первых главах Первой книги Царств описан двор умирающего царя Давида.)

Обычно турецкий принц, сумевший захватить престол, первым делом казнил своих сводных братьев, чтобы те не развязали гражданскую войну. В частности, когда в 1574 г. корону унаследовал Мурад III (шекспировский Амурат), он начал правление с того, что приказал убить пятерых своих братьев. Несомненно, весть об этой казни разнеслась по всей христианской Европе, считавшей, что неверные турки способны еще и не на такое.

Именно эта история была в голове у Шекспира, когда он заставил Генриха V заверять братьев, что он не Амурат, а добрый старый Генри и что поэтому им нечего бояться. И действительно, Генрих V хорошо обращался с братьями. Именно он в 1414 г. наградил своего младшего брата Хамфри титулом герцога Глостера (через год после восшествия на престол). Правда, в пьесе допущен анахронизм: умирающий Генрих IV называет Хамфри этим титулом еще в 1413 г. В том же году Генрих V сделал Джона Ланкастера герцогом Бедфордом, и Джон известен историкам именно под этим именем.

В свою очередь, братья преданно служили Генриху, а двое оставшихся в живых верно служили его преемнику.

Затем Генрих подтрунивает над лордом верховным судьей, напоминая ему, как тот посадил его в тюрьму. Верховный судья, ожидая худшего, смело отвечает, что если бы он не использовал королевский закон против принца, то в один прекрасный день сын нового короля посмеялся бы и над собственным отцом, и над его законами.

Услышав то, на что он и рассчитывал, Генрих V серьезно отвечает:

Затем Генрих смиренно просит верховного судью быть его советчиком и помочь молодому королю своим богатым опытом. Тем самым король опровергает опасения отца о том, что он прогонит всех мудрых советников. Однако Генриху этого мало. Он не только демонстрирует свои достоинства, но и открыто говорит о собственных недостатках:

Остается только испытать эту благородную решимость. Таким пробным камнем станет для короля ничего не подозревающий Фальстаф.

Фальстаф все еще гостит у Шеллоу в Глостершире, наслаждаясь деревенской роскошью, но тут появляется запыхавшийся Пистоль. Он может изъясняться только цитатами из высокопарных трагедий, а потому бедные глостерширцы ничего не понимают и постоянно перебивают поручика, пока тот не выходит из себя. Наконец Пистоль выдавливает:

Возникает переполох. Со смертью короля срок пребывания Шеллоу мировым судьей автоматически истекает (так же, как и срок Сайленса, который падает в обморок).

Но Фальстаф тут же приказывает седлать лошадей. Он не сомневается, что отныне будет распоряжаться судьбами страны, и говорит:

Пистоль и Бардольф ликуют, мечтают о богатстве и власти, а самомнение Фальстафа возрастает неимоверно:

Взяв у Шеллоу тысячу фунтов, Фальстаф сломя голову скачет в Лондон. Его сопровождают всевозможные прихлебатели, в том числе и сам Шеллоу. Наступил день коронации, 9 апреля 1413 г. По улицам Лондона должна пройти процессия во главе с Генрихом V. Фальстаф не может дождаться этого: его подружку Доль Тершит бросили в тюрьму по обвинению в убийстве, и Фальстаф уверен, что сумеет освободить ее.

Появляется торжественная процессия, и Фальстаф вызывает негодование публики, громко обращаясь к королю. Процессия останавливается, и наступает кульминационный момент обеих частей «Генриха IV».

Король сдержанно говорит:

Фальстаф публично отвергнут и унижен, ему запрещено приближаться к королю ближе чем на десять миль. (У Холиншеда указано, что именно на такое расстояние были удалены от короля его прежние беспутные дружки.)

За прошедшие века эта речь поражала в самое сердце бесчисленное множество людей. Зрители и читатели пьесы, любившие Фальстафа (как и принц) за то, что он заставлял их смеяться, осуждали принца за бессердечие, с которым он публично отверг старого друга. Прежде я и сам твердо придерживался того же мнения.

Но с годами мне стало ясно, что осуждать Генриха Vнельзя. Если мы проанализируем ситуацию, описанную Шекспиром, то поймем, что Фальстаф сам напросился на публичное унижение, запанибрата обратившись к Генриху на людях, да еще в самый торжественный для того день — день коронации. Генрих был просто обязан заставить людей забыть, что когда-то он был беспутным гулякой. Этот образ сложился у народа главным образом благодаря общению Хэла с Фальстафом и основывался на том, как принц обращался со своим дружком на людях.

Генрих V просто не мог поступить иначе. Заговоры против него могли закончиться только в том случае, если бы все увидели в нем истинного законного короля, Божьего помазанника. Чтобы смыть пятно, брошенное на него свержением Ричарда II, Генрих был обязан говорить не как простой смертный, а как король.

На мой взгляд, Орсон Уэллс, недавно снявший экранизацию двух частей «Генриха IV», решил эту сцену идеально.

Человек, который был принцем Хэлом, а стал Генрихом V, говорит с Фальстафом не глядя на него. Хотя произносимые им слова — это слова короля Англии, однако искаженное болью лицо — это лицо принца Хэла. А отвергнутый Фальстаф, которого играет сам Орсон Уэллс, испытывает шок, но на его лице тоже появляется выражение гордости. Беспутный юный принц, которого, казалось, ничего не стоило обвести вокруг пальца, внезапно стал великим человеком и теперь не ровня ему, Фальстафу.

Кроме того, не следует забывать, что принц, став королем, не стал бессердечным. Он говорит Фальстафу:

Конечно, с его стороны это благородно.

Теперь, когда с прошлым покончено, Шекспир получает возможность заговорить о будущем. Ланкастер, довольный тем, что король прогнал Фальстафа, больше не опасается за судьбу страны. Наступают героические времена:

Пророчество Ланкастера сбывается, но не полностью. В течение года Генрих планировал вторжение во Францию, но это случилось только через два года.

В эпилоге дано обещание написать еще одну пьесу. Актер обращается к публике:

Здесь прорывается тревога Шекспира. Дискуссия о том, что образ Фальстафа, сначала носившего имя Олдкасл[131], оскорбил влиятельный род Кобемов и радикальных протестантов, все еще не закончена. Возможно, эти люди были оскорблены сильнее, чем принято считать, потому что они являлись противниками графа Эссекса, верным сторонником которого был

Шекспир. Использовав такой ход, Шекспир заявляет об отсутствии какой бы то ни было связи между Фальстафом и Олдкаслом.

Тем не менее, несмотря на данное здесь обещание, Фальстаф не появился в непосредственном продолжении пьесы, которым является «Генрих V». Либо Шекспир больше не желал вступать в полемику с лордом Кобемом, либо устал от десяти актов Фальстафа, либо почувствовал, что появление Фальстафа во Франции после душераздирающей сцены изгнания испортит все впечатление от пьесы.

Возможно, верно и то, и другое, и третье одновременно. Однако следует напомнить, что Фальстаф все же появился в третьей пьесе (которую мы поместили сразу вслед за этой); если верить легенде, это произошло отнюдь не по желанию Шекспира. Честно говоря, он сделал это напрасно, потому что пьеса, о которой идет речь, действительно портит впечатление, оставленное двумя частями «Генриха IV».

Согласно легенде, королеве Елизавете так понравился образ Фальстафа в двух частях «Генриха IV», что она публично высказала пожелание увидеть Фальстафа влюбленным. Королевский каприз — это приказ; далее легенда гласит, что Шекспир написал пьесу (начатую с нуля) за две недели.

Год написания «Виндзорских насмешниц» колеблется от 1597 (когда была написана вторая часть «Генриха IV») до 1601 г. (через два года после завершения «Генриха V», являющегося продолжением предыдущей пьесы).

Установить, насколько правдива эта легенда, сейчас уже невозможно. Впервые она была изложена в комментариях 1702 г. английского критика и драматурга Джона Денниса.

Будь она правдивой, это могло бы многое объяснить. Например, почему пьеса написана почти исключительно прозой (менее поэтичной пьесы у Шекспира нет). Просто у автора не хватило времени на стихи. Кроме того, пьеса носит следы отчаянной спешки: ряд эпизодов не закончен и попросту не стыкуется друг с другом. Но хуже всего то, что пьеса является клеветой на Фальстафа, поскольку в ней нет и намека на гениальную комическую роль, которую этот толстый шут играет в двух частях «Генриха IV».

Впрочем, возможно, все это объясняется совсем иначе. Просто пьеса не получилась, а легенду о приказе Елизаветы придумали позже, чтобы объяснить непонятную неудачу Шекспира.

Место действия пьесы Виндзор — город на реке Темзе, знаменитый своим Виндзорским замком. Поскольку ее главный герой — Фальстаф, можно предположить, что события пьесы происходят в период между 1400 и 1413 гг. Однако никаких указаний на время действия в пьесе нет, если не считать имен главных героев и одного упоминания о принце Хэле. Если бы не это, можно было бы считать «Виндзорских насмешниц» единственной пьесой Шекспира, где действуют его современники (и соплеменники).

