Четыре часа утра. Весь мир спит за морозными стеклами. А этим не спится. В руках ржавые пики, разнокалиберные ружья и котомки за плечами. Стоптанные валенки, усы, простуженные голоса. Возраст — от пионера до бородачей.

В одном можно не ошибиться — добровольцы. Сидят на вокзале, ожидая поезда. Курят, тихо переговариваются.

У тех, кто вооружен пиками, разговор о клеве, о щуке, которую едва вытащил в прошлом году какой-то полковник. Пробуют на вес пики, хвастаются прошлогодним уловом, припоминают окуневые места на Цне.

Те, что с ружьями, держатся солиднее. У некоторых собаки. Это «борзятники». Едут тропить зайцев. Разговор у них пока не очень веселый: «Поубавился заяц». Ругают ядовитые удобрения шкодливых енотов, какую-то породу полуборзых собак, расплодившуюся в деревнях: «На домовых харчах не живут, зайцами только питаются. Ножищи-то длинные, кого угодно догонят…»

Наша группа среди ружейников держится особняком. Сегодня, если попадется нам заяц или даже лиса, стрелять не будем. В сумках у нас патроны, заряженные не дробью, а пулями…

Петухом кричит маленький паровозик. Покидаем прокуренный тамбовский вокзал и расползаемся по вагонам. «Подледники» выйдут на полустанке возле моста, «борзятники» высадят собак часом позже, а мы поедем до лесной станции с веселым названием: Тригуляй.

За окном темень. У фонаря на лесной остановке кружится рой снежинок.

* * *

Особая тонкая тишина стоит в лесу после первого снега. Только дятел не боится разбудить сонное лесное царство. За версту слышна песня из его «кузницы». А это что за звуки? Очень тихая и невнятная песня. На согнувшейся под инеем рябине стайка снегирей (знают, где спрятаны лесные гостинцы!). Спелыми яблоками висят снегири на белых ветках. Кажется, посланы эти птицы, чтобы нарядить лес, кажется, сама заря не пожалела красок для этих спутников зимы и снега.

Скрипит морозная пороша под ногами, с веток за ворот сыплется колючий иней. Возле березняка наш «старшой» Владимир Сергеевич Бизюкин подал бинокль:

— Угадываешь?

В запотевших стеклах мелькнули белые кружева берез и угольно-черные пятна.

— Косачи!

Да, больше десятка тетеревов встречали на придорожной березе солнце. До снега они паслись на земле. Теперь и пасутся, и ночуют на березах. Подойти к ним на выстрел очень трудно. Обязательно заметит старый вожак, занявший самую вершину. Была бы санная упряжка — можно ехать в открытую. Лошадей косачи не боятся.

Чтобы не пугать птиц, повернули на боковую дорожку. Тетеревиная стая держится в двух-трех излюбленных местах леса. Когда навалит глубокий снег, косачи прямо с берез будут нырять в него на ночлег. Охотники еще вернутся к этим березам…

Идем уже больше двух часов. Снег неглубок.

За нашей шеренгой остается темная тропинка из сухих листьев. Даже лисица, перебежавшая дорогу, достала лапами до земли. По-прежнему тихо. Только дятел стряхивает иней с елочки.

В домике лесника пьем чай и обсуждаем план охоты. Встретивший нас егерь внимательно проверяет наши бумаги.

Охотиться на лосей можно только по специальному разрешению. Лет тридцать назад в лесах средней России лоси перевелись почти полностью. В Подмосковье егери их пересчитали по пальцам — 60 голов. Теперь под строгой охраной лосиное стадо возобновилось. Недавно снова пересчитали лесных красавцев — 12 тысяч.

В одном только Подмосковье 12 тысяч! Много лосей развелось в Калининской, Ярославской, Рязанской, Тамбовской областях. Настолько много, что лесники подняли шум: «Губят лес!»

Справедливый сигнал. Пришло время регулировать лосиное стадо. Егерь раскладывает лесную карту, отыскивает на ней низину, поросшую осинником, и обводит ногтем квадрат:

— Тут надо искать.

* * *

Если бы можно было спросить зверей, какое дерево самое ценное, бобр, заяц или лось ответили бы в один голос: осина. Осина-кормилица спасает зверей от зимней голодухи. Бобр с осени запасает осиновые поленья, в осиннике кормятся зайцы-беляки. Для лося горькая осиновая кора — главное зимнее блюдо.

— Тут наверняка есть, — говорит Владимир Сергеевич, разглядывая погрызы на зеленых стволах.

Местами погрызы уже заросли. Осины стоят словно в заплатах — лосиная работа пятилетней давности. А вот нынешнего года погрыз, а это совсем свежий. Ищем следы на снегу. Ночная пороша стушевала снежные письмена. Зато уж если найдем след — наверняка свежий.

— Целых три! — егерь делает знак рукой и показывает три пальца. Прошли глава семьи — рогач, самка и годовалый теленок. Прошли совсем недавно. Вот они шли спокойно, вот метнулись в чащу, услыхали нас.

Охотники загоняют в стволы патроны, я достаю фотоаппарат. Владимир Сергеевич ставит всех на «номера» вдоль просеки, а сам, щелкнув курками, идет по следу…

Стоим полчаса. По крику сойки догадываемся — перехитрил нас рогач. И от «старшого» ушел, и на «номера» не вышел. Слышался звук рожка. Это уговор собираться.

Потом повторяется все сначала. Один — по следу, остальные шестеро — на «номерах».

Видели лисицу, ошалелого, не залегшего на зиму енота видели, а рогач опять увел семью невредимой. Теперь выслеживать лосей бесполезно. Шарахаются от малейшего звука. Ищем новый след. Это не такое уж простое дело. Только к вечеру у болотной лужи разглядели полынью и свежий наброд. Лось пил, проломив копытами тонкий лед. Рядом виднелись еще два следа. Может, прежние наши знакомые, а может, другая семья запивала обед водою. На этот раз прошусь со «старшим» по следу.

У Владимира Сергеевича отличное трехствольное ружье и опыт бывалого следопыта. Он не идет по следу. Он чутьем угадывает, куда могли повернуть звери, и идет напрямик. Я иду сзади. От неумелой ходьбы хрустят ветки под ногами. Сергеич то и дело оборачивается, делает злое лицо и грозит кулаком. Стараюсь идти на цыпочках. Наконец «старшой» замирает у елки. По его позе догадываюсь: увидел!

От частого осинника рябит в глазах. Все-таки различаю три темные фигуры. У самца седая шерсть на шее, могучие рога. Он уже почуял недоброе, вытянул шею, прислушивается. Но он не знает, откуда опасность, он еще не видит нас. Как хочется сфотографировать, но далеко и слишком част осинник. Мой «выстрел» не достанет. Зато Сергеич осторожно присел на колено. Видно, как он снял колпачок с оптического прицела, протер очки…

— Он только что здесь прошел…

Лосиха с теленком метнулись и, ломая кусты, понеслись в глубь зарослей, а рогач не побежал. Секунду он стоял, повернув к нам голову, потом сделал угрожающий шаг в сторону обидчиков… «Промахнулись», — мелькнула радостная мысль. Но нет, хорошее ружье у Сергеича и глаз верный. Рогач судорожно рванулся в нашу сторону и упал.

Сложные чувства испытывает у поверженной лесной добычи. Все, что было до выстрела, было красиво, захватывало, будоражило. Теперь же я с сожалением глядел на лося. Как красив был он три минуты назад!.. Я поделился этой мыслью с Сергеичем.

— И у меня так же, — сказал он, разряжая ружье, — всю жизнь так. Но охота есть охота. Страсть как люблю охоту.

_{Фото автора. Тамбовская область.}

 _{3 декабря 1959 г.}

Дядя Женя! Дядя Женя приехал!

Ребятишки воробьями сыпались с лестницы и повисали на крепких плечах солдата. Не утихая, воробьиная стая покатилась в дом и увлекла за собой солдата.

Гостинец у солдата скромный. Кулек с конфетами опустошился мигом.

— Дядя Женя, теперь с нами обедать! Раздевайтесь!

Кто-то, подтягиваясь на носках, вешает тяжелую солдатскую шинель, кто-то примеряет шапку…

Я вспомнил свое детство. Вспомнил, как возвращался с работы отец и мы с братьями так же вот повисали у него на плечах, лезли в железный помятый сундучок за гостинцами, примеряли пахнущую мазутом шапку. У этих же ребятишек нет отцов и матерей нет. Они растут в детском доме. Я не услышал тут ни одной жалобы, ни одного печального лица не увидел. Хорошо живут ребятишки — крепкая одежда, хороший стол, школа рядом.

— Дяде Жене — три компота! Чур три! Чур три! — ребятишки, дружно хлопая в ладоши, заставляют солдата опорожнить стаканы.

Хорошо живут ребятишки. Недостает им, пожалуй, только… Я опять вспомнил отца, вспомнил его ласковую шершавую руку. Он проводил рукой по нашим вихрам и спрашивал всегда одно и то же: «Ну, чем хвастаться будете?»

— Ну, хвалитесь, — услышал я от солдата. Он потрепал рукой чью-то русую голову, кого-то посадил на колени…

Много у солдата ласки. Много хороших слов сбереглось за долгую службу. Кому сказать их?

Вот и приходит солдат, Евгений Воробьев, в этот чистый домик, где прямо у калитки попадешь в ребячий плен.

— Наши ребята шефствуют над детским домом, — сказал командир и сам же поправился, — слово «шефствуют», пожалуй, даже не подходит.

Казенное все-таки слово, без тепла. А наши ребята тепло как раз и приносят…

Очень нужно человеческое тепло в доме, где дети не знают матери и отца. Солдаты научили ребятишек песням, научили держать в руках гармошку, научили мастерить, выстукивать каблуками пляски. Хорошо! Но не в этом главное, главное в том, что…

— Витя, веди себя хорошо, а то придется дяде Жене… — сказала при мне воспитательница расшалившемуся мальчишке.

Так же вот говорят матери: «Ты смотри мне, а то отцу скажу».

Каждую субботу и воскресенье приезжают солдаты в дом с голубой калиткой. Тогда особенно ярко горят окна, особенно звонко стучат каблуки. И чисто мужские разговоры случаются при этих встречах:

— Ты что же, без пуговиц ходишь?.. Сам, только сам пришей…

— Тройка?! Да если б я на тройку на ученьях стрелял, меня б и на час к вам не пустили…

— Тройка?! Да ты знаешь, если б я на три на ученьях стрелял, меня бы к вам и на час не пустили…

Большое отцовское сердце, отцовскую требовательность и ласку приносят солдаты в дом с голубой калиткой.

— У нас не один только Евгений отдает «увольнительный» день ребятишкам. Может, и других назовете? — сказал командир на прощание.

Делаю это с удовольствием. Евгений Воробьев, Юрий Мерзляков, Виктор Егоркин, Евгений Волков, десять других солдат Н-ского подразделения попали в хороший, почетный плен к ребятишкам.

_{Фото автора. Кирсанов Тамбовской области.}

 _{5 декабря 1959 г.}

Полночь… Гаснут огни в маленьком городке. Только от нашего окошка стелется поперек улицы свет.

— Вот ключи, вот печать, вот книжка с адресами…

Нас трое в маленькой комнате. Только что отшумела конференция. Только что выбрали нового секретаря. Мы трое, не сговариваясь, остались в маленькой комнате. Бывший секретарь Валерий Надеждин кидает в печку сосновые поленья. Они горят с шумом и треском. На колени из открытой дверцы прыгают искры, комната наполняется теплой музыкой.

— Вот так же шесть лет назад в первую командировку я сидел у печки. — Валерий поймал, попестал в руках уголек. — Вот такой же мороз был. Ночевал в сельсовете. Всю ночь пекли со стариком сторожем картошку. Всю ночь я глядел на огонь и думал. В село я приехал на комсомольское собрание. Прочел там лекцию — о культурно-массовой работе, кажется…

«Вопросы будут?» — спросил председатель. Все долго молчали, потом поднялся парень. Подышал на руки: «А как насчет трудодня в этом году, неужели опять палец сосать?.. Надо бы тебя, секретарь, на ночлег пригласить, а я не приглашу. Не приглашу потому, что нечем угостить».

На парня зашикали. Он огрызнулся: «А чего мне стесняться? Запиши фамилию, секретарь, если хочешь: Худяков. Комсомолец. Рядовой колхозник. А на вопрос все же ответь…»

Я не мог ответить.

Ночевать парень все-таки позвал, но я отказался. Всю ночь пек картошку в сельсоветской печке и думал, как работать буду, сколько таких вот трудных вопросов встанет… Это было в пятьдесят третьем. Еще до сентябрьского Пленума.

Валерий подкидывает в печку поленья, барбанит пальцами по певучей жестяной дверке.

— На конференции видели парня с чубом?..

Да, тот, что райком честил… Это и есть Анатолий Худяков. Друзьями стали. Хороший парень!

Недавно в партию принимали. Позвонил: «Приезжай на собрание». Выходим из правления вечером, взял за пуговицу: «Ну, уж теперь, секретарь, не отпущу — ко мне ночевать».

Новый дом построил Анатолий Худяков.

В доме — дай бог каждому так жить. «На свадьбу, — говорит, — полтораста человек позову…»

Много новых домов построено в Хмелинке. Много свадеб сыграно за шесть лет.

О Худякове я рассказал, как о старом знакомом. Коммунист, рядовой колхозник. Впрочем, теперь, кажется, нет. У них там новая ферма построена — его заведовать ставят…

* * *

Березки под окнами поднялись до крыши. Шесть лет глядят березки в райкомовские окна.

«Память о себе оставить хочешь, секретарь?» — спросил дед, живший рядом с райкомом.

«Хочу», — ответил Валерий. Все райкомовцы посадили в ту осень по березке. Сторожиха тетя Варя — и та посадила. Соседский дед поглядел и тоже взялся за лопату. Это было первое «мероприятие» нового секретаря…

— Пора отпускать, хоть и жалко — настоящий секретарь! — сказали мне в обкоме.

— Надеждин? Валерка?! Деловой человек, — сказал председатель колхоза Павел Фокин.

— Душа парень! Забирают?! Конечно, такие люди везде нужны, — сказала учительница Мария Степановна.

— Валерий Серафимыч?.. Сына бы такого… — сказала мне райкомовская сторожиха тетя Варя.

Хорошим секретарем был Валерий Надеждин. Начинал парнем. Сейчас легкая морщина наметилась на крутом лбу.

Для новых дел вырос человек. Не первого и не последнего такого с почестями провожает комсомол. Не на пенсию провожает. Полных сил, опытных, крепких работников принимает у комсомола партия. На Рязанщине и под Воронежем из комсомольских секретарей хорошие председатели колхозов вышли. Прямо из райкома в хозяйство, в большое хозяйство. Работают.

И хорошо работают, потому что росли вместе с жизнью, потому что у партии под присмотром были. Научились хозяйствовать, драться за дело научились, научились слушать и понимать людей.

Новый секретарь принимает у Валерия эстафету. Трудную должность принимает. За что любят в районе Валерия? За то, что нет человека, которого он обидел бы понапрасну. За то, что, разговаривая с людьми, сердцем умеет он слушать. В колхозе «Память Ленина» мне рассказали, как в весеннюю пахоту подъехал секретарь к трактору, стоявшему в борозде. Поломка…

На своем потрепанном «Москвиче» двинулся добывать запасные части. Сломался «Москвич».

Пошел пешком, в мешке принес части… Случилось, приехал собрание проводить — и всю ночь грузил с ребятами силос. До кровавых мозолей работали. Не состоялось собрание по обычной форме. Но все вопросы решили в пять минут у колонки, где отмывались после трудной ночи.

Есть у Валерия толстая тетрадка с названием «Что делалось и что удалось сделать». Шесть лет поздними вечерами делал в ней пометки секретарь. Любопытные факты! Любопытные цифры! Вот, например: «1953 год. Во всем районе на фермах работают 17 комсомольцев… Рекорд у лучшей доярки — 700 литров…»

С этого начинали шесть лет назад не только в Кирсановском районе и не только на Тамбовщине. А вот свежая запись в секретарской тетрадке: «1959 год. Ноябрь. Вчера подсчитал комсомольцев в животноводстве: 520 человек!..

Лучший надой — 3800 литров… Построено двести свинарников и коровников. В тринадцать колхозов пришло электричество… Полторы тысячи новых домов построено»… «В этом году яиц три миллиона штук сдано»… «В шесть раз больше стали в районе производить мяса», «Молока — в два раза больше…».

Красная тетрадка вместе с ключами и печатями передана новому секретарю Николаю Бобровскому. Поучительная летопись. Если внимательно читать цифры и скупые заметки, можно узнать, как воевали кирсановские комсомольцы за эти цифры. Если внимательно читать, можно узнать, что не было хороших дорог между кирсановскими селами — комсомольцы построили.

Комсомольцы воевали за кукурузные квадраты, уезжали поднимать целину, сажали сады и строили лыжный трамплин, собирали удобрения и помогали товарищам строить дома…

Прочтет кое-кто эту сухую «цифирь» и скажет: скучно жили комсомольцы — «хлеб, молоко, мясо, удобрения…» Да, работа была тяжелая. Тяжелая, но благодарная. Все мы в городах и деревнях пожинаем сейчас плоды этих больших усилий. Люди у нас никогда не падали духом. Сейчас же у нас есть все основания быть веселыми.

Не с сумрачными лицами боролись мы за это веселье. Мы умели шутить, умели смеяться и петь.

Мы спорили о модах и правилах хорошего тона, мы учились музыке, не забывали о праздниках и справляли свадьбы. И сам кирсацовский секретарь не раз отплясывал в веселом кругу друзей где-нибудь после молотьбы или на зимней вечеринке. Об этом тоже рассказывает тетрадка с короткими заметками, цифрами и фактами.

* * *

— Тебе легче будет, — сказал Валерий своему преемнику. И поправился: — Впрочем, может, только кажется, что легче!»

Наша дорога — это лестница вверх. С какой бы ступеньки ни начал — вверх, только вверх дорога. Не умеешь подниматься — учись. Люди и партия поддержат, поправят. Только умей слушать.

Валерий начинал с борьбы за хлеб насущный. Теперь новые слова появятся у сельского секретаря, если он решил вести летопись дел.

«Гербициды», «воздушная прополка», «полная механизация», «перегнать Америку», «как должно выглядеть село»… Новой мерой мерится сейчас деревенская жизнь. Завидное наследство получает Николай Бобровский!

…До утра просидели мы у жаркой райкомовской печки. Незаметно потухли звезды. Из синего окошко стало розовым — всходило солнце. От березок на дорогу ложились прозрачные тени.

— Ага, вот и первый посетитель в райком!

— Я из колхоза Ленина, — девушка нерешительно остановилась, развязала белый от инея платок. — Пешком к вам. Мне секретаря… Да, важное дело.

Мы все трое глянули друг на друга. Улыбнулись. Николай распахнул широкую райкомовскую дверь, а мы с Валерием пошли вдоль морозной улицы, где по свежему снегу девичьи валенки проложили первый утренний след.

^{Кирсанов Тамбовской области.}

 ^{15 декабря 1959 г.}

Старшему — пятьдесят четыре, младшему — тринадцать. Фамилия у всех одна — Злобины. И профессия одна — трактористы. Это одна семья, семья Злобиных из колхоза имени Ленина на Тамбовщине. У этих пятерых сегодня очень приятный день. Младший из Злобиных, Ленька, держит семейный экзамен… Впрочем, комментарии к этому снимку следует начать издалека.

Помните, был такой трактор — тощий, поджарый, «фордзон» назывался? Конечно, не помните. Наше поколение еще в люльках качалось, когда появился этот трактор. Да и страна наша была тогда совсем молодая. Только-только бралась хозяйствовать. Своих тракторов не было.

Америка их нам продала. Почему не продать, если страна, хоть и разоренная, а золотом за «фордзоны» платит?!

Мы не знаем этого трактора, а Михаил Иванович Злобин помнит об этой слабенькой по сравнению с нынешними нашими богатырями машине. Почему? А вот послушайте, что рассказывает сам Михаил Иванович.

— Весь трактор я протер чистой тряпицей, сам надел чистую рубаху… Синие кольца летели кверху от мотора… Молодые рты раскрывали, старухи крестились, ребятишки бежали впереди и шумели: «Трактор, трактор!» Знаете басню: «…слона водили, как будто напоказ»? Так и я «фордзон» водил по деревне. Это был первый трактор, а я вроде первый тракторист.

Разговор этот происходил возле колхозной мастерской. Все, кто был при разговоре, повернули головы к навесу, где стояли «Беларуси», «Владимирцы», разные «КДП», «ДТ»… Тракторы большие и маленькие, на резиновых колесах и на гусеницах, ярко-красные и синеватые, старые и только что полученные.

С «фордзона» начали свою биографию Злобины. Отец любил свое дело. Придет с поля — только зубы да глаза видны — и прямо к люльке.

— Где он тут, разбойник? — пальцем нажмет на Колькин нос… — Ничего, ничего, сейчас отмоем, — улыбнется матери. — Трактористом будешь, Колька? — и сам же отвечал: — Будет трактористом Колька!

Трактористом и стал первый сын Злобиных.

Учился у отца, а подошли годы — сдал экзамен. Вот он, крайний слева на снимке — Николай Злобин. На Тамбовщине его сразу узнают, потому что портрет его был в газете, потому что он все марки тракторов освоил, потому что он считается «снайпером по квадратам» — никто на Тамбовщине лучше него не может сеять и убирать кукурузу.

Второго сына зовут Михаилом. На пять лет моложе первого. Начал прицепщиком у Николая. А теперь… Портрета в газетах пока еще не было, но Николай признался: «Наступает на пятки брат». Грамотный, задорный. Только что из армии вернулся — сразу на трактор. Вы его узнали, конечно, — второй справа на снимке.

Случаются споры у Злобиных. Техника что ни год — новая. Вот и сравнивают машины. Одним хвала, другим приговор. Бывает, расходятся мнения у отца и братьев. Третий сын — Владимир при этих спорах помалкивает. Сидит обычно в сторонке, щелкает семечки и мотает на ус.

Впрочем, усов у него еще нет. Ему всего семнадцать. Экзамен на тракториста он уже сдал, но работает прицепщиком. Такой порядок в семье: годик-другой сзади трактора, а потом уже за руль. На этом снимке Владимир второй слева. Поглядите, как рад он за младшего брата, за Леньку…

Теперь вернемся к началу разговора. Да, сегодня у Злобиных хороший день! Шестиклассник Ленька делает первый выезд.

После этих испытаний Ленька не получит удостоверения — это семейный экзамен. Но, может быть, это один из самых важных экзаменов в Ленькиной жизни.

Ленька счастливее своего отца. Сколько лет отделяют его от отцовского «фордзона»?! Если по годам считать — не так уж много. И очень много, если считать по делам, по пути, который прошли Ленькины отец и братья. Ленька счастливее отца, потому что отцу не у кого было учиться. Он смекалкой определял, «какую гайку на какой болт надо ставить», а Ленька учится в десятилетке. Вечером, после встречи со Злобиными, я пошел к директору школы.

— Да, в девятом и десятом классах у нас машиноведение. Из школы будем выпускать специалистов… Сегодня как раз уточняли с председателем, какие люди нужны. Договорились: чтобы трактор умел водить, доильный аппарат умел бы наладить и на комбайне чтобы хозяином был, и автомобиль… Таких людей будем готовить…

— Уже и теперь полевые работы механизированы у нас на девяносто пять процентов, — сказал председатель колхоза Павел Николаевич Фокин… — Я не оговорился — на 95! Злобины и пашут, и сеют, и пропалывают, и косят, и молотят. Все машинами. Теперь на колхозном дворе нужна такая механизация. Вот как нужна! — председатель провел пальцем у подбородка.

И у Злобиных я тоже видел этот жест: «вот как надо!» Поэтому с такой радостью и надеждой глядит семья механизаторов на своего младшего, на Леньку, который сегодня первый раз запустил мотор.

_{Фото автора. Кирсановский район Тамбовской области.} 

_{26 декабря 1959 г.}

Мы шли по тайге. Снег был глубок, но шли мы по следу, и лыжи не проваливались. Мой спутник тунгус затянул песню. «Что за песня?» — спросил я. «Моя песня, — смущенно улыбнулся Кирилл, — про него сочиняй, — указал он на след, — он нам дорогу показывай, он нам легким путь делай». Километров тридцать шли мы окруженные молчаливым лесом, только глубокий след змеился перед глазами. Кирилл без устали мурлыкал свою нехитрую песню о человеке, который прошел впереди нас, которому было трудно, который оставил глубокий след в тайге… «Значит, хорошая песня, если записываешь?» — сказал Кирилл, когда мы дошли наконец до зимовья…

Это было в тот год, когда только-только заговорили о стройке у Падуна. Четыре дня назад я снова встретил Кирилла Трахино. Он сидел у руля огромного самосвала. Я сразу узнал скуластое веселое лицо.

— Давно в Братске?

— По первому следу, — улыбнулся Кирилл, видимо, вспомнив давний наш разговор.

Он теперь отлично говорил по-русски. Машину с камнем он лихо рванул на гору и не удержался, высунул голову из кабины: смотри, мол, это я, тот самый тунгус, что белок стрелял…

Я стоял у камней, исписанных фамилиями и датами. Большая стройка жила тысячью звуков. Звенело железо, за бугром ухали взрывы, натужно рычали самосвалы на дороге. «Вира помалу!» — вплетался в общий гул чей-то тоненький голос. Невидимая за туманом, шумела вода в бетонных коридорах. «Мы были тут первыми», — прочел я уже поблекшую надпись на камне. Сразу вспомнился первый снимок из Братска: замерзшая, шершавая от вздыбленной шуги Ангара, каменный утес и под ним крошечные фигурки людей. В тот год кто-то и оставил эту гордую надпись на камне: «Мы были тут первыми».

Все было первым у этих камней, поседевших от времени, ветров и морозов. Первые следы, первый костер, первая палатка, первый удар молотка, первый камень, брошенный в воду. Слово «первый» и теперь не устарело.

Впервые в мире инженеры рискнули перекрывать реку со льда. Впервые приспособили бетон к жестоким морозам. Впервые экскаваторщик Борис Верещагин с ловкостью акробата разбирал каменные уступы Пурсея — начал сверху и спустился к самой воде. Впервые на земле гидростроители сделали такой большой шаг на север. «О’кэй! — сказал недавно немолодой уже американский ученый, осматривая стройку. — Вы делаете чудо! Вы идете первыми! Весь мир гидростроителей должен у вас учиться… Грандиозно! Ошеломляюще!»

Один снимок из Братска, другой сделан в тот же день в Усть-Илимске. Гигантская плотина и первый след! На наших глазах следы разведчиков превратятся в плотину такую же мощную, как Братская. Многие из нас будут участниками славного превращения. Хорошие следы на земле оставляют советские люди!

Американец не преувеличивал. Грандиозно!

Ошеломляюще! Нельзя передать словами все, что видят глаза, когда стоишь у реки. Вот снимок. Он сделан три дня назад с крутого берега Ангары. Как много может сделать человек за четыре года! Но снимок этот все-таки не передает всего, что сделано у Падуна. Это только плотина. На снимке не видны новый город на берегу, заводы в тайге, мачты электролиний, ставшие рядом с медвежьими берлогами. Промышленная столица Сибири вырастает на Ангаре.

Как все это начинается, мы можем проследить и сейчас, если спустимся ниже по Ангаре, туда, где в таежной глуши встречается с красавицей рекой быстрый Илим. Всем уже известно, что это место на карте энергетики давно отметили черточкой — тут будет Усть-Илимская ГЭС, гидростанция, по силе равная Братской.

«Что там сейчас?» Этот вопрос задают все, кто заходит в кабинет начальника ангарской экспедиции Леонтия Ефремовича Медведева.

Выслушав меня, он долго шуршал картами, потом сказал:

— Завтра лечу туда. Хотите со мной — одевайтесь теплее, и утром к самолету…

Под самолетом ни дорог, ни следов, только лес и сопки. В Братске я уже знал, что к месту будущей стройки сделаны первые шаги. Без дорог, без проводников таежной целиной прошли связисты. Сейчас в тайге другая группа смельчаков.

Двенадцать комсомольцев братской экспедиции ушли прикидывать чашу будущего моря, брать на учет богатства, которые надо будет вывозить из затопления. Где-то там, внизу, в тайге, идет сейчас этот маленький отряд, в котором рядом с парнями идет и девушка, почвовед Маша Боярова. Идут по компасу, ночуют у костров. И это в мороз, когда ртуть опускается к самому шарику!

Не мелькнут ли где-нибудь в пойме маленькие фигурки, не покажется ли дымок? Нет, ничего не видно под крыльями. Только лоси, спугнутые мотором, бегут из поймы в чащу…

В деревне Невон — сорок дворов. Живут землепашцы, рыболовы, соболятники. Большую избу занимает отряд исследователей.

Вошла укутанная в платок молодая женщина. Поставила на стол темную бутылку с водой, назвалась:

— Лидия Понедельченко, гидролог…

Пять лет подряд каждое утро эта женщина идет к реке, берет пробу ангарской воды. Летом мерит скорость течения, размыв берегов, расход воды. Сорок человек исследователей живут в бревенчатом поселке. А через месяц тут будут жить уже триста гидрологов, топографов, геологов, горных рабочих. Это разведчики, без которых не обходится ни одно большое наступление. Для плотины надо выбрать самое выгодное место. Много работы у разведчиков. Семь отметок сделали они на ангарской карте, и только у Толстого мыса выбрано наконец место для плотины.

После обеда у начальника экспедиции, где гостям подавались медвежатина, нежная осетрина и чудом выращенные тут помидоры, в сани запрягли маленьких лошадок, и мы двинулись к Толстому мысу.

На первом же километре лошади стали белыми от инея, а мы соскочили с саней и побежали, чтобы согреться. Сосны, березы, лиственницы мелькают по сторонам. Тишина. Кажется, нет в мире ни огней, ни теплых домов, ни гудков на дорогах. Весь мир, кажется, состоит из морозной тишины и деревьев. Вспомнился Братск, клубы пара над стройкой. Когда-то и там стояла тишина и снег был таким же белым.

У Толстого мыса долго стояли молча. Я поднял голову, чтобы разглядеть сосны наверху — шапка упала с головы. Толстый мыс очень похож на братского Пурсея. Те же серые камни, та же высота в сотню метров и ширина у реки в этом месте такая же, как под Братском. Минут десять любовались мы дикой красотой скал, причудливыми красками зари над мысом. Не верилось, что совсем скоро эту сонную тишину разбудит музыка машин и тонкий молодой голос какого-нибудь парня будет кричать у Толстого мыса: «Вира помалу!»

…До полуночи мы сидели у рации. Радист крутил ручку и, прислушиваясь к птичьему писку черного ящика, посылал в небо просьбу: — Я Невон, я Невон. Ответьте Невону…

Но мир молчал, и только к полуночи мы услышали нежный девичий голос:

— Слышу вас, Невон. Слышу вас, Невон… Хорошо, завтра самолет будет.