Пьеса начинается с того, что на сцену рысцой выбегает старый судья Шеллоу, уже знакомый нам по второй части «Генриха IV», и с жаром, не свойственным его возрасту, восклицает:

Имя Фальстафа звучит в первой же реплике, так что публика вправе ожидать скорого появления этого персонажа. Вполне резонно предположить, что речь идет о тысяче фунтов, которую Фальстаф взял взаймы у Шеллоу в конце второй части «Генриха IV» и не смог отдать, потому что новоявленный Генрих V прогнал его.

Как вскоре выяснится, упомянутый сэр Хью — это сэр Хью Эванс (точнее, Ивенс), священник из Уэльса (в данном случае «сэр» — это уважительное обращение к священнику, а не символ принадлежности к дворянству), говорящий с сильным валлийским акцентом. (Один из заметных персонажей «Генриха V» Флюэллен тоже говорит с сильным валлийским акцентом. Кто из них стал прототипом другого, зависит от времени написания пьес, которого мы не знаем.)

Звездная палата — печально известное судебное учреждение, занимавшееся разбором дел, которые не подпадали под существующие законы, Эти дела решали судьи в отсутствие присяжных. О Звездной палате, которой боялись как огня, ходило множество мрачных слухов; говорили, что она применяет пытки и ни перед кем не отчитывается. (Поэтому в угрозе «подать жалобу в Звездную палату» таится зловещий смысл.) Слава богу, эта палата была упразднена в 1641 г. в результате реформы, предпринятой по инициативе части английского парламента, восставшей против Карла I.

Происхождение названия палаты точно неизвестно; есть предположение, что она собиралась в помещении, потолок которого был украшен звездами.

За Шеллоу следует Слендер — племянник, тень и поклонник старика. Поклонником такого негероического персонажа может быть только тень тени. Слендер играет в этой пьесе ту же роль деревенского простака, которую во второй части «Генриха IV» играл Сайленс.

После реплики Шеллоу, заканчивающейся словами «эсквайра Роберта Шеллоу», Слендер молитвенным тоном добавляет официальный титул Шеллоу, как будто это сделает судью более грозным:

Coram — это юмористически (с точки зрения тогдашней публики) искаженное quoram — юридический термин, означавший, что судья обладает некоей специальной квалификацией, необходимой для участия в судебных сессиях.

После того как Слендер и Шеллоу обмениваются тарабарщиной на искаженной латыни, призванной подчеркнуть роль Шеллоу в судейском мире, валлийцу Эвансу, говорящему с протяжным акцентом, удается утихомирить разгневанного Шеллоу и отвлечь его интересным предложением.

У видного виндзорского горожанина Джорджа Пейджа есть дочь Анна, красавица с приданым в семьсот фунтов. Эванс говорит:

Предложение заманчивое, поскольку «мастер Авраам» — это сам Слендер, а гнев Шеллоу (как вскоре выяснится) вызван тем, что у Слендера обманом выудили ничтожную сумму, так что семьсот фунтов смогут с лихвой компенсировать убыток.

Шеллоу и Слендер сразу же проявляют интерес. Шеллоу хочет встретиться с мистером Пейджем и поговорить о сватовстве. Тем более что они стоят как раз у дверей дома Пейджа, в котором в эту минуту находится Фальстаф.

Появляется Фальстаф и не моргнув глазом признается, что он действительно нанес судье Шеллоу несколько оскорблений. (Причем это произносится без намека на юмор. Прежний Фальстаф все выгернул бы наизнанку, представил в смешном свете и заставил бы Шеллоу оправдываться.)

Затем Фальстаф обращается к Слендеру и спрашивает, на что он жалуется. Слендер объясняет:

Бардольф — это слуга Фальстафа, участвующий в обеих частях «Генриха IV»; его лицо, красное от неумеренного потребления крепких напитков, — постоянная мишень шуток Шекспира. Пистоль, появляющийся только во второй части «Генриха IV», — воплощение хвастовства. Он выражается напыщенно и энергично, но в глубине души — отъявленный трус.

Ним не участвует ни в одной из пьес о Генрихе IV, но зато (вместе с Бардольфом и Пистолем) фигурирует в «Генрихе V». Его отличительная юмористическая черта — постоянное употребление слова «humor» (распространенный во времена Шекспира синоним слов «темперамент» или «характер»).

Юмористическим приемом доведения одной человеческой черты до абсурда широко пользовались не только драматурги эпохи королевы Елизаветы, но также их предшественники и последователи. В качестве примера можно привести бесконечные просторечия современного американского комика Джека Бенни или наигранную похотливость его коллеги Боба Хоупа. Словом «юмор» стали называть нечто смешное в результате комического переосмысления слова «humor», первоначально означавшего «основная черта характера».

В ответ каждый из фальстафовских «негодяев» обнажает шпагу и отвечает на обвинение в присущем только ему стиле. Бардольф использует метафору из области своих пристрастий — пьянства и чревоугодия:

Бенбери — город в 65 милях (104 км) к северо-западу от Лондона, считавшийся во времена Шекспира оплотом пуритан, а потому являвшийся мишенью острот для драматургов, которые были ярыми противниками пуританства. Фирменный бенберийский сыр имел толщину всего в один дюйм (2,54 см). Конечно, это не влияло на его качество, но позволяло насмехаться над скупостью пуритан (хотя на самом деле эти понятия не были связаны друг с другом, так как бенберийский сыр изобрели задолго до пуритан). Ремарка Бардольфа означает насмешку над худобой Слендера (у этого персонажа говорящее имя, отражающее его физическое и умственное худосочие).

В свою очередь, Пистоль восклицает:

Основная комическая черта Пистоля — постоянное использование цитат из современных ему трагедий «грома и крови». В данном случае он цитирует пьесу Кристофера Марло «Трагедия о докторе Фаусте», где Мефистофелем зовут дьявола, искушающего заглавного героя. Это чрезвычайно неуместное сравнение для Слендера, но выражения Пистоля всегда либо преувеличенны, либо неуместны, либо соединяют в себе обе черты.

Ним говорит:

Характер (в смысле — характерная черта) Нима — то, что он пытается создать видимость не болтуна, а человека действия. Его повторенное дважды «раиса» — это сокращенное латинское выражение «pauca verba» (меньше слов).

Когда испуганный Слендер продолжает упорствовать, Пистоль вызывает его на дуэль, выкрикнув перед этим:

Иностранец с гор — это неангличанин с западных холмов, то есть валлиец. Само слово «валлиец» (Welsh) является производным от саксонского wealth, означающего «иностранец, чужеземец».

Пистоль и Ним не унимаются, поэтому Фальстаф обращается за подтверждением к Бардольфу и спрашивает:

Уилл Скарлет и Маленький Джон — два известных члена шайки Робин Гуда (которая якобы грабила богатых и помогала бедным). Сравнение своих спутников с известными разбойниками является со стороны Фальстафа циничным признанием того, что его приятели — мелкие воришки. Поскольку Бардольф правая рука Фальстафа, тот сравнивает его с Маленьким Джоном, который был правой рукой Робин Гуда. А слово «Скарлет» (пунцовый) — более чем прозрачный намек на красную физиономию Бардольфа.

Бардольф тоже отрицает обвинение, и на этом спор заканчивается.

После 181–й строчки первой сцены Шекспир выдыхается и больше не пытается создать пьесу о новых похождениях Фальстафа и его беспутных дружков. О ссоре между Шеллоу и Слендером с одной стороны и Фальстафом с его приятелями с другой больше не упоминается до конца пьесы.

Возможно, будь у Шекспира время, он отказался бы от этого начала и написал новое; но если легенда о том, что он писал в цейтноте, верна, то каждая готовая строчка была для него на вес золота.

Поспешно входит Анна Пейдж, красивая юная героиня серьезной романтической сюжетной линии этой пьесы (линия эта почти исчезает). Слендер, который впервые видит Анну, тут же влюбляется в нее. Он говорит с глубоким вздохом:

Эта «книжка сонетов и любовных песен» называлась Tottel's Miscellany (буквально: «Смесь (то есть избранное, или сборник) Тоттела»). Это была первая антология английской поэзии, составленная и опубликованная Ричардом Тоттелом в 1557 г. У бедного Слендера в присутствии Анны Пейдж отнимался язык, и без этой книжки он был как без рук.

Слендер спрашивает своего слугу Симпла (который появляется время от времени только для того, чтобы отвечать на вопросы), где эта книжка:

День Всех Святых празднуют 1 ноября, это день почитания всех святых сразу, известных и неизвестных.

Михайлов день — праздник в честь святого Михаила и всех ангелов. (Согласно легендам, известным нам главным образом по «Потерянному раю» Милтона, святой Михаил — это архангел, который командует светлыми ангелами в битве с Сатаной и его падшими подручными.)

Михайлов день отмечают 29 сентября, так что реплика Симпла должна была вызывать смех у елизаветинской публики, лучше нас помнившей церковный календарь. (Мы бы лучше поняли юмор, если бы Симпл сказал: «…на Рождество, за две недели до Дня благодарения». В данном случае от переводчика требуется не столько буквальный, сколько фигуральный перевод.)

Оставшись наедине с Анной Пейдж и не имея под рукой книжки стихов, Слендер совершенно теряется. Он пытается произвести на девушку впечатление, хвастаясь своей храбростью. Слендер заводит речь о медведях и, предполагая, что Анна должна бояться медведей, говорит:

Секерсон — это знаменитый медведь времен Шекспира, которого держали на цепи в Парижском саду, находившемся на противоположном от центра Лондона берегу Темзы. Секерсон был ручным, и дергать его за цепь было любимым развлечением детворы, тем более что медведь был в наморднике (на случай, если зверь забудет, что он ручной).

В данный момент Фальстаф отчаянно нуждается в деньгах, а принца Хэла, который мог бы выручить его, рядом нет. (Может быть, действие пьесы происходит после того, как принц, ставший королем, удалил от себя Фальстафа?) Для экономии он рассчитывает Бардольфа, которого тут же нанимает хозяин гостиницы «Подвязка». Бардольф становится трактирным слугой (что для него самое подходящее занятие).

Затем Фальстафу приходит в голову, что он сможет улучшить свое финансовое положение, поволочившись за миссис Форд, женой богатого горожанина. По замыслу старого толстяка в благодарность за эти услуги миссис Форд будет делать ему дорогие подарки. Чем дальше в лес, тем больше дров. Почему бы заодно не поухаживать и за миссис Пейдж, матерью Анны? У нее тоже куча денег. Фальстаф говорит:

Гвиана — местность на северном побережье Южной Америки, никогда не славившаяся своим богатством. Однако ее легко спутать с Гвинеей (Guinea), расположенной на южном берегу северо-западной оконечности Африки. (Это название происходит от слова «Гана» (Ghana). Так называли эту местность в древние времена. Когда в конце 1950–х — начале 1960–х гг. разные африканские страны получили независимость, эту местность опять стали называть Ганой; правда, залив Атлантического океана, на берегу которого она находится, по-прежнему называется Гвинейским.)

Территория, которую сейчас называют Ганой, в прежние времена славилась своим золотом; на этом было основано ее процветание. Когда Гана была британской колонией, ее называли Золотым Берегом. В 1663 г., через много лет после смерти Шекспира, первая британская золотая монета была отчеканена именно из ганского золота. Естественно, ее назвали гинеей (guinea); со временем ее стоимость составила двадцать один шиллинг (один фунт стерлингов плюс один шиллинг). Если бы эта монета появилась веком раньше, Шекспир ни за что бы не спутал Гвиану с Гвинеей.

После 1813 г. монета достоинством в одну гинею вышла из обращения, но это слово оставалось престижным, и им продолжали пользоваться при исчислении жалованья (поскольку гинея была дороже фунта стерлингов на целый шиллинг).

Следуя своему плану, Фальстаф написал миссис Форд и миссис Пейдж одинаковые письма и велит Ниму отнести письмо первой, а Пистолю — второй.

В приступе щепетильности оба отказываются выполнять роль сводника. Пистоль величественно говорит:

Пандар действует как сводник в сказании о Троиле и Крессиде (которое Шекспир вскоре после этого переделал в одноименную пьесу). Именно благодаря ему в английском языке появился глагол «pander» — «сводничать». Мы могли бы посочувствовать Пистолю, считающему, что сводничество несовместимо с достоинством воина, если бы не знали, что он и Ним ради денег готовы на что угодно.

Когда прихвостни отказываются выполнять поручение, ничуть не расстроенный Фальстаф поручает это дело своему маленькому пажу (видимо, тому самому, который фигурирует во второй части «Генриха IV»). Там реплики этого персонажа озаглавлены «Паж» («Page»); никто не называет его по имени. Здесь же они озаглавлены «Робин». Это вполне естественно, потому что в этой пьесе есть другие персонажи с фамилией Пейдж (Page).

Фальстаф уходит; его люди, слишком гордые, чтобы заниматься сводничеством, но всегда готовые наябедничать, решают рассказать о плане хозяина мужьям упомянутых женщин.

Тем временем валлийский священник сэр Хью Эванс берет на себя обязанности сводника и решает устроить брак Слендера и Анны Пейдж. С этой целью он посылает Симпла (слугу Слендера) к миссис Куикли (служанке врача), которая, по его мнению, прекрасно подходит для роли посредницы.

В двух частях «Генриха IV» миссис Куикли звали хозяйку трактира «Кабанья голова». Там ее трактир использовался как публичный дом, так что выполнять роль посредницы этой женщине не впервой. Однако в «Виндзорских насмешницах» она занимается куда более уважаемым ремеслом, чем в первых двух пьесах.

Миссис Куикли соглашается взяться за это дело (рассчитывая, что ей хорошо заплатят), даже не зная человека, ради которого она должна потрудиться. Она делает несколько тщетных попыток выяснить это. Когда миссис Куикли спрашивает, большая ли у него борода, Симпл отвечает:

Каина, убившего Авеля и, если верить библейской легенде, ставшего первым убийцей в мире, по каким-то причинам изображали на гобеленах по библейским мотивам с рыжевато-желтой бородой. Борода того же цвета была также у Иуды, предавшего Иисуса.

Сравнение комическое, потому что трусливый и недалекий Слендер меньше всего похож на человека, которого неуправляемая страсть способна толкнуть на чудовищное преступление вроде убийства или предательства.

Врач, у которого служит миссис Куикли, — это доктор Каюс, француз, говорящий по-английски еще хуже, чем Эванс. Этот классический комический персонаж очень вспыльчив. Он не любит, когда в его отсутствие миссис Куикли принимает незнакомых людей, поэтому, когда служанка узнает, что хозяин возвращается, она прячет Симпла в чулан.

Похоже, доктор Каюс направляется во дворец по какому-то важному делу. Он говорит по-французски:

В пьесе эти слова не переводятся на английский, потому что они не имеют отношения к действию. Либо они нужны для характеристики персонажа, либо намекают на некое происшествие при дворе, которое случилось во время написания пьесы.

Возможно, требование королевы Елизаветы поторопиться с пьесой (если эта легенда правдива) было вызвано не тем, что ей не терпелось увидеть Фальстафа влюбленным, а необходимостью сыграть комедию по случаю какой-то важной — и уже назначенной — придворной церемонии.

Из реплик, встречающихся в пьесе позже, можно сделать вывод, что речь идет о представлении ко двору претендентов на награждение орденом Подвязки. Одно такое представление состоялось в мае 1597 г. Для данной пьесы это чересчур рано; получается, что «Виндзорских насмешниц» Шекспир написал, еще не успев закончить вторую часть «Генриха IV».

Но если это так, то знатных персон, присутствовавших на этом представлении (и, несомненно, бегло говоривших по-французски), должен был позабавить комический француз, торопящийся на ту самую церемонию, в которой принимают участие сами зрители.

В последнюю минуту доктор Каюс вспоминает, что забыл взять какое-то лекарство, открывает дверь чулана и обнаруживает Симпла. Разгневанный француз требует объяснений, а когда получает их, выясняется, что он сам ищет руки прекрасной Анны Пейдж.

Дымясь от злости, француз садится писать письмо, а затем говорит Симплу:

Похоже, нам предстоит стать свидетелями комической дуэли между двумя типами, коверкающими английский язык.

Когда разгневанный доктор Каюс наконец убегает, приходит Фентон, красивый молодой человек, который тоже вздыхает по Анне Пейдж (конечно, публика целиком и полностью на его стороне, не говоря о самой Анне, и настроена против писклявого Слендера и вспыльчивого Каюса).

Миссис Куикли, уже обещавшая помочь Слендеру и Каюсу, соглашается помочь и Фентону. Для нее главное — деньги, а Фентон платит ей со словами:

Миссис Пейдж получила письмо Фальстафа. Эта добродетельная матрона, не привыкшая к интрижкам, тут же выходит из себя и говорит:

В данном случае выражение «Ирод иудейский» означает всего-навсего «злодей».

На сцене появляется миссис Форд. Она тоже получила подобное письмо и тоже разгневана. Миссис Пейдж, представив себе размеры Фальстафа и то, чем может кончиться попытка заняться с ним любовью, сердито говорит:

Согласно греческим мифам, на заре истории Зевс и другие олимпийцы победили чудовищных гигантов. После этой победы ради безопасности гигантов упрятали под землю и придавили сверху горами, созданными специально для того, чтобы пленники не вырвались на поверхность. Так, один из предводителей гигантов по имени Энкелад был придавлен горой Этной.