Улетали мы в полдень, когда рассеялся туман над Ангарой, когда ушли на задание все сорок разведчиков Невона. Двух я проводил по берегу реки, где лежат перевернутые, треснувшие от мороза лодки. Сделал снимок на память о первых следах на Ангаре у Илима…

Даже самая большая река начинается ручьем. Даже самое большое дело начинается с первого следа, с первого удара молотка, с первого камня в фундаменте. Сегодня вечером за новогодним столом вспомним, друзья, о тех, кто встречает ночь у таежного костра, кто прокладывает первую тропу для больших дорог.

_{Фото автора. Братск — Невон.}

 _{31 декабря 1959 г.}

Самолет летел на север. Это был уже третий по счету самолет. Сначала летели в большом двухмоторном, потом пересели в двукрылый поменьше, потом совсем крошечный самолет поднял их с земли.

Летели над большими городами, потом провожали глазами редкие поселки. Теперь под крыльями не было и поселков, только белая от снега река указывала дорогу на север. Всюду, где можно, река давала волю своему буйству — разливалась десятком рукавов и протоков, оставляла в русле бесчисленные островки — «лосята». В каменных проходах река сужалась, но бунтовала, пенилась, не давалась морозу. Пепельный туман клубился в таких местах над камнями. А дальше — снова вольные разливы, протоки, «лосята», подмытые корни сосен и кедрачей и ни одного следа…

— Ангара! — громко сказал летчик.

Трое понимающе кивнули головой. Одно слово объясняло все капризы реки.

Трое в солдатских бушлатах летели укрощать Ангару, который раз достали намятую газету с отчеркнутой строчкой: УСТЬ-ИЛИМСКАЯ ГЭС.

Вспомнили советы ротного, вспомнили друзей. Степку Пономарева вспомнили. Не поехал. Сказал: «Напишите, как там — я сразу…»

Самолет сделал крут и прицелился носом в деревушку, прижатую тайгой к реке.

— Дворов сорок… — успели сосчитать трое.

Самолет улетел в ту же минуту. Трое солдат отвернули у шапок уши, постучали закоченевшими от мороза кирзовыми сапогами… Шесть черных лодок на берегу, темная полоса тайги и белая в снежных искрах река. От дымной проруби шел человек и нес большого осетра.

— Ловится, отец? — спросил один из солдат, чтобы начать разговор, чтобы расспросить о стройке, чтобы выяснить, куда идти.

Но старик опередил:

— Аль стройка какая у нас? — сказал он, взглянув на солдатские чемоданы.

Поняли солдаты, что рано приехали. Опять вспомнился осторожный Степка Пономарев, вспомнился почему-то сад под Сумами. Белые, такие же вот, как морозные елки, цветущие вишни над речкой. Вспомнили слова ротного: «Начинайте там и пишите. Мы подкрепление двинем».

Глянули друг на друга солдаты, улыбнулись:

— Ну, веди, дед, погреться…

Успевшего замерзнуть осетра взвалили на плечо и пошли к избам, подпиравшим небо дымными столбами из труб…

— Денег?.. Понимаю. — Председатель колхоза посмотрел на свои валенки, помолчал. — Денег дам, и самолет вызвать можно. А надо ль? Понимаю — рано приехали. Но ведь будет стройка!.. Да, ждать, может, и долго. Не знаю, сколько ждать. А начните-ка с колхоза стройку. Будем работать, будем вместе ждать…

* * *

Нехитрую историю о трех солдатах из Н-ской части я узнал в Невоне, бревенчатой деревушке на Ангаре, где ловят трехпудовых осетров, где бьют соболей, где медвежатина — обычное блюдо на столе. Я прилетел в Невон с начальником ангарской экспедиции. Он вез хорошую новость: «Будет стройка!» Он прилетел торопить разведчиков, прилетел сказать, что будет их теперь не сорок, а триста…

— Эге, в Невоне уже есть перемены, — сказал начальник, когда мы пошли по тесной улочке. — Электричество! Кто же это вам?

— Есть теперь мастера, — улыбнулся встречавший нас председатель колхоза.

От него я и узнал историю трех демобилизованных. Это они поставили белые столбы на улице. В каждый дом провели проволоку. В каждом доме с солдатской аккуратностью протянули провода, подвесили лампочки. Это они починили радиостанцию и наладили трактор.

В поселке, где сорок охотников и ни одного монтера, — это была революция. Солдат приглашали в дома, подарили им валенки и полушубки, за столом лучший кусок подкладывали солдатам. И не только за то, что руки золотые, а за то, что умели ждать, за то, что они были предвестниками больших перемен в Невоне.

— Где сейчас эти хлопцы? — спросил начальник экспедиции. — Пусть приходят, будем оформлять. Такие парни нужны в разведке…

Вот и вся история. Никто не назовет сейчас день начала большой стройки на Ангаре. Но каждый мальчишка в Невоне знает теперь, что день такой наступит. Много впереди работы. Но настанет и желанный час праздника. Разрежут алую ленту у входа на плотину, заиграет музыка.

«Кто первым был тут?» — спросят на празднике. Вспомнят тогда историю о трех солдатах и назовут их имена: Василий Нарожный, Александр Зуев, Михаил Стовбер. «Они были первыми на Усть-Илимской», — скажут на празднике.

_{Фото автора. Поселок Невон Иркутской области.}

 _{7 января 1960 г.}

Три телеграммы. Они пожелтели за десять лет. Они хранятся в семейном альбоме рядом с карточкой, где безусый лейтенант сидит рядом с женой и держит на коленях сына. Короткий телеграфный диалог:

— Демобилизуюсь…

— Боря, а как жить будем?

— Все будет хорошо. Выезжай.

Десять лет назад лейтенант Борис Лобов отстегнул погоны и положил их на дно чемодана — на память. Жизнь начиналась сначала.

Никто не скажет, что легко в тридцать лет начинать все сначала. На гимнастерке и то вон остались следы от погон. Куда пойти? Какая дорога самая верная? Не одному начинать дорогу — рядом жена, сына за руку надо взять…

Встретились у заводской проходной четверо. По следам от погон, по чуть тревожным глазам узнали друг в друге вчерашних лейтенантов, капитана, майора.

— Нужны люди?!

Старичок в отделе кадров пошелестел бумагами, поглядел на четверых.

— Нужны! На трудное место нужны люди. Согласны в кузню? Сегодня же оформлю.

«Кузня» ошеломила грохотом, снопами огней. «Кузня» тянулась чуть ли не на километр, дышала паром, светилась розовым железом.

— Точь-в-точь как под Берлином в сорок пятом! — крикнул Борис майору. Но тот не услышал.

Подошел мастер, протянул черную от копоти руку, улыбнулся белыми зубами.

— К нам?.. Ну что ж, если из хорошего железа сделаны — героями будете. Поможем. Но к нам не сразу. Сначала за парту… Да, за самую обыкновенную, с черной крышкой…

Сели два лейтенант, капитан и майор за парты, писали мелом на доске, получали тройки и пятерки. Возвращаясь с завода, плескались возле умывальника, потому что и в цехе шла учеба, возле паровых молотов, там, где мягкие от огня заготовки принимали новую форму…

Десять лет прошло с тех пор. Выросли дети у лейтенантов, капитана и майора. Давно сносилась офицерская одежда, только погоны на память хранятся. Что же стало с четырьмя друзьями за десять лет?

Только что закончилась сессия Верховного Совета СССР. Читая материалы сессии, вы, наверное, обратили внимание на выступление депутата А. Г. Крылова. Это директор Московского автомобильного завода. Помните, как тепло и с каким уважением говорил он об офицерах, пришедших на завод? Их не четверо. Их много десятков. Все стали большими мастерами своего дела, все получили квалификацию, все завоевали себе прочное место в жизни. Кое-кого директор назвал даже по фамилии. Среди них и один из наших четырех героев — Борис Николаевич Лобов.

Вечером, когда уже делался номер этой газеты, я постучался в квартиру, где живет семья Лобовых. Трое играли в шахматы.

— Это жена, это сын, ну и я, Лобов, тот самый лейтенант, — шутливо представил Борис Николаевич свою семью. — Решили с сыном мозги прочистить. Над книгами сидели. Он в техникуме, я в институте заочном. Друг другу помогаем. А когда дело доходит до шахмат, с матерью против сына объединяемся…

Вместе с Борисом Николаевичем мы поехали на завод. Завод почти рядом с домом, где семья Лобовых получила квартиру. По дороге расспрашиваю о судьбе четверых.

— О, все живут хорошо! По-прежнему ходим друг к другу в гости, даже дети наши дружат…

По-разному, конечно, сложилась судьба, но ни у кого не сложилась плохо. Все оказались из хорошего железа и к хорошим кузнецам попали.

К настоящим людям попали. Тепло, по-рабочему встретили, научили, поддержали. Одним словом, на ноги поставили…

Майор Сергей Михайлович Панин сейчас старшим мастером в цехе. Лейтенант Анатолий Васильевич Бутылкин — мастер на штампо-инструментальном участке. Капитану Ивану Евдокимовичу Степанову сейчас доверили ответственную работу по подбору кадров для завода. Лейтенант Борис Николаевич Лобов стал мастером-энергетиком.

В кузнечном цехе сейчас полыхают зеленые языки пламени. Это пламя газовых печей. Газовые печи в «кузне» устанавливал Борис Николаевич Лобов. В большой «войне» за культуру производства бывший взводный был на первой линии. Он отстаивал, он дрался за газ в кузнице.

Он недосыпал ночей, он пошел на курсы газопроводчиков, чтобы самому, своими руками монтировать газовые установки… Нет копоти сейчас в кузнечном цехе. В три раза больше прежнего дает он продукции. Каждый что-нибудь сделал для обновления цеха. В общей работе есть труд и бывшего взводного.

Сейчас коммунисты цеха избрали Бориса Николаевича Лобова своим секретарем. Сердечный, умный и деловой секретарь у коммунистов-кузнецов. Снимок я сделал в цехе, когда Борис Николаевич объяснял что-то молодому парню.

— Кто это? — спросил я.

— Новичок. Владимир Занкин. Только что из армии. Стал на то самое место, где я десять лет назад стоял… Надо помочь парню. Трудное место.

Вот и весь короткий рассказ о лейтенанте и о трех его друзьях, которые десять лет назад переступили порог кузницы. Пусть их судьба послужит примером всем, кто выбирает сегодня дорогу, кто меняет винтовку на молот.

_{Фото автора. Москва, завод им. Лихачева.}

 _{19 января 1960 г.}

Вниманию западных журналистов! Сенсационный факт: медведь ходил по советскому городу! До сих пор медведей приходилось выдумывать. Тысячу медведей выдумали журналисты, чтобы показать дикость Сибири. А тут подлинный факт. Берите на вооружение. Только одну минуту. Дело было не в Иркутске, не в Красноярске и не в Якутске. Тут медведей встретишь разве что в зоопарке. Эта занятная для охотников история случилась в Братске. Медведь пришел в город… Впрочем, все по порядку.

Под Новый год печатник Братской типографии Костя Дорохов, прогуливаясь на лыжах по городской улице, заметил странные следы. Ночью кто-то прошел в больших валенках, но у валенок почему-то были… когти. Медведь? Не может быть! Костя — старожил Братска. Помнит первые костры, случалось, били и медведей. Но чтоб сейчас… Костя сбегал за ружьем и пошел по следу.

Владелец странных «валенок» бродил вдоль крайней улицы целую ночь. Больше всего его заинтересовал почему-то стадион. Костя хоть и не следопыт, но живо представил, как возле ограды медведь вставал на задние лапы, заглядывал на поле, где по воскресеньям резвились хоккеисты. А тут вот медведь пировал и даже валялся возле кучи столовых отбросов… След уходил в тайгу. Идти было опасно — затаившийся медведь может броситься неожиданно. Не успеешь даже вскинуть ружье. «Посоветуюсь с тестем», — решил Костя и повернул лыжи.

Весь день электромонтер и страстный охотник Александр Константинович Арсентьев мастерил засидку. На две высокие сосны на веревках подняли «лабаз» — площадку из досок.

А возле кучи, где пировал медведь, положили пахучую курятину.

— Голод не тетка — придет косолапый шатун, — сказал монтер, подсаживая зятя на лабаз.

Целую ночь считали охотники звезды. Целую ночь сидели на соснах, не пошевелив пальцем. Под утро пришел-таки… Долго трещали сучья в непролазном сосеннике. Но ветер выдал охотников. Медведь почуял опасный запах, брезгливо фыркнул и, подминая кусты, убежал в тайгу.

На следующую ночь охотники опять засели. Голод не тетка, однако и сорокаградусный мороз не брат — попробуй просидеть, не шевельнувшись, целую ночь…

Редкий охотник не мечтает о таком трофее.

Пришел косолапый. Опять долго принюхивался, но запах курятины победил. Как только темная гора показалась на лунной белой площадке — грянул выстрел…

Эту маленькую охотничью историю я записал за столом у Арсентьевых, где подавались вкусные котлеты и тушеная медвежатина. Если западных журналистов и в самом деле заинтересует этот «настоящий медведь», пусть запишут себе в блокноты некоторые сведения о городе, куда пожаловал незадачливый шатун.

Братску пять лет от рождения. Пять лет назад жаркие костры распугали спавших медведей.

Пять лет назад первый раз в этой тайге застучали топоры, легли первые километры дорог…

Сейчас в этот город прямо из Москвы идут большие рейсовые самолеты. Большой аэродром, такси, автобусы, автоматическая телефонная станция, два десятка школ, два десятка клубов и кинотеатров, детские сады и ясли, огромный Дворец спорта. Стадион, большие красивые дома. Промышленные предприятия, шестьдесят тысяч населения… Все, что нужно иметь настоящему городу, есть в этом городе на Ангаре.

К радости охотников, не перевелись и медведи в окрестностях. Но почему бродят эти медведи зимой, когда им в берлогах лежать положено? А потому, что все глубже в тайгу уходят строители, все смелее берут в руки непочатые богатства сибирского края. Много еще медведей распугают строители в сибирской тайге.

_{Фото автора. Братск. 21 января 1960 г.}

После взрыва руда дымится. Долго плавает над выемкой голубоватый туман. Людей не видно, и кажется — не динамитный, а древний, первозданный дым выходит из земной толщи.

Миллионы лет лежали в земле красноватые камни. Теперь на них падают снежинки. Железная лапа экскаватора цепляет и сыплет их в грузовик. Можно подойти и взять камень, взвесить на ладони. Тяжелый — почти чистое железо. Три таких камня я увидел в рабочем общежитии. Они лежали рядом с раскрытой книгой.

Молодой инженер Николай Рогатин допоздна засиделся у лампы. Когда он закрыл книгу, я прочел на обложке дорогое каждому человеку имя-Ленин.

* * *

Только-только показалось солнце, февральское, стосковавшееся по людям солнце. Ползимы оно пряталось в туманах и метелях.

Мы стоим с Николаем Рогатиным у дороги. Машины не обращают внимания на поднятую руку. Машины переполнены. Ждем, разглядывая дымки над горизонтом. Вон тощая струйка из маленькой хаты. Это последняя хата на краю большого каменного города — города имени Губкина, что сияет на солнце розовыми стеклами. Город проснулся, спешит на работу. Все спешат туда, где морозным паром дымит обогатительная фабрика, где встают струйки дыма над рудником. Сегодня, как и вчера, люди будут вгрызаться в землю. На огромной равнине — на курских, белгородских и орловских полях — люди прокладывают путь к железу. Тысячи людей тянутся к дымкам на горизонте.

А если поехать дальше, туда, где еще нет дымков, — не подумаешь, что под ногами прячутся железные горы.

Глубоко, за семью подземными речками, за пластами глины и мела спрятано курское богатство. Миллиарды тонн руды! Ни Европа, ни Америка, вместе взятые, не имеют такого клада.

Трудно его взять. Но не зря же стелются розовые от солнца дымки над степью, стоит грохот на равнинных дорогах, ухают взрывы, не зря укладываются рельсы к отмеченным на картах точкам.

Вздыбилась дремавшая веками курская степь. Если свернуть сегодня на дорогу, что ведет в местечко Лебеди, то вы не удержитесь, чтобы не остановиться и не поглядеть. Вся дорога красная. Представляете? Белый снег, и на нем красная лента. По дороге возят руду, добытую в Лебедях. Первая руда «Курской Магнитки» идет по этой дороге.

* * *

— А знаете, с чего все это начиналось? — спрашивает Николай Рогатин.

Этот умный, дотошный, любопытный инженер возвращается домой перепачканный глиной, с красными от усталости глазами. Он всего только полтора года в Лебедях, но можно подумать, что он тут с самого рождения — знает каждый выступ в карьере, каждого шофера и экскаваторщика. Он целый день на руднике.

Но ему мало одной работы. Он роется в книгах, расспрашивает, ищет. Он живет делом, к которому приложил руки.

— Начиналось это так…

Медленно плывет дым от папиросы. Зеленая лампа тонет в тумане. Николай рассказывает, и я вижу девятьсот пятый год. Вижу, как трясется в повозке профессор Лейст. С большим любопытством глядит ученый на пляску магнитной стрелки. С большим вниманием записывает он рассказы крестьян о молниях, которые «впиваются в курские бугры». «Под землей, должно быть, горы железа», — думает профессор… Спорят геологи. Одни говорят: «Все дело в таинственных электрических силах, и никакой руды под Курском». Другие считают, что там чистое железо… Шумят газеты, будоражатся промышленники. Потом все забывается. Забывается до рождения новой России.

Первым человеком, вспомнившим о курской загадке, был Ленин. Он сразу понял, как нужны, как дороги «горы железа» в центре России, рядом с донецким углем, рядом с промышленными районами.

1919 год. Банды и белые армии терзают страну. И в этот тяжелый год Ленин дал ученым задание в возможно короткий срок разгадать курскую загадку. Ленин сам пристально следил за их работой. Просил докладывать, беспокоить в любое время. Четыре года следил Ильич за работами, что велись под Курском. Было принято специальное постановление «О разведывании Курской магнитной аномалии». «Признать все работы, связанные с разведкой Курских магнитных аномалий, — говорилось в нем, — имеющими особо важное государственное значение».

Под Белгородом и Курском шли бои с Деникиным. Горела пшеница, дым застилал поля. И сквозь этот дым шли разведчики, посланные Лениным. Шли разведчики мирной жизни.

Вести из-под Курска в Москве ожидались с таким же нетерпением, как и с фронтов. И очень обрадовался Ильич, когда из глухого местечка под Щиграми пришло радостное сообщение: под землей — железо!

«Если так, не надо ли весной уже

1) провести там необходимые узкоколейки!

2) подготовить ближайшее торфяное болото (или болота!) к разработке для постановки там электрической станции!

Дело это надо вести сугубо энергично. Я очень боюсь, что без тройной проверки дело заснет», — писал Ленин.

Вплотную курскими делами занялись в тридцатых годах, когда страна оправилась от разрухи, когда начала расправлять плечи. Однако все богатства аномалии были открыты и по достоинству оценены только совсем недавно.

Экономисты, ученые, хозяйственники, подсчитав курские сокровища, еще раз изумились прозорливости Ленина.

На базе «Курской Магнитки» в самом сердце России вырастает сейчас могучая индустрия.

А нельзя ли разыскать тех, кто по заданию Ленина шел сквозь дым и разрывы с магнитной стрелкой, кто закладывал первую скважину на курских полях?

* * *

Много дней, используя любую возможность, колесил Николай по тихим степным городкам, звонил старым геологам и рудокопам, расспрашивал, наводил справки — никаких следов. Только в этом году в записной книжке появился заветный адрес.

…Едем в Старый Оскол. В чемодане маленькие подарки. Среди них один особого смысла: обломок красного камня из Лебедей…

У окна сидит человек, читает «Правду».

— Дмитрий Иванович Ширинский?

— Точно…

— Скважину под Щиграми помните?.. Это подарок от нынешних рудокопов.

Старик смотрит на красный камень, гладит его рукой.

— Спасибо; что не забыли…

Сорок лет буравил человек землю. Сорок лет искал дорогу к руде. И вот красный камень лежит на столе.

— Да, начинали мы в лихое время.

…В 1921 году по пыльной дороге к Щиграм шли двое. Семьдесят пеших верст отмахали два школьных учителя, пока увидели на горизонте белую щигровскую церковь. Шли потому, что прослышали: по заданию Ленина ищут железо.

— Молотка в руках не держали, значит? — спросил человек в замасленной куртке и серых от пыли сапогах. — Ну что ж, простыми рабочими возьмем. Согласны?

— Согласны, — сказали два учителя. — А правда ли, что сам Ленин интересуется?..

— Правда, — улыбнулся человек и поднял руку. — Будем знакомы. Я Губкин. Неделя, как от Ильича. Очень ждет и очень надеется на нашу работу.

Дмитрию Ивановичу не пришлось увидеть Ленина. Не видели его и остальные сто человек, разбившие лагерь на курских полях. Но забота этого человека чувствовалась всеми каждый день. Голод, разруха, бедствия. Но для курских разведчиков Ленин посла л дорогие шведские станки е алмазными бурами. Велел купить новейшие инструменты — лишь бы скорее двигались работы под Курском.

Из сел приходили любопытные. Стояли целыми толпами у бурильных станков. Пришел однажды церковный дьякон, целый день ходил возле вышки. Через неделю пришел остриженный. «Берите на работу!.. А правда ли, спрашивает, что сам Ленин руководит?» — «Да, — говорю, — точно».

Весной двадцать второго года долото уперлось во что-то твердое. Руда! Люди плясали от радости: было чем обрадовать Ленина.

— А ведь и в самом деле очень обрадовался Ильич. Говорят, написал записку, чтобы немедля начать работы и чтобы дело вести сугубо энергично.

Последние слова Дмитрий Иванович произнес с особым ударением. Я вспоминаю, что и в книге на столе инженера эти слова были подчеркнуты красным карандашом.

Помолчали. Дмитрий Иванович подсел к Николаю.

— Ну, как там у вас? Рассказывайте.

* * *

Лебеди — это поэтичное название деревушки, которой уже нет. На ее месте огромная выемка. В большой эмалированный таз бросьте маковое зернышко — вот так же выглядит гигантский экскаватор на дне карьера.

Николай пришел сюда, когда вынуты были первые ковши земли, когда еще шли споры, как лучше брать — открытым способом или подземным. Боялись воды, боялись оползней крутых краев. Сами строители с трудом верили, что можно вычерпать гигантскую чашу, начерченную проектировщиками.

Сейчас Николай Рогатин — опытный, знающий инженер. Семьдесят молодых специалистов получили закалку в Лебедях. Тысячи инженерных задач пришлось решать людям на пути к красному камню. Двадцать пять миллионов кубов земли надо было вынуть и увезти, чтобы истомленные ожиданием люди могли бросить вверх шапки и закричать: «Руда!»

Двадцать пять миллионов кубов! Это два с половиной года непрерывной денной и нощной работы. Десятки мониторов размывали грунт, десятки экскаваторов, больших и малых, шагающих и ползающих, выгрызались в землю. Сотни автомашин день и ночь сновали по дороге, нагревали ее так, что зимой впору босиком ходит.

Автомашины начинали свой путь и умирали, изнашивались на крутой дороге из карьера. Только люди росли, мужали, набирались опыта на этой беспримерной стройке. И вот идет руда. Все чаще звучит команда: «Сегодня взрыв!»

В такие дни замолкают экскаваторы, землесосы. Автомобили все до единого покидают карьер. Безмолвна и величественна гигантская ступенчатая яма. Слышно, как булькает вода в отливных трубах и часто стучит секундомер…

Взрыв!

Вздрагивает ковш экскаватора — убежище взрывников. Сверху падают камни и красная рудная пыль. Туманится теплая и влажная, вывернутая наизнанку преисподняя земли. Кажется — не динамитный, а первозданный дым идет из земной толщи.

Отсюда, из Лебедей, первая руда идет в металлургический Липецк. Отсюда взяли по камню на память все, кто два с лишним года вгрызался в землю. Три камня взял и положил рядом с ленинской книжкой инженер Николай Рогатин.

_{Г. Губкин. 10 февраля 1960 г.}

Если у лошади выдернуть из хвоста волос, можно сделать мировецкую петлю.

— Зачем?

— Неужели не знаете? — Ленька искренне удивился такому невежеству. — Да вы хоть снегирей-то видели?.. Идите сюда.

Ленька взял меня за рукав, повел вдоль плетня, заставил пригнуться. Почти на четвереньках проползли мы по снегу к старой груше. Возле пролома в плетне Ленька беззвучно зашевелил губами: «Глядите!»

Пятнадцать розовых птиц застыли на ветках.

Не понять — то ли дремлют, не то прислушиваются… Согнули своей тяжестью заиндевелые ветки, черным глазом провожают красную зорю птицы.

Если отвернуть у шапки уши, слышна тонкая, как перезвон люстры, снегириная песня.

— Слышишь? — шепчу Леньке.

Он тоже возится с шапкой, улыбается глазами:

— Слышу…

— Хотите подарю одного? — говорит Ленька, когда мы, вытряхнув из валенок снег, усаживаемся в сани.

— Это как же?

— Чудак человек. Да ведь, если выдернуть у лошади волос, мировецкая петля получится…

— Скажи-ка лучше, почему снегирей снегирями зовут? — спрашиваю я в свою очередь.

Леньке хочется угадать. Он ерзает на соломе, но в конце концов добродушно сознается:

— Не знаю.

— Понимаешь, вместе с зимой, с морозами, со снегом прилетают. Снег — снегирь…

Неожиданная простота отгадки приводит Леньку в восторг.

— Значит, бабушкин домовой это потому, что в доме… Пустырь… Богатырь, — бормочет Ленька. — Эх, забегу-ка я к Витьке! Уж я ему загадаю.

Ленька хватает портфель и, проваливаясь в сугробы, бежит к домику под камышовой крышей:

— Спасибо, что подвезли!

* * *

Поселок стоит у мельницы. Оттого, наверное, и название странное у поселка — Мельница. А речку зовут Ира. Запуталась в камышах эта речка, не знает, куда ей течь. То ищет дорогу пятью протоками, то вдруг остановится и стоит широким задумчивым плесом.

Возле поселка речка течет широким быстрым ключом. Только большим морозам под силу остановить речку возле поселка. В этом месте птичий крик и гвалт, плавают перья, белый пар идет от воды. К этим местам на брюхе подкрадываются из камышей лисицы.

Пять дней жил я в поселке. Каждое утро меня будил гусиный гогот: Ленька гнал стадо к воде.

Вместе с ним всегда был приятель Витька Басианов. Я не удержался от улыбки, когда первый раз увидел их вместе. Сбитые набок шапки, черные расстегнутые пальтишки, красные галстуки — точь-в-точь снегири!

Я так и называл этих неразлучных друзей.

Через два дня после знакомства я уже знал, по каким предметам у них тройки, знал, что школа у них за пять километров и они вдвоем ходят домой темными вечерами. Ленькин отец — комбайнер. Ленька тоже пробовал косить пшеницу.

Но когда он вырастет, он не станет, как отец, покупать «Москвич», на котором можно только по дороге ездить.

— Почему же не станешь?

— Куплю бинокль. Дорого, небось, стоит?.. Напополам купим, правда, Витька?

Тут же я узнал, почему так страстно мечтают Снегири о бинокле. В трех километрах от поселка Ира поворачивает в лес. Там и теперь, если забраться на лыжах, много интересного увидишь.

А летом целый день можно сидеть в кустах с биноклем. Скопа ловит рыбу. Разве разглядишь без бинокля, как запускает когти в воду? «В стекла» же, если терпеливо сидеть, можно разглядеть и тетерку с выводком.

Еще через день я знал, какие цветы растут вдоль реки, сколько можно раков за день поймать, где у Витьки сорвалась «вот такая» щука.

«А вот тут на плесе дядя Кузьма уронил и не достал двустволки…»

К воскресенью мы уже стали большими друзьями. Я рассказывал о Москве. Ребятишки вздыхали, потом в один голос сказали, что на Ире тоже хорошо. Вот только б летом сюда приехать и если б с биноклем… Пошептавшись, мальчишки решили доверить мне какую-то очень большую тайну.

— Только никому… — серьезно сказал Витька.

Мы долго шли по берегу, потом свернули в камыши. На большом плесе Ленька попробовал каблуком лед:

— Можно.

Мальчишки долго вглядывались под ноги.

Наконец, присели над белым подледным пузырем. Витька достал шило, Ленька — молоток и спички. Оба подняли на меня глаза. Дескать, теперь гляди в оба… Через секунду из тоненькой скважины во льду, как из примуса, вырвалась свистящая струйка пламени… Друзья торжественно молчали.

— Только никому, — сказал Витька.

— И в Москве никому, — сказал Ленька, — мы решили сами разузнать, отчего огонь…

Я не стал говорить Снегирям, отчего горят подледные пузыри. Пусть сами найдут разгадку, пусть будет тайна у ребятишек.

Когда возвращались, я сказал им насчет спичек. Не боятся они в камышах беды наделать?

— Что вы! — сказал Ленька.

— Что мы, маленькие! — подтвердил Витька.

Ленька прошлым летом сам на пожаре отличился… А меня тогда не было, я у бабушки гостил…

* * *

Историю о пожаре подтвердил в понедельник председатель колхоза Павел Николаевич Фокин. Я подивился ребячьей скромности, с которой была рассказана эта история. В июне колхоз купил четыре тысячи цыплят. Четыре тысячи пушистых комочков осторожно вытащили из ящиков и пустили в просторный сарай. На улице жара, а цыплятам холодно — трясутся, жмутся в кучу. Пришлось спешно сложить печку.

Не заладилась труба у печки. Загорелась от нее крыша. Ленька гнал корову, когда увидел огонь над соломенной крышей. Бегом к сараю! Сарай на запоре: птичница ушла обедать. Кое-как открыл засов Ленька. А крыша уже во всю полыхает…

Представьте себе четыре тысячи несмышленых существ и мальчишку с прутиком и крышу, которая трещит от огня…

…Сейчас на берегу Иры два больших каменных птичника. Это как раз у дороги, где Ленька с Витькой ходят в школу. Прошлым летом построены птичники. Четыре тысяч белых кур высыпают на берег по утрам.

— Неужели все четыре тысячи сумел спасти?

— Нет, не всех, — сказал Ленька, — десять штук не успел, обвалилась крыша.

— А сам ничего?

— Только волосы чуть-чуть…

* * *

Я закончил дела в колхозе и собрался уезжать. Ребятишки неожиданно появились у правления:

— Можно проводить?

…Сидим мы вместе в санях. Грызем крупные каленые семечки. У старого сада Ленька соскакивает с саней, бежит мимо плетня и усыпает снег крупными темными зернами.

— Снегирям. К вечеру соберутся…

Дорога ухабистая. Молодой конюх Степан в самых цветистых выражениях разговаривает с лошадью. Когда он оборачивается, я показываю ему кулак: «Не смей при ребятах». Но Степанова лошадь, видно, привыкла к крепким понуканиям…

Когда мы попрощались и я с чемоданом пошел к вокзалу, ветер донес обрывки разговора:

— Как не стыдно… Дядя ведь из самой Москвы…

Это два моих друга вели разговор со Степаном.

Милые сельские ребятишки!