Легко предположить, что причиной возникновения этих мифов было стремление объяснить вулканическую активность.

Гора Пелион упоминается в другом мифе, который очень близок к мифу о восстании гигантов. В этом мифе повествуется о двух молодых гигантах, решивших захватить Олимп, высочайшую гору Греции и жилище богов. Чтобы создать площадку нужной высоты, они собирались взгромоздить Пелион на Оссу. Миссис Пейдж объединяет два этих мифа в один.

Миссис Пейдж и миссис Форд решают проучить Фальстафа; они будут водить его за нос, а потом оставят ни с чем. Именно решение этих двух дам повеселить себя и публику за счет Фальстафа (которому от этого веселья придется несладко) и делает их «виндзорскими насмешницами».

Но эти две женщины — не единственные, кто знает о намерениях Фальстафа. Ним и Пистоль из вредности выдали Фальстафа их мужьям. Пистоль говорит им:

Согласно греческим мифам, Актеон был охотником, который увидел, как купается Диана (Артемида), и начал наблюдать за ней. Девственная охотница Диана почувствовала себя оскорбленной и превратила Актеона в оленя, после чего беднягу разорвали собственные собаки. (Рингвуд — распространенная в Елизаветинскую эпоху кличка гончей.)

Поскольку Актеон, превращенный в оленя, носил рога, а рога были символом обманутого мужа, реплику Пистоля следует считать красноречивым предупреждением. В последнюю минуту он стесняется произнести нужное слово, которое слишком «одиозно» для его утонченных чувств. Это слово известно каждому зрителю: «рогоносец».

Пейдж — спокойный и рассудительный человек, не склонный к ревности, — не верит Пистолю и говорит:

Слово «Cataian»[136], означающее «китаец», появилось в Англии за несколько веков до Шекспира, когда северный Китай завоевало кочевое племя киданей (Khitan), или китаев (Kitai). Они владели этой территорией с 907 по 1125 г. — достаточно долго, чтобы дать ей свое имя. В 1213 г. эту область завоевали монголы под предводительством Джучи, старшего сына Чингисхана. В конце XIII в. северный Китай посетил венецианский путешественник Марко Поло. Хотя с тех пор прошло больше полутора веков, однако эти места продолжали называть именем древнего кочевого племени. Марко Поло назвал северный Китай Катаем (Cathay), поэтому в Англии жители Китая превратились в катаев, или катайцев (Cataian). Поскольку в Средние века ксенофобия была куда сильнее, чем сейчас, считалось, что такое экзотическое создание, как китаец, просто обязано быть лжецом.

Современное англоязычное название этой страны (China) происходит от имени еще более древней династии Цинь (Ch'in), которая правила Китаем менее полувека — с 259 по 210 г. до н. э. Большую часть этого времени императором был Цинь Шихуанди, могучий правитель, при котором построили Великую Китайскую стену. Император Цинь собрал все исторические трактаты того времени и сжег их, чтобы прославить свое правление и показать, что история начинается с него. И это ему удалось; во всяком случае, первые сведения о Китае, дошедшие до нас благодаря позднейшим легендам, относятся к его царствованию. Естественно, страну, которой он правил, назвали по имени ее императора.

В отличие от Пейджа Форд патологически ревнив, и известие о планах Фальстафа приводит его в ярость. Он решает провести собственное расследование и обратиться прямо к Фальстафу, представившись ему как «мистер Брук».

Фальстаф ждет в гостинице «Подвязка», чем закончится его интрига. Пистоль, только что предавший своего хозяина, нахально просит у него денег. Фальстаф отказывает, и тут Пистоль произносит самую знаменитую реплику в этой пьесе:

Профессия солдата-наемника существовала практически всегда и была выгодной. Если дела шли успешно, наемник получал не только плату, но и свою долю трофеев, взятых в разграбленных городах. Если же удача отворачивалась от наемника, он грабил лично для себя. Конечно, его могли убить, но таковы были издержки профессии.

Выражение «пусть устрицей мне будет этот мир» стало девизом тех, кто смело вступает в жизнь, не имея ничего, кроме природного дарования, и завоевывает себе состояние.

Приходит вездесущая сводня миссис Куикли и приносит Фальстафу послания от замужних женщин. Она заливается соловьем до тех пор, пока нетерпеливый Фальстаф не обрывает ее:

Конечно, Меркурий — это посланник богов, а «Меркурий в юбке» означает посланника-женщину.

Выслушав это понукание, миссис Куикли сообщает, что миссис Форд назначила Фальстафу свидание между десятью и одиннадцатью утра, когда мистер Форд уйдет из дома. В письме миссис Пейдж содержится обещание назначить свидание при первой возможности. Фальстаф доволен.

Входит Форд, переодетый мистером Бруком, Фальстаф с ним незнаком. Пытаясь выяснить, действительно ли Фальстаф завоевал благосклонность миссис Форд, он говорит, будто влюблен в эту женщину, но не может добиться взаимности. Затем он просит Фальстафа обольстить ее и сообщить об этом Бруку, а тот, используя свое знание, заставит женщину уступить его желаниям.

Фальстаф тут же клюет на эту неправдоподобную историю и заверяет Брука, что у него уже назначено свидание с этой женщиной, и бессовестно лжет, заранее называя Форда рогоносцем.

Фальстаф уходит, а оставшийся в одиночестве Форд, вне себя от гнева, говорит:

Эпикур — древнегреческий философ, основавший в Афинах школу в 306 г. до н. э. Он проповедовал здоровую и практичную материалистическую философию, свободную от предрассудков и считавшую удовольствие главной целью человеческого существования; однако максимального наслаждения можно достичь только умеренным потреблением того, что доставляет тебе удовольствие.

Более поздние последователи Эпикура часто забывали о требовании соблюдать умеренность, в результате чего эпикурейство выродилось в обычный гедонизм, то есть ничем не ограниченное стремление к наслаждению. Вследствие этого слово «эпикуреец» приобрело уничижительный оттенок; так по ошибке стали называть всякого, кто стремится к чисто физическим наслаждениям — роскоши, обжорству, пьянству и разврату. Ясно, что Форд называет Фальстафа эпикурейцем в самом оскорбительном смысле этого слова.

Бедный Форд выходит из себя, вспоминая эпитеты, которыми его награждал Фальстаф. Он чувствует, что заслужил их, и не в силах этого вынести. Имена дьяволов не так отвратительны, как клички, которыми его награждали. Изнывая от боли, он восклицает:

Имена дьяволов Амаймона и Барбазона встречаются среди многочисленных изобретений средневековых и современных демонологов (см. в гл. 1: «…Флибертиджиббет»). Так, в 1584 г., всего лет за двенадцать с небольшим до написания «Виндзорских насмешниц», появился трактат под названием «Раскрытие колдовства» Реджинальда Скотта. Там описан один из главных дьяволов по имени Марбас, иначе Барбас. Возможно, именно этот трактат подсказал Шекспиру имя Барбазон. Что же касается Амаймона, то он, согласно представлениям средневековой демонологии, правил восточной частью ада.

Все эти старые имена дьяволов ныне забыты (и поделом); остались только те, которые упомянуты в Библии, в том числе Люцифер. Это имя присутствует в Книге пророка Исаии, где пророк радуется падению Вавилона и говорит: «Как упал ты с неба, о Люцифер, сын утра!» (Ис., 14: 12)[139].

Древнееврейское слово, переведенное в Библии как Люцифер, — это «hetel». Буквально оно означает «сияющий, сверкающий, блестящий»; считают, что это был эпитет планеты Венера. Планета Венера появляется на небе в одном конце своей орбиты как утренняя звезда, а в другом конце — как вечерняя. Греки называли ее утренний аспект phosphoros (несущий свет), потому что он символизировал приближение рассвета. В переводе на латынь это стало звучать как lucifer. Так слово «hetel» превратилось в «Люцифер».

Возможно, использование этого имени в строке из книги пророка Исаии звучало как ирония над гордостью вавилонского царя, среди титулов которого, придуманных льстивыми придворными, был и титул Утренняя Звезда (это очень напоминает Людовика XIV Французского, которому нравилось, когда его называли «король-солнце»).

Однако со временем этот стих приобрел более эзотерический смысл. К времени написания Нового Завета иудаисты сочинили пространную легенду о группе ангелов, восставших против Господа во время сотворения человека и в результате низвергнутых в ад. Стих из Книги пророка Исаии был истолкован как указание на это, после чего для христиан слово «Люцифер» стало одним из имен предводителя падших ангелов.

Таким образом, прекрасная утренняя звезда, настоящий Люцифер, действительно упала с неба.