_{Фото автора. Кирсановский район Тамбовской области.}

 _{6 марта 1960 г.}

Эту заметку я пишу в цехе, при свете электросварки. В цехе, где пахнет свежей штукатуркой, свежей краской, горячим маслом. В цехе, где пулеметом рвет воздух пневматический молот, где темными китами стоят машины, где будут делать тонкое, как паутина, волокно.

Белые, розовые, голубые комочки волокон подарил мне главный инженер. Волокна сделаны не здесь. Их привезли, чтобы показать: вот за что воюем. Белые, розовые, голубые комочки паутины доставали из карманов каменщки, бетонщики, монтажники, когда я расспрашивал о заводе.

Если тянуть и крутить паутинку, она потянет за собой другую, третью… Прочная серебристая нитка вьется из паутинок. Поговорите с хлопцами, и вы узнаете историю, о которой надо бы написать стихи. Главный инженер так и сказал: «Жаль, что не пишете. О наших ребятах надо бы…»

Все начиналось, как на целине. Палатки, походные кухни, вода в раскаленных от солнца бочках. Первый кол, первый камень. Два лета назад росла тут крапива. Сейчас — город корпусов, баки, трубы, вышки! Заглянуть под землю — и там не меньше железа и камня, бетона и труб. Сотни километров хитро сплетенных труб будут гнать под землей воду, пар, кислоту, сжатый воздух, отбросы. Будут стучать и дышать паром сотни китов-аппаратов. По последнему инженерному слову задуман завод. За два года две тысячи пар молодых рук подняли завод над землей.

Может быть, это руки чародеев-мастеров, за плечами у которых десяток строек? Есть и такие. Это — командиры. Армия же пришла со школьной парты из рязанских сел, с задумчивой Оки. Приходили в одиночку и целыми классами. Двадцать восемь друзей из Сараевского района справляли выпускной вечер на стройке.

Все двадцать восемь и поныне не расстались.

Опытные монтажники, штукатуры, бетонщики. Светлана Колотилина, Аня Левина, Тоня Проходцева, двадцать пять других. Их знают, о них говорят, их портреты — на почетном месте…

Рядом с тяжелым слесарным столиком, на котором я^пишу заметку, работает монтажник Валентин Бойцов.

— Небось пять строек объехал? — спросил я, наблюдая за ювелирной работой.

— Нет! Явился бухгалтером. Поглядел, как с железом воюют, плюнул на дебет-кредит: «Умру, а буду монтажником». Не умер вот… Две тысячи новичков пришли на стройку, две тысячи стали мастерами. Недосыпали ночей, не расставались с книжками, не уставали расспрашивать и только иногда признавались: «Сложная штука химия».

Недосыпала ночей бригада бетонщика Анатолия Соловьева, когда нужен был строительный фронт монтажникам. В лютые морозы, когда вороны залетали от ветра под крыши цехов, на стометровый каркас трубы поднимались монтажники Корябин, Трушков, Севостьянов. С вышки падали горячие звезды электросварки.

«На год раньше срока!» Лозунг родился, когда клались первые кирпичи корпусов. Это был встречный план строителей. Смелый, даже дерзкий план. «Сделаем!» — сказал комсомольский штаб стройки. За ним было последнее слово, потому что не одни рязанцы решали дело.

В разных уголках страны готовилось для завода оборудование. Как получить его раньше срока?

О комсомольской солидарности еще не написано песен. А какие слова нашлись бы! В Ленинграде, Владимире, Челябинске, Белгороде услышали рязанцев. Из десятка городов пришли комсомольские телеграммы: «Сделаем раньше срока!»

Конечно же, нелегко сделать раньше срока. У каждого завода свой план, свой график. На час позже приходили комсомольцы домой, просили, требовали. Больше всех, конечно, досталось самому рязанскому штабу. «Командующий» Василий Фофанов ездил ходоком на заводы, бывал в совнархозах… Вовремя, к новому сроку, пришли аппараты из Ленинграда, цемент — из Белгорода, бульдозеры — из Челябинска, вибраторы из Москвы…

На год раньше срока становится на старт завод большой химии. Закончено строительство, идет к концу монтаж механизмов. Завод похож сейчас на большой оркестр перед началом концерта. Еще нестройно звучат инструменты, пробуют голоса скрипки, но зал наполняется людьми, и капельмейстер торопит оркестрантов. Как большой оркестр, слаженно и гармонично должен работать большой завод. Тончайшие химические процессы будут идти на земле и под землей, в огромных баках и аппаратах.

В первый цех поступят грубые листы целлюлозы, извлеченные из бревен, в другом конце завода через золотое, платиновое или танталовое ситечко будет процеживаться тончайшая паутина волокон, тех самых волокон, что носили два года в замасленной спецовке монтажники, бетонщики, штукатуры.

Одним из самых крупных производителей искусственного волокна будет завод, выросший на Оке. Часть своей продукции даст он текстильным фабрикам. Уже приехали на завод те, кому управлять машинами. У них праздник будет в мае, когда после настройки, наладки завода пойдет волокно.

^{Рязанская область. 11 марта 1960 г.}

Я с с любопытством оглядел топор.

— При Петре ковался?

Старик уловил недоверие. Он взял топор, вытер рубахой ржавые пятна.

— В музей сдавать не собираюсь… А вам не грех поспрошать людей, что за село наше такое… Лодка-то хороша в ходу?

Я похвалил лодку.

— То-то же, — сказал старик. — Полюбопытствуй насчет села… Ну пошли, Витек!

Старик смахнул щепки со штанов, соскреб ногтем лепешки ила. Белоголовый мальчишка спрятал в осоку весло, как заправский плотник, кинул топор на руку. Оставляя следы босых ног на песке, дед и внук пошли берегом в село…

Припоминаю сейчас все подробности этой июньской встречи. Помню утро, тихое и ласковое. На «окуневом месте» с дуба падали капли ночного дождя. От травы — пар. Весь луг у воды дымился теплым сырым туманом. Лучшей «зари» удильщик не пожелает. Клева, однако, не было. Я сменил десяток «верных мест» — хоть бы что!

— Как отрубило, — сказал мой сосед Федор-горбун и захлопал веслами к дому.

Горбун в этих местах почитается рыбным профессором. Уж если у него «отрубило»…

Я смотал удочки и приготовился поднять со дна камень, служивший якорем.

— Уры-ык!..

— Если уж делать лодку, то чтоб лебедем шла.

Едва не задев удилище, над водой пронеслась большая серая птица.

Я давно знал: в лозняке за Кривошейкой есть у цапли гнездо. Иногда удавалось видеть, как голенастая птица караулит лягушек.

Кто-то потревожил цаплю. Она жалобно кричала и делала круги над мысом. Появились вороны, березовые ласточки, воробьи. Они комьями кидались сверху на серую неповоротливую птицу. Неистовый гвалт стоял у речки. Цапля по-прежнему делала круги…

— Кто тут? — окликнул я, раздвигая осоку.

На траве сидел безбородый старик в красной полинявшей рубахе, в старой, с поломанным козырьком кепке. Тут же, на поляне, сидели два косаря, сыновья деда.

— Аль самому лезть? — сказал старик с укоризной и поглядел на сыновей. — Михаил!..

Младший зашвырнул в реку цигарку и взялся за косу.

— Дался тебе, батя, этот ржавый обух. — Второй сын стал раздеваться, но, попробовав ногой воду, снова сел на траву.

— Не полезу. На кой он сдался! Вон новый топор бери…

Старик махнул рукой.

— Витюшка!.. Витюшка-а! — позвал он.

Минут через пять реку переплыл белобрысый мальчишка лет двенадцати.

— Топор уронил, Витек… Надо же дураку старому было взять… — Старик был искренне огорчен и расстроен.

Я скинул штаны и вместе с Витькой принялся нырять у осоки. Сыновьям стало неловко.

Они поклали косы и тоже полезли в воду. Глубина была изрядная. Мы трое быстро выдохлись, а Витька не переставал нырять и через час кинул на песок действительно никчемный на вид старый топоришко…

* * *

Март. Вчера небо и снег были синими. Сегодня опять по-зимнему кружится метель. Опять облака и ветер. Но это уже не та сплошная пелена, что была две недели назад. Все чаще мелькает солнце в разрывах, клочок синевы вдруг проглянул… И опять облака, тяжелые и торопливые. Они — как отголоски далекой битвы, которая началась уже где-то за горизонтом.

Сдает зима. В затишье орут воробьи.

На окне в бутылке расцвели красноватые прутики вербы. Эту неделю я все чаще поглядываю на рюкзак. Мой старый спутник! Ему надоело висеть на гвозде. Он хочет, чтобы я пришил к нему потерянную летом пряжку и уже теперь положил на дно упругие мотки лесок, крючки, патронташ. Он очень стосковался по солнцу, обмяк, отсырел. Летом тонул однажды этот старый рюкзак, солнце выжгло на боках у него белесые пятна. Тяжело приходилось бедняге. Когда я осенью вешал его на гвоздь, он, кажется, был доволен — сколько же мотаться! А теперь, услыхав воробьиную драку на улице, затосковал, запросился с гвоздя старый бродяга. Ничего, дружище, теперь уж недолго ждать… Я засыпаю под свист метели.

Утром туч как не бывало. Опять синие тени и синее небо. Воробьи запивают завтрак капелью. Да, теперь уже скоро… Скоро я встречусь с тобой, древнее село у речки…

В село это из Воронежа можно попасть и «морем», и сушей. Если любите реку, садитесь на «катер». Так называют на пристани большую лодку с тракторным мотором. Прийти надо заранее, иначе не найдешь места среди корзинок, ведер, грибных лукошек. С базара, из города едут сельские бабы, и речная посудина бывает загружена доверху. Впрочем, местечко всегда находится и для собаки, и для ружья, и связку удочек пристроишь у борта.

По дороге катер обязательно завернет в глухую лопушистую заводь. Тут вылезут рыбаки, чтобы остаться на ночь. Но это не последняя остановка.

В лесном домике у реки живет «мотористина любовь». Она издалека услышит тарахтенье и будет стоять под вязом в белом нарядном платье, ожидать, пока катер ткнется в берег. Моторист будет долго пить молоко из глиняной корчажки. Потом начнется длинный разговор. Разговору может и не быть конца, но какая-нибудь баба не вытерпит:

— Ну будя, поехали!..

Катер спугнет стаю уток, качнет на волнах одинокую лодку. Медленно, но упрямо будет лезть катер против течения. Порой покажется — заблудились. Мелькнет в прорехе между дубами колокольня, а катер вдруг начнет забирать вправо, в луга. Не беспокойтесь — моторист свое дело знает. Это река, выйдя от Белой горы на простор, начнет выписывать кренделя между копнами и одинокими вербами…

Перед закатом бабы начнут разыскивать свои лукошки и вы увидите на горе очень старую кирпичную церковь. А внизу — лес, река, лодки на приколе, приземистые, крытые камышом домики. Это и есть Чертовицкое.

Перевозчик Федор Павлович Тарарыков уверяет, что в древности в этих местах проходила граница с татарами — ч-е-р-та. Отсюда, мол, название у села такое.

С обрывистой, нарытой ласточками горы далеко видна причудливо изогнутая река, виден зеленый у воды и голубой у горизонта дубовый лес. На много верст как на ладони прибрежная равнина. Очень может быть, что какой-нибудь дальний предок старого перевозчика нес службу на этой горе. Подпаливал смоляной факел или бил в набат, если видел ногайскую конницу за рекой.

Сейчас село рассыпалось по буграм и буеракам — потонуло в садах. С реки видны только старый дуб и камышовые крыши…

— Ишь какая полыхнула! — скажет горбатый Федор, услыхав плеск сонной рыбы. — Килограммов пять, не меньше…

Сидят, курят. Глядят, как играют зарницы над лесом.

— По Цельсию нынче семнадцать… — скажет после общего молчания маленький старик, которого все тут почему-то Кочетом зовут.

Старик много лет служил «при реке». Мерил подъем и температуру воды. Лет семь назад должность «при реке» упразднили, но старик по-прежнему два раза в сутки ходит с градусником к воде.

— А по Цельсию нынче того — пятнадцать!

Бабы с ведрами белья, проезжий шофер, мальчишки с удочками — все, кто случается на берегу в торжественную дедовскую минуту, узнают, какова сегодня вода по Цельсию…

Желанный гость «на бревнах» — лодочник Иван Гаврилыч. Он приносит с собой запах стружек, запах табака с донником, веселый, насмешливый говор. С приходом Гаврилыча разговор непременно пойдет о лодках, о старых лодочных мастерах, о том, кому и когда «сготовлена» чертовицкая посуда.

Тут, «на бревнах», летними вечерами, отдыхая после рыбалки и блужданий по лесу, узнал я историю старого топора.

* * *

Историю эту надо начать с Воронежа, с памятника царю Петру. На главной улице в садике, окруженном врытыми в землю пушками, стоит бронзовый Петр. Он и до войны стоял, этот дорогой для воронежцев памятник. Немцы позарились на металл, увезли и растерзали где-то бронзового богатыря. По памяти, по старым фотографиям памятник отлили снова. Старожилы считают, что царь даже помолодел после войны. Скульптор не зря старался. Именно таким — молодым, энергичным и сильным — помнят Петра древние берега Воронежа.

Время стерло следы великих работ на реке. У пристани стадо моторных лодок, возводится бетонный мост, влюбленные пары сидят на скамейках у берега… Только дошлый краевед покажет вам место, где были верфи, где стоял домик Петра. Война смела остатки петровских строений. Глянешь на обмелевшую реку, на пляж с купальщиками — трудно поверить, что некогда под стук топоров рождался тут могучий российский флот.

Пятнадцать лет подряд наезжал сюда царь и подолгу жил и работал. Засучив рукава, он плющил железо, тесал бревна и принимал послов. Отсюда, из-под Воронежа, распустив паруса, ушла на Азов петровская флотилия. Поныне окрестные села и местечки названиями своими хранят деяния славного царя-работяги.

Гвоздовка, Клеповка, Парусное…

— У села Чертовицкого своя слава. Где-нибудь на Дону, на Тихой Сосне, на Хопре или на болотистой Усманке встретится вам смоленая легкая, как вязовый листок, лодочка. Чуть толкнешь — стрелкой летит. Ладная, красивая, легкая.

— Игрушка, — непременно скажете вы хозяину-рыбаку.

— Из Чертовицкого пригнал! — ответит рыбак.

И начнет петь хвалу чертовицким лодоникам. Обязательно скажет, что они, чертовицкие, секрет лодочный знают. Но невдомек хоперскому рыбаку, откуда у чертовицких этот секрет…

В тихом селе выше Воронежа двести шестьдесят четыре лета назад учредил Петр малую верфь. Лодки повелел делать царь. Лесу кругом — не пройти. И дуб, и сосна. Жги уголь для кузни. Бери топор в руки. Уменья нет? — Научимся!

Учился царь, учились лодочному делу смекалистые чертовицкие мужики. Кипела работа у обрывистой горы на Воронеже…

Каждое лето я еду в Чертовицкое. Брожу по лесным буеракам, ловлю рыбу. Иногда по утрам, когда туман заволакивает реку и видны только макушки у старых дубов, чудится мне стук топора и звон железа. Забыв про удочки, прислушиваешься к голосам, видишь богатырей в конопных фартуках, с волосами, схваченными ремешком… Стук копыт в тумане. Не сам ли Петр прискакал узнать, как исполняется царский указ и хороши ли лодки на воде?..

Уходит туман, уходят и грезы. На лошади прискакал тракторист из совхоза, а звон железа — удары по рельсу: в доме отдыха завтрак. Бегут ребятишки к воде, чей-то «Москвич» пылит на пригорке. Только церковь и пеньки от старых дубов на кладбище напоминают о прошлом… Спят на горе старые корабельные мастера, а слава о них живет по Хопру, по Дону, по Тихой Сосне.

* * *

Топор Ивану Гавриловичу достался от отца, а тот тоже от отца получил, а тот отец… Неизвестно, когда и как попал этот старый топор в семью Ивановых. Издавна повелось считать, что выкован топор еще в петровские времена и будто первая чертовицкая лодка сделана «этим железом».

Берегли инструмент пуще глаза, потому считалось в семье — топор приносит счастье. По наследству топор отдавался не старшему сыну, как прочий инструмент, а тому, кто сноровистей, у кого лодки «лебедем шли».

Ивану Гавриловичу топор достался, когда мастеру было «не то семнадцать, не то осьмнадцать». Приехал из Воронежа знатный заказчик, мастер-краснодеревщик Левонов. Важный человек — при усах, в атласной жилетке, на животе цепь золотая. Приехал лодку заказывать.

Лодочники — народ с достоинством, с каким-нибудь барином «на одной канаве не сядут». А тут мастер, с парижской выставки медаль имеет… Почтенно стоят чертовицкие мастера, ждут, пока гость оглядит на приколе все лодки.

— Чья работа? — суковатая трость уперлась в новый только что спущенный на воду челночок.

— Кликните Ивана! Сына позовите! — что есть мочи закричал дед Гаврила и сам, не дожидаясь, пока дозовутся, побежал к дому.

С минуту краснодеревщик стоял молча, оглядывал нескладную босоногую, в стружках фигуру парня. Потом сказал строго:

— Лучший матерьял даю. Заморское дерево. Смотри…

— Сделаем, — сказал парень.

Заказчик не стал более говорить. Сел в пролетку, приподнял шляпу:

— За ценой не стою. Чтоб как игрушка…

— Сделаем…

Через три недели опять подкатила коляска.

Знатный заказчик оглядел лодку, потрогал ладонью днище, велел спустить на воду… И тут же, на берегу, при всех расцеловал Ивана.

Потом пили чай под вишнями. Краснодеревщик скинул атласный жилет и перчатки. И лодочники увидели: у знатного гостя такие же, как у них, пораненные железом рабочие руки…

С тех пор и пошли по Воронежу, по Хопру, по Тихой Сосне и по Усманке легкие, как вязовый лист, «Ивановы челноки». Приумножилась слава чертовицких лодочных мастеров.

* * *

— Сколько же лодок за жизнь соизладил? — спрашивает старик Кочет. Кочету не хочется уходить в душную избу и, хоть время за полночь, старается протянуть разговор.

— Зарежь — не знаю. Может, тыщу, может, более тыщи… — Гаврилыч молчит, мнет цигарку с пахучим донником. — Сколько ни сделай — гниет посуда. Все гниет. Одно рукомесло не гниет, если, конечно, в надежные руки дать.

Сыновья, по мнению старика, не удались, непутевыми вышли. Один в город метит, другой в пастухи подался. Топора и в руки не брали. Старик не принуждал: невольник — не богомольник. Последние годы, почуяв слабость в руках, Гаврилыч хоть и шутит по-прежнему, хоть и выпить не прочь — задумчивым стал.

«А, может, не нужны теперь чертовицкие лодки? Может, в речку закинуть дедовский топор? Вон сколько ныне «моторок» понастроили! Под воскресенье всю ночь тарахтят».

Выйдет утром Гаврилыч посмотреть на реку с горы. «Нет, нужны челноки!» Вон под обрывом рыбак сидит в плоскодонке. А вон дровишки везут по реке. Федор Павлович, перевозчик, девок усаживает в челночок. «Пока вода есть — нужны и лодки, — думает старик, возвращаясь с бугра длинной, затерянной в траве тропинкой. — Но если уж делать, то чтобы лебедем шла». У заливчика старик остановится, поглядит на залитые водою лодки. Их много — берется кое-кто ладить. Да что ж, лишь бы деньги взять, делают. Корыто корытом…

Одна теперь отрада у старика — Витька, внук от средней дочери. Белоголовому мальчишке от матери шлепки попадают — то ногу доской прищемит, то палец порежет. Дед Иван всегда прикрикнет на дочь, а внука позовет, погладит по голове…

— Вострый малый растет. В мотористы метит, шельмец. Прокатился до Воронежа — «на катер хочу!» и все тут! Ну что ж, пусть будет катер, теперь хоть на спутник садись — час добрый. А только и лодку стоящую сделать — это, брат, не цигарку с донником выкурить. Уметь надо! Все уметь надо — и лодку, и ракету.

При этих словах дед Иван оживляется, рассказывает, какой «корапь» соизладил Витька для школы и на что потребил премию, выданную дедом по этому случаю:

— Топор купил, шельмец… Ничего топоришко, как раз по руке. «Твоим, — говорит, — дедушка, нельзя работать. Ценность — беречь надо». Поди ж ты — ценность! Понимает…

— Да, вострый малый растет, — соглашается Кочет, — правильный малый.

Перевозчик тоже хвалил белобрысого Витьку. Потом старики просят у Гаврилыча «с донником напоследок». Закуривают и расходятся по домам.

Все засыпает — и речка, и лес на берегу. Только движок сонно бубнит на водокачке, и сыч кричит под обрывом. У берега пахнет тиной, намокшим деревом и рыбьей слизью. Споласкиваешь лицо теплой, как парное молоко, водою и идешь на сеновал. Часа три спать придется. С первыми петухами надо подняться, стараясь не потревожить сонных^гусей, нащупать удочки и — к реке, к лодкам…

Сухие зарницы над лесом сулят добрую, тихую погоду.

* * *

Висит на стене потертый, линялый рюкзак. Терпеливо ждет испытанный друг, когда кончатся городские мои дела. Ждет дня, когда сниму с гвоздя его и мы пойдем в магазины. Будем покупать зубастые синеватые крючки, тяжелые пачки с патронами, нехитрые подарки для стариков. А потом — стук колес, ожидание катера на бывшей петровской верфи, старые дубы и копны на крутых берегах.

— А, явились! — всплеснет руками седой перевозчик Федор Палыч. — Ну, ну! Сено в этом году душистое и клев подходящий…

_{Фото автора. 17 апреля 1960 г.}

В МУЗЕЕ В. И. ЛЕНИНА ЗА ВОСКРЕСЕНЬЕ ПОБЫВАЛИ 15000 ЭКСКУРСАНТОВ

Дверь не закрывается. Дверь не успевает закрываться. Идут и идут… Три белые ступени стерты людьми. За год миллион человек.

В эти дни особенно много людей. Идут и идут. Матросы идут, девушка с белым цветком на платье. Брезентовая куртка парня, рубашки школьников, фигура приезжего в ватнике. Вот группа туристов, солдаты, отец с ребенком. Седые, двадцатилетние… Целый день будут идти.

Пойдем с кем-нибудь рядом. Ну, хоть бы с этими двумя мальчишками. Им вместе лет двадцать пять. Сняли шапки у входа. Держатся за руки. Остановились… Это, конечно, не первая встреча. Они уже хорошо понимают, почему на площадях, на самом почетном месте стоит этот памятник. Но, может быть, первый раз в жизни так долго молчат и молчат… Один отыскал руку^другого и чуть коснулся… Разве могут мальчишки словами сказать, почему непривычно забилось сердце. Целая жизнь впереди. Много поймут и узнают. И не раз еще так же вот сильно забьется сердце…

Родился человек на земле. Родился и умер, как все. Вот его детский портрет и табель с отметками… А вот знамена с черными каемками и скорбные лица на фотографиях. Две даты — рождение и смерть. А между ними — жизнь.

Жизнь, которую нечем измерить и не с чем сравнить. Никто на земле не горел так ярко, никто на земле не сделал так много. У этой жизни люди идут учиться.

Очень просто жил человек. Вот пальто и ботинки. Просто не верится, что это его. Вот коса, котелок, вот страницы с бисером строчек. Вот комната его… У входа двое людей с нерусской речью. Стоят рядом, как те мальчишки.

Спросим, откуда приехали.

— Я из Германии, Эрнст Эгер. Был в Таллине. В Москву прилетел на день, чтобы побывать здесь…

Объясняться нам помогает Антонин Серб. Он из Праги летит в Кабул. Выкроил время и прямо с аэродрома сюда… Впечатления? Чех обводит глазами зал, ищет нужное слово:

— Понимаете, очень людовий… Как это по-русски… Очень человечный был…

В девятнадцати залах — большой человеческий университет. Каждому есть тут чему поучиться, над чем-то подумать, что-то понять.

А эта деревенская женщина? Ей семьдесят, не меньше. Учиться уж поздно. Что ее привело?

Знакомимся. Проценко Ольга Петровна приехала к дочери. Приехала вчера белгородским поездом.

— И сразу в музей?

— Вот, — вместе с дочкой… — старуха поправляет платок, смущается окруживших людей, — боялась помереть, не повидавши. Батя мой ходоком к нему ездил…

О Ленине старушка говорит, как о живом:

— Вот повидалась, и душа спокойна…

Идут и идут люди по залам. Вот наши знакомые Гена Перепелкин и Толя Мухарьянов. Они по-прежнему держатся за руки. Еще раз подошли к машине, в которой ездил Ильич. Спрашивают: на каком точно месте любил сидеть Ленин?..

Идут к выходу мальчишки. Идут по длинному коридору, мимо новых дверей, закрытых пока брезентом. Там стук молотков — завтра откроются новые залы в музее. Люди увидят в них продолжение ленинской жизни. Увидят документы, увидят экспонаты наших дней. Увидят то, о чем думал Ильич, о чем говорил рабочим и ходокам из деревни, о чем мечтал, ради чего жил…

Выходят на шумный проспект мальчишки. Идут, взявшись за руки. Долго жить им, и не один еще раз придут они в дом, где широкая дверь и стертые ступеньки у входа…

 _{19 апреля 1960 г.}

Под красным парусом

Это было недавно. Но это было так далеко…

Вот лежит карта. Я веду карандашом по синему полю, по крупным буквам: ТИХИЙ ОКЕАН. Потом буквы мельчают. Тут океан, процеженный сквозь мелкие острова, называется морем. Вот еще меньшая часть океана — Тонкинский залив.

Вот маковые зерна островов — залив Ха Лонг. «Залив утонувшего дракона», — скажет вьетнамец.

Когда утонул дракон? Наверное, в первый день сотворения мира. Торчат из воды каменные гребни могучей спины… Они успели поседеть и почернеть от времени.

…Было раннее утро. Было так тихо, туманно и так тепло, будто только-только совершилось творение мира. Боги спрятались за скалы и обезьяньим глазом глядели: что же вышло из трудной работы?

Боги не пожалели красок и камней для залива. Синяя вода, синий туман, темные скалы, розовый восход… Ни звука. Только наш катер стучит: тук-тук-тук… От одной потонувшей скалы к другой несутся непривычные для этих мест звуки. Притихли боги за скалами, ждут: что же мы скажем? А у нас нет слов. Мы стоим на палубе и молчим. Только сердце с мотором вместе: тук-тук… Как же хороша ты, земля!..

Залив Ха Лонг так красив, что не с чем сравнить его. Часа три мы плыли по синей воде. Казалось, нет в мире ничего, кроме тишины, кроме несчетных утонувших наполовину скал и голубого тумана. И вдруг парус. Красный, похожий на крылья бабочки, совсем ненужный в безветрии парус. Вблизи он не так уж красив — грубая в заплатах ткань, крашенная кореньями, может, десять, а может, и пятьдесят лет назад.

Узнав, что мы из России, рыбак заулыбался, зашевелил веслами. Две лодки сошлись бортами, и мы очутились в гостях у радушной семьи.

Дынь Нги ловит рыбу, ловит креветок и крабов, ловит все, что годится в пищу, все, что можно продать на прибрежном базаре.

Дынь Нги воевал, жил в джунглях, но прогнали французов — рыбак вернулся в родной залив, на эту вот лодку.

На этой лодке родился Дынь Нги. На этой лодке умер его отец. На эту лодку привел он жену. На лодке и стол, и постель. Вся жизнь вьетнамского рыбака на лодке под красным, съеденным соленой водой парусом.

Мы долго говорили… О домике на воде, о трудностях рыбацкой жизни стоит рассказать особо. Но я не могу не сказать о том, что более всего взволновало в это хорошее утро на самом краю земли.

Перед прощанием я спросил рыбака: велика ли семья у него? Сколько людей на лодке?

— Четверо, — сказал Дынь Нги. — Жена, я, маленький Тын…

Нет, я и сейчас не могу без волнения вспомнить конец этой фразы… Рыбак отдернул циновку, кивнул в глубь навеса:

— …И ОН четвертый…

В углу на бамбуковой стенке, в старой коричневой рамке висел портрет.

— Ленин?!

— Ленинь! Ленинь! — радостно закивал Дынь Нги…

Долго еще стояли лодки, сцепившись бортами. Мы снова сели на циновку, пили чай и говорили. О Москве, о новой жизни Вьетнама, о рыбацком кооперативе, о старом парусе, который пора менять, о ценах на рыбу, о многом другом.

Сердечный был разговор. И мы понимали, отчего так близки и понятны стали друг другу. ОН был с нами. ОН участвовал в разговоре…

Всходило солнце. Еще больше синела вода. Я попросил Дынь Нги сфотографировать лодку. Он опустил парус, сказал, что в тихую погоду надо без паруса…

И вот на память остался снимок… Вот скалы, вот лодка, на которой живут Дынь Нги, его жена, маленький Тын и Ленин…

Самый большой подарок

В редакции есть музей. По давней традиции из дальних командировок привозят корреспонденты подарки газете.

В музее есть камень из Антарктиды, шахтерская лампочка, морские звезды, герб канадского университета, портреты героев… Со всей земли сувениры.

На прошлой неделе на полку под стекло мы положили тропический шлем, альбом с расписной лаковой крышкой, скульптуру льва из угля.

Есть и еще из Вьетнама подарок. Он очень дорог, потому что у подарка есть маленькая история.

…В провинции Винь-Фук мы были два дня.

Если бы принимать все приглашения в гости, делегация пробыла бы в провинции два года.

Искренне любят вьетнамцы советских людей. За все любят. За наш Октябрь, за то, что мы выстояли против врагов, за нашу бескорыстную помощь. Искреннее чувство вьетнамцев к «ленсо» (к советским) трудно передать словами. Надо видеть детей и взрослых и стариков, когда они останавливаются, улыбаются, дружески протягивают руку, снимают с куртки значок, чтобы приколоть на вашу рубашку…

Мы собрались уезжать из провинции, уже сели в машину, когда увидели шестерых ребятишек.

— К вам… — сказал переводчик.

— А мы сами можем сказать… — сказал вдруг старший. — Мы учим русский…

Все вместе мы сели на траву под пальмой. На сколько вопросов надо было ответить! Сколько выслушать и рассказать! Дошло дело до неизбежных во Вьетнаме подарков. На этот раз подарки были особые. Во-первых — песня.

У нас почему-то редко поют сейчас эту хорошую песню.

Если  на  празднике  с  нами  встречаются Несколько  старых  друзей, Все,  что  нам  дорого,  припоминается, Песня  звучит  веселей…

Ребятишки сказали, что вся их школа разучивала песню в подарок нам. Но что делать, если гости торопятся… Они вшестером за двадцать километров пришли, чтобы спеть эту песню…

Милые черноволосые ребятишки! Как хорошо, как старательно, как ладно и мелодично они пели. Пели на русском и на вьетнамском.

На прощание все шестеро сняли красные галстуки и повязали нам, а самый скромный и чуть застенчивый Нгуен Винь протянул бумажный пакет:

— Я мало, мало рисуй… Это Ленин. Мы подарить его вам потому, что много-много любим Ленин…

Маленький Винь очень волновался. От друзей его мы узнали, что портрет рисовал он нынешней ночью, что очень спешил, потому что боялся — уедем…

Вот и вся история подарка. История одного из самых дорогих экспонатов в нашем музее.

Мы решили напечатать портрет в газете — Ильич ведь очень похожим вышел. А если кто-нибудь найдет недостатки в рисунке, пусть вспомнит, что портрет рисовал мальчик, рисовал очень спешно, ночью, при керосиновой лампе…

Вот лодка, где живет Дынь Нги.

 _{Ханой — Москва. 19 апреля 1960 г.}

Ленька любит играть в пинг-понг, собирает марки, построил линкор в заводском клубе.

Учится Ленька на три и четыре и мечтает стать моряком. Все это я узнал от самого Леньки, когда мы сидели во дворе и катали липкие шарики из свежих тополевых листьев.

— Так вы к дяде Ване? — сгорая от любопытства, Ленька просил подержать фотоаппарат и уже два раза бегал на третий этаж узнать, не пришел ли дядя Ваня…

Мы говорили об интересных людях. Ленька сказал, что «страшно любит читать про интересных людей».

— А дядя Ваня интересный?

— Обыкновенный…

Уже много лет Ленька Лысенко видит, как дядя Ваня возвращается с работы. Двери их квартир рядом. Ленька знает, какие у дяди Вани шершавые руки — он часто гладит Леньку по голове. У Леньки нет отца…

— Вы что ж, хотите написать про дядю Ваню? — Ленька с еще большим любопытством разглядывает мой блокнот: — Что можно написать про дядю Ваню?!

Да, дядя Ваня — обыкновенный человек. Он вместе со всеми играет в домино во дворе, вместе со всеми идет на работу. Он не любит рассказывать. Но если разговориться, если попросить дядю Ваню, он расскажет…

Дядя Ваня строил метро, станцию «Маяковская». Помнишь красивые стальные полосы?

Сначала дядя Ваня был проходчиком, потом устанавливал эти полосы. Потом новую станцию начал строить — «Новокузнецкую». И, может быть, еще бы десять станций построил, но 22 июня… Ты, Ленька, счастливый человек, ты не знаешь этого дня. Тебе, пожалуй, и не надо пока рассказывать всего, что было…

Дядя Ваня ушел из дому в первый день войны и вернулся после победы. Он шутник, дядя Ваня. Он говорит, что не мог не вернуться, что надо было метро достраивать. А сколько не вернулось…

Дядю Ваню и в полку шутником звали, потому что с первого дня он вел счет сапогам. Он сказал, что обязательно дойдет до Берлина, и на трудной дороге, чтобы ободрить друзей, он в шутку считал, сколько раз сменил сапоги. Говорит, что тридцать две пары сносил за войну.

Начал дорогу под Витебском, шел назад до Москвы, а потом пошел вперед и вперед: Смоленск, Минск, потом пошли польские города, потом немецкие, потом — Берлин.

Дядя Ваня шел самым первым. Он был разведчиком в кавалерийском корпусе. Он выбирал самые темные ночи и переходил линию фронта.

Есть у него солдатский орден — белая звезда, и на ней надпись: СЛАВА. Старый генерал поцеловал солдата Ивана Почепина, когда вручал орден, — очень доволен был генерал «языком», которого привели разведчики из немецкого тыла.

А друг дяди Вани, Алеша Комаров, не дождался награды. Он не дошел до Берлина. Его схоронили возле немецкой деревни…

В этот день ровно пятнадцать лет назад Берлин дымился от недавних боев, а в Москве сверкали огни салюта. Этот день все люди будут помнить и будут праздновать очень долго.

В этот день кончилась война. В этот день дядя Ваня встретился на празднике с американскими солдатами. В знак дружбы солдат Иван Почепин подарил солдату Генри Джексону свою кавалерийскую кубанку. Солдаты обнялись, похлопали друг друга по плечу. Солдаты не могли говорить, потому что не знали языка друг. друга, но несколько слов все-таки нашлось.

— Иван! Хорошо, Иван!.. — сказал Генри.

— Хорошо без войны… — сказал Иван Почепин.

* * *

Вчера дядя Ваня надевал праздничный пиджак. Среди медалей ты видел одну, совсем новую. Это медаль за труд. С вашего двора, Ленька, хорошо видны большие трубы. Это завод «Серп и молот». Там делают сталь. Туда идет старое железо, которое ты собираешь со своим пионерским отрядом, там плавились разбитые танки и пушки. На этот завод после войны пришел работать дядя Ваня.

Даже взрослые останавливаются и не могут уйти, глядят, как он работает. Красная, как солнце на закате, стальная полоса извивается возле ног вальцовщика. Он, как укротитель, щипцами усмиряет горячую змею. Отбежит на минутку, глотнет воды — и опять за щипцы…

Сталь покоряется человеку. Из розовой она становится синей. Контролер выбивает на ней какие-то цифры. По ним специалисты, если надо, могут сказать, кто варил сталь и кто прокатывал и какая марка у стали.

Летит самолет — в нем дяди Ванина сталь.

Пароход, новый мост, трактор, станок, ученические перья — все это сталь, которую делал дядя Ваня. Сколько ее ушло с завода с тех пор, как сняли люди военные гимнастерки…

Три с лишним года шел до Берлина дядя Ваня. Пятнадцать лет он прокатывает мирную сталь. Все это для того, чтобы ты, Ленька, мог спокойно учиться и собирать марки, чтобы зеленели тополя на вашем дворе, чтобы мог ты мечтать о больших плаваниях…

Вот он какой, дядя Ваня, — обыкновенный человек из вашего дома.

^{10 мая 1960 г.}

Осень продолжает чеканку новой монеты.

Все лето шумел в лесу праздник. Много было веселья, много песен спето. Пришло время расплатиться за праздник. Каждый хочет показать свою щедрость. Земли уже не видно от золота, а оно все летит и летит. У рябины нет золотых денег, зато кораллы… Повесила красавица ожерелье — всему лесу на диво.

Только прижимистый дуб жадничает. Держит листья на ветках. До сердитых морозов будет держать, а то и до зимы.

Собраны грибы. Их было много в этом году. Всем хватило: и людям, и маленьким лесным зверькам, и улиткам, и мошкаре. А мимо этого гриба все прошли: и люди, и зверьки, и козявки — поганый гриб. Растет он под яблоней. На самом виду растет. Тянулся кверху гриб, все ждал: придет кто-нибудь. Нет, все прошли мимо.

Сыпались сверху спелые яблоки. Дробно стукали по крышке столика. Два яблока не упали на землю, а остались лежать на крышке. Шел по лесу фотограф, увидел гриб с яблоками: «Вот чудо!» А рядом с яблоней хозяйничал дрозд на рябине, ронял на землю коралловые бусы.

Взял фотограф три красные бусинки, положил рядом с яблоками…

Стоит на лесной поляне гриб-столик. Ждет гостей. Если хотите поглядеть — поезжайте!

Пройти к столику очень просто. Вот лесной адрес: Усманский бор, рябиновая поляна возле старой вырубки, дикая яблоня. Под нею и стоит гриб. Только торопитесь, потому что не век же стоять грибу, устанет тонкая ножка. Или кабаны нагрянут. Кабаны неразборчивы. Вместе с яблоками съедят и гриб.

Ничто не пропадает в лесу…

_{Фото автора. 13 мая 1960 г.}

Ну, как там? — это был первый вопрос друзей, когда мы вышли из самолета в Москве. Как там, во Вьетнаме? Ну, первые впечатления…

Первые впечатления… Первое впечатление такое, что Вьетнам не так уж далеко. Сутки полета. Но и далеко, конечно. Ведь через сутки мы сидели под пальмами в белых рубашках и пили воду со льдом, чтобы прийти в себя от жары.

Сейчас, после поездки, не покидает чувство, что побывал в доме очень большого друга. Пока небогато живет он, потому что небогатый дом достался ему в наследство. Идет перестройка.

У хозяина выше локтя закатаны рукава, у хозяина забрызгана известкой рабочая блуза — сейчас не до нарядов. Хозяин сыт и здоров. Пища в будни у него простая, но ее вдоволь.

Наш друг рано просыпается, чтобы начать работу, и рано ложится, чтобы проснуться со свежими силами. Он жизнерадостен и весел. Он жадно расспрашивает: «Как там у вас?» На вопрос: «Трудно?» — он скажет: «Вам было труднее. Вы были одни. А сейчас видите — вы у нас в гостях, мы к вам ездим учиться…» — крепко пожмет руку.

Двадцать дней пробыли мы во Вьетнаме, и двадцать дней нас не покидало чувство, что по какому-то волшебству мы перенеслись в наши тридцатые годы. Рождается новый человек с новой моралью и новым пониманием жизни.

Страна работает, страна учится, страна строит социализм. И тот же молодой задор, тот же ветер романтики, то же юношеское отречение от жизненных удобств…

Говорят, в капле воды можно увидеть мир. Если так — поглядите в лицо этому парню. Хау восемнадцать лет. Он и пять тысяч его друзей строят водохранилище в провинции Винь-Фук. Шесть тракторов и пять тысяч лопат и кирок на этой стройке.

— Трудно? — спросил я Хау, когда он разогнулся и поставил рядом с собой кувалду. Он ответил не сразу. Улыбнулся, вытер пот рукавом.

— Понимаете, — сказал Хау, — мой отец работал на французской плантации. Ему было трудно. А сейчас… Вон поглядите — плотина. Скоро вода пойдет на поле моей деревни… Разве будешь жалеть силы?..

Пятнадцать миллионов вьетнамцев строят новую жизнь. Восемнадцатилетний Хау — это капля в большом человеческом море.

* * *

Мы были у Хо Ши Мина. Пили чай и просто разговаривали…

У вьетнамского народа много героев. О них сложены песни, о них пишут стихи. Писать стихи во Вьетнаме издавна считалось такой же доблестью, как и носить оружие. Президент Хо Ши Мин тоже пишет стихи. Но сколько стихов сложил народ о нем самом!

Через три дня этому человеку исполнится семьдесят лет. Вся жизнь его отдана народу. Ради народного счастья он сидел в тюрьмах, вместе с народом жил президент в джунглях во время смертельной схватки с врагами. Хо Ши Мин — национальный герой Вьетнама. Его искренне любят, у него учатся жить.

«Пусть еще семьдесят лет живет дядюшка Хо», — прочла нам свои стихи ханойская школьница. В этих простых строчках — искреннее чувство всего Вьетнама.

* * *

Два мимолетных снимка. Один сделан на сельской околице, другой в Ханойском университете. Вьетнам учится! Это, пожалуй, самое сильное и самое глубокое впечатление от Вьетнама.

Четко работают вузы и техникумы, школы и училища. Их много сейчас в стране. Но два раза в неделю по вечерам весь Вьетнам садится за парты. Сын садится рядом с отцом, задачи по алгебре вместе решают ремесленник и министерский работник. На механическом заводе в Ханое я долго стоял у асфальта, белого от иксов и игреков — в перерыв двое рабочих делали какой-то сложный расчет…

Вьетнам учится. На стройке Вьет-Чи я встретил монтажника-виртуоза. Два года назад Нгуен Чун мастерски плел циновки. Сейчас на мощной электростанции Чун легко разбирается в сложных сплетениях труб, кабелей и проводов. Свобода и национальный долг пробудили огромную тягу к учению. Жизнь бурно идет вперед, она требует все новых и новых знаний, новых и новых специалистов. Сейчас очень остра потребность в ученых, преподавателях, инженерах. И Вьетнам учится.

В дни, когда мы гостили в стране, подводились итоги народной переписи. «В нашем районе ликвидирована неграмотность», — радостно сообщили нам друзья. Можно понять эту радость, ведь не так уж давно грамотным людям в стране ставились памятники…

* * *

Да, и, конечно, природа! Природа Вьетнама оставляет глубокое и сильное чувство. Поглядите на снимок-только один уголок страны. Снято прямо с дороги. Больше часа стоял я у зарослей, глядел, как бросают в лодку зеленых крабов, как шуршат над водою стрекозы и бабочки. А вон на той лодке под парусом кто-то пел очень тихо и нежно. «О чем песня?» — спросил я переводчика. «Вон о той синей горе и девушке стройной, как бамбук. Она работает там у горы на переправе…»

Долго будут сниться, будут маячить в глазах стаи белых цапель над рисовым полем. Порой казалось, весь Вьетнам состоит из зеленых равнин и белых птиц над полями. Но едешь дальше — горы, седые и древние. Из чего только тянет соки буйная зелень в горах? Сплошные серые камни…

Хрустят под шинами сказочно большие красные цветы. Местами вся дорога красная от этих цветов. С огромных деревьев падают под ноги эти весенние подарки путникам…

Рев океана и смирная голубая вода залива. Красные паруса рыбаков и сиреневые скалы. Если глянуть в бинокль, увидишь стайку обезьян на этих скалах… А джунгли! Душная и липкая жара, кружение головы от запахов, цепкие лапы лиан и бамбуков, высокие шапки железного дерева…

Много совсем нетронутого в природе Вьетнама. Человек-хозяин только-только протянул руку к богатству. Но уже зеленеют по склонам в горах плантации чая, кофе, ананасов; лаковое дерево зеленеет на склонах. А ниже — бананы, апельсиновые рощи…

Много еще надо сказать и о природе, и о людях. Но сегодня — только первые впечатления.

_{Фото автора. Ханой — Москва. 15 мая 1960 г.}

* * *

На краю города мы набрали пригоршни осколков и букеты огненных маков. Ржавое железо уходит в землю, зарастает травой. Тут, среди обветренных камней, стояли насмерть люди в тельняшках. Тут пятеро, обвязавшись гранатами, бросились под танки. Может, поэтому так много огненных маков возле камней…

Бесчисленные памятники, усыпальница адмиралов, четвертый бастион со скромным барельефом Толстого у вала, Панорама и вечный огонь на Малаховом кургане. Это история Севастополя.

Три подвига на счету города. Два хорошо известны, воспеты в песнях и книгах. О третьем узнаешь, когда встречаешься с нынешним городом.

Спросите матроса, видавшего Севастополь в сорок четвертом. Он скажет, как стоял с непокрытой головой и молчал. Не было Севастополя.

Были только битый камень и дым. Сейчас нет-нет да и заглянет сюда какой-нибудь ветеран морской пехоты, шагавший до Берлина. И опять снимет шапку матрос: «Не зря стояли…»

Белый город бежит по холмам к морю. Совсем новый город! Поклонники Куприна, Грина и Паустовского, возможно, взгрустнут по романтике узких изломанных улиц. Ей-богу, не стоит грустить! Льется по холмам музыка лестниц,

ровные проспекты, большие бульвары и чистые берега у нового города. А чайки, белые паруса, запах моря и шорох гальки — все те же, что и у Грина. Глядишь на город и не удержишься, переспросишь: ^

— Неужели за пять лет?..

— Да, за пять, — скажет старый экскурсовод с ленточками ранений на куртке и станет рассказывать о парнях, о простых ребятах. И вы узнаете о третьем подвиге Севастополя…

А сегодня… Сегодня Севастополь в разведке. Нет, это не та разведка, что черной тенью плыла над Свердловском. У въезда в город висят плакаты. «Добро пожаловать!» и еще: «Севастопольцы борются за город высокопроизводительного труда, образцового порядка и культуры».

…Необыкновенная чистота, много цветов, и куда ни пойдешь — море. Вот впечатления первого дня. Вечером я заговорил с прохожим. Севастопольцы очень гостеприимны и вежливы.

Прошлым летом на каждого горожанина пришлось восемь приезжих. Никто не пожаловался. Не появилось формулы:

«Вас много — я один». Пустят переночевать, скажут, где поставить машину, проведут, расскажут…»

«Чисто? — довольно улыбнулся мой первый знакомый. — За месяц навели порядок… Цветы? Идите-ка сюда…» Присаживаемся возле грядки ирисов… Целые горы земли пришлось свезти в город, чтобы камни покрылись цветами, чтобы тысячи каштанов, тополей, кусты багряника, акации и роз зазеленели этой весной. У каждого севастопольца есть от этой работы мозоли. И чистота — это тоже общий успех. «Море?.. Ну, море Севастополю богом дано», — скажет рядовой встречный, а архитектор улыбнется: «Так строим город, чтобы был распахнут навстречу морю».

Пожив дня три, вы узнаете, что нет в Севастополе захламленных дворов — цветы, скамейки, свежая зелень, даже скворечники. Не осуждайте «частника», если увидите где-нибудь на каштане бирку с фамилией. Это традиция — сажать на память и ухаживать «персонально».

— Что ж, никто и не ломает? — спросил мой московский сосед-дворник, услышав о Севастополе. Пришлось рассказать о «дворовых нянях» — дежурных домохозяйках, которым матери сдают под присмотр ребятишек. О самих ребятишках тоже стоит сказать.

— Дяденька, а переход вон там, — остановил меня один блюститель порядка с красным галстуком.

Пришлось извиниться.

— А что у тебя за повязка?

— Я пионерский патруль, а с синей повязкой — «зеленый патруль»…

Есть в гордое санитарные дружины, общество по охране памятников, народные дружины. Вот почему в Севастополе не видно милиции и много цветов. Вот почему город покоряет приезжего.

Есть в Севастополе всеми любимое место — Приморский бульвар. Сюда на закате солнца ходят старики и влюбленные. Тут памятник затопленным кораблям, паруса яхт на воде и древние якоря у камней. Мигают огни кораблей, шуршат волны, а на светлой эстраде скрипки поют «Севастопольский вальс». Под этот вальс по вечерам кружатся пары в Свердловске, Тамбове, Верхоянске… Но родился вальс вот тут, на берегу, под шорох моря. Да разве одна только песня у Севастополя! «Должно быть, и люди там очень хорошие!» — пишет из Риги одна наша читательница. Эта мысль приходит всякому, кто хоть день побывал в Севастополе.

* * *

Сразу оговоримся. Есть еще на старых воротах таблички «Во дворе злая собака». В магазинах продают еще воспетые «Крокодилом» украшения из папье-маше и ракушек, в ресторане еще услышишь слезливый романс. Но это как раз то, с чем прощается Севастополь. Зато сколько новых ростков!

Приходит по утрам по двор дома № 20 по улице Щербака молочница, оставляет бидон и идет по своим делам. Возвращается — бидон пуст и под ним столько денег, сколько надо за молоко. В кинотеатре «Салют» нет контролеров. Троллейбусы работают без кондукторов, а в трамвае кондукторы передают «катушки» друг другу без счета. На хлебозаводе без счета передают продукцию по смене, на руднике сняли табельную доску, в гараже, у самой дороги в Золотую балку, — буфет без продавца, упразднен милицейский пост…

Можно перечислять и далее. Люди доверяют друг другу. А когда поживешь в Севастополе, приглядишься внимательнее, увидишь ростки еще более ценные. Люди живут друг для друга.

В бригаду каменщика Николая Музыки дружинники привели парня.

— У вас коммунистическая бригада. Вот воспитайте. Шалопай шалопаем, от рук отбился… Не было ставки для парня. Решили в бригаде «взять на свою ставку». Каждую получку по полсотни клали в общий котел. Получал парень зарплату, как все… И кончился шалопай. Есть теперь хороший рабочий человек Виктор Вершинский.

На улице Ивана Голубца мне показали «дяди Колины саженцы» — целый коридор тополей, винограда и кленов вдоль улицы. Живет на этой улице шофер Николай Панцырев. Строит он дорогу в Ялту. Из лесу навозил Николай и разнес по дворам саженцы: каждой семье — деревцо.

Что ж, скажете вы, такое в каждом городе встретишь. Верно. Но в Севастополе это становится нормой жизни. Врачи два часа личного времени отдают, чтобы приблизить поликлинику к производству. Не болезнь ищет врача, а врач идет к людям. Присматривается, как работают, помогает переменить профессию, если надо: ругается с директором, если надо… Повар из новой столовки лишний час «колдует» над блюдами. Его никто не заставляет. В столовую ходят ребята-строители, и повар «колдует», чтобы вкусно было и недорого для ребят. Ну а сами ребята? Они тоже не в долгу перед городом. Много рассказать можно. Можно рассказать, например, как все ребята из той же бригады Музыки получили по три профессии. Большой коллектив обходится без субподрядчиков. Кладут стены и столярничают, крышу стелют и полы красят — все сами. На тысячу рублей каждый метр площади дешевле стал, и главное, дом получает надежную марку: «Строила бригада Музыки…»

* * *

— Заходи, Александр… Да, сегодня вечером, — секретарь положил трубку. — Мой подопечный… Воровал, бродяжничал. Теперь вместе ищем ему дорогу…

Наивно думать, что все в Севастополе делается само собою. Идет кропотливая и очень нелегкая работа. В апреле в городском театре собрались дворники, чтобы посоветоваться, как лучше бороться за чистоту. Библиотекари и комсомольские работники устроили не менее интересный «слет баптистов». Сколько пыла порой тратим мы понапрасну, убеждая не верить в Бога… неверующих. А тут собрались верующие… Видно, убедительной вышла комсомольская проповедь, потому что зал сидел затаив дыхание и в конце были даже аплодисменты. Через неделю проповедь попросили повторить, потом еще повторить… Сейчас организованы курсы проповедников-атеистов. Можно посочувствовать баптистскому наставнику, если паства его начинает аплодировать комсомольцам.

Очень длинной выйдет статья, если перечислять все, что начато в Севастополе. Вот, скажем, библиотека. В ней нет обычных барьеров — проходи прямо к полкам и выбирай сам. Не можешь прийти за книгой? Ну что ж, надо позвонить, и книга сама придет в дом, ее принесут библиотечные активисты-школьники… Музыканты решили бесплатно учить одаренных детей, в театре режиссер и актеры руководят самодеятельной студией, работает семинар театральных критиков. Уже не вмещают всех «студентов» восемнадцать общественных университетов культуры. Полгода назад их было только четыре.

Сейчас не пустовали бы и тридцать, да не хватает «профессуры» по музыке, живописи, литературе. Этой весной чуть ли не во всех клубах состоялись схватки любителей искусства с местными «Полетаевыми». Приятно было слышать большой разговор о космосе и о «ветке сирени», без которой не мыслима жизнь.

…По пятницам вечером, когда идет на убыль городской шум, по длинной лестнице на самый высокий холм города поднимаются парни и девушки. Туг, повернувшись лицом к бронзовому Ленину, пятнадцатилетние получают комсомольский билет. Вместе с билетом вручает секретарь красную карточку. На ней все тот же девиз: «Труд, Порядок, Культура», а чернилами в карточку вписано первое комсомольское поручение. Это одна из традиций.

Опять же по традиции шумной гурьбой сбегают парни и девушки на Приморский бульвар, долго стоят, глядя, как уходят в плавание корабли, слушают «Севастопольский вальс» и расходятся к полуночи — завтра первое поручение.

По традиции надо встать рано, потому что один раз в жизни бывает первое комсомольское поручение…

_{Севастополь. 2 июня 1960 г.}

Третьего июня в 0 ч. 50 мин. в одном из районов Поволжья поднялся скоростной реактивный самолет, пилотируемый заслуженным летчиком-испытателем, Героем Советского Союза полковником Л. М. Кувшиновым. На борту самолета находился парашютист. На высоте 12 974 метра была подана команда к прыжку. Через 24 минуты парашютист благополучно спустился на землю…

Рано утром 7 июня тот же самолет набрал еще большую высоту — 14 835 метров. С помощью наблюдательных устройств с земли видели, как почти рядом с самолетом открылся парашют.

А через 30 с лишним минут друзья поздравляли смелого человека.

Вот он перед вами. Это известный парашютист, заслуженный мастер спорта Петр Иванович Долгов. Он сфотографирован в минуту, когда его атаковали корреспонденты.

Несколько фактов из его биографии. Он родился в селе Богоявленское Пензенской области. Ему 40 лет. Первый прыжок совершил в 1938 году. С тех пор сделал еще 1190 прыжков. Испытывал парашюты и проявил при этом много мужества и умения.

В чем суть новых достижений парашютиста? До последнего времени мировые рекорды прыжков из стратосферы с моментальным раскрытием парашюта принадлежали болгарину С. Калапчиеву. Подполковник Долгов значительно перекрыл рекордные достижения. Результаты его прыжков зарегистрированы спортивными комиссарами и направляются для регистрации в качестве мировых рекордов.

— Покидал самолет оба раза с помощью катапульты. Это было пятидесятое катапультирование, — рассказывает Петр Иванович. — Прыжкам предшествовала длительная и кропотливая подготовка… На мне был специальный высотный костюм, который помогает выдержать разницу давления в стратосфере и над землей.

Костюм, конечно, утеплен. В ночь первого прыжка температура у земли была по-летнему высокой, а там, где раскрыл парашют, — 56 градусов мороза. Все металлические части приборов покрылись инеем. В снаряжение входил кислородный прибор. Маску я сбросил где-то на высоте пяти тысяч метров.

Ночью падал в чернильную темноту. На высоте же небо было светлым: утро там наступает раньше. Снос ночью был незначительным, днем же — порядка сорока километров…

В заключение Петр Иванович рассказал корреспонденту «Комсомольской правды» забавный эпизод. После дневного приземления к нему на лошади подскакал пастух. «Стой!» — кричит. Через несколько минут, когда подъехала машина и парашютиста принялись обнимать, пастух извинился: «Поздравляю. А я уж подумал, не Пауэрс ли какой еще?..»

Петр Иванович Долгов беседует с корреспондентами.

_{Фото автора. 10 июня 1960 г.}

Вы, конечно, помните фотографию мальчишки-солдата в «Комсомольское правде» от 20 сентября. Ее прислали в Советский Союз чехословацкие школьники.

«Мальчику было 9 лет, когда он вместе со взрослыми солдатами освобождал наш город Баков над Изерой… Нас очень интересует судьба мальчика». К этой просьбе присоединились и школьники из бобровского Дома пионеров: «Помогите разыскать Борю…»

«Боря, которого ищете, — наш сосед Борис Иванович Аборский. Родители и родственники (8 человек) погибли от рук фашистов, а он чудом спасся… Его подобрали солдаты. Вместе с армией был в Чехословакии. …На фотографии — он!

Нос, губы — все очень похоже. Борис Иванович — офицер Советской Армии. Сирота-мальчишка стал хорошим, дельным человеком…»

Распечатали еще один конверт: «Дорогая редакция! Даже не знаю, с чего начать, — так взволнована. Посмотрев на фотографию, я вспомнила страшный день 4 декабря сорок второго года… Дело в том, что на фотографии мой племянник Борис Павлович Шарапов. Уроженец города Ржева. Где он сейчас, не знаю. Мне было 17, а ему 5 лет. В страшное время мы жили одной семьей, поровну делили крохи хлеба. 4 декабря (никогда не забуду тот день!) в наш дом попала бомба… Никого не осталось, кроме меня, двоюродного брата и Бореньки. Брат забрал его в партизанский отряд, но сам вскоре погиб. А Боря?..

И вот теперь на фотографии я узнаю родное лицо. Это он! Он так похож на мать. Понимаете, нас только двое родных. Боренька теперь уже большой. Где он? Какая у него фамилия? Возможно, брат записал его на свою, тогда он Борис Иванович Долгополов. Если же помнит свою фамилию, значит — Борис Павлович Шарапов. Моя девичья фамилия — Виноградова Фаина Яковлевна. Живу в городе Рига».

Два разных человека откликнулись на заметку и фотографию. Но почта приносила новые письма. Если привести их все, они заняли бы четыре страницы газеты… Пятнадцать лет как кончилась война. Давно исчезли развалины, заросли травой воронки от бомб, но не зарастают раны на человеческом сердце. Матери помнят о потерянных сыновьях, невесты состарились, ожидая вестей от любимых. Огромных жертв стоила народу победа. Но когда пришел час защищать жизнь, завоеванную Октябрем, когда потребовались жертвы, народ принес эти жертвы без колебаний. Одно из писем рассказывает, как мать оставляла своих ребятишек у партизанского костра и уходила в бой. Мать знала: будет победа — дети не пропадут!

Два брата. Иван увидел мать после войны, Борис — в прошлом году.

Сыновья не пропали. Осиротевших ребятишек уводили к своему очагу сердечные люди. Солдаты, не имевшие крова над головой, укрывали мальчишек полою шинели, отдавали лучший кусок из солдатского котелка. Почти в каждом полку был воспитанник, шагавший вместе с солдатами до Берлина, до Кенигсберга, до Будапешта, до Праги.

Они не потерялись и после войны. Разные у людей судьбы. Не каждому легко досталась дорога в жизнь. Но все, кто носил одежку, сшитую из солдатской шинели, ел из солдатского котелка, стали хорошими людьми.

Много писем вызвала фотография мальчика в гимнастерке и солдатской пилотке. И все же точного ответа на вопрос, нашелся ли Боря, не было.

Наконец совсем недавно прибежала взволнованная девушка из отдела писем:

— Кажется, он!

«…Нашему заводскому художнику я рассказал как-то свою нелегкую биографию… Позавчера он вдруг схватил меня за руку и поволок к столу, где лежат подшивки газет. Честно сказать — неаккуратно читаю газеты и проглядел… «Да, — говорю, — это я…» Прочел заметку и не знаю, смеяться или плакать. Вспомнилось все сразу… Судьба у меня нелегкая. Написать обо всем не сумею. Если интересуетесь, приезжайте…»

В тот же день я выехал в Ленинградскую область.

* * *

Автобус мчится по лесной дороге к городку Луге. Потом еще автобус глотает лесные километры, спугивает угольных косачей на березах. Потом шесть километров пешего хода в поселок Торковичи…

— Да, я Борис Гусев… — Небольшого роста человек прыгает с табуретки, приглаживает только что наклеенные обои. Моет руки. Долго, чтобы побороть волнение, трет их полотенцем. Это он. Невысокий, угловатый, с «ежиком» на голове, он и теперь очень похож на мальчишку. Возраст выдают огрубевшие руки и глаза — внимательные, умные, много видевшие глаза…

На столе дымится картошка, на плите дребезжит крышка чайника. Старушка с ласковыми голубыми глазами и беззубым ртом приносит чашку холодных огурцов…

Два ее сына, Иван и Борис, приехали сегодня в отпуск из Ленинграда. На гвозде у двери висят две черные шинели, две черные фуражки с желтыми «крабами» и якорями. Сыновья учатся в училище речного пароходства. Старушка кладет на стол желтую, двадцатилетней давности фотографию. Босоногие Иван и Борис держатся за юбку матери. Рядом с ними — старший брат и сестра.

— Дочку немцы… Несла паспорта партизанам… Не знаю, где и могила… Старший пришел с войны инвалидом… — Две слезинки падают на клеенку. — А эти, бог дал, здоровые… Иван нашелся после войны, Борис — в прошлом году…

* * *

Город сжимало кольцо блокады. С вокзала уходили последние поезда. Немцы знали, кто едет в шатких вагонах, и все-таки кидали бомбы.

После одной из бомбежек в тамбур проходившего солдатского поезда забился мальчишка. Его заметили ночью. Зажгли фонарь. Рас спросили, забинтовали окровавленную голову.