Но для Форда все эти дьявольские имена — ничто по сравнению с кличкой «рогоносец» или, еще того хуже, «рогач».

Использованное Шекспиром слово «wittol» является искаженным witwall (дятел); оно почему-то ассоциировалось со словом «кукушка» (cuckoo), от которого произошло слово «cuckold» (рогоносец). Первый слог, «wit», — это старое английское слово «знать»; видимо, этим и объясняется поверье, что рогач — это рогоносец, знающий о своем несчастье.

Действительно, Форд теперь не только рогоносец, но и рогач; он узнал о своем положении благодаря острому приступу ревности, предпочтя твердое знание неуверенности.

Но что стало с вызовом на дуэль, который доктор Каюс послал сэру Хью? Видимо, подготовить поединок попросили хозяина «Подвязки», а тот ради потехи назвал дуэлянтам разные места встречи. Каждый тщетно ждет противника и приходит к выводу, что тот не явился из трусости.

Каюс ждет, изнывая от нетерпения и гнева и бормоча угрозы в адрес отсутствующего Эванса. Тут появляется хозяин «Подвязки» и выражает притворную уверенность, что дуэль уже закончилась. Он говорит:

Хозяин «Подвязки» — болтун, который повторяет одно и то же под разным соусом; таково его понимание юмора. Он называет Каюса эфиопом, потому что тот смуглый (англичане эпохи королевы Елизаветы такими представляли французов). А Франциск (или Франсиско) — юмористически искаженное англичанами французское слово «fran3ais».

Клички Эскулап и Гален — намек на профессию Каюса. Гален — самый знаменитый врач эпохи Древнего Рима. Эскулап (или, по-гречески, Асклепий) был мифическим сыном Аполлона и великим врачевателем. Он даже мог воскрешать мертвых. Но когда Эскулапа уговорили сделать это, Юпитер разгневался на него за вмешательство в естественный порядок вещей и убил ударом молнии.

Тем временем Эванс тщетно ждет противника на другом конце Виндзора. Хозяин «Подвязки» посылает Пейджа, Шеллоу и Слендера (которые присутствовали при том, как он дразнил Каюса) через весь Виндзор посмотреть, что делает Эванс.

Эванс менее вспыльчив, чем Каюс, но он тоже сильно разгневан и говорит о своем сопернике:

Гиппократ — греческий врач, который достиг вершины славы в 400 г. до н. э., он был первым настоящим учителем медицины, которого мы знаем по имени; впоследствии его прозвали «отцом медицины». Он основал школу, которая существовала несколько веков; труды всех учеников этой школы неукоснительно приписывались самому Гиппократу. Знаменитая клятва Гиппократа, которую по традиции дают выпускники многих медицинских вузов, также изобретение этой школы.

Гиппократ и Гален были двумя величайшими врачами Древнего мира; их труды считались последним словом медицины вплоть до начала XIX в. Обвинить Каюса в том, что он не знает трудов Гиппократа, значило нанести ему смертельное для врача оскорбление.

Приходит хозяин «Подвязки», таща за собой Каюса, и радостно рассказывает своим жертвам, как он подшутил над ними. Он, мол, слишком ценит обоих, чтобы позволить им причинить вред друг другу. Хозяин гостиницы очень гордится собой и приговаривает:

Николо Макиавелли — гражданин Флоренции, который честно служил своему городу, но был отставлен от должности после политического переворота 1512 г. Вынужденный подать в отставку и опечаленный тем, что более сильные народы, вторгшиеся в то время в Италию из-за Альп, уничтожают его страну, он изложил свои политические теории в трактате «Государь».

В этой книге он назвал принципы, которыми должны руководствоваться правители. Сам Макиавелли был честным и добрым человеком, но понимал, что в жестоком мире того (и, возможно, любого) времени правители должны быть реалистами, а в ряде случаев прибегать к жестокости и насилию.

Иностранцам принципы Макиавелли казались типично итальянскими фокусами и интригами, поэтому имя Макиавелли стало синонимом заговоров, интриг и закулисной борьбы. кое-кто считает так и сейчас.

Когда все уходят и Эванс с Каюсом остаются наедине, выясняется, что они совсем не так довольны хозяином «Подвязки», как он сам. Они заключают мир и клянутся отомстить обидчику.

Вновь возникает вопрос об Анне Пейдж. Пока все занимались другими делами, Слендер неустанно вздыхал: «Ох, прекрасная Анна Пейдж!» и «Ах, прелестная Анна Пейдж!». Теперь он идет на обед к Пейджам, где должен обручиться с девушкой своей мечты. Сам Пейдж склоняется в пользу Слендера, но миссис Пейдж предпочитает соперника Слендера, доктора Каюса.

Хозяин «Подвязки» спрашивает, что Пейдж думает о молодом Фентоне, но Пейдж резко обрывает его:

Итак, Фентон не только беден (у него «нет никакого состояния»), но он входит в ту компанию, которая привнесла столько забавного в обе части «Генриха IV». Для такого респектабельного представителя среднего класса, как Пейдж, подобное аристократическое беспутство хуже бедности.

Это единственное упоминание в пьесе о принце Хэле; только оно позволяет отнести время действия к 1400–м гг., потому что все остальное (в том числе упоминание королевы Елизаветы) указывает на начало 1600–х гг.

Миссис Куикли, связанная с Фальстафом, убедила толстого рыцаря одолжить Робина миссис Пейдж, сделав вид, что та давно мечтала о таком паже. Конечно, насмешницы используют его как помощника в исполнении собственных планов. Они хотят заставить Фальстафа прийти в дом Форда на свидание с миссис Форд. Затем они притворятся, что Форд вернулся, заставят Фальстафа спрятаться в большой корзине с грязным и вонючим бельем, вынесут его из дома и бросят в сточную канаву неподалеку от Темзы.

Конечно, если Фальстаф догадается о розыгрыше, все пойдет прахом. Поэтому миссис Пейдж спрашивает Робина:

Конечно, Робин одет очень пышно; контраст кричащего наряда с мальчишеским телом производит комическое впечатление. В этом наряде он действительно похож на аляповатое чучело, которое использовалось на Масленицу, перед наступлением Великого поста. Такое чучело подвешивали на веревке и колотили палками до тех пор, пока оболочка не разрывалась и из чучела не сыпался дождь подарков, которые расхватывали присутствующие. Такое чучело по-английски называли Jack-a-lent (то есть «постный Джек»).

Робин истово клянется, что не выдал заговорщиц; видимо, это правда, потому что пришедший в дом Форда Фальстаф принимается всерьез ухаживать за хозяйкой. Он приводит галантную цитату из книжки сонетов:

Эта цитата из сонета в сборнике стихов «Астрофель и Стелла» сэра Филипа Сидни, который вышел в 1584 г. или чуть раньше. По качеству сонеты Сидни не уступали сонетам других поэтов (конечно, за исключением сонетов самого Шекспира).

Миссис Форд притворяется смущенной этим романтическим приветствием, после чего Фальстаф берет быка за рога, заявляя:

Иными словами, Фальстаф не относит себя к записным денди. Словом «simples» (простые) в эпоху Шекспира называли лекарственные травы. Считалось, что каждая трава лечит только одну болезнь; таким образом, это было «простое» лекарство. Многие лекарственные растения обладали ароматом, а потому торгующие ими рынки пропитывались приятными запахами (резко контрастировавшими с вонью, царившей в грязном Лондоне 1600–х гг., в котором не было ни водопровода, ни канализации).

Баклерсбери — название лондонской улицы, где в то время собирались продавцы трав и целители-травники. Во время года, когда торговали лекарственными травами, их запах можно было ощутить за несколько кварталов.

Однако зайти далеко Фальстаф не успевает. Вбегает Робин с фальшивым известием о возвращении Форда. Но вслед за ним входит запыхавшаяся миссис Пейдж и приносит ужасную новость: Форд действительно идет сюда. Фальстаф прячется в корзину с грязным бельем (как и планировали обе дамы), после чего в дом врывается Форд.

Его сопровождают Пейдж, Каюс и Эванс, пытающиеся успокоить ревнивца, но Форд точно знает, что Фальстаф здесь (не зря же он выдавал себя за мифического Брука), и не желает утихомириться. Он пытается вывести свою жену на чистую воду, однако по рассеянности позволяет слугам унести корзину с грязным бельем.

Естественно, найти Фальстафа Форду не удается. В результате он приходит к мысли, что Фальстаф просто похвастался, будто миссис Форд назначила ему свидание. Ревнивцу не остается ничего иного, как просить прощения.

Интрига развивается полным ходом. Анна Пейдж по-прежнему притягивает к себе, как магнит, Слендера, Каюса и Фентона. Пейджу нравится первый, миссис Пейдж — второй, а самой Анне — третий.