Повздыхали. А утром из старой гимнастерки и зеленых штанов принялись шить мальчишке одежду. Так в восемь лет человек стал солдатом.

В тот год он чувствовал себя счастливым. Много ли мальчишке надо! Повар признал его лучшим другом, каким-то чудом солдаты добыли ему крохотные хромовые сапоги, скроили шинель, даже сломанный пистолет подарили.

Он жалел только об одном — некому было показать обновки: в сожженных прифронтовых деревушках не было ребятишек, его ровесников.

Сколько километров оттопали маленькие хромовые сапоги, кто может сказать сейчас?

Шли не прямо. Шли и назад, и на месте топтались, и опять шли. Шли по грязи, шагали через убитых. Где-то под Вильнюсом от полка остались сорок человек. Раненый солдат вывел мальчишку из окружения, передал проходившим зенитчикам, сказал: «Берегите!..» Потом мальчишка попал в летную часть, потом — к разведчикам.

В каждой части шилась ему новая одежда, крепились новые петлицы, но звали везде одинаково: «Борька, сын полка».

Мальчишка ходил с солдатами в баню, носил сено в землянки, хоронил убитых, учился плясать под гармошку разведчика Степы Ковальчука…

Когда приезжал генерал, Борьку чистили, приглаживали. Генерал обязательно брал его на колени, поил чаем и угощал толстыми папиросами. Мальчишка привык к папиросам. Однажды, осмелев, он попросил закурить у любимого командира, капитана Индутного. Капитан нахмурился, порылся в сумке, высыпал на стол горсть конфет.

— А курить будешь — вот ремень…

С тех пор и генерал перестал угощать папиросами. Но капитан Индутный скоро перевелся в другую часть. На память о нем осталась книжка с большими картинками и губная гармошка — «трофей»…

Запомнился и еще один покровитель — шофер Сашка Золотарев. В отбитых деревнях шофер доил бездомных коров. Он ставил котелок с молоком в машину, макал сухари и подавал Борьке: «В молоке, брат, витамины…»

На отдыхе шофер ковырялся в машине и обязательно звал: «Присматривайся, годится…»

«Незаметно дошли до Кенигсберга…» Вышли к Берлину, брали еще города — «названий не помню». Потом была Прага. Много людей на улице. Какой-то усач посадил маленького солдата на плечо и понес. Сколько было цветов! Цветы падали из окон, с балконов, цветами были усыпаны все дороги Чехословакии.

В городе Бакове над Изерой 150-й стрелковый полк остановился надолго. Маленького солдата каждый дом приглашал в гости. Дарили конфеты, игрушки, фотографировали. И опять мальчишка чувствовал себя счастливым.

Однажды ротный командир вместе с новым командиром полка Гаврицким проходил по лугу. Видят: чешские ребятишки мерят маленькие солдатские сапоги, а сам солдат носится с сачком за бабочкой.

— Воспитанник, ко мне! — крикнул ротный командирским голосом. Но полковник остановил его.

— Сапоги не прохудились?.. — Полковник подержал в руке пойманную бабочку, спросил, умеет ли Борис читать, пишет ли кому письма…

Вздохнул. Погладил мальчишек по голове и сказал: — Продолжайте!

Когда полк уходил из Бакова, дорога опять была усыпана цветами. Маленький солдат сидел на повозке, доверху заваленной сладостями и подарками…

«В белорусском городе Слуцке, где расположилась наша часть, моим отцом и наставником стал полковник Борис Васильевич Поляков.

Я жил в доме у командира, хорошо помню его жену тетю Лизу. С дочерью командира Линой я начал ходить в школу. Но в сорок шестом году Борис Васильевич ушел в отставку, а я остался в полку. Потом пришло распоряжение: «Воспитанников — по детским домам…»

* * *

Из детского дома «сын полка» сбежал на первой же неделе. После не знавших границ солдатской ласки и щедрости детский дом не понравился. Одолела и романтика. Человек, увидевший много в тринадцать лет, хотел видеть еще больше. Он мерил линейкой карту, подговаривал других — «зайцем до Сахалина». Никто не поехал, а он решился.

На маленькой станции под Уфой случилась первая беда: вместе с бушлатом в товарном тамбуре уехали документы, адреса друзей из полка, завернутая в клеенку кипа фотографий… И все же к осени доехал наконец «до края земли».

— Вот и море, — сказал сибиряк-кондуктор, — слезай… — Кондуктор достал из потрепанной сумки буханку хлеба, выложил на ладонь все бумажки из кошелька: — Бери…

Мальчишка пошел в милицию. Рассказал все. Называл имена генералов и солдат, города, за которые получил медали…

— Хочу на пароход.

— Возьмем учеником в машинное отделение, — сказал капитан «Луначарского», дружелюбно оглядев парня. — Вымыть, выдать робу!

Так началась трудовая жизнь. «Луначарский» возил продукты, переправлял людей на Сахалин и Камчатку. Старенький пароход попадал в штормы, сам выходил в море по сигналу «SOS». В нижнем отсеке возле машины стоял в это время вихрастый парень. Его звали теперь Борис Гусев.

Владивосток вручил парню паспорт с пропиской на корабле. Но моряку захотелось искать счастье на суше. Когда высаживали отряд строителей дороги, он пришел к капитану:

— Зовут с собой. Отпустите?..

Три года тянули дорогу от Ванина до Советской Гавани. Спали в палатках, ели медвежатину и консервы. Борис Гусев валил деревья, рвал скалы. На первом паровозе проехался по новой линии. За плечами висел рюкзак с парой белья и пачками заработанных денег. «Тысячи! Куда такую махину…» Вдруг остро почувствовалось одиночество. Он и до этого жадно искал в газетах желанные слова: Псков, Ленинград. Там остались мать, братья… В тот же день купил билет до Пскова.

Три месяца колесил человек с рюкзаком по ленинградским дорогам. Расспрашивал. Два раза проезжал мимо поселка Торковичи. Но разве узнаешь судьбу! Именно в этом поселке уже пятнадцать лет мочила платок слезами поседевшая мать…

Рюкзак с деньгами отощал. Надо было искать работу. Снова взял билет на восток.

В Череповце на вокзале не выдержал, расчувствовался, излил душу какому-то парню. Захмелевший парень начал буянить. Его увели.

«Я же споил. Пойду выручать». «Защитника» в милиции не поняли. Он заскандалил. Явился на свет суровый протокол. Хмельного парня выпустили, Борис же «с тремя годами» поехал на Урал, в дальний леспромхоз…

Извилистый путь у судьбы. Может, и пропал бы человек, и покатился бы дальше под гору, но люди хорошие, армейская закваска помогли взять верх. Стыдно стало перед теми, с кем шел до Праги, кто после войны поддержал, протянул руку. Трудолюбие принесло прощение. Работать Борис остался в леспромхозе.

Валил сосны, увлекся рисованием, сдал экзамены за семилетку… На Урале в лесном поселке, наверное, и пустила бы корни бродячая судьба человека. Но неожиданно пришло известие: мать и братья живы. Снова купил Борис билет на поезд…

Вот и вся, без прикрас биография человека, прожившего двадцать семь лет…

* * *

Пропели третьи петухи. Спит, свернувшись калачиком, брат Иван. Положив седую голову на руки, задремала мать у стола. Не спим только мы с Борисом.

— Будете писать — чтоб все, как было… Обязательно упомяните капитана Индутного и Полякова Бориса Васильевича. Мне они очень дороги…

Медленно заходит рассвет в комнату. У двери из темноты постепенно вырисовываются две черные шинели с якорями, две фуражки… Выходим на улицу. Морозный пар из труб. Тишина.

Из чьей-то форточки идет перезвон московского радио… Мирное, тихое утро. Где-то в Чехословакии, в городе Бакове над Изерой, и в нашем городке Боброве спят сейчас ребятишки, приславшие в газету снимок маленького солдата. Ребятишки не знают войны, не знают, какие беды приносит война, по какой трудной дороге пускает людские судьбы…

Из дверей на улицу выскочил брат Бориса Иван:

— Ого, вы уже на ногах!

Братья умываются снегом и бегут одеваться. Воскресный отпуск кончился, надо уезжать в Ленинград. Втроем выходим на дорогу к станции.

На пороге остается мать двух братьев Анастасия Ивановна Гусева. Она долго глядит нам вслед. Издали кажется — не седина, а иней морозного утра посеребрил голову матери…

_{Фото автора. Поселок Торковичи, Ленинградская область.}

_{11 июня 1960 г.}

Вы развернули газету. Вы едете в поезде или сидите за чаем. Сейчас в эту самую минуту тайгою идет отряд.

Пятнадцать парней и девушек сушат у костра одежду или по сваленному кедру идут через горную речку, а может, только что проснулись и тоже кипятят чай в помятом и закопченном ведерке. Вы пробовали чай, заваренный черемуховыми ветками?..

У Байкала только что отцвела черемуха. Сиреневым огнем пылает багульник. По вечерам в палаточный лагерь ребята приносят яркие букеты. Много в этом походе цветов и песен, приключений и трудностей. Если бы даже ПРОСТО ТАК шел отряд по тайге, все равно надо завидовать этим парням и девушкам. Лесные звуки, лесные запахи, ночевки под звездами и таежные встречи долго будут сниться этим девятиклассникам из прибайкальской школы. Но отряд вышел в тайгу НЕ ПРОСТО ТАК. И не один отряд в Прибайкалье ночует сейчас под кедрами.

Школьники, охотники, рабочие предприятий, старатели уже третий год с наступлением лета идут на охоту за камнем. Белые, голубые, черные, тяжелые, легкие, серебристые и прозрачные, чистой воды, камни ложатся в рюкзаки. Осенью в Иркутске будут подведены итоги похода. Специалисты-геологи изучат находки. И на вертолетах или теми же нехожеными тропами через речки, по поваленным кедрам пойдут в тайгу, чтобы проверить, уточнить, определить размеры месторождений.

Находка. Надо запомнить место, запомнить путь к этим сопкам, поставить крестик на карте.

Третий год длится геологический поход. Третий год энтузиасты-разведчики с помощью геологов изучают природную кладовую своего края.

Всю зиму шла подготовка к походам. Массовым тиражом изданы в Иркутске два десятка различных брошюр о том, как искать ископаемые.

В школах, на заводах и в музеях читались лекции по геологии, готовилось снаряжение, чертились маршруты. Геологи подарили юным искателям сотни палаток и рюкзаков, специальные молотки, компасы, карты… Сейчас еще трудно сказать, сколько отрядов в тайге. Прошлым летом в тайгу уходили сорок семь тысяч искателей.

— Тысяч семьдесят в этом году, — сказали в Иркутском обкоме комсомола.

— Ну а находки?

В отчете прошлого года значатся: глина, известняки, магнезит, слюда, селенит, золото, графит, уголь… Всего подано почти 600 заявок.

Проверено пока меньше половины. Шестьдесят три месторождения имеют промышленное значение. Не удивляйтесь, увидев в списке глину. Ее как раз больше всего искали в Мамско-Чуйском районе. Тут сплошь каменные горы, а обычной глины не было. Кирпичи для печей возят из Иркутска на самолетах. Прикиньте, во что обходится каждый кирпич мамским жителям. Школьники решили найти свою глину. И нашли. Вместе с охотниками и старателями нашли они и много слюды. По подсчетам геологов, четвертая часть всех запасов уникальной мамской слюды разведана участниками похода.

Первые вести идут из отрядов и этого года. В поселке Слюдянка в контору к геологам пришел тракторист Михаил Сватов:

— Только что из тайги. Вот…

По рукам у геологов пошел бирюзовый камушек.

— Глазурит!

— Немедленно послать геологов, — сказал начальник партии, поскоблив ногтем камень…

В Иркутске я не застал главного геолога — руководителя большого похода. Лауреат Сталинской премии Анатолий Васильевич Бутенко вылетел в район речки Чуна. Дежурный отдела достал из шкафа серебристого цвета камень.

— Редкий металл. До сих пор никаких следов его не было. Анатолий Васильевич вылетел проверить находку. Мальчишка-пятиклассник прислал…

Идут по тайге отряды. Семьдесят тысяч человек будут ночевать этим летом у походных костров, будут пить воду из холодных каменистых речек. Семьдесят тысяч добровольцев-искателей помогут геологам разгадать таежные тайны, откроют кладовые сибирских богатств.

_{Иркутск. 26 июня 1960 г.}

От Москвы до Ханоя пять самолетных прыжков. Вверх тормашками летит представление о времени суток. За двадцать часов перед глазами мелькнули сибирские кедры в снегу, набухшие почки китайских вишен и пальмы Ханоя.

Очень красив желто-зеленый Ханой. Стоишь перед домом — не то замок, не то причудливой работы лесная дача. Пилястры, лесенки, розетки, балконы. Строгие экономные линии, четкая планировка. «Кто строил?..» — «Строили вьетнамцы?» — «А жили?»… Назовут французскую фамилию.

Жили на желто-зеленых улицах губернатор, чиновники, офицеры, крупные спекулянты. Тут же, рядом, были конторы, банки, клубы и казармы. Без малого сто лет назад под пальмами нахально поселился колониализм, приплывший сюда на кораблях с пушками. Этот жилец не жалел денег на роскошь — фонтаны, лестницы, памятники…

А рядом жил другой Ханой, бедный и пестрый, как лоскутное одеяло: низкие домики, тупиковые улицы, вывески жалкой торговли. Тут не было воды и света.

Сто лет глядели в глаза друг другу два разных Ханоя. Сто лет зрела ненависть…

Есть в центре города седая от древности нефритовая башня. Остановитесь возле нее, и она расскажет, как насмерть схватились два разных города. Священная башня иссечена осколками и пулями, опалена пожаром…

Очень неохотно бросали желто-зеленый город заморские пришельцы. Уходя, не щадили ни древних памятников, ни крови вьетнамцев…

Теперь над нефритовой башней светится звезда по ночам. Мирно спит и мирно работает большой город. На мраморных лестницах играют вьетнамские дети, старик вьетнамец сажает цветы во дворе желто-зеленого дома, и не французский губернатор управляет теперь древним городом.

В этом году Ханой именинник. Девять с половиной веков стоит город под пальмами, но никогда не был Ханой так молод, как в эту пятнадцатую весну народной власти.

Никогда в Ханое так бережно не ухаживали за цветами, как в эту весну, никогда так весело не щебетали дети.

* * *

Рано проснешься — много сделаешь. Так переводят вьетнамцы нашу пословицу «Кто рано встает, тому бог дает».

Рано встает Ханой. Еще не потухла ночная звезда на Башне Черепахи, не различаются еще во тьме узоры пальмовых листьев. Пять часов ханойского времени. Именно в эти минуты звучит чистая, как лесной родник, музыка вьетнамского гимна. Поскорее вылезайте из-под москитной сетки — и на балкон. Сейчас вы увидите любопытное зрелище.

Фото с автографом Хо Ши Мина, подаренное В. Пескову (он — слева).

Вы слышите сначала легкое шуршание. Сопоставив шуршание с тактами музыки, вы поймете, что это зарядка. А теперь приглядитесь.

Видите в полутьме фигуры? Вон повар Нгуен Тан, тот самый, что знает два русских слова: «Ну как?» Вон служащий из министерства транспорта, слесарь Ким Ха с двумя сыновьями… В палисадниках, во дворе, прямо на асфальте в такт музыки шевелятся стройные, невысокого роста фигуры. В любом уголке Ханоя в пять часов тридцать минут вы увидите эту картину. Ремесленники, ученые, торговцы, служащие, президент Хо Ши Мин… весь Ханой делает в этот час зарядку.

Еще звучит бодрая музыка, а с улицы уже несутся стук деревянных сандалий и тягучий гортанный крик. Это дядюшка Нгок оповещает жителей улицы, что настало время завтрака и что только у него самый вкусный, самый душистый горячий сой.

Сой — это особым образом сваренный рис.

Дядюшка Нгок садится на углу улицы и ждет покупателей. Палочкой они помешивает угли в жаровне.

— Пышный сой, горячий сой!

Вот и первые покупатели… Не велика зарплата у ханойских парней. Не много зарабатывает и дядюшка Нгок своей бедной торговлей.

Но если жить экономно, то семьдесят донгов хватит на жизнь. Хватит на рис, на овощи, на мясо изредка. Можно иметь две-три свежие рубашки, ходить в кино, раза два в год делать большие покупки. Не удивляйтесь, если вьетнамец скажет вам, что сейчас он живет богато. Уровень жизни веками тут мерился рисом. Есть рис — вьетнамец богат. В прошлом году получено риса вдвое больше, чем в самый лучший год, за всю древнюю историю Северного Вьетнама. Рис очень дешев.

Рис продается на каждом шагу. Обилие риса — символ благополучия. Вот почему так весело болтают парни, присев на корточки возле жаровни дядюшки Нгока. На банановых листьях у каждого горка риса. Завтрак запивается пахучим супом из овощей, который продается тут же.

Вьетнам. У Красной реки.

* * *

Ханой — город велосипедов. Вы убедитесь в этом, если выйдете на улицы где-нибудь в половине седьмого. Велосипедное море течет по улицам. Милиционер под огромным зонтом на перекрестке в две руки регулирует неудержимый поток.

Едет парень, едут парень с девушкой, едут две девушки на одном велосипеде. Едет профессор в очках, едут кузнец, доктор с красным крестом на чемоданчике. Вот работник министерства иностранных дел переговаривается на ходу с рыбаком, привязавшим ночную добычу сзади сиденья. Вот продавец овощей, перевозчик угля с двумя корзинами. Вот целый холм горшков, под ними тоже велосипед.

Сколько же велосипедов в Ханое? «Сто двадцать три тысячи», — сказали мне в конторе, где выдают номера для транспорта. А транспорт в Ханое — это почти только велосипеды. Зато велосипед почти у каждого взрослого. На велосипеде возят тяжести, ездят в гости, на работу, на прогулку, в командировку. Первая покупка, которую делает вьетнамец, начавший работать, — велосипед.

…В семь часов кончается велосипедный прилив. Семь часов — начало работы в Ханое. Бесконечными баррикадами стоят у ворот учреждений, фабрик, заводов и мастерских осиротевшие велосипеды. Посмотрим, чем же заняты хозяева, чем занят город в часы, когда велосипеды стоят на улицах.

— Вьетнам — это где шьют вьетнамские рубашки?.. — спросила шестилетняя Танька, когда мы укладывали чемодан в дорогу. Мы посмеялись и пошли покупать эти вьетнамские рубашки. На прилавке ГУМа они успешно конкурируют с десятками других рубашек — и наших, и польских, и чешских. На прозрачной упаковке я прочел слово «Ханой». Оно показалось тогда таинственным и бесконечно далеким. А сейчас мы стоим на улице у окна, за которым родятся эти белые, как январский снег, рубашки. Тонкие пальцы девушки бережно ведут строчку… Завтра рубашку наденет какой-нибудь ханойский парень (в Ханое все ходят в белом) или совершит рубашка дальнее путешествие…

Рядом со швейной — еще мастерская. Делают лаки. О прекрасных вьетнамских лаках, об искусстве художников, покорившем весь мир, надо сказать особо. В этой же кустарной мастерской делают шкатулки, вазы, крышки альбомов.

Это тоже искусство, и немаленькое. Но это для широкого потребления. Десять художников нежными кистями рисуют по черному полю деревенские сценки, заросли бамбука, красные паруса на золотом закате. Изделия с рисунками тщательно полируются и расходятся, как наши палехские ларцы и шкатулки. И еще мастерская…

Часами можно глядеть, как руки мастера ткут паутину серебряных брошек, браслетов. Вот точной чеканки посуда, фигурки из рога, слоновая кость… На всем — марка Ханоя. Но все это для туристов, для продажи за рубежом. Сам же Вьетнам серебру предпочитает сейчас простое железо.

Спрос на железо огромный. Вовсю работают кузнецы-кустари. Как и девятьсот лет назад, делают они сохи, серпы, ножи, топоры. Иногда наковальня стоит прямо на базаре. Прямо горячими, из-под молота покупают крестьяне мотыги, ножи-тесаки, без которых не пройдешь в джунглях.

Веками ничто не менялось в стране под пальмами. И как измерить силу народа, как оценить успехи, которые сделала страна за последние годы, когда после базарной кузницы видишь паровой молот, видишь микрометр в руках у рабочего, сложный чертеж на синей бумаге!

Механический завод в Ханое — гордость Вьетнама. Это самое крупное, самое совершенное предприятие в Индокитае. Нельзя не растрогаться, когда читаешь наивные, может быть, стихи об этом заводе, построенном с помощью нашей страны; стихи, в которых станки называются богами из страны неба. Смотришь на бога с надписью «Красный пролетарий», смотришь на парня, который вчера стучал по дедовской наковальне, а сегодня научился управлять этим «богом», и чувствуешь, как много уже сделано с тех пор, как страна вышла из джунглей, с тех пор, как ушел из Ханоя последний французский солдат.

Теперь уже не только на рубашках и лаковых коробках марка Ханоя. Новейшие, высокого класса станки делает город. Чинит паровозы Ханой и варит пиво. Велосипеды и трикотаж, резиновые шины и сигареты делает город. Эта вот автоматическая ручка куплена на память в Ханое. Да, это простые, обыденные для нас привычные вещи. А для вьетнамцев? Вспомните, в чем вышел новый Вьетнам из джунглей. В штиблетах из рваных автопокрышек и в истлевшей рубахе. Больше ничего не было. А прошло ведь шесть только лет…

И сегодня в Ханое много еще не решенных задач. Много сложностей в жизни, решать которые надо терпеливо и мудро.

Возьмите старое производство. Сотни мастерских и мелких заводов разбросаны в центре и на окраинах. У каждого был частный владелец. Но пришло время кончать с частным капиталом… Нет, взять за рукав капиталиста и вывести за ворота для Вьетнама было бы слишком немудро. Ведь многие из частников признают народную власть, помогали или даже участвовали в Сопротивлении. Идет кропотливая работа, идет перевоспитание.

* * *

Мы на Ханойском велосипедном заводе. Только что обошли цехи, где на старых станках полукустарным способом сто шестьдесят черноглазых парней делают в день восемьдесят великолепных велосипедов. Теперь мы сидим за столом, пьем обязательный при беседе чай и говорим. Против нас рядом сидит молодой директор завода партиец Хонг Тоам и старый капиталист, бывший член дирекции Тхэй Суан. Они работают вместе. Вместе решили и говорить с корреспондентами.

Два умных, два деловых человека. Каждый из них хорошо понимает сложный и неизбежный процесс переустройства.

— Не жалко было расставаться? — полушутя-полусерьезно спрашиваю капиталиста.

Тхэй Суан тоже улыбается:

— Надо быть круглым дураком, чтобы не понимать, что к прошлому возврата нет… Мы должны или идти вместе с народом, или нас… — Тхэй Суан смахивает крошки со стола и ждет, что скажет директор…

Велосипедный завод был типично капиталистическим предприятием. Тут из рабочих выжимали все, что можно выжать… Но теперь другие времена. Тхэй Суан это хорошо понял. Тхэй Суан уговорил компаньонов сделать предприятие частногосударственным… Что это значит?

Двое берутся за карандаши. На бумаге растут колонки цифр, из которых можно понять, что теперь завод принадлежит государству — сырье поставляет государство, продукцию продает государство, главная часть дохода идет государству… Свое место отведено и бывшим владельцам. Семеро бывших частников получают долю прибыли. Кроме того, они, как и все, получают зарплату — они остались работать. Да, конечно, теперь работа только по способности. Тхэй Суана выбрали в управление, в торговый сектор.

А его бывший патрон Кей Сон красит велосипеды…

— Велика ли прибыль завода?

— Да, прибыль сейчас большая. Завод сильно вырос. Посудите — семнадцать велосипедов в день и восемьдесят… Ну, мы получаем старую прибыль, ту, что была при семнадцати.

— Сколько же выходит?

Два человека опять пишут цифры… Бывший капиталист получает сто двадцать донгов зарплаты и триста прибыли. А партиец-директор?

Директор — сто донгов зарплаты. Каждый из рабочих — тоже около ста донгов.

Такова первая ступень отмирания частной собственности. Непросто и нелегко было шагнуть на эту ступень. Много терпения, кропотливой работы партийцев и самих рабочих требует эта ступень. Большую роль играет молодежь, которая дома, в семье убеждает, разъясняет родителям, что к старому возврата нет.

В половине двенадцатого рабочий и служащий Ханоя едут обедать. Для милиционера под зонтом это самое тяжкое время. Две руки в перчатках, как два весла, мечутся над велосипедным морем. В двенадцать милиционер вздохнет свободно — до двух часов перерыв.

Не завидуйте столь долгому «обеду». С двенадцати до двух просто трудно работать. Ханой — это тропики. К обеду солнце пускает горячие стрелы прямо в макушку. Разбухает и тянется к цифре 40 ртутный столбик. Прибавьте к этому огромную влажность, и вы поймете немецкого дипкурьера, который жаловался в самолете: «В Ханое я чувствую себя, как рыба, брошенная в мокрую траву, — дышать можно, но очень трудно». Действительно трудно. Рубашка липнет к телу, ложишься в постель — простыни влажные. Одно спасение — зеленые ставни и два пропеллера под потолком.

Вьетнамцы легче переносят свой климат. Но перерыв на обед неизбежен. Не думайте, однако, что ханойцы в это время лежат пластом и ждут прохлады. Обед — самое бойкое время торговли.

Ханой издавна считался торговым городом. Этот титул он и теперь еще носит. Несмотря на жару, пестрые торговые улицы кипят народом.

Веками утверждался торговый порядок: каждой улице — свой товар. Вот и нареклись улицы: улица Сахара, Абрикоса, Паруса, улица Петуха, Кирпича, Хлопка. Более часа сидели мы на ступенях маленькой лавки продавца рыбы, шутника и балагура Динь Тю. Я обещал написать ему из Москвы. Вчера, отправляя письмо, я улыбнулся забавному адресу: «Ханой, улица Жареного шашлыка из рыбы…»

Старый, феодальный Ханой! Скоро он будет островком в большом благоустроенном городе. Но и на пестром островке неминуемо дыхание нового. Названия улиц, наверное, останутся. И почему не оставить названия, получившие в наши дни оттенок романтики? Но сущность торговли меняется. Рядом с лавкой Динь Тю вырос новый универмаг. Он, может быть, менее живописен, чем пестрые древние лавочки, где сзади прилавка — мастерская, а еще глубже — кровать и стол хозяина. Но универмаг удобнее, чище, в нем новые товары, с ним трудно конкурировать. Торговля на древних улицах цеховых мастеров и торговцев переживает то же самое, что и частное производство.

Давайте почитаем вывески. Их бессчетно много. Они не лишены романтики, даже лиризма, они забавны порой в своем желании во что бы то ни стало перекричать соседа. Вот вывеска: «Счастье безбрежное». Текст помельче уверяет прохожих, что только на этих розовых с птицами подушках вы будете безбрежно счастливы.

Под вывеской сидит хозяин с дочерью и набивает перьями «розовое счастье». Вот вывеска «Чудеса торговли». Тут женские рубашки и шарики для пинг-понга. Вот «Розовый свет» и «Краски востока». Тут всякая всячина, начиная от кружки для клизмы, кончая женскими шляпами, зажигалками, зонтиками и пряниками из риса и гороха. Вот еще вывеска: «Ле Суон-Чыон». Тут действуют без романтики. Тут фамилия. «Фирма!» — говорили возле этой вывески и поднимали палец кверху. Но, видно, плохи дела нынче у фирмы, если вывеска облупилась и прежний воротила с улицы Сахара не намерен подновлять ее. Плохи дела и у «Богатой семьи». Старые фонари на витрине. Идет распродажа…

Из последних сил надрываются старые вывески, кричат, зазывают. Но трудно им приходится рядом с новыми, сияющими буквами: «Государственная торговля»… Тут меньше романтики, зато твердые цены, чистота и каждый донг прибыли идет не в частный карман. А при огромном патриотическом подъеме в стране это немаловажный фактор в торговле. Покупатели идут в универмаг.

Жизнь на торговых улицах замирает с темнотой. Редкий частник будет жечь лампочку в своем окне до полуночи в надежде продать лишний зонтик, термос, тропический шлем или части для велосипеда. Ханой в это время занят, ему не до покупок.

* * *

Вечером Ханой учится. Знания. Знания. Нужны знания. Знания больше всего нужны молодой стране. С неграмотностью кончено. Кончено быстро. Сейчас идет штурм более высоких вершин. Нужны инженеры, техники, нужны люди, способные читать чертежи и плавить металл, нужны квалифицированные рабочие, подкованные знаниями служащие министерств и ведомств. И Ханой учится.

Понедельник и четверг — обязательные дни учебы. Восемьдесят тысяч ханойцев в эти дни, как бы далеко ни жили от школы, как бы ни устали после работы, садятся за парты.

В Ханое шесть вузов, одиннадцать техникумов, десятки школ. Они работают днем. А вечером молодые преподаватели и сами студенты идут в школы, чтобы отдать другим все, что узнали сами.

В один из вечеров мы побывали в школе. Тысяча привычных велосипедов во дворе, барабан вместо звонка у дверей…

— Тысяча учеников приехали, пятьсот учеников пришли пешком — не успели еще заработать на велосипед, — пошутил молодой директор Хоанг Ченг, провожая нас в классы. Директора в вечерних школах зарплаты не получают. Директорство — партийное поручение. Директор — ровесник многим, кто здесь учится и преподает.

Мы очень стеснялись, проходя по коридорам мимо настежь открытых дверей. Раздавался шепот: «Ленсо» (советские), ученики и преподаватели поднимались с мест и бурно хлопали. Было неловко нарушать школьную тишину. Но директор заставил нас пройти чуть ли не по всем классам («для вдохновения»). От аплодисментов и возгласов «Мо нам!» дрожали пальмы под окнами. Волновались ученики. И нас тоже очень взволновала эта встреча.

Молодежь Вьетнама неутомима в труде.

Представьте класс в шестьдесят человек — по шестеро за партами. Парни и девушки. У многих на груди ордена и боевые значки.

— Посмотрите, — шепчет директор. За партой рядом отец и сын. Дали Де и Дали Чинг. Одному сорок два, другому — семнадцать. Сосредоточенно решают одну задачу. Молодой студент в синем кителе бойко, даже как-то весело, с улыбкой объясняет решение, чертит углы и линии на доске…

Сзади нас за партой сидит женщина. Ей сорок два. У нее трое детей остались в Южном Вьетнаме. Седые волосы, горестные складки на лбу. Вместе со всеми женщина решает задачу. На доске карта… Через пять-шесть лет, когда Вьетнам крепко станет на ноги, когда будет много учебников, эту карту сдадут в музей. Карта полушарий нарисована на черной доске цветными мелками. Трудно сказать, сколько времени потратил классный художник, но все есть: синие моря, желтые горы, столицы, обозначены бухты и острова…

В одном из классов не было парт. Не хватает. Люди сидели на корточках и стояли у подоконников. И только двое сидели на стульях. Они не могли сидеть на полу, они не могли и стоять — рядом лежали костыли…

Это одна только школа из многих в Ханое, где учатся вечером… Есть в городе Храм Литературы. Там возле старых пагод и зеленых от тины прудов стоят памятники. Кажется, сто восемнадцать памятников — черепаха и на ней плита с иероглифами. Памятники древний Ханой ставил людям за упорство и победы в учении. Хватило ли бы камня в горах, если сейчас ставить памятники за учение?..

* * *

И, наконец, как отдыхает Ханой? Секретарь горкома союза молодежи с улыбкой убеждал нас, что ханойцы не отдыхают, некогда, мол, столько работы… Наконец, перебрав все дни недели с учебой, собраниями и воскресниками, остановились на субботе.

Субботник вечер свят для ханойца. Для семьянина это отдых в кругу родных. Молодежь же, как и везде, ищет развлечений.

В Ханое пять театров. Чаще всего тут идут исторические драмы, где главный герой чаще всего девушка. В субботний вечер мы долго стояли у огромных афиш с портретом Шопена. Вместе с Варшавой, Москвой, Прагой, вместе со всем миром Ханой почтил память великого музыканта.

Как и у нас, как и везде, самое популярное зрелище — кино. Четырнадцати кинозалов становится мало для города. В субботний вечер у входа очереди. Идут наши и китайские фильмы. Фильмы не дублируются. Сзади зрителей сидит парень и в рупор читает перевод с русского на вьетнамский. Иногда, зазевавшись, парень теряет нить повествования, действие на экране не совпадает с переводом. Тогда в зале раздается громкое цоканье языком, а мальчишки кричат какое-то слово, видимо, схожее с нашим «сапожник!». Вьетнамцы сделали пока один только игровой фильм. Он посвящен воссоединению страны, и потому нет, кажется, человека, который не видел бы этого фильма или даже не знал бы его наизусть.

«А как с футболом?» — спросят нетерпеливые поклонники мяча.

Только-только родился! В прошлом году национальная команда, как говорят ханойцы, вышла из пеленок. Вьетнамцы выиграли две международные встречи, и футбол сразу стал «болезнью номер один».

В провинции Винь Фук мы видели, как шесть часов подряд носился над полем мяч и страстные голоса кричали что-то похожее на наше «давай!». Болельщики, «отболев» свое время, выбегали на поле, а игроки садились болеть.

Утром, заметив наш интерес к футболистам, секретарь местной организации Союза молодежи с гордостью показал нам любопытный отчет, который он собирался отправить в Ханой. В нем говорилось, что за короткое время в провинции создано три команды «с ботинками» и сорок шесть — «без ботинок»…

Вместе с футболом пробудился интерес и к другим видам спорта, но не всегда еще ханойский стадион бывает полон.

Субботним вечером Ханой выходит на улицы. Ханойский асфальт не пахнет бензином. Цветы по бокам асфальта, правда, тоже без запаха, но все же в воздухе держится приятное дыхание зелени. Зеленые коридоры улиц напоминают аллеи тихого парка. Идут по этим аллеям чинно, не спеша, как и подобает в парках. Ханойцы по натуре — созерцатели. Идти не спеша, разглядывая вывески и витрины, перебрасываясь словами, — высшее удовольствие для вьетнамца.

Ханой. Маленькие покупатели.

Медленно движется улицей поток белых ребячьих рубашек и девичьих блузок. Если долго идти вместе со всеми, непременно придешь к озеру. Три озера в Ханое. На каждом есть лодки, за небольшую плату можно кататься. А если хочешь, лови рыбу удочкой. Возле рыболова, как правило, человек сорок болельщиков. Каждую поклевку переживают и комментируют не менее активно, чем наши болельщики шахматный ход Таля в матче с Ботвинником.

Озеро «Возвращенного меча» и прилегающая к нему площадь с богатырями-деревьями для каждого вьетнамца значат то же самое, что Красная площадь для нас. За сотни верст едет вьетнамец в Ханой, чтобы поглядеть на священное озеро, чтобы побывать в Храме озера, чтобы поклониться Башне Черепахи.

Башню Черепахи вы увидите на папиросах, на бланках, на книжных заставках. Остановившись у островка с башней, вы подивитесь скромности этого сооружения. Но, вспомнив легенды, потрогав рукой шершавые, опаленные пожаром и временем камни, вы поймете вьетнамцев, почитающих Башню национальной святыней.

Возле Башни в воде живут две черепахи. Двести или триста лет живут, никто не знает. Скажут только, что черепахи жили еще при таком-то царе, такой-то династии. Раз в год огромные, как круглый стол, черепахи поднимаются к острову, греются на солнце, и тогда город переживает сенсацию.

Против Башни Черепахи — еще один остров. Сюда можно пройти по узкому свайному мостику. Тут Храм. У входа вы обратите внимание на урну, вделанную из старого французского сейфа. Внутри Храма возле алтаря с бронзовыми идолами и аистами, стоящими на черепахе, стоит еще один «сейф». Веришь в Бога — бросай деньги в эту копилку. Не веришь, пришел к Храму как турист — опусти деньги у входа. Эти контрасты переходного времени вы встретите повсюду.

У стены Храма на камне сидит одноглазый старик с ящиком на коленях.

— Гадатель… — шепчет переводчик.

Последний, может быть, гадальщик в Ханое, смущенно смотрит в сторону, вполне, наверно, понимая обреченность своей профессии. Рядом с гадальщиком шумная стайка пионеров. Синим мелком рисуют на камне Спутник…

Товарищ Хо Ши Мин.

До позднего вечера не утихают голоса возле озера. Устав ходить, люди присаживаются в полотняные кресла и на скамейки. За мелкие деньги можно купить что-нибудь из бесчисленных завернутых в пальмовые листья вьетнамских сладостей. Можно заказать красных креветок или жидкого, совсем не похожего на наше мороженого, или пива, которого раньше не делал Ханой и к которому только теперь начинают привыкать.

Совсем за копейку можно выпить сладкого соку, впитавшего в себя все лучи тропиков. Для этого надо подойти к зеленой тележке, возле которой на циновке лежат узловатые длинные палки. Широким ножом хозяин остругает одну палку, крутнет колесо, похожее на пароходный штурвал. Из раздавленного стебля в стакан потечет прозрачный приторно-сладкий сок сахарного тростника. В стакан бросят кусочек льда, сомнут лимон над стаканом, и напиток готов…

Часам к десяти и улицы, и площадь у озера пустеют. Не увидишь знакомых по нашим городам влюбленных на скамейках. Старый обычай запрещает девушке оставаться с парнем. Старый обычай запрещает парню относиться к девушке, как к равной. Много нелепых, унижающих человека обычаев уже поломано. Но живо еще наследство феодализма.

Когда мы уезжали из Ханоя, молодежная газета «Авангард» готовилась начать дискуссию по вопросам морали. «Жениться и выходить за муж не раньше двадцати!» — так сформулирована одна из мыслей дискуссии. По старому обычаю женитьба и замужество (особенно в селах) очень ранние — в пятнадцать-шестнадцать лет.

Это плохо влияет на потомство, это по рукам и ногам связывает молодых людей. С появлением детей они перестают учиться, им трудно работать. А сегодня, когда страна и работает, и учится, ранние браки стали заметным тормозом в росте страны…

* * *

Вот так живет город у Красной реки, город тропиков, город наших друзей. Он рано тушит свет в окнах и рано просыпается. Завтра, чуть забрезжит рассвет над Башней Черепахи, выйдет на улицу продавец риса дядюшка Нгок, а еще через час начнется работа для милиционера под зонтом. Новые станки погрузит на платформы и баржи механический завод. Реставратор в Храме Литературы переберется на крышу еще одной пагоды. Заложат завтра фундамент еще одного нового дома, новой фабрики. Еще одну вывеску частной торговли сменит вывеска государственная. Еще одну задачу решат взрослые ученики вечерней школы. А гадатель у Храма на озере еще раз горько усмехнется: «Не те времена…»

Новую жизнь, большую и счастливую, строит свободный Ханой.

_{Фото автора. Ханой — Москва.}

 _{1–6 июля 1960 года.}

«На Каспии буря. В Море унесло понтон».

На нем было семеро нефтяников. Несколько часов затерянные среди волн люди боролись за жизнь. Один из них добрался до берега вплавь, остальных в открытом море подобрал теплоход «Тургенев»…» Это телеграфное сообщение было опубликовано в нашей газете 6 июля. Главным героем этой каспийской драмы выглядел Анатолий Байгушев. Это он добирался до берега вплавь…

Вот как это было.

* * *

Их было семеро. Инженер Муса Кулиев, механик Алексей Гришин, шофер Садратдин Сулейманов, слесарь Николай Пчелкин, сварщик Вагиф Шафигулин, тракторист Анатолий Байгушев и слесарь Геннадий Мусаэльян.

Семеро отошли от берега на понтоне, чтобы проверить трубопровод. В двухстах метрах от причала отказал мотор. Поочередно, призывая на помощь все знания нехитрой техники, семеро пытались оживить мотор, но захлестнутый соленой водой мотор молчал… Когда подняли головы, от берега понтон отделяла уже километровая полоса воды…

Любого матроса спросите, он скажет, что нет моря коварней, чем Каспий. Только что было смирнее голубицы, и вот уже несутся волны, в белесой тьме теряется берег, кажется, вот-вот судно провалится в мутно-зеленый ад. В такие часы не одно, даже большое, судно посылало в эфир тревожное: «SOS». А эти семеро оказались прикованными к железному корыту. Понтон держался на канате у берега и был совсем непригоден для плавания. И вот он в открытом море. На берегу сейчас пыль, из окон сыплются стекла от ветра, а тут свист в ушах, соленые брызги застилают глаза. Семеро, едва уместившись на «железном ящике» с двумя дырками посередине, крепко держатся за руки…

— Можно попытаться вплавь… Все умеют?!

— Я доплыву, — сказал Гришин.

— Я доплыву, — сказал Анатоий Байгушев.

— Я доплыву…

Только двое промолчали. Геннадий Мусаэльян и Вагиф Шафигулин не умели плавать.

— Будем вместе держаться, — сказал Муса и поглядел в глаза шестерым: все ли так думают? Как думает Анатолий, он бывший матрос, кто лучше его может оценить обстановку?

Все молча кивнули. И Анатолий тоже кивнул. Но через пять минут все увидели, что бывший матрос снимает рубаху. Не сказав никому ни слова, он прыгнул в воду. Мелькнули сильные руки… Анатолий плыл в сторону, где в белесой мгле еще угадывался берег.

На «железном ящике» осталось шестеро.

— Вот так и узнаются люди, — сказал Николай Пчелкин.

— Ему тоже не легко придется, — сказал Муса, кивнув в сторону, где только что исчез человек.

* * *

Да, ему нелегко было. Нелегко плыть против ветра, то подскакивая к небу, то проваливаясь между волнами. Анатолий не помнит, сколько времени плыл… «Главное, держать вон на ту вышку…» Руки работали, как два автомата, а голова… больше всего почему-то устала голова.

Перед глазами стоит друг Генка. Когда Анатолий в последний раз оглянулся, Генка поднял свою разорванную майку. «Думает, что кто-нибудь увидит». Потом в голове мелькнула афиша кино. «У меня ж два билета на берегу в пиджаке. С женой собирались пойти… Надо доплыть». Потом в голове застучали молоточки, потом какая-то песня… Наконец желанная вышка, к которой пловец держал путь, встала перед глазами.

— Я обхватил корявые, облепленные ракушками бревна. Сердце бешено колотилось: спасен, спасен! Оглянулся назад — только грязно-зеленые волны перед глазами…

Все это рассказал по нашей просьбе сам Анатолий. Когда он, пошатываясь, вышел на берег, там уже стояла толпа. Уже два часа, как пропавших искали.

— А как остальные? — это был первый вопрос, который задали пловцу. Он не ответил, только махнул рукой в сторону моря.

* * *

А на «железном ящике» продолжалась борьба. Люди и море успели узнать друг друга. Море и ветер старались повернуть «ящик» боком. Тогда удар волны — и все будет кончено. Но люди поняли слабое место «ящика». Во что бы ни стало надо держать понтон заостренным концом к волне. Обломок доски не бог весть какая снасть, но в руках Николая Пчелкина доска служила настоящим рулем. Бывали секунду, казалось: вот сейчас захлестнет, но доска упиралась в волну, и люди облегченно вздыхали. Двое из шести, измученные качкой и нечеловеческим напряжением, уже не могли стоять.

— Ничего, теперь уже должны искать нас, — говорил Николай, стирая с лица соленые брызги и капли пота. От изнеможения у него тоже кружилась голова. Сам он уже не мог ориентироваться в направлении «судна». Ему подавали команду «вправо», «влево», и он ворочал доской…

Давно уже не видно берега. По-прежнему только ветер, волны и белая пена. Все чаще Николай подносит рукав ко лбу…

Мелькнула среди волн верхушка мачты.

— Теплоход! Нас ищут!

Но мачта уплыла в сторону. Разве легко заметить в водяной каше железную скорлупку, если даже на ней стоит человек и отчаянно машет белой майкой.

* * *

А вот что рассказал Инглаб Рахманов, молодой капитан теплохода «Суворов»:

«У нас на Каспии святой закон: человек в беде — бросаем все, идем на выручку. Так было и на этот раз.

В 13 часов 30 минут на всех пристанях, на всех буровых вышках «Карадагнефти» раздался тревожный радиосигнал: «Люди терпят бедствие!» В 13 часов 40 минут из нашего порта нужным курсом вышли два катера и четыре теплохода. Я на «Суворове» тоже вышел. Сами понимаете, когда Каспий бушует, нелегкое дело найти человека в волнах. Вместе с нами на поиски вылетел самолет. Два раза прочесывали нужный район. Два часа звучали в эфире тревожные слова. Наконец с теплохода «Тургенев» сообщили: «Люди взяты на борт!»

Чтобы понятнее было мужество, проявленное шестеркой, надо сказать, что «корыто», на котором люди держались много часов, захлестнуло волной сразу, как только осталось оно без людей…

А бывший матрос, что вплавь добрался, показал себя выносливым человеком. Но к себе на «Суворов» я такого не взял бы…», — так закончил свой рассказ капитан «Суворова».

* * *

Теперь маленький эпилог этой истории. Мы разыскали всех героев недавней каспийской драмы. Попросили их собраться вместе, чтобы сделать фотоснимок. Они собрались. Вот посмотрите: слева — Муса Кулиев, в середине — «рулевой» Николай Пчелкин, справа — механик Алексей Гришин. Сзади стоят Геннадий Мусаэльян и Садратдин Сулейманов. Шестой, Вагиф Шафигулин, не мог прийти — уехал в командировку.

А седьмой? Он тоже не пришел, хотя его и очень приглашали. Не пришел Анатолий Байгушев. Не пришел потому, что стыдно смотреть в глаза товарищам.

_{Фото В. Пескова. А. Мамедов, В. Песков. Баку.}

 _{14 июля 1960 г.}

Песня о Байкале известна с детства. Хромой плотник-сосед пел ее по вечерам на крылечке. Когда он доходил до слов «священный Байкал», голос его начинал дрожать, и нам, ребятишкам, казалось, что вот-вот плотник начнет креститься. Разные песни были у плотника, но если его просили спеть на крылечке, он пел про Байкал.

Мы не знали, что такое «омулевая бочка». Мы думали, что это размалеванная, раскрашенная бочка. Но постепенно песня становилась понятнее. В ней открывался какой-то особый мир радости. Поговаривали, что старый плотник сам был на царской каторге и про острожника не зря, мол, поет.

Однажды, когда плотник кончил петь, я, осмелев, сказал:

— Дядя Егор, вовсе не «багрузин пошевеливай вал», а баргузин…

Плотник, думавший, что на бочке плыл какой-то беглый грузин, был озадачен и даже рассердился:

— А ты откуда знаешь?

Я показал книжку по географии. Плотник прочел страницу.

— Хм… Баргузин. Ветер, значит…

Он почему-то погладил меня по голове и бережно закрыл книжку.

— Учись…

Позже я приезжал на каникулы. Дед Егор пел реже, но если я говорил: «Давай про Байкал», он вбивал топор в плаху, и мы садились на пахучие бревна.

Умер дед Егор. Когда его хоронили, шесть сморщенных старух шли за гробом и высохшими голосами пели молитвы. Дед лежал прямой и казался сердитым. «Как живой», — шептали старухи. Мне тоже казалось, что вот-вот старик откроет глаза и гаркнет: «А ну, замолчите! Про Байкал надо!..»

Вечером на Байкал опускается тишина. Слышны только крики птиц и шорох тающих льдин.

Не знаю, почему, может, все та же дедовская песня виновата, но всегда глаза тянулись на карте к синей ледяшке со звучной надписью: Байкал. Все, что могли рассказать книжки и люди, было изведано, прочитано, расспрошено. Хотелось знать как можно больше об этом самом глубоком, самом холодном, самом чистом и самом песенном озере. «Двести рек впадает и одна вытекает…» «На дне камни видны…» «А омуль!..»

На остановках за много километров до озера начинают продавать жареную рыбу. Чем ближе к Байкалу — пустеют вагоны на остановках. Все несут промасленные бумажки и многозначительно говорят: «Омуль!»

Пробую. Рыба как рыба. Байкал также, может, только говорят… Как на грех, подъезжаем в сумерки. Все прилипают к стеклам, толкутся в тамбуре. Но в темноте ничего не видно. А ОН — совсем рядом. Проводник говорит: «Если прыгнуть с подножки — очутишься прямо в воде».

Раз десять пришлось ездить и летать в Сибирь, но как-то все не случалось увидеть Байкал.

— Байкал! — Шофер открыл дверцу и посмотрел с таким видом, будто он привез гостя к себе в дом и с радостью показывает все, заранее зная, что все тут гостю понравится.

Мартовским холодом веет от скрытого в ветках берега. Только что мы задыхались в тайге от жары, а тут в пору надевать фуфайки. Байкала еще не видно. Пробираемся сквозь чащу черемухи. Ледяное дыхание озера задержало цветение.

Конец июня. А черемуха только-только оделась к весеннему празднику. Запоздалым сиреневым цветом горит багульник. А березка у самого берега так и не поверила лету — стоит без листьев. Тайга, увидев простор Байкала, катится к нему по сопкам ярусами зелени. Но у самой воды замирает. Пощупав корнями воду, лиственницы, березы и сосны раздумали купаться, остановились, а тайга напирает сзади, не может остановиться. Оттого у берега толчея и давка.

Лежат поваленные великаны-деревья, зелеными баррикадами загородили дорогу к Байкалу.

Удивительно тут видеть и апрель, и июнь сразу. За спиною запахи лета, а на Байкале — точь-в-точь Волга в разливе. Та же большая вода, те же льдины стадами, одинокая лодка у горизонта.

Байкал вскрывается поздно. До конца мая носятся по воде ледяные стада. В июне они пристают к берегу. И тут, у валунов, медленно оседают, неожиданным шорохом пугают зверей у водопоев.

Стоим, сняв шапки. У ног валуны в полдома и мелкая галька. Виден след прибоя. Чистая, как слезы, вода не терпит мусора. В штормовую погоду обозленный Байкал швыряет на берег обломки лодок, остатки плотов, бревна, коряги, дохлую рыбу. Ни соринки в воде.

Холодная величавая синева. Где-то очень далеко синие сопки сливаются с закатными полосами, заволакиваются сиреневой вечерней дымкой.

Субботний вечер. Из дальних лесных хозяйств, из редких поселков у речек приехали в канун выходного дня рыбаки. Искусно лавируя между льдинами, ловят хариуса. Ловят сетью и на крючок, приманивая рыбу ломтиками бычковой икры. Икру достают тут же, под валунами.

Присаживаемся к костру рыбаков. В честь гостей жарится «омуль на рожне». Первобытным способом приготовленная рыба кажется верхом поваренного мастерства. Швырнув в валуны рыбьи кости, подкладываем сушняку в костер. Теплые волны черемухового лета стекают по сопкам. Кукует кукушка, и время от времени с громким шорохом рушится лед.

— Есть ли какая живность в озере?

Рыбак берет ружье и стреляет вверх. В вечернем сумраке слышится переполох уток и лебедей…

По баргузинской дороге нам надо ехать до горячих ключей у Байкала. Но уже поздно — решаем заночевать с рыбаками. На сон грядущий — разговор о Байкале. Вспоминаются истории, случаи.

— Три года назад сняли шкипера с мачты… Всех штормом накрыло… а он двое суток в воде. Без памяти, а словно прирос к мачте.

— А плоты размотало, помнишь?..

Шофер кладет под голову упругий пучок багульника:

— Возил в этих местах геолога… Все камень какой-то искал… На почту зимой просил отвозить посылки с этими вот ветками… «Если, — говорит, — поставить багульник в теплую комнату, через неделю будут цветы…» Чудно! Раза три в зиму посылал голые ветки в Москву…

— Должно быть, невесте… — лениво отзывается кто-то из темноты.

Шуршит лед, какая-то птица будоражит крыльями воздух. Все засыпают.

Ночью мне снится большая «омулевая бочка» с парусом из плаща. Снятся цветы багульника, льдины и стаи встревоженных лебедей.

Снится белый пароход и плотник дед Егор. Он сидит на мостике парохода и говорит геологу: «Это хорошо, что камни нашел… Давай про Байкал…»

На заре нас будит холод и крики лебедей за льдинами. Согревшись чаем у костра и наломав веток черемухи, садимся в газик. По баргузинской дороге едем вдоль Байкала к горячим ключам.

_{Фото автора. Пос. Горячинск.}

 _{23 июля 1960 г.}

В поисках трофеев фотографу необязательно отправляться в очень дальние странствия.

Вот маленький пример: три снимка сделаны буквально под ногами. Надо было только лечь на лугу и присмотреться, что делается между стеблями «травяных джунглей».

Вот «божья коровка». Этот симпатичный жучок очень наряден в своей красной одежде. Белый с желтым цветок, туманная зелень травы — можете представить, как живописен был бы несложный сюжет на цветной пленке.

А это, узнаете? Солдатик. Настоящий трудяга этот солдатик. В двадцати сантиметрах от объектива он пытается приподнять какую-то неимоверную тяжесть. В «травяных джунглях» он, наверное, слывет силачом — хоть и полчаса мучился солдатик, но все-таки поднял и донес в своей лагерь вот это зерно…

Как и должно быть в джунглях, не все тут трудятся, не все пьют цветочный нектар и ищут сладкие семена. Есть и кровопийцы. Вот один из таких душегубов. Судя по одежде, в бога верит — носит на спине большой крест. Однако дела у разбойника совсем не божьи. Волосатыми лапами сплел он крепчайший бредень и развесил между былинками. От бредня пару сигнальных веревок протянул кверху. Сам спрятался в скрученных желтых листьях, ждет, держится за веревку.

Сверкают на солнце нежные кружева, дрожит росинка на паутине. А вот и неосторожная муха! С размаху ударилась муха головой о бредень. Задергалась сигнальная веревка, выскочил из темной пещеры разбойник с ножом. Раз!

И уже не трепыхается жертва. Но разбойник не голоден. Скрутил муху веревками и оставил висеть про запас, а сам опять в темный угол. Как же выманить его на солнышко? Навожу аппарат и в место, где паутина погуще, кидаю комара…

Ага, тут пахнет кровью. Разбойник пускает в ход ножик, вяжет узлы. Этого мне и надо. Успеваю два раза щелкнуть…

_{Фото автора. 5 октября 1960 г.}

Трое мальчишек сидели на берегу и швыряли в воду камни. Знаете, есть такая забава: швырнешь каменную лепешку, она долго прыгает, оставляет на воде круги — будто рыба плеснула.

Весь байкальский берег состоит из обточенных временем камней. Идешь — шуршат под ногами. Разных цветов, разных размеров — открывай магазин и продавай сувениры.

Мальчишки хватали «сувениры» пригоршнями и считали крути.

— Раз, два… семь, восемь…

Я вздумал посоревноваться, но с позором сел у брошенной на берегу лодки.

Любопытно наблюдать ребятишек. Скоро им надоела забава, они подсели ко мне. У самых ног пенился байкальский прибой, сушилась чья-то сеть и покачивалась лодка.

— Прокатимся?

Ребята переглянулись.

— Нам нельзя, — сказал младший, Витька.

— Нельзя, — подтвердил его брат Пашка.

— Целый месяц нельзя, — сказал самый старший из ребят.

Я подумал, что мальчишки продолжают какую-то известную только им игру. Но тут подъехал рыбак.

— Опять нацелились на лодку? А ну, марш домой!

Трое надели штаны и, вежливо попрощавшись, полезли вверх по песчаному берегу.

…Минут через двадцать я сидел в доме у машиниста Дмитрия Павловича Смирнова. Пашка и Витька — сыновья машиниста. Третий из ребят, Валерка, живет по соседству.

Восемь детей у Смирновых.

— Шесть дочерей и два мужика вот… — Отец повернул голову к чинно сидевшим на лавке Витьке и Пашке.

— Вот я и сказал тогда: неужели судьба — ждал сыновей и вдруг сразу лишиться? Может, Павел, сам расскажешь, как было?

Пашка убил картузом муху и смущенно стал слизывать с пальца варенье.

Маленькую историю, которая случилась за две недели до этого, рассказал сам отец.

…Байкал долго стоит подо льдом. В первых числах июня ветер угнал, наконец, сизые «икры». Трое ребятишек, уже давно ждавшие чистой воды, сели в лодку и, «проложив курс вдоль мыса», стали собирать всякие диковинки, принесенные к берегу.

Ребятишкам по десять лет. Но кто ж удивится, увидев их в лодке, — байкальцы с пеленок на море. Пекло июньское солнце. Ребятишки сняли даже рубашки, чтоб загорать.

К вечеру поднялся ветер. Мореходы взяли курс к берегу. Он был совсем рядом. Но сломалась уключина, с тяжелым веслом даже все трое не могли справиться. Лодку медленно потянуло туда, где в воду только что окунулось солнце. Медленно уплывали огни станции. Никто не слыхал, как трое кричали, как исчезла в холодной темноте лодка. Позже машинист Асташкевич рассказывал, что видел с паровоза мигание огня. Да разве мог догадаться машинист, что это Пашка с Валеркой сигналили карманным фонариком.

А в поселке и не подозревали о беде. Мать стелила постели и поставила горшок молока опоздавшим к ужину «сорванцам».

— Наверное, телевизор пошли глядеть, — сказал отец и включил радио. «…Ветер юго-восточный… Температура у Байкала около нуля», — равнодушно сказал диктор.

Отец вдруг быстро начал натягивать сапоги, а мать уронила тарелку, потому что сразу вдруг вспомнила, как в эту же пору год назад принесло замерзших ребятишек с другого берега…

— Да, в такую ночь и взрослый, чего доброго, богу душу отдаст… В чем одеты? — спросил отец больше для порядка, потому что видел — ребячьи куртки висят на гвозде…

В двенадцать ночи поселок у станции был на ногах. Трещали моторки, в сторону ветра широким веером уходили рыбачьи лодки. Вдоль линии по проводам помчался сигнал: «В море трое детей!» С ближайшего аэродрома готовились к вылету вертолеты… Никто не спал. На берегу толпа. Все молчали. Только слышались всхлипывания двух матерей, и кое-кто вполголоса припоминал прошлогодний случай.

…А трое сидели, прижавшись друг к другу на дне лодки.

— Ты у нас самый маленький, садись в середину, — сказал Пашка, когда уже зуб на зуб не попадал. Он вычерпал пригоршнями ледяную воду со дна лодки и усадил брата. Вместе с Валеркой они прикрыли Витьку спинами. Он перестал плакать и даже чуть задремал.

— Давайте шевелить руками, как на зарядке…

— А нас найдут? — спрашивал Пашка шепотом, чтобы не слыхал Витька.

Двенадцать часов ледяной ветер нес лодку в темноту. Утром с рыбацкого катера в бинокль увидели темный предмет:

— Может, льдина?

— Нет, лодка…

Так их и увидели: сидят, прижавшись друг к другу спинами, руки сложены на груди.

— Я же говорил, что спасут, — улыбнулся Пашка. И у рыбаков отлегло от сердца — живы!

…Мать бросилась в воду навстречу лодке.

Отец подхватил двух очень похожих друг на друга братьев на руки.

— Ремня всыпать, — сказал кто-то сердито.

— За что ремня… Ты, Пашка, плакал?..

— Я чуть-чуть плакал, — признался Витька.

…Дмитрий Павлович пошел проводить меня до вокзала. Дорогой мы говорили о воспитании ребятишек. Я сказал, что мне понравились хорошие товарищеские отношения между отцом и детьми.

— Переживал я, конечно. Но у штанов держать — толку мало. Хлюпиков растить зачем же? Чай, у Байкала живем. На месяц, однако, дал запрет на лодку.

Уже перед отходом поезда я вдруг вспомнил, что не спросил у ребят самого главного. Домик был недалеко. Я оставил у дежурного сумку и побежал к садику, где возились мальчишки.

— Павлик, а про четырех солдат, что в море на барже плыли, ты знаешь?

— Это что сапоги съели? — спросил Пашка и убил картузом муху, севшую брату на спину.

_{Фото автора. Ст. Мысовая, Байкал.}

 _{7 октября 1960 г.}

Осенью лес молчит. Такая тишина! За сто шагов слышно, как убегает мышь по сухим листьям. В предчувствии холодов умолкли птицы.

Ни звука. В такую пору особую радость в лесу приносит рабочая музыка дятла. Кажется, не по дереву, а по тугой струне стучит костяной молоточек.

Я долго шел по ельнику, пока не увидел единственного в безмолвном лесу музыканта. Дятел работал без устали. На заболевшей сосне виднелся узор от его «долота». В бинокль было видно, как длинным языком дятел доставал засевших в древесине личинок. Я спрятался за куст полюбоваться работой. Дятел косился вниз, но продолжал барабанить… В эту минуту случилась история, к сожалению, очень нередкая. С нее мне и хочется начать разговор о человеке с ружьем.

Из кустов орешника грянул выстрел. Дробью сорвало источенную червями кору. Вместе с ней на желтую траву упала и птица. Дятел не успел проглотить личинку. Она так и осталась белеть в окровавленном клюве.

Из синего дыма на прогалину вышел лет семнадцати парень с новой двустволкой, со скрипящим поясом, полным патронов. Я не ругался, но парень почувствовал: встреча не сулит хорошего. В довершение всего он не знал, что делать с птицей.

— Зачем?..

— А просто так. — Парень неловко топтался на месте. Он вытащил из второго ствола патрон и сунул его в карман.

Не в первый раз довелось встречать человека с ружьем. Случалось, патрон не прятали, а демонстративно загоняли в ствол. Парень чувствовал себя виноватым. Я взял из его рук птицу и кинул в траву: «Сойки съедят. Присядем…»

Я вспомнил себя пятнадцатилетним мальчишкой. Вспомнил, как собирал и носил в аптеку отмытые пузырьки от духов и лекарства, как в папиросной коробке копил мятые рубли, чтоб купить у сельповского сторожа Тихунка ржавую берданку.