Что же касается Фальстафа, то он сидит в трактире и оплакивает свое невезение. Его любовному свиданию помешали, самого его похоронили под кучей вонючего белья и чуть не утопили в сточной канаве. Но тут приходит миссис Куикли и уговаривает Фальстафа попытаться еще раз. (Виндзорские дамы тут ни при чем; они слышали, как Форд говорил, что узнал о первом свидании от самого старого хвастуна.)

Затем входит Форд в обличье мистера Брука и с тревогой спрашивает, почему Фальстаф не был у миссис Форд. Если бы Фальстаф сказал, что миссис Форд ему отказала, это пролило бы бальзам на раны ревнивого мужа. Однако ничего подобного Фальстаф не говорит. Да, он был там:

В оригинале использовано слово «cornuto», образованное от латинского прилагательного «рогатый»; это еще один из множества синонимов слова «рогоносец», имевших хождение в Елизаветинскую эпоху.

Фальстаф объясняет, что его вынесли в корзине с грязным бельем и что на следующий день ему назначено новое свидание. Несчастный Форд вспоминает, что он действительно видел, как выносили злополучную корзину, и впадает в отчаяние.

Затем следует интерлюдия, в которой Эванс с его валлийским акцентом дает урок латыни юному Уильяму Пейджу (младшему брату Анны). При этом присутствует миссис Куикли. Акцент Эванса и наивность миссис Куикли вызывают ряд непристойных ассоциаций, смысл которых для нас во многом утрачен из-за постоянного обновления словаря непристойностей.

Однако эта интерлюдия создает впечатление, что прошло много времени, и подготавливает публику ко второму свиданию, которое проходит точно так же, как и первое. Форд снова вбегает в дом и принимается искать Фальстафа. Фокус с грязным бельем уже не пройдет, но миссис Форд приходит в голову нарядить Фальстафа женщиной. Она говорит:

Видимо, речь идет об известной во времена Шекспира толстухе, владелице трактира в Бренфорде (впоследствии Брентвуде) — городе на Темзе, находившемся на полпути между Виндзором и Лондоном. (Ныне Лондон разросся до такой степени, что полностью поглотил Брентвуд.) Эта женщина славилась своими размерами; публика хорошо знала, кого имеет в виду Шекспир, и смеялась над толщиной Фальстафа.

Форд обыскивает дом, а друзья пытаются успокоить его так же, как в прошлый раз. Миссис Форд снова приказывает слугам вынести корзину; Форд роется в ней и злорадно говорит:

Здесь Шекспир цитирует самого себя. В первой части «Генриха IV» нетерпеливый Хотспер в диалоге с Глендауром использует пословицу. Когда Глендаур предлагает Хотсперу научить его управлять чертом, Хотспер в ответ предлагает Глендауру научить его срамить дьявола: «Любите правду. Это черту смерть».

Возможно, заставляя Форда заявить, что он посрамит дьявола, достав Фальстафа из-под кучи грязного белья, и установив правду, Шекспир сознательно хотел напомнить публике эпизод из первой части «Генриха IV», чтобы связать эту пьесу с более ранней.

Однако горькая реплика Форда пропала втуне. Он выкинул из корзины все белье, но Фальстафа не нашел и в результате посрамил не дьявола, а самого себя.

В этот момент из дверей выходит Фальстаф, переодетый женщиной. Форд ненавидит эту толстую старуху, считая ее ведьмой. Ему нужно сорвать на ком-то досаду. Он хватает палку, нещадно лупит Фальстафа, выгоняет его из дома, затем обыскивает все комнаты и, конечно, никого не находит.

Эванс и Кайюс еще не расквитались с хозяином «Подвязки» за его дурацкий розыгрыш. Теперь происходит нечто, отдаленно напоминающее месть Эванса-Каюса, но эта сцена написана в спешке и плохо согласуется с сюжетом пьесы.

Ни с того ни с сего хозяин говорит Бардольфу:

В предыдущем тексте о предстоящем визите немецкого герцога нет ни слова; по окончании пьесы и публика, и читатели также остаются в недоумении, что это за герцог. Обычно в примечаниях указывают, что речь идет о герцоге Фридрихе I Вюртембергском (Вюртемберг — герцогство в юго-западной Германии, находящееся в междуречье Рейна и Дуная).

Фридрих I был герцогом как раз во время написания «Виндзорских насмешниц» (он умер в 1610 г.). Он был очень настойчивым малым и сумел освободить Вюртемберг из-под власти Австрии, убедив австрийского императора принять крупную сумму в обмен на независимость герцогства.

Фридриху очень хотелось вступить в орден Подвязки, куда входили только сливки общества. Он замучил просьбами Елизавету, и в конце концов та дала разрешение на его избрание; это случилось в 1597 г. Однако, несмотря на отчаянные усилия Фридриха, в орден он был принят только после смерти Елизаветы.

Если премьера «Виндзорских насмешниц» действительно состоялась по случаю чествования новых членов ордена в 1597 г. (на котором Фридрих не присутствовал), то весь этот эпизод, возможно, был написан ради того, чтобы посмеяться над несносным немцем, который был, Во-первых, иностранцем, а Во-вторых, всем до смерти надоел. Лично я не удивился бы, если бы узнал, что неполнота и незаконченность этой сюжетной линии объясняется тем, что после премьеры пьеса подверглась цензуре, чтобы избежать возникновения небольшого международного скандала.

Хозяина «Подвязки» требования немцев ничуть не беспокоят. Эти типы забронировали все номера в его гостинице, и он собирается содрать с них побольше.

Тем временем миссис Форд и миссис Пейдж все рассказали своим мужьям, и Форд искренне клянется исправиться. Отныне он всегда будет доверять жене. Но может быть, напоследок сыграть еще одну шутку с Фальстафом?

Миссис Пейдж говорит:

Это типичная средневековая легенда о духе, который причиняет людям всякие мелкие пакости — например, портит деревья, вредит скоту и так далее; примером такого духа является Пэк из «Сна в летнюю ночь». Об этих лесных духах разные народы сложили множество сказок. Правда, вполне возможно, что эти сказки являются отголосками древних языческих мифов, нещадно искоренявшихся христианством, и этот Герн — древний бог охоты, который из-за недостатка почитателей стал мрачным и завистливым.

Миссис Пейдж предлагает уговорить Фальстафа переодеться Охотником Герном и встретиться с миссис Форд под дубом. Там его окружит толпа детей, переодетых эльфами и феями, а возглавлять их будет Анна Пейдж, которая станет Царицей Фей. Они будут щипать и мучить Фальстафа за то, что он вторгся в священное для них место.

Форд соглашается в последний раз сыграть роль мистера Брука, чтобы заманить Фальстафа в лес.

Пейдж одобряет этот план; ему приходит в голову, что Слендер может сыграть на этом маскараде особую роль. Анна Пейдж будет в белом платье Царицы Фей.

Итон — маленький городок, расположенный на северном берегу Темзы, напротив Виндзора. Он знаменит на весь мир своим закрытым учебным заведением, основанным Генрихом VI в 1440 г. Итон закончило большинство английских аристократов.

Внезапно хозяин «Подвязки» получает страшную весть. Немцы, требовавшие трех лошадей, ускакали на них, не заплатив. Как говорит Бардольф,

Перед нами еще одна ссылка на «Доктора Фауста» Кристофера Марло. В этой пьесе рассказывается о сделке Фауста с дьяволом, поэтому непосвященному легко спутать одного с другим.

Возможно, это еще одна пощечина Фридриху Вюртембергскому, значение которой забылось. Дело в том, что во время визита 1592 г. в Англию у Фридриха возникли проблемы с почтовыми лошадьми. В результате недоразумения у Фридриха произошла ссора с важным французским дипломатом. Конечно, никаких лошадей Фридрих не крал, но француз обвинил герцога в таком намерении. Разразился небольшой скандал, воспоминания о котором еще сохранились во время премьеры «Виндзорских насмешниц».

Видимо, кража лошадей как-то подстроена Эвансом и Каюсом в отместку хозяину гостиницы, но об этом остается только догадываться, потому что либо Шекспир слишком торопился и не успел свести концы с концами, либо пьеса подверглась цензуре.

Как бы там ни было, но Эванс и Каюс приходят порознь, чтобы позлорадствовать над несчастьем хозяина, и делают вид, что хотят по-дружески предупредить его о готовящемся мошенничестве. Так, Эванс насмешливо говорит:

(Английское выражение «cozen-german» означает «немец-обманщик»; оно созвучно выражению «cousin-german», то есть «двоюродный брат», так что перед нами игра слов.)

Рединг, Мейденхед и Кольбрук (точнее, Колнбрук) — города, расположенные по соседству от Виндзора. Мейденхед расположен в 10 милях (16 км) выше по течению Темзы, а Рединг — примерно в 40 милях (64 км); Колнбрук находится не на Темзе, а в 10 милях (16 км) к востоку от Виндзора.