Рубить гвозди на дробь, самому, как алхимик, делать порох. Сколько мальчишеской радости было в старой берданке!.. Выстрелы по стае воробьев, по жаворонку, по чибисам на лугу… Наша разжиревшая кошка ходила встречать меня за околицу. И как знать, может, и до сих пор не понял бы я страшных последствий выстрелов ради забавы, если б пятнадцать лет назад не встретился с умным человеком.

Он тоже был с ружьем. Он остановился и стал наблюдать, как я подкрадываюсь к чибису. Он дал мне выстрелить, а потом подошел, оглядел берданку и, размахнувшись, зашвырнул ее в озеро.

— Доставать не пробуй, глубоко…

Охотник был новым человеком в деревне.

Я стоял перед ним, не зная, что делать: грозиться или реветь от обиды. А он спокойно поманил собаку и, обернувшись, сказал:

— Вечером заходи. Поговорим… Ружье не жалей. Если захочешь — можешь мое брать…

Взрослым человеком по-настоящему понимаешь цену учителям. Скольким обязан я этому человеку! На память остался толстый с пожелтевшими листами Врем, книжки по ботанике…

Мы много раз вместе караулили уток и ходили на зайцев. Чаще всего возвращались домой с пустыми руками. Кошка перестала поджидать меня у околицы. Зато какой мир открылся вдруг за нашим сереньким лугом! Я узнавал, как дышит трава, в какую зорю ждать вальдшнепов, какие грибы самые вкусные… Открылась вдруг незаметная до этого красота маленького озера с норами ласточек на обрыве. Спрятавшись в тальнике, мы подолгу глядели на беспокойных чибисов, и я с ужасом вспоминал, как год назад сбивал этих красавцев рублеными гвоздями…

Встретился хороший человек. Но мог и не встретиться. Кто же должен научить мальчишек, с семи лет влюбленных в рогатки, в самодельные пистолеты, в старые берданки и новые двустволки? Кто должен научить их беречь и любить природы? Кто должен объяснить им, что лес без птиц скучен и неприветлив? Кто должен научить их радоваться прилету журавлей и беречь рощу, островком темнеющую в поле?

В школе не учат этому. Вспоминаю свою учительницу по ботанике и зоологии. Я получал у нее пятерки. Я без запинки водил указкой по бумаге «с окунем в разрезе». Я знал, где у цветка пестик, где рыльце, где цветоложе.

Я без ошибки называл цветы в запыленном школьном гербарии. Но я не знал, какие птицы водятся в нашем лесу за озером. Не знал, что совершаю преступление, отравляя мелкую рыбешку борной кислотой…

Природа в школьной программе и поныне представлена «окунями в разрезе», скелетами кроликов и взъерошенными чучелами птиц. И если, на беду, еще и сам учитель не отличает вороньего крика от сорочьего, если он не покажет ученикам, как по весне желтыми огнями цветет ива в низинах, если не поведет их в осенний лес и не расскажет, сколько поэтов посвятили ему прекрасных строчек, — из школы выходит плохо воспитанный человек. Он не умеет ни любить природу, ни правильно хозяйничать в ней.

Два года назад, как раз в эту пору, осенью, я ехал вдоль лесной полосы по-над Доном. В машинах сидели старики-лесоводы, заместитель министра, журналисты, двое студентов. Возле станции Вешенской нас встретил и повез показывать «свою часть полосы» молодой ростовский профессор Александр Петрович Ш. Он очень толково и горячо говорил о значении леса, о том, что «рыбы в Дону поубавилось». Я проникся к нему уважением и подумывал: не заказать ли статью для газеты?

Пусть поучит молодежь, как надо относиться к природе.

В сумерках мы переехали Дон. Профессор, вежливо извинившись, пересел в головную машину, а минут через двадцать наша колонна остановилась. Головная машина свернула с дороги и, сверкая фарами, пошла колесить по озими… Выстрел. Еще выстрел.

Раза три сворачивала машина с дороги. Когда остановились в Вешках, профессор с гордостью кинул к нашим ногам зайчонка.

— Одного достал-таки…

Все молчали. Молчал заместитель министра, молчали старики-лесоводы, молчали студенты. Неловко было сказать уважаемому профессору, гордившемуся знакомством с Шолоховым, обидные слова в лицо. А профессор даже не смутился. Он не понял, как мерзко выглядела его стрельба из-под фар. Много учился человек. В совершенстве постиг «окуней в разрезе», но ни любить природу, ни беречь ее не научился.

С парнем, убившим дятла, мы расстались друзьями. Мы не раз еще встретимся. Думаю, это был его последний дятел. Но сколько таких парней с ружьями! Выстрелы гремят в любое время года — есть ли охота, нет ли охоты. Бьют уток в гнезде, бьют зайцев из-под фар, бьют дятлов, бьют дроздов, синиц.

Человек с ружьем становится нашим врагом. Нет, мы не за слезливое вегетарианство!

Охота всегда была и будет большой радостью для человека. Но настоящий охотник — это в первую очередь любитель природы, а не истребитель всего живого. У нас же сотни тысяч людей берут в руки ружье, чтобы позабавиться. От этой забавы катастрофически пустеют леса и рощи, наши луга и парки.

Недостаток воспитания — вот первое, что порождает любителей стрельбы в дятлов. Тут есть над чем подумать школе, родителям, газетам, законодательству и, конечно, комсомолу.

Браконьерский «трофей».

Хорошее дело затеяли было в Воронежской области коротоякские комсомольцы. «Зеленый патруль» ловил порубщиков леса, отбирал сети у речных браконьеров. Весной прошлого года райком решил взять под контроль и ружья. Готовился слет молодых охотников.

Но ушел из райкома энтузиаст охраны природы Василий Коньков, а новый секретарь не понял важности дела. Распался «зеленый патруль»…

А ведь какую пользу принес бы «патруль» в любом районе! Дело не только в том, чтобы ловить браконьеров. Собрать в районе всех молодых охотников, рассказать им, во что обходится природе всякий ненужный выстрел, рассказать парням о родном крае, о правилах охоты. Это доступно любому патрулю, любому райкому.

Перед молодежью с удовольствием выступят краеведы, бывалые следопыты, любители природы. На слете можно организовать интересные соревнования стрелков и следопытов. Только общими силами воспитателей, комсомола и всей общественности можно прекратить губительную стрельбу, взять под контроль «беспризорные» ружья.

Два слова о самих ружьях. Они у нас сравнительно дешевы, они продаются во всех магазинах и маленьких лавчонках, даже в таких местах, где охотиться давно уже не на кого.

В прошлом году было принято решение: продавать ружья только по охотничьим билетам и требованиям организаций. На Украине и в некоторых других республиках послушались. А вот в Российской Федерации не выполняют этого решения.

Несколько дней назад я побывал в Министерстве торговли республики.

— Не можем выполнять!

— Почему же?

— А вот поглядите. Каждый год пишем бумагу в Госплан: «Сократите производство ружей! Затовариваются. Столько навыпускали — покупать некому…» Но Госплан по-прежнему планирует двум нашим заводам, Ижевскому и Тульскому, большую шестизначную цифру.

Ружья рекламируются на плакатах, на спичечных коробках, продаются везде, чуть ли не в керосиновых лавках. Разумно ли это? За последние десять лет продано огромное количество ружей. На учет из них взята малая часть. По Российской Федерации зарегистрировано всего только семьсот пятьдесят тысяч. Остальные несколько миллионов — «беспризорные» ружья. Несколько миллионов! По выстрелу в год и то… А если по десять выстрелов. Бедные луга и рощи!

Не разумно ли перевести хотя бы четверть, а то и половину «ружейных конвейеров» на производство продукции, которая имела бы и больший спрос и не приносила бы ущерба. Ведь хорошо известно: продажа, особенно рекламированная, порождает и спрос. А если ружье куплено — оно будет стрелять. Вот свежий пример.

«Мы возмущены, — пишут матросы Кинщак и Мамонов с танкера «Ненец». — Наш капитан Бояринцев Е. М. остановил танкер и дал команду стрелять по медведю на льдине. Десяток ружей палили… Медведь остался лежать, а танкер пошел дальше…»

Есть строгий закон — не убивать ставших редкостью белых медведей. Капитан Бояринцев знал об этом законе. И все-таки распорядился стрелять. Зачем? Медведь напал на танкер?

У команды вышла провизия? Ни то, ни другое. На танкере были ружья, а капитан оказался человеком невоспитанным. Стреляли просто так, лишь бы стрельнуть…

Есть и еще один тип человека с ружьем. О нем разговор особый. Этот вооружен не ржавой берданкой. У него безотказный винчестер или новейшая двустволка. Он отлично знает повадки зверя и птицы, знает, когда их легче убить. На добычу он выходит с оглядкой, а застигнутый на месте — нередко оборачивает ружье в сторону человека.

Недавно все газеты облетело известие: браконьеры, свившие гнездо на Волжской ГЭС, объявили открытую войну рыбоохране. Глухой ночью они протаранили лодку и начали топить людей…

С Байкала идут сигналы: «У браконьеров начался сезон». В устья рек на нерест пошел омуль. Рыбаки свернули сети, а браконьеры не спят ночей…

В редакции гора писем со всех концов страны. Перечитываешь эти письма, и перед глазами встает мерзкое мурло тунеядца с ружьем. Это он в астраханских плавнях, крадучись, ведет лодку, доверху наполненную битыми утками. Он подкараулил и свалил выстрелом лосиху с теленком. Он, раздобыв где-то взрывчатку, глушит рыбу в донских озерах.

Мы ждали осенней охоты, ждали, когда окрепнет пернатая дичь. Он не ждал этой поры. Весною он забирал яйца из гнезд. Летом он бил неокрепших птенцов. В день объявления охоты он провожал нас с ухмылкой: «Ни пуха вам ни пера», а сам подсчитывал базарную выручку. Там, где прошел этот разбойник, к осени действительно не было ни пуха ни пера.

Невероятно, но в Ленинграде, в городе, где проходят пушные аукционы, образовался «черный аукцион». На базаре из-под полы вам предложат шкурку соболя, выдры, куницы, бобра… Бобра! Уже много лет мы бережем некогда почти истребленного зверя. Не жалея денег, расселяем бобра и, кажется, не напрасно — в шестьдесят первом году запланирован первый отстрел зверей. Первые шкурки пойдут на продажу. А хищники посмеиваются: «Ждите, ждите», — и предлагают: «Шкурка бобра! Две тыщи за штуку…»

Нет нужды приводить новые факты разнузданного грабежа природы. Их много. Их приносят бессчетные письма читателей, ими пестрят страницы газет. Кипы актов и докладных записок о браконьерстве лежат в «Главохоте».

Как же мы боремся с этой разновидностью тунеядства, с беззастенчивым разграблением наших природных богатств? Из рук вон плохо боремся! Обыватель обходит браконьера: «Зачем вмешиваться? Не мое стреляет». Вот если б курицу на дворе убили, тогда обыватель возвысил бы голос. А река, лес… «На наш век хватит…» На эту философию и опирается хищник.

Останови его, он цедит: «Не суй носа, не твое бью. На всех хватит»,

Официальная охрана? Да, она существует. Но что могут сделать в области три-четыре человека охраны с армией хорошо освоивших технику грабежа браконьеров?

Ныне браконьер и вооружен хорошо, и очень мобилен. У него автомашина, на худой случай мотоцикл, если лодка — так с отличным мотором. От охраны, оснащенной кое-как, он уходит из-под носа и даже посмеивается: «Догоняй!»

Не пора ли усилить охрану и числом людей, и нужной техникой, чтобы на насмешливое «Догоняй!» можно было бы ответить беспощадным: «Не уйдешь!»

Надо позаботиться и о кадрах охранников. Что греха таить! Есть у нас охранники еще очень «застенчивые», а есть и такие, что сами не прочь в паре с браконьером пройтись…

Это одна сторона дела. А теперь представим на минуту, что у инспектора и мотор на лодке оказался сильным, и мужества хватило. Схвачен разбойник. С поличным пойман! Отобрана сеть, отобрано несколько пудов дорогой рыбы или десятки голов запретной птицы. Думаете, браконьер закручинится? Совсем нет. Он хорошо знает наши законы. Посмеиваясь, он полезет в бумажник: «Может, прямо тут, на реке, пару сотенных выложить?» Две сотенных — это все наказание хищника. Смех и грех, но на Волге, рассказывают, есть «добросовестные браконьеры», которые сами приходят к инспектору: «Согрешил. Получай, что положено по закону», — и выкладывают пару сотенных.

После этого грешник везет осетров на продажу и выручает… пять тысяч. Да, неплохо живется браконьеру. Случается, попался разбойник — к прокурору акты попали. Но прокурор покрутит-покрутит бумаги и ставит подпись: «Дело прекратить. Очень мелок состав преступления». Насколько же мелок? А вот послушайте.

На рынке в Майкопе в самом начале прошлого года Смирнов Э. С. и Кукленков А. Н. продавали сайгачье мясо и были задержаны.

Сколько, вы думаете, сайгаков сразу пустили на мясо Смирнов и Кукленков? 45 (сорок пять!) штук привезли прямо с «охоты» на рынок.

Представьте себе стадо тонконогих сайгаков на лежке. Тишина над степью… И вдруг — рев мотора. Люди с биноклями и ружьями в машине. Вожак поднимает стадо. Клубы пыли, топот. Поначалу кажется: уйдут! Стадо и в самом деле удаляется от машины. Но не выдерживает сайгачье сердце соревнования с мотором.

Отстают сначала малыши, потом взрослые, что послабее. Первый выстрел. Еще, еще… Пыль, печальные крики загнанных животных. Где тут глядеть за подранками? Обезумевшее сайгачье стадо расстреливают в упор. И вот шофер уже пробует ногой шину: «Хватит грузить, смотрите, как осела…» «Охотники» Смирнов и Кукленков берут курс на базар…

Вы думаете, Смирнов и Кукленков сидят за решеткой и горько «сожалеют о содеянном»?

Нет. Смирнов и Кукленков набивают сейчас патроны и наводят справки, почему сайгачатина на рынке? Бумага же, где хорошо описано их преступление, вернулась в инспекцию «Главохоты» со стандартной пометкой. Прокурор не захотел возиться — «мал состав преступления». А ведь это не редкий случай. Это обычное дело механизированных разбойников в астраханских и ставропольских степях…

Недавно мне с глазу на глаз довелось говорить с одним прокурором. Он близко к сердцу принял мои слова.

— Понимаю, голубчик. Сам охотник — все понимаю. Но ведь что сделаешь? Нет такого закона, чтоб браконьера под микитки… Вот если козу у тебя со двора, тогда да. А так — нет закона. Природа, она как бы ничья…

И в самом деле, нет закона, нет управы на тунеядцев с ружьями. На Украине, в Эстонии, в Молдавии приняты законы об охране природы. Похвальные законы. Но ведь и там в графе «Об ответственности» все те же «две сотенных». Смирновых и кукленковых разве испугаешь таким законом? Нужны строгие меры.

Надо привлекать к уголовной ответственности хищников или штрафовать так, чтобы не захотелось разбойничать. Ведь сберегли же такою мерой лосей…

Закон об охране природы готовятся принять и другие наши республики. Когда будут принимать, кроме всех прочих пунктов, нельзя забыть строгий раздел: «Об ответственности». Обязательно не забыть, потому что Смирнов и Кукленков продолжают готовить патроны…

_{Фото автора. 9 октября 1960}

Каждую осень с тихой лесной станции под Воронежем уходят вагоны, груженные деревянными клетками. Нет сейчас в Российской республике лесной области, где бы не жили бобры, родившиеся на болотистой речке Усманке под Воронежем.

Было время, когда бобров почти полностью истребили. В первые же годы Советской власти уцелевшие от истребления звери на Усманке были взяты под строгую охрану. Пойму реки и окрестные леса объявили заповедником. Близ станции Графская была создана опытная ферма по изучению биологии, повадок и образа жизни бобров.

Под покровительством человека бобры быстро размножились. И уже много лет подряд специальные ловцы отправляются к бобровым домикам ловить зверей и готовить их к дальним путешествиям.

Воронежские бобры дали потомство на многих речках Белоруссии, Карелии, Сибири, в Чехословакии, Польше, Германии. В Российской республике сейчас насчитывают около пятнадцати тысяч бобров.

В 1961 году планируются первые за много лет отлов и отстрел ценных зверей. Пока же бобров ловят только для расселения. Недавно семьдесят бобров с Усманки были отправлены в Тюменскую область и двадцать — в Вологодскую.

На этом снимке вы видите не взрослых бобров. Это потомство, оставшееся в заповеднике.

Бобры живут семействами. Отлавливают все семейство. Стариков отправляют путешествовать, а малышей, чтобы не погибли, оставляют на ферме на воспитание.

Бобрята тяжело переносят неволю. За ними ухаживают, как за детьми. Тут нужны и рожок с молоком, и свежая подстилка, и ежедневное купание, и, если хотите, ласковый характер воспитателя.

Воспитывает бобрят работница фермы Маша Перова. Этот снимок сделан на берегу Усманки в вечерние часы купания. Для воспитателей занятие это хлопотное, но бобры — дети воды. Нет ничего приятнее для малышей поплескаться в «железном озере».

_{Фото автора. 23 октября 1960 г.}

Осенняя песня

Если в октябре придется вам ехать из Москвы в Воронеж и если поезд случайно остановится где-нибудь за Усманью, вы услышите волшебную песню осеннего леса.

Но скорый поезд идет без лесных остановок. Пассажиры протирают глаза после ночи, любуются желтыми листьями, прилипшими к стеклам. Почти никто не знает, что происходит в осеннем лесу, всего в десяти шагах от бегущих вагонов.

* * *

Пропели вторые петухи. Пьем холодное молоко. Осматриваемся, не забыто ли что-нибудь. Бинокль, фотоаппараты, кнут, плащ…

Егерь тушит свет, снимает с горелки ламповое стекло. Обжигаясь, заворачивает его в газету. На мой вопросительный взгляд улыбается: «Увидишь».

Лошадь уже запряжена. Садимся на упругое, колючее сено. Туман. Гаснет последний огонек в окне. Лесная избушка сливается с темнотой.

Каким чудом угадывает лошадь дорогу? Черные стволы сосен обступают справа, слева, сзади, воскрешают минуты, пережитые в детстве, когда слушались сказки.

Изредка понукая лошадь, молчим, не в силах побороть дремоту. Давняя сказка проходит перед глазами, с тишиной, с тяжелым стуком капель по листьям, с хватающим за сердце криком ночной птицы.

Телега идет неслышно. Осень до краев засыпала колею сыроватыми мягкими листьями.

Едем, как по перине. Только кое-где в глухих кварталах колеса начинают неистово прыгать — кабаны изрыли дорогу. Звери, носившие в старину название — вепри, находятся где-то рядом, возможно, слышат стук наших колес.

«Ву-ву-ву-у-у!..»

— Сова, — говорит егерь и хлопает кнутом лошадь. Мы ждем не этого звука…

Наконец егерь отыскивает в темноте мою руку:

— Слышите?

— «У-о-го-о!..»

От этого звука у древнего охотника вздрагивали, наверное, мускулы, и он прикладывал стрелу к тетиве. Шли века. Лук заменили пороховые ружья, потом появились винтовки с оптическим прицелом… Олени уже не бродят несчетными стадами. Долгое время человек был беспощадным. Потом оглянулся человек, задумался и опустил ружье…

— Сколько оленей в заповеднике? — спрашиваю егеря.

— Восемьсот голов…

Зверей приходится теперь считать и беречь. Беречь хотя бы для того, чтобы слышать вот этот звук, заставляющий много веков бешено колотиться сердце охотника.

— «У-о-го-о!..»

Это большой, сильный олень ищет в осеннем лесу противника, зовет сразиться. Есть ли ему соперник?

— «У-о-го-о!..»

Есть! Еще один, еще… Мы оказались в центре лесной переклички. К засохшей груше привязываем лошадь и, стараясь не потерять друг друга в посветлевшем тумане, почти ощупью идем на зов.

Поляна в сыроватом, истоптанном копытами лесу. Запах мускуса и опавших листьев.

Ни одна ветка не должна хрустнуть под ногой. Обезумевший от возбуждения олень может и не услышать, но осторожная самка уйдет, а за ней уйдет и…

— Смотри, смотри!.. — щиплет за руку егерь.

В сорока шагах роет копытом землю олень.

Вот он закинул кверху ветвистую ношу на голове, напряг покрытую седыми космами шею:

— «У-о-го-о!..»

Противник отзывается, но медлит. В ярости олень уже который раз бросается на куст бересклета.

Фонтаном летит из-под рогов земля. На бересклете нет уже мелких веток, но олень все разбегается и бьет воображаемого недруга… Из осинника появляются два безмолвных молодых самца. «Старик» в ярости бросается, но молодые трусливо показывают «зеркало». Олень возвращается к бересклету.

В пору осенних свадеб олень не ест. Только воду пополам с грязью да случайные грибы находили в желудках убитых самцов. С первыми заморозками идет олень на поляну своей первой любви и тут, вытаптывая землю, зовет соперников.

Затрещали сучья. Враги наконец встретились… Нет, об этих минутах нельзя писать без восторга. В книгах и на полотнах многие видели эту картину: склонены, с раздутыми ноздрями головы, нацеленные вперед рога. Сухой треск.

Еще. Два великана расходятся, грозятся, пугают друг друга. Опять сухие удары рогов… Три самки тут же невозмутимо пощипывают траву. С сожалением гляжу на бесполезный фотоаппарат — темно…

Схватку не выдержал пришелец. При новой изготовке он вдруг раздумал нападать, поднял голову, прислушался. Наблюдавшая битву сойка уронила из клюва желудь и подняла отчаянный крик. Самки тотчас же шмыгнули в лес. За ними, ломая ветки, пошел и покровитель. Его противник постоял на поляне еще минуту, показал нам бородатую седую шею и царственную голову и, не переставая трубить, скрылся в осиннике.

Пока мы разыскивали лошадь, егерь рассказывал, сколько раз находил окровавленные, пронзенные рогами туши не успевших увернуться противников.

Олень с любопытством глядел на странных «соперников».

— А бывает, сплетутся рогами и погибают оба от жажды и голода… Ну как, понравилась схватка?

Я кивнул головой, но показал на фотоаппарат.

— До девяти будут реветь, а потом пойдут к реке. Попробуем подстеречь на просеке.

Егерь поставил меня за куст, а сам стал за сосну. Я достал объектив, а он развернул газету и поднес к губам ламповое стекло:

— «У-о-го-о!..»

Киваю головой: «Великолепно!» С трех сторон сразу приняли вызов. Но мы умолкли, ждем, когда туман чуть-чуть рассеется. Я поминутно достаю экспонометр, измеряю свет. Наконец стрелка подошла к нужной цифре. Егерь берет стекло и надувает щеки…

Минут двадцать шел к нам «противник». Наконец на просеке показалась ветвистая голова.

Егерь еще раз надул щеки. Олень подошел ближе, остановился, с любопытством разглядывая странных соперников. При первом щелчке фотоаппарата он вздрогнул, а когда я стал переводить пленку, понял^опасность, повернулся, но не побежал, а с достоинством шагнул в чащу. Таким же образом вели себя и еще два драчуна, вызванных нами на просеку. Потом прямо на нас вышли две испуганные чем-то самки. Но мы им показались еще большей опасностью. Они на секунду остановились и вдруг галопом бросились назад.

Все же я успел навести аппарат…

В девять часов все стихло. Тенькали и прыгали только синицы, стряхивая с веток капли осевшего тумана. Голосом, похожим на олений, прокричал вдалеке паровоз.

— Едут люди, — не то с завистью, не то с сожалением сказал егерь.

Мы сели в телегу и тихо тронулись по мягкой колее к дому.

— Завтра мороз будет, — по каким-то признакам определил егерь. — Мороз для оленей — первое дело. Любят мороз. Эх, поглядели бы — ревет, а у него дух изо рта!..

Я подумал: как хорошо, что рядом с большими городами и дорогами сохранился и бережется островок нетронутой, вечно радующей человека природы!

_{Фото автора. Воронежский заповедник.}

 _{27 октября 1960 г.}

Старушка протянула рублевый билет, и в обществе трех ребятишек я шагнул в прохладное подземелье.

— Море ненастоящее, — серьезно сказала девушка у входа и улыбнулась.

Девушку звали Иза Васильева. С этой русалкой в белом халате мы и совершили путешествие, о котором я расскажу.

Путешествие длилось всего два часа. Мы не надевали скафандров и подводных масок, мы даже не замочили обуви. И все-таки увидели подводный мир. Впрочем, к чему интриговать читателя — экскурсовод Иза Васильева провела нас по морскому аквариуму.

— Аквариум основан очень давно… — Иза называет имена Миклухи-Маклая, Александра Ковалевского… Пока она рассказывает, вы разглядываете страшных, похожих на ежей рыб, чучело акулы, рыбу-петуха, осьминогов, каких-то червей в банках со спиртом. Это пестрое, не мертвое, заспиртованное царство, словно и выставлено для того, чтобы, спустившись вниз, вы могли прошептать: «Как хорошо все живое!..»

В лицо летят брызги. Это напуганная кем-то из ребятишек полоснула хвостом белуга… Три черные спины. Три родственницы в бассейне.

Только приглядевшись, начинаешь различать: эта вот тупорылая — белуга, это осетр, а эта, с крючковатым носом, — севрюга.

— Чистоплотная рыба. Нереститься ходит в пресную воду… — Иза рассказывает, что поубавилось этих рыб в Черном море. А я вспоминаю, как у плотины Куйбышевской ГЭС билась о бетонную стену белуга. Ее увидели, когда она, уже окровавленная, перевернулась вверх брюхом.

Великий инстинкт звал рыбу вверх по реке, но она не могла пройти…

— Белуга живет двести лет и вырастает до тонны весом. — Иза ведет нас мимо застекленных стенок. Полумрак, сыро и тихо.

Лунным светом сияет «море». Нежными лентами трепещут водоросли. На дне — половинная галька, покрытые слизью обломки скал. Все сделано так, чтобы морские жители чувствовали себя «как дома». И все-таки неволя есть неволя. Трудно для каждого завести специальное меню. Кормят всех одним блюдом — мелкой рыбешкой. Для тех, кто поменьше, рыбешку рубят. За общим «столом» вегетарианцы едят из одного котла с хищниками. Удивительную приспособляемость рыб можно наблюдать и в природе. На Каракумском канале я наблюдал, как вегетарианец-сазан с жадностью набрасывался на своих братьев, меньших по росту. Недостаток пищи сделал добряка-сазана хищником, и его, как щуку, ловили «на живца».

Конечно, нарушение естественных норм жизни не проходит бесследно. В аквариуме обитатели моря не болеют, но перестают размножаться и плохо растут. Это лишает работником станции ценных наблюдений, да и посетители могли бы увидеть любопытные сценки, например, заботу о потомстве.

Вот морской бычок. Его не сразу отличишь от камней — невзрачный и незаметный, а ведь это он слывет среди рыб самым примерным отцом. Самка лепит гнездо из песка и кладет туда икринки. С этой минуты бычок-отец становится на стражу. Он так бдителен, что некогда бедняге поесть. Выводятся из икры маленькие бычки, а самоотверженный отец умирает от истощения.

Или вот не менее интересная рыбка — смарида. Целый косяк шныряет взад и вперед за стеклом. У самки «одежда» скромная, а самец настоящий «стиляга»: пестрый, по боку лента. Но не это удивительно. Удивительно, что все рыбки родятся самками, а через три года превращаются в самцов. А у морского карася-ласкиря заведено наоборот: каждому карасю суждено превратиться в самку.

Удивительный, незнакомый и мало еще изученный мир за стеклом! Основные свои повадки подводные жители сохраняют и в неволе. Остановимся у ванны, где плавает камбала. Большинству эта странная, похожая на плоский блин донная рыба знакома в маринованном виде.

И, конечно, не все знают, как ловко маскируется камбала «на воле». На серых камнях она серая, перенесем на черное дно — моментально чернеет. В аквариуме проводили специальный опыт. Дно ванны окрасили под шахматную доску и пустили камбалу. На глазах бывший до этого серым «блин», как по линейке, разделился на клетки — черные и белые. Это явление в природе называют мимикрией. Оно встречается не только у морских животных — вспомните хамелеона…

Иза ведет нас дальше.

— Угорь. Очень редкий житель Черного моря. Зато в Балтийском море угрей целые стада. По мокрой траве из водоема в водоем проползают до трех километров… Морской петух — царская рыба, очень редкая, очень вкусная… Рыба-игла, рыба-конек, ставрида, султанка, скаты. Посмотрите на тело скатов — сплошной плавник…

Поднимаемся вверх по ступенькам. Солнце, облака — полное впечатление, что побывал на дне моря. Радуешься, как мальчишка, первый раз побывавший в зоосаде. К сожалению, это пока единственный «подводный зоосад» на всю страну. ЕДИНСТВЕННЫЙ!

Чтобы понять, как это мало для богатой морями и реками страны, достаточно сказать, что в Японии 24 морских аквариума, во Франции — 12, в Америке — 56. Для ученых-ихтиологов, для студентов биологических вузов, для школьников аквариум — это живая лаборатория. В аквариуме можно читать популярные лекции, снимать любопытные фильмы. Наконец, жизнь подводного мира — увлекательное зрелище" для каждого. Не зря ведь с таким увлечением потянулась молодежь к подводному плаванию и к подводной охоте.

В Москве я говорил с известным океанологом, профессором Львом Александровичем Зенкевичем. Он считает, что мы могли бы иметь не только три-четыре больших аквариума со всем богатством животного мира морей и океанов. Небольшие, по типу севастопольского, аквариумы можно без больших затрат построить на наших крупных реках: на Волге, Енисее, Ангаре…

«Голубой континент» открыл свои двери перед учеными и спортсменами. Надо позаботиться, чтобы каждый любознательный человек мог заглянуть в интересный и пока еще малоизведанный подводный мир.

_{Севастополь. 30 октября 1960 г.}

Поляна Радости

У поляны названия не было. Назвали: поляна Радости.

Едешь по лесу — сумрачно, тихо. Дорога еле виднеется. Должно быть, в прошлом году последний раз тут проезжала телега. Колея забита прелыми листьями, высокая трава тянется к свету из колеи. Едешь час, два. Глаза уже просят простора, но по-прежнему к дороге теснятся сосны.

И вдруг — свет. Как в старинной высокой церкви, свет падает сверху косыми дымными полосами. Кидаешь сосновые иглы на полосу. Удивительно — не повисают. А ведь, кажется, должны бы закачаться, повиснуть на упругих солнечных струнах.

Теперь десяток шагов — и поляна. Озеро солнца. Все светлые зайчики по кустам, по веткам дубов и берез, по заросшей дороге сбежались из темного леса на эту поляну. Слились. И вот плещется среди леса теплое, звенящее озеро света.

Тонкий и дразнящий запах стоит над поляной. Лесник пошел привязать лошадь. Опускаюсь на землю… Вот он, родник аромата — скромный одинокий цветок с махровой головкой.

Белая таволга. Запах… И название — таволга…

Кладу в блокнот белый цветок. К зиме он высохнет, чуть пожелтеет. Уронишь каплю воды — и сразу рождается запах. Как будто ветер приносит в комнату запах ушедшего лета. Таволга.