Таким образом, Эванс и Каюс полностью отомщены, и даже Фальстафа слегка утешает мысль о том, что зло подшутили не только над ним одним.

Интрига продолжает развиваться. Пейдж собирается одеть Анну Пейдж в белое, чтобы Слендер мог узнать ее и похитить. Миссис Пейдж собирается одеть дочь в зеленое, чтобы ее мог узнать Каюс. Тайком друг от друга они предупреждают дочь. Однако та собирается провести обоих и бежать с Фентоном.

Фентон обещает хозяину «Подвязки» возместить потерю почтовых лошадей, если тот найдет священника, который тайно обвенчает Фентона с Анной и согласится быть свидетелем церемонии.

Миссис Куикли удается еще раз уговорить Фальстафа пойти на свидание. Когда появляется Форд, переодетый Бруксом, Фальстаф тут же рассказывает ему, как было дело, и объясняет, что он не дал Форду сдачи, потому что был переодет женщиной. Это единственный эпизод в пьесе, где мы видим намек на прежнего Фальстафа. Старый рыцарь говорит:

Голиаф — это, конечно, великан-филистимлянин, которого сразил Давид. В Библии говорится, что он имел рост в шесть локтей и пядь (больше девяти футов, то есть 270 см) и был вооружен чудовищным копьем, древко которого было «как навой у ткачей» (1 Цар., 17: 7).

«Феи» ждут, спрятавшись в овраге. Фальстаф приходит к дубу Герна в полночь, с рогами на голове. В этом заключена своя ирония; Фальстаф собирался наставить рога Форду, а теперь носит их сам.

Фальстаф утешает себя тем, что сам царь богов Юпитер (Зевс) не гнушался ради любви превращаться в животных. (когда-то той же мыслью утешался и принц Хэл в гл. 8: «Так было с Юпитером»), Фальстаф говорит:

Миф о том, как Юпитер превратился в быка, чтобы похитить финикийскую царевну Европу и уплыть с ней на остров Крит, Шекспир использует неоднократно.

Миф о том, как Юпитер соблазнил царицу Спарты Леду, известен не меньше. Он приблизился к Леде в образе лебедя и овладел ею. После этого Леда снесла два яйца, из которых в общей сложности вылупилось четверо детей. Самой знаменитой из этих четверых была не кто иная, как Елена Троянская.

Приходит миссис Форд; Фальстаф счастлив. Затем появляется миссис Пейдж, но Фальстафа это не смущает, он готов любить обеих. Однако внезапно раздается какой-то шум, и женщины убегают.

Надежды Фальстафа не сбываются и в третий раз: входят «феи» во главе с Эвансом, переодетым сатиром, а также Пистоль в образе хоб-гоблина (он же Робин Добрый Малый, или Пэк — см.: Шекспир У. Сон в летнюю ночь. Акт И, сцена 1). Пистоль обращается к одной из фей и в совсем не свойственном ему стиле говорит:

Можно больше не притворяться, что действие пьесы относится к 1400–м гг. и что Фентон товарищ беспутного принца Хэла. «Наша лучезарная Королева» — это Елизавета I, которая сидит в зале и улыбается, услышав намек на собственную любовь к чистоте и порядку.

Затем наступает очередь царицы фей, но в этой роли выступает не Анна Пейдж, а миссис Куикли, которая тоже дает феям задания по уборке дворца:

Имеются в виду особые кресла в часовне Святого Георгия (Виндзор), которые предназначались для рыцарей ордена Подвязки; упоминание «кресел ордена» недвусмысленно указывает на то, что пьеса действительно входила в «культурную программу» (выражаясь современным языком), сопровождавшую собрание рыцарей ордена в честь приема новых членов.

Это становится окончательно ясно, когда миссис Куикли говорит:

«Honi soit qui mal у pense» (буквально: «Да будет стыдно тому, кто дурно об этом подумает») — девиз ордена Подвязки. Согласно легенде, история происхождения этого девиза такова: около 1348 г. король Эдуард III давал придворный бал, на котором Джоанна, графиня Солсбери, умудрилась потерять подвязку. Это поставило ее в смешное и неловкое положение, но галантный король отвлек от графини всеобщее внимание, подняв подвязку и надев ее на собственную ногу. А на случай, если кто-нибудь сделал бы из этого непристойный вывод, добавил: «Honi soit qui mal у pense».

Эдуард III считал, что поступил как настоящий рыцарь (с его стороны это действительно было высшим проявлением куртуазности), и в честь этого случая основал рыцарский орден, официально называвшийся Благороднейшим орденом Подвязки. В него входили только избранные — члены королевской семьи, некоторые иностранные монархи и их ближайшие родственники, а также двадцать пять рыцарей из знатнейших родов Англии. Это самый аристократический рыцарский орден в мире, и количество принятых в него лиц незнатного происхождения можно пересчитать по пальцам. В 1953 г. его членом стал Уинстон Черчилль.

Все это время Фальстаф, испугавшийся, что феи и эльфы заколдуют его, лежит на животе, закрыв глаза. Феи делают вид, что обнаружили Фальстафа, и начинают щипать, щекотать и бить его.

Под шумок Слендер убегает с феей в белом платье, но это не Анна Пейдж; Каюс убегает с феей в зеленом платье, но это тоже не Анна Пейдж; с Анной убегает Фентон.

Приходит Форд, склоняется над Фальстафом, и тут наконец старый рыцарь начинает что-то понимать. Он говорит:

Фальстаф из пьес о короле Генрихе разобрался бы во всем намного раньше.

Все от души потешаются над Фальстафом, но потом отпускают с миром. В конце концов, это комедия, в финале которой недовольных быть не должно. Пейдж говорит:

Поссет — стакан горячего молока, щедро приправленного каким- нибудь крепким алкогольным напитком. Пейдж собирается подшутить над женой, рассказав ей, как он устроил брак Анны со Слендером.

Но тут приходит Слендер, ведя за собой мальчика в белом платье. Он похитил вовсе не Анну. Миссис Пейдж объясняет, что она перехитрила мужа и велела Анне надеть не белое, а зеленое платье, в котором Анна только что обвенчалась с доктором Каюсом. Но она спотыкается на полуслове, когда появляется Каюс и тоже говорит, что убежал с мальчиком.

Затем входят Фентон и Анна. Они поженились; Фальстаф ехидно улыбается и утешает себя тем, что в дураках остался не он один.

Но мистер и миссис Пейдж ведут себя достойно, принимают все как должное, и все идут к Пейджам праздновать «победу жен виндзорских», так что обиженным не остается никто.

В 1599 г., сразу после завершения второй части «Генриха IV», Шекспир взялся за «Генриха V».

Человек, в честь которого названа пьеса, — принц Хэл, беспутный принц Уэльский из двух пьес о Генрихе IV. Принц Хэл очень обаятелен, и чем ближе мы его узнаем, тем обаятельнее он становится. Король Генрих вызывает восхищение, которое со временем только усиливается.

В пьесе отношение Шекспира к этому персонажу меняется. Нельзя писать о короле-герое так же, как писал о беспутном принце. Драматург даже ощущает некоторую неловкость (или делает вид, что ощущает) при мысли о значимости темы. Шекспир описывает величайшую сухопутную кампанию и не знающую себе равных в истории Англии победу на суше. Для этого ему приходится использовать всю мощь своего гения.

Если Шекспир и не испытывал священного трепета от сложности стоявшей перед ним задачи, то чувствовал, что публика ждет от него чего-то невозможного. Повествование о славной битве и короле-герое, одержавшем в ней победу, должно было поражать своей величественностью.

Поэтому Шекспир начинает с пролога, восхваляющего короля. Он жалуется на недостаток средств, имеющихся в его распоряжении, и просит публику заполнить пробел, прибегнув к воображению:

Если бы сцена равнялась по величине полю боя, а труппа была такой же многочисленной, как сражающиеся армии,

Шекспир сразу предупреждает нас, что в этой пьесе мы не увидим принца Хэла. Прежний «воинственный Гарри» примет свой истинный облик — то есть станет воплощением Марса, бога войны.

Отражая события, происшедшие в царствование Генриха V, Шекспир сталкивается с сильнейшим соблазном впасть в шовинизм и даже откровенный ура — патриотизм, поскольку ему предстоит описать головокружительную победу, одержанную в чрезвычайно неблагоприятных условиях. Шекспир действительно был крайним шовинистом и ура — патриотом, но даже в этой пьесе дают себя знать свойственные ему пацифизм и ненависть к войне. Он мог бы написать, что Генриху сопутствуют слава и победа, но не сделал этого. Наоборот, «война, пожар и голод» только и ждут случая, чтобы вырваться на свободу.

Сама пьеса начинается в приемной королевского дворца в Лондоне. Стоит 1414 год; прошел год после коронации, которой заканчивается вторая часть «Генриха IV».