Жил человек, назвавший первый раз это слово, увидел цветок и назвал. Удивительные слова: снегирь, берендей, Волга, иволга, таволга…

На поляне мы караулим оленей. Они должны появиться, как только солнце опалит верхушки осин. Садимся в кусты боярышника. Минуты жадного ожидания. И вот неслышно из-за березок выплыла голова. Голове вовсе не нравятся новые запахи на поляне. Шея струной, уши как два локатора, рога как у бронзовой статуи.

Не очень многие знают, как бьется сердце, когда в ста шагах видишь трепетных, готовых сорваться, огромных зверей. Все стадо идет за разведчиком. Двадцать четыре… Тридцать… тридцать девять голов. Матери зовут оленят:

— Э-эк!

Все стадо жадно щиплет траву. Два самца — рядом. Рога у самцов еще не созрели. Рога мягкие, чуть повредишь — брызнет кровь. К морозам окостенеют рога. Эти двое не будут уже, как сейчас, мирно пастись. Осенью на поляне услышишь стук рогов и воинственный рев. Самки будут так же равнодушно пощипывать траву.

Самок уведет победитель. Иногда победителей не бывает. Сцепятся рогами, и все — лисицы, сороки и сойки пируют на месте турнира. Теперь же все стадо набирается силы…

Ржет лошадь. Олени дружно поднимают головы.

— Снимайте, — шепчет лесник. — Вон ту самку и пацана… Потом расскажу почему. Снимайте!..

Затихающий топот и странные крики, будто стадо гусей вдалеке потревожили…

— Удалось… Этот пацан попал, брат, в историю… Весной еду мимо болота, слышу:

— Э-эк! Э-эк!

Остановил лошадь. В самой топи — олененок-малютка, дней четырех, не больше. Ножки увязли, а под живот кочка попала. Ни туда, ни сюда.

Олениха его зубами за шею пробует потянуть. Ничего не выходит. Вижу — помогать надо. Олениха от страха деру дала. Поднял олененка. Дрожит. Мать зубами загривок ему намяла. Набрал дегтю у колеса, смазал загривок. Беги! Где там!

Э, думаю, будет внуку подарок. Привез домой.

Ну, понимаете сами:

— Олешка! Олешка!

И спать уложит, и обед пополам делит, и дом для Олешки строить начал. Гляжу — заиграет…

— Давай, — говорю, — Санек, отвезем в лес…

Всю дорогу Олешка лежал, как пласт, ни звука. А к болоту подъехали — голову приподнял:

— Э-эк! Э-эк!

Выпустили. Сами в кусты схоронились. Минут десять кричал, топтался на месте. Слышим, ветки ломаются. Выскочила олениха к болоту. На губах пена, тяжело дышит. Рада, видать, до смерти, а не подходит — человеком пахнет от сына. Решилась, наконец, лизнула. И он к вымени губами припал… У него до сих пор, заметили, пятна от дегтя?..

Человеку за семьдесят. О чем он с увлечением рассказывает? Снимок сделан вчера в подмосковной деревне Кашино…

Сорок лет назад, в тот самый год, когда добивали Врангеля, когда в разрушенной России мужик не мог купить гвоздей и ситцу на рубаху, в деревне Кашино решили строить электростанцию… Изоляторы, «движок», провода… Нам сейчас невозможно представить все трудности, какие преодолели кузнец Дмитрий Родионов и сорок его односельчан. Электростанция была построена!

Когда «пустили ток», деревня стала похожа на улей при роении. Бегали из двери в дверь: «У вас горит?..» Поздравляли, молились…

Наше поколение не знает этой картины. Каждый год новые сообщения о пуске электростанций, речных, тепловых, атомных… Мы привыкли к машинам, моторам, электрическим бритвам, доильным аппаратам, к сиянию огней в самых глухих, самых дальних углах. Нам не знакомо острое чувство радости, с какой встречали в деревне свет обыкновенной лампочки. «Лампочки Ильича». Это слово звучало так же удивительно, как звучат сейчас слова «спутник», «космическая ракета».

А ведь всего только сорок лет прошло с тех пор, когда вот этот старик, Иван Степанович Ошмарин, вместе с кузнецом Дмитрием Родионовым писал в Москву: «…Четырнадцатого сего ноября состоится открытие электрического освещения в селении Кашино, на каковое покорнейше просим прибыть, разделить ту радость, которую мы ощущаем…»

Письмо послали Ленину. Ленин приехал, несмотря на огромную занятость.

Ехал он вдвоем с Надеждой Константиновной. Возле Кашина машина остановилась. Ильич открыл дверцу, спросил ребятишек: «Где тут электростанция?» «Прокатите — покажем…» Машину в нашей деревне тоже, почитай, первый раз видели…

Иван Степанович рассказывает, как принимали, как угощали, о чем говорили в тот день с Лениным.

«Памятник ему поставили в аккурат на том месте, где выступал… Фотографировались… Я стою почти рядом… Усы у меня тогда были черные…»

Тепло и сердечно говорил Ильич с кашинцами. Каждое слово Ленина врезалось в память крестьян. Великий вождь говорил о первом ростке большого дела, начатого кашинцами.

Сорок лет прошло с той осени. Дорогу, по которой ехал Ильич, пересекают сейчас несколько линий высоковольтных передач…

_{Фото автора. Д. Кашино. 13 ноября 1960 г.}

«Справочное бюро» в лесу

Предзимье. Ноябрь на исходе, стоят десяти — двенадцатиградусные морозы, а снегу все нет и нет. Вокруг темные боры, мшары, светлые березники. Всюду, куда ни глянь, древние брянские леса.

Третьи сутки с лесничим Андреем Силычем живем в сторожке. С утра до вечера ведем подсчет и выборку зрелых сосен для сбора смолы-живицы, в свободное время ходим на охоту, иногда ловим на блесну в соседнем озере окуней.

Андрей Силыч хорошо знает лес. Превосходно разбирается в повадках зверей, птиц.

Каждый день я узнаю в природе что-то новое, чего не найдешь подчас даже в самых редких книгах.

Сегодня, вдоль и поперек исколесив старый бор-брусничник, садимся на валежину отдохнуть. Неподалеку на сучьях висит круглое, будто прутяное лукошко, сорочье гнездо.

Лесничий огляделся вокруг и спрашивает:

— Представь себе, что нам довелось попасть в незнакомый лес и захотелось узнать, какие звери в нем обитают. Как бы мы это сделали?

Я пожал плечами. Задумался.

— А ведь есть в лесу такое справочное бюро, — сказал Силыч после минутного молчания. — Обратись туда, и в любое время года в точности установишь, где какой зверь живет… Если не веришь, тогда тащи вон то сорочье гнездо.

Я положил у ног лесничего целую охапку сухих прутьев. Разобрали их и обнаружили самую настоящую войлочную шапку. Раздергали ее по клочкам. К моему удивлению, в сорочьем гнезде оказалась шерсть лося, косули, волка, барсука, лисицы, щетина дикого кабана, клочок заячьего пуха и даже высохший кончик хвоста рыжей белки.

— Ну, как? — подмигнул мне Андрей Силыч. — Сорочье гнездо, брат, самое надежное справочное бюро в лесу.

Человек нагнулся и украдкой завернул в платок горсть земли. Заметив любопытный взгляд, человек смутился:

— Тут мой окоп был…

У серых камней в чаще горит вечный огонь. Каплями крови горят в траве маки, по склонам полыхают цветы багряника… Корабельные орудия, врытые в землю, камни со следами осколков, памятник адмиралу… На этом холме даже земля, даже пыль, оседающая на ноги, священна. Недавно уложенные ступеньки к верху кургана уже заметно стерты подошвами. Сколько людей снимали шапку на этом кургане! Вдоль дорожки тонкие деревца.

— Это Хрущев сажал… Это каштан Мориса Тореза… Это Гомулка сажал… Хо Ши Мин… Делегация из Сталинграда… Монгольские учителя посадили…

— Экскурсовод забыл еще одно дерево…

Я обернулся. На дорожке стоял человек в стоптанных сапогах, с тонкой садовой пилкой за голенищем.

— Я садовник с кургана. Вижу, интересуетесь… — Человек вытер пучком травы забрызганные мелом руки. — Пойдемте, покажу…

Об этом дереве поэт написал бы много хороших строчек. Как дорогой памятник, обнесено оно кованой оградой. Мне показалось, люди даже говорят тише у этого невысокого, с узловатыми ветками миндального дерева.

…В сорок втором над курганом вздыбленная земля перемешалась с дымом. Много дней не утихал вой железа. До мокрых камней перепахали землю снаряды. Сгорело все до последней травинки. Но утихло, рассеялся дым — на самой верхушке кургана люди увидели дерево. Каким чудом оно сохранилось, не мог бы сказать даже матрос, лежавший рядом в окопе.

Рассказывают, прощаясь с курганом, матросы бинтами скрутили набитый осколками ствол, наспех залепили раны сырой глиной…

— Наверное, легенда?

Садовник не стал спорить:

— Может, и легенда. Уходили матросы спешно. Вряд ли бинтовать было время.

Мы помолчали, наблюдая, как пчелы колыхали тонкие стебли цветов…

— А что… До меня доведись — задержался бы. Вместе с людьми стояло… — Садовник принялся белить израненный ствол.

Вечером, уходя с кургана, я снова увидел садовника. Он стоял возле воронки с толпою приезжих. Разговор шел о цветах. Закончился разговор, видно, обычной просьбой:

— Говорите, с Камчатки?.. Семян бы и черенков из ваших краев!.. Адрес простой: «Севастополь, Малахов курган. Садовнику Дворченко».

Вместе со всеми я записал адрес, хотя не знал, какие семена, какие черенки и откуда смогу послать симпатичному человеку.

* * *

Встречу на кургане я, наверно, забыл бы. Но случилось два разговора. Один — в горкоме партии, другой — с дворником на улице Гоголя.

Секретарь горкома остановил меня у самой двери:

— Совсем забыл. Есть у нас садовник. Ей-богу, сам хотел написать…

— Я улыбнулся.

— Дворченко?

— Ну вот, уже знаете…

Дворник с удовольствием рассказывал, как сидел за «красным столом» на городском слете, но, когда я достал карандаш, дворник с подкупающей искренностью остановил:

— Про меня уже была статейка… Зачем про одного писать… Есть человек — золото… На Малаховом был?

— Дворченко? Садовник?

— Да, да, да!

Я решил хоть на день задержаться в Севастополе.

Это и есть Дворченко Александр Сергеевич. Снимок сделан во время разговора с одним из воспитанников.

* * *

На пепелищах и в воронках от бомб всегда поселяются лебеда и бурьян. Поселился бурьян и на кургане.

Пришел однажды на курган человек, поглядел, покачал головой. Положил сынишке в карман горсть заржавевших осколков и ушел… Через неделю его опять увидели на кургане. Он рассевал что-то по изрыхленной ботинком земле.

Весной в том месте, где были окопы, каплями крови заалели пионы и маки. Это были особые маки, с яркими, как маленькие костры, лепестками.

Осенью человек опять ходил в степь и всякому, кто говорил о цветах на кургане, протягивал горсть маковых зерен…

В Севастополе много цветов. Цветочная река бежит вдоль улиц, разливается по площадям. Цветы во дворах, в парках, под окнами в ящиках. Сейчас трудно сказать, где проросли семена, розданные щедрой горстью человека с кургана…

Ему предложили работу:

— Вы ведь, наверно, садовник?

У человека не было такой профессии. Просто он любит цветы, любит бродить по степи, собирать дикие семена и рассыпать где-нибудь на пустом месте. Он раздатчик воды на степном водоеме.

— Садовником на курган?.. Хорошо.

Одна жена знала, сколько ночей подряд падали на пол книжки из усталых рук садовника-самоучки…

Я не могу перечислить всего, что цветет и зеленеет теперь на кургане. Тонкие деревца уцепились корнями за каменистую землю. Местами земли тут не было. Ее возили на тачках, носили в корзинках, разминали в пальцах, чтобы проросли семена. Да, это не одного человека работа. На кургане теперь целая бригада цветоводов и садоводов, и я чувствую: чуть-чуть обижаю двенадцать парней и девушек, не называя сейчас их фамилии, тем более что совсем недавно бригада получила звание коммунистической.

Но сами девушки просили: «Напишите о НЕМ — золотой человек».

Эти же слова сказала бы, наверно, и мать Сашки Низовцева. До конца жизни будет помнить мать Сашки день, когда пришла она на курган.

— К тебе последнему обращаюсь, — говорила она садовнику. — Без отца… Во всех милициях был. Подержи при себе…

Измученная горем мать решилась пойти к незнакомому человеку, слыша только — хороший он человек.

— Ну что ж, оставляй.

Через неделю пришла еще одна мать…

— Оставляй.

Потом милиционер привел одного…

— Оставляй…

Семеро разношерстных, прокуренных, обтрепанных полубеспризорных мальчишек стали ходить на курган.

…Какие тайны педагогики применил человек, какие ключи удалось подобрать к огрубевшим ребячьим душам? Давно уже не плачут матери семерых подростков. Коля Рязанцев, Сашка Низовцев, Коля Скивко ушли с кургана хорошими, дельными людьми. Работают в Севастополе садовниками, цветоводами. Четверым из семерых еще не вышли года, и они по-прежнему ходят на курган.

Я говорил с ребятами, пытаясь разглядеть в их смущенных глазах тайны чудесной педагогики… А никаких тайн и не было. Просто увидели подростки простую, открытую жизнь сердечного и честного человека. Увидели, как зарабатывает человек свой хлеб, научились сами работать. Почувствовали незнакомую до этого мужскую ласку.

В первые дни не все на кургане шло гладко. Для работы у ребятишек года не вышли.

— Может, учениками возьмем?

— Сметой не предусмотрено. И охота тебе возиться…

От ребятишек этот конторский разговор скрыть пришлось. А маленькие «стипендии» («чтоб заинтересовать») пришлось назначить из своей зарплаты.

Жена у садовника — строитель. Усталая, она приходила с сынишкой посидеть на скамейке, поглядеть, как муж копается на грядках. Иногда она тоже принималась возиться с цветами. Семеро пришельцев были тут же. Они видели, как садовник на тачке возил и складывал горкой тяжелые камни. Они удивлялись только, почему он не пускает к этой работе других. Потом все объяснилось.

На каменную горку перенес садовник из дома семьдесят чудных растений — кактусов. Причудливых уродцев в плошках ребята видели и раньше на Приморском бульваре. Весь город смотрел удивительную выставку. Теперь ребята узнали — кактусы собирал садовник много лет. Ему даже из жарких стран моряки привозили. В какую-то зиму пятнадцать редких «уродцев» замерзли — садовник слег в постель от расстройства. Теперь же все семьдесят он привез на курган. Чудно!

Ребята осторожно трогали колючие листья и читали непонятные надписи: «Опунция изящная», «Опунция ложная», «Цереус», «Юкка», «Эхионопсис»…

Когда наступил День строителей и жена садовника явилась с сынишкой в нарядном платье, садовник сказал, что дарит кактусы кургану.

— В честь тебя, — он ласково обнял жену и сказал: — Поздравляю!

Это было опять удивительно и интересно.

В этот день все вместе сидели на траве за курганом, пили в честь Дня строителей лимонад и ели семейный пирог.

Нет, ребята не росли паиньками. Кое-кто изредка бедокурил в городе. В милицию вызывали садовника:

— Как же так, твои…

Садовник, сокрушаясь, держал ответ, как за своих детей.

Постепенно все семеро научились владеть лопатой, лейкой, забавными, на длинной ручке, садовыми ножницами.

— К мозолям надо прикладывать вот этот лист — вся боль пройдет…

Прикладывали. И в самом деле — проходила.

А потом руки уже не болели. На ладонях появилась крепкая, загрубевшая от земли кожа. Наступил день, когда «стипендию» семерым стали платить в конторе. А потом вместе с паспортом двое из ребят получили настоящую большую получку. Удивительное дело — в этот же день в местной газете появилась статья «Твоя зарплата». Садовник не проводил с ребятами бесед.

Он только вслух прочел статью… Коля Рязанцев и Коля Скивко принесли в этот день к граверу красивые кувшины и попросили написать: «Маме — с первой получки»…

— Сознайтесь, о зарплате заметка появилась, наверное, при вашем участии?

Садовник улыбнулся хорошей улыбкой:

— Грешен. Упросил написать для пользы…

* * *

Наша вторая встреча была недолгой. Когда прощались, садовник нарвал свежих от росы маков:

— Если на самолете — до Москвы не завянут. А там — в холодную воду…

…Хорошего человека долго помнишь. Сейчас на кургане зима. Осыпались листья. Только «вечный огонь» продолжает гореть красным цветом. На кургане садовнику мало сейчас работы. Долгими вечерами сидит он с сыном у лампы, раскладывает по коробкам собранные семена: «Хочу сделать маленький ботанический сад, чтобы со всей страны зелень росла…»

Давайте пошлем хорошему человеку по горсти добрых семян с Камчатки, Кавказа, Сибири. Скажем ему спасибо за любовь к людям, за украшение земли нашей. Адрес простой: «Севастополь. Малахов курган. Дворченко Александру Сергеевичу».

_{Севастополь. 9 декабря 1960 г.}

Запоздалая сова чиркнула крылом по снегу и полетела туда, где погуще и потемнее. С верхушек елок все ниже и ниже к сугробам спускается утренний свет.

Кружится морозная пудра перед глазами. Облаков нет. Серебряная пудра рождается где-то прямо над головой.

Лебяжьим пухом повисает она на суках и колючках, оседает на шапке, воротнике, присыпает заячьи петли под елками. Вы идете напрямик по сугробам. Снег засыпается в валенки. От удара палкой по сухой елке испуганная сойка роняет желудь, и тишина, как только умолкнет звук, становится еще торжественнее…

На поляне, возле поваленной бурей сосны, виднеются совсем свежие, не прикрытые порошей следы. Вот ямка в снегу. Кто-то старательно ворошил прошлогодние листья… Выньте из кармана пару орехов и постучите друг о друга. Через минуту увидите: сыплется снег с елок. Это не птйца.

С ветки на ветку на стук орехов идет пушистый зверек. Вот он над головой — пушистый хвост, уши с кисточками, два внимательных глаза.

Протяните руку с орехами. Не раздумывая, белка прыгает в снег, смешными скачками бежит под ноги. Наклоните руку… Угощение схвачено. Зверек сидит на сосне, с деловитым хрустом грызет гостинец. Хорош каленый орех! Белка уже не стесняется. Прыгнув в снег, она не ждет угощения — проворно по валенку, по краю шубы забирается прямо в карман. Потом усаживается на плече. Возле самого уха трещат орехи. А поверху среди веток серебряным шлейфом стелется новый след — на пир спешит еще одна белка…

Сказка? Нет!..

Имени человека никто не помнит. Это был ласковый, тихий и очень больной старик. В Подмосковье, в Подлипки он приехал из Архангельска или Астрахани, толком сейчас не может сказать даже доктор, лечивший его.

Старик снисходительно, чтобы не обидеть врачей, глотал таблетки.

— Годы… А лекарство мое вот там, — старик показывал за окно, где стоял завороженный зимою лес.

У старика были большие подшитые валенки и красный шарф. В лес он уходил тихонько, без дороги. В снегу за калиткой оставались глубокие следы, между елок мелькали желтый полушубок и красный шарф.

Случалось, старик опаздывал к обеду. В столовой ворчали. Но старик бодро топал у порога застывшими валенками, снимал полушубок, шапку. Коридор наполнялся арбузным запахом снега, запахом зеленой хвои.

— Три часа снег топтал, — улыбался старик и высыпал на стол горсть холодных орехов. — Белок граблю…

— Неужели в дупло забираетесь, — спрашивали доверчивые официантки.

— Белки сами носят, — шутил старик и доставал из полушубка новую горсть…

Маленькую тайну старика мог бы рассказать продавец из поселковой лавки. У него «чудак-бородач» купил полмешка орехов. Но продавец не бывал в санатории.

Старик сам раскрыл тайну. За неделю перед отъездом повел он троих отдыхающих в лес. Посадил в гущине, сам пошел на поляну… Трое видели, как старик потоптался на месте, вытянул руку…

— Гляди, гляди! И правда ведь белка…

Белка сидела на руке, потом забралась на плечо, на шапку. Трое не удержались, вышли из ельника.

— Дай-ка попробовать…

Люди стояли, вытянув руки. Две белки по очереди хватали орехи, убегали на елку, потом снова спускались.

Из другого кармана старик достал горсть семечек. Закружились возле ладони синицы, поползни, снегири…

Два месяца прожил старик в Подлипках. Уехал бодрым, поздоровевшим.

— Не забывайте рыжих, — сказал он, передавая мешок с остатками орехов…

Как приворожил старик белок и птиц, никто не знает. Только после него белки и птицы в Подлипках перестали бояться людей.

Эту легенду-быль вам непременно расскажут в Подлипках, если вы решитесь поехать взглянуть на маленькое лесное чудо. Запаситесь орехами, будьте осторожны и дружелюбны — и на вашу ладонь обязательно сядут синицы и поползни. Из ваших рук юркие белки возьмут орехи.

В лесу вы встретите людей. У каждого в кармане будут орехи и семечки. Это больные из санатория. Назначая лечение, врачи в санатории пишут: «…ходить в лес, кормить белок и птиц». Белки и в самом деле помогают лечить болезни. Если не верите, поговорите с любым человеком, отдыхавшим в Подлипках.

Среди доверчивых белок вы непременно встретите одну с голым, как палочка, опаленным хвостом. Лесной пожар ни при чем. Это злая рука человека поднесла спичку. Но белка не перестала доверять людям. Плохой человек один, хороших людей много. Поэтому белки в Подлипках не боятся людей. Белки и птицы доверчиво сядут на вашу руку.

_{Фото автора. Подлипки, Московская область.}

 _{18 декабря 1960 г.}

Очки в железной оправе, изломанная дождями и солнцем шляпа, жесткие усы, мягкий, неторопливый голос и глаза… Про таких людей говорят: на аршин под землей видит. А он и в самом деле видит.

Двадцать лет подряд, как только растает снег, человек укладывает чемодан, обходит дорогие сердцу ленинградские улицы и уезжает…

Село Костенки… С давних пор при рытье погребов и колодцев стали тут попадаться чудные кости. Великий Петр, строивший корабли на Воронеже, «зело любопытными» признал донские находки. Призванные царем иноземцы долго ломали головы и порешили так: «Шел до сих мест Ганнибал. На Дону случилась битва. Полегли воины. Погибли знаменитые слоны Ганнибала.

Вот и попадаются «слоновые кости». Петра объяснение удовлетворило. Но позже «слоновые кости» стали находить на Украине, на Брянщине…

Теперь кому не известен мамонт — огромный вымерший великан. Кости и даже туши мамонтов находят во многих местах. Костенки — особое место! Тут рядом со «слоновыми» стали находить человеческие кости, кости многих зверей. У подножия холмов на Дону была обнаружена стоянка древнейшей людей.

Многое могут рассказать ученому пожелтевшие кости. Много лет подряд ездит в Костенки из Ленинграда влюбленный в науку человек — Рогачев Александр Николаевич. Вместе со студентами, аспирантами и рабочими целое лето, от зари до зари копается он в земле. Сначала в руках лопата, потом ножик, потом в дело идут кисти. Осторожно, как ювелир, работает археолог. Ни один камешек, ни один осколок костей не ускользает от его зоркого глаза. Сделано уже много находок. Находки эти известны у нас и за рубежом. О них рассказывают ученые труды и школьные учебники. Я не стал бы писать о Костенках, если бы не телеграмма из Воронежа: «Приезжайте. Есть кое-что любопытное».

Поехал.

О таких говорят: на аршин под землей видит.

* * *

Вечер. На Дону зеленой чешуей сверкает огонек бакена. У парома ждут очереди грузовики с сеном. На другом берегу девичий голос зовет корову:

— Зорька! Зорька!..

С Александром Николаевичем мы сидим на косогоре, поросшем дикими грушами, и молча глядим в степь. Зажглись звезды.

— Уверен, древние люди собирались по вечерам на этом мысу и также вот любовались, может, молились. Теперь долететь можно… Сказка! Вы представляете, между прочим, как поживают на этом светиле вымпелы? Зарылись, наверное, в лунную пыль. Кому-нибудь отыскать суждено… — Александр Николаевич порылся в кармане, осветил на ладони осколок камня. — Наконечник стрелы, первое творение человека… И фотография обратной стороны этой волшебницы. Разве не интересно жить!

— Зорька, Зорька! — опять позвал девичий голос.

— Она, кажись, к скирдам пошла, — отозвался бакенщик.

— Пойдемте, покажу вам находку. — Александр Николаевич бережно завернул в бумагу осколок, и мы пошли к деревенским дворам.

— Ну что, принесли ключ?

Из дверей крайнего дома на голос вышел парень-студент с фонарем и ключом от большого замка.

* * *

Раскопки я представлял себе так: курган, побеленные орлами камни, ковыль…

— Вот сюда, во двор… — Александр Николаевич освещает дорогу. Фонарь выхватывает из темноты поленницу дров, кувшины на плетне, коровью морду. Скрипит старый замок. Мы очутились в огромном дощатом шатре, построенном прямо на крестьянском дворе.

Вся древность в Костенках спрятана под огородами, дворами, хатами. При рытье погребов жители становятся невольными археологами.

Так было и на этот раз. Александр Николаевич с благодарностью пожал руку колхознику. На своей карте он давно в этом месте поставил крестик. По всем предположениям древние не должны были обойти это место: Дон рядом, питьевая вода, весной мысок остается сухим, двумя буграми защищен от ветров. Начали копать. И вот находка…

Спускаемся вниз по шаткой лестнице. От фонаря бесшумно шарахнулась летучая мышь, повеяло земляным холодом. В огромной квадратной яме — груды костей. На первый взгляд лежат в беспорядке.

— Присмотритесь… — Александр Николаевич ведет мимо огромных черепов, бивней, берцовых костей мамонта, — видите, как лежат?

После короткого объяснения перед глазами вырастает древняя постройка — большое, наподобие чума, жилище. Верх сделан из жердей, нижняя часть — «фундамент» — из огромных костей.

Люди имели в «доме» очаг, жарили мясо, кремневыми ножами скоблили шкуры. Тут же шили одежду. Шкуры, конечно, не сохранились. Сохранились скребки, иглы из рыбьих костей, древние украшения. Долгими зимними вечерами какой-то одетый в шкуры художник пробовал свой резец. На одной из костей замечен несложный орнамент. Тут же у огня люди шлифовали камни, оттачивали наконечники стрел и копий…

Каждую крупинку земли осторожно разминают в пальцах ученые. Зуб носорога? Зовут на помощь зоолога. Он подтверждает: зуб носорога! Это открытие. Таких костей в Костенках не находили. Земляной пол первобытного дома рассказывает: в Донецкой пойме, кроме мамонтов, носорогов, жили дикие лошади, тигро-львы, медведи, зайцы, олени, большие птицы. Сама по себе постройка — необычайно ценная находка. Долгое время считалось: в каменном веке человек не строил. Люди бродили с места на место, на зиму селились в пещерах. «Костяной дом» — первый памятник древнейшей «архитектуры».

Кости хорошо сохранились. Радиоактивные изотопы определили возраст костей — двадцать тысяч лет. Это как раз то время, когда появился лук, когда человеческие руки научились делать каменные топоры, ножи, долота. Кости решено не трогать. Их не увезут в музей. Кости останутся лежать как лежали и двадцать тысяч лет назад.

Каждая кость пронумерована, пропитана прозрачной смолой. Над развалинами древнего сооружения будет построен большой застекленный павильон. Туристы, ученые, школьники, приезжая в Костенки, по лестнице спустятся в подземелье и сразу очутятся в каменном веке.

…Утром Александр Николаевич снова повел меня в подземелье. Открыв двери шатра, при солнечном свете фотографировали «костяные развалины»…

В «Комсомольской правде» есть музей любопытных диковинок. Я не без корысти рассказал о музее ученому. Он улыбнулся.

— Ну что ж, понимаю… Вот наконечник стрелы. Если есть в музее лунный снимок, положите рядом…

_{Фото автора. С. Костенки, Воронежская область.}

 _{25 декабря 1960 г.}

Семнадцать блокнотов, год журналистских поездок. Прежде чем спрятать в шкаф, перебираю постаревшие книжки… На эстакаде у Ангары блокнот выскользнул из кармана и улетел в снег.

Смешной парень — крановщик доставил блокнот на эстакаду в ковше. Листки подмокли, покоробились. Между страниц — высохшая ромашка. Блокнот пахнет лесом, и записи в нем под стать беззаботному отпускному путешествию…

Масляные пятна — командировка к нефтяникам.

Байкальские, вьетнамские записи… Не все написано, что загадано. Кто-то ждет, перед кем-то в долгу, где-то зря потрачено время.

Кончился год, новые дела на пороге. Исписанным блокнотам лежать на полке. Листая их на прощание, вязнешь в невообразимых каракулях. Кое-как разобрав, вспоминаешь: записано в поезде, в тряской телеге, в самолете, в кузове самосвала. Из этих записей не родилось ни очерков, ни статей. Они мимолетны, отрывочны, но любопытны, конечно, как любопытна сама дорога. Прежде чем стянуть блокноты бечевкой и приклеить ярлык «1960», я взял карандаш и выписал на листок малоразборчивые записи, сделанные в дороге.

Забыв счет километрам, едем, едем. Морозные иглы забираются в валенки, в рукава полушубка, заставляют спрыгнуть и бежать, бежать, хлопать варежками. Ничком падаешь в сани. Слушаешь, как стучит сердце, скрипит снег под полозьями, как позванивают сосульки на губе лошади. Куда ни глянешь — белое и голубое. Небо и степь. Акмолинская целина! …Колючая стерня под снегом напоминает о тепле, о самых первых, проехавших тут без дороги, о хлебных составах, о тех, кто поселился на этой просторной земле…

Снежный бугор. Чуть-чуть виднеется шиферная крыша. Дымок из тощей железной трубы. В самой середине полей, почти за двадцать километров от совхозной усадьбы, живет в степи человек. Совсем один. Живет еще стайка воробьев под крышей большого амбара, и никого больше. В холодные дни воробьи жмутся к трубе, залетают даже в сторожку.

В тесной комнате постель, накрытая полушубком, закопченный котелок, серебристый пучок ковыля на стене. Возле керосиновой лампы открытая книжка.

На самодельной обложке из рыжего картона надпись карандашом:

«Айвенго».

— Нравится?

— Хороший роман. Третий раз берусь… — Хозяин степ-ной каморки ставит в угол двустволку, ищет глазами, куда бы усадить гостей.

В тяжелых зернах дремлет жизнь до весны.

Акмолинская целина. Голубое и белое — небо и снег. И ветер. Надо задержать снег, сберечь влагу для урожая. Каждый день десять совхозных тракторов бороздят снег.

Зовут его Николаем Васильевичем. Просто же — дядя Коля.

Пятый год дядя Коля служит «семенным сторожем». По утрам он запрягает рыжего Зайчика и едет в отделение навестить семью, забрать харчей. Ночью дремлет над книжкой или заряжает патроны. Иногда выйдет наружу