На сцене два высших церковных иерарха — архиепископ Кентерберийский и епископ Илийский.

Архиепископа Кентерберийского зовут Генри Чичли; ему шестьдесят два года. Чичли занял этот пост после смерти своего предшественника и оставался на этом посту двадцать девять лет. Архиепископа чрезвычайно тревожит внутреннее положение страны, неблагоприятное для церкви. Он говорит епископу Илийскому:

Одиннадцатым годом правления покойного короля (то есть Генриха IV) был 1410–й; значит, речь идет о событии четырехлетней давности. Билль, который тогда едва не утвердил парламент и теперь снова поставленный на обсуждение, давал королю право секуляризировать (то есть отчуждать в пользу государства) земли, пожалованные церкви.

В Средние века все монархи Западной Европы испытывали такой соблазн. Не говоря об остальном, со временем владения церкви становились все более обширными, поскольку у богатых людей был обычай оставлять церкви часть своего движимого и недвижимого имущества — либо из набожности, либо в расчете, что такие пожертвования помогут им искупить свои грехи и попасть в рай. Пожертвования церковь принимала, но сулить что-то взамен не имела права, поскольку загробная жизнь была не в ее компетенции.

Во владения церкви, не платившей королю налогов, переходило все больше и больше земель, в результате чего налоговое бремя мирян, проживавших на постоянно уменьшавшейся светской территории, неуклонно росло.

Напряжение постоянно увеличивалось, и рано или поздно церкви приходилось расставаться либо с частью своей казны, либо с частью земельных владений. Естественно, церковь всегда протестовала против этого.

Для подавления постоянных восстаний, которые попортили немало крови Генриху IV, требовались деньги. Однако наложить лапу на собственность церкви королю было трудно, поскольку для этого требовалось официальное разрешение парламента, на которое в тогдашних непростых условиях рассчитывать не приходилось.

Когда с приходом к власти нового короля в стране воцарился относительный мир, пришло время снова вернуться к этому вопросу.

Оба прелата мрачно соглашаются, что, если парламент примет билль, для церкви это обернется катастрофой. Но как ее избежать?

Чрезвычайно важная деталь: архиепископ Кентерберийский принимает в расчет личность нового короля. Он указывает, что Генрих — вовсе не тот принц Уэльский, которого все считали беспутным шарлатаном. После коронации принц переродился. Архиепископ говорит, что в тот момент,

Одна из наиболее известных библейских легенд рассказывает об Адаме и Еве, проживавших в саду Эдема. Отведав запретный плод, они согрешили, за что и были наказаны (вместе со змеем, который искушал их).

Адама и Еву (видимо, и змея тоже, хотя об этом в Библии не говорится) изгнали из Эдема, который после этого стал настоящим раем. То же самое, пользуясь метафорой архиепископа, произошло с принцем.

Гидра — чудовище из греческих мифов, жившее возле города Аргоса. Это была огромная змея с девятью головами, которые выдыхали яд. На месте отрубленной головы тут же вырастали две новые, а одна из голов была бессмертной.

Гидру убил Геркулес. Для этого понадобилось, чтобы помощник героя прижигал разрубленную шею. А бессмертную голову, все еще шипевшую и плевавшуюся ядом, Геркулес зарыл в землю и положил сверху огромный камень.

Несмотря на подвиг Геркулеса, ужас перед Гидрой был так велик, что люди навсегда сохранили воспоминания о ней и стали называть «многоголовой гидрой» любую неблагоприятную ситуацию, которая с каждой попыткой решить ее только усугубляется.

Архиепископ продолжает свою речь, восхваляя не только моральные качества Генриха, но и его ум. Знание королем теологии и военного дела не имеет себе равных. А что касается политики, то

В драматической истории о гордиевом узле участвует Александр Великий, умение которого решать сложные проблемы позволило ему стать великим завоевателем (см. в гл. 2: «Узел гордиев…»).

Англия могла похвастаться тем, что из правителей нового времени Генрих V больше всех напоминал Александра Великого. Он стал королем в двадцать шесть лет (Александру в этот момент было двадцать один год); он нападал на более многочисленные народы и сражался с более многочисленными армиями в том же стиле (по крайней мере, однажды), в каком это делал Александр. И наконец, Генриху было суждено умереть в тридцать пять лет (Александр умер в тридцать три).

Епископ Илийский спрашивает, какое это имеет отношение к биллю, и архиепископ Кентерберийский тут же отвечает:

Короче говоря, умный архиепископ раскусил характер Генриха. Король набожен и не станет без нужды оскорблять церковь. Он стремится к военной славе и будет рад получить благословение церкви на войну с Францией.

Архиепископ должен решить, угодна ли такая война Господу и стоит ли предложить королю деньги на ее ведение. Если эта сумма будет меньше той, которую церкви придется отдать в случае принятия билля, тогда церковь только выиграет. Кроме того, если Генрих получит деньги, не ставя этот вопрос на обсуждение парламента, со всеми вытекающими отсюда неопределенностями и враждебными настроениями, он также не возбудит против себя ожесточенной неприязни всегда могущественной высшей церковной иерархии.

На самом деле современные историки не считают, что епископ Кентерберийский действительно одобрял нападение Генриха на Францию или что глава церкви действительно поощрял развязывание войны, чтобы спасти церковное имущество. Однако Холиншед в своей истории упрекает за это архиепископа Кентерберийского, а Шекспир, найдя это у Холиншеда, принял его точку зрения.

Архиепископ сообщает, что он уже начал объяснять Генриху, почему тот имеет законные права на французский престол, но эти объяснения были прерваны внезапным прибытием посольства из Франции.

Действие перемещается в тронный зал дворца, к Генриху и его Советникам. Выясняется, что перед беседой с французскими послами король хочет поговорить с архиепископом. Предполагается, что от этого разговора будет зависеть его ответ французам. Генрих говорит архиепископу:

Архиепископ отвечает:

Салический закон (или Салическая правда) сыграл важную роль в возникновении Столетней войны, начатой Эдуардом III в первые годы его правления (что произошло почти за век до описываемых событий). Салическим этот закон назвали потому, что впервые он был принят салическими франками — племенем, жившим на берегах реки Салы (ныне Эйсел), протекающей по территории Голландии и впадающей в залив Эйселмер близ Амстердама.

Это племя стало известным около 420 г. н. э.; согласно легенде, им правил вождь Фарамонд, о котором не сохранилось никаких сведений, кроме имени. Внука Фарамонда звали Меровей. Он правил с 448 по 458 г. и дал свое имя династии, правившей после него, — так называемым Меровингам. Внуком Меровея был Хлодвиг I, который стал вождем салических франков в 481 г. Именно Хлодвиг является первым франкским монархом, существование которого подтверждают исторические источники. К этому времени салические франки занимали небольшую территорию в северо-западной Галлии. При Хлодвиге они вели успешные завоевательные войны и к 511 г., когда Хлодвиг умер, владели почти всей нынешней Францией.

Именно при Хлодвиге были впервые записаны законы франков, получившие название Lex Salique (Салическая правда); среди них был и закон, запрещавший наследование земель по женской линии. При этом права наследования лишалась не только дочь, но и мужские потомки дочери.

На первых порах казалось, что в этом законе идет речь о наследовании не столько титулов, сколько земельных владений, но от него оставался только один шаг до наследования престола. Франция неукоснительно следовала этому правилу четырнадцать веков после смерти Хлодвига. Другими народами могли править королевы, даже выдающиеся (вроде Елизаветы I Английской, Изабеллы Кастильской, Марии-Терезии Австрийской, Екатерины II в России), но во Франции это было невозможно. Более того, с X в. н. э. там не позволялось наследовать престол мужчине, который не мог доказать свое родство с одним из предыдущих королей исключительно по мужской линии; если среди его прямых предков попадалась хотя бы одна женщина, такой кандидат немедленно исключался из списка претендентов на престол.

Таким образом, именно Салический закон мешал Генриху V претендовать на французский трон, поскольку он был потомком дочери французского короля Филиппа IV (правившего с 1285 по 1314 г.).

Архиепископу остается только одно: доказать несостоятельность Салического закона, что он и делает в длиннейшем монологе, заимствованном Шекспиром у Холиншеда.

Во-первых, архиепископ указывает, что земли салических франков являются частью не Франции, а Германии (что в целом верно, поскольку во времена Генриха V Нидерланды действительно принадлежали Германии). Кроме того, он говорит, что Салический закон был принят Карлом Великим через три века после Хлодвига и был назван так в честь недавнего завоевания Карлом земель салических франков. Тут архиепископ несколько увлекается. Салический закон всегда действовал на всей территории, которой правили франкские монархи.

Затем архиепископ продолжает утверждать, что если даже Салический закон и распространяется на Францию, то в нескольких случаях французы сами нарушали его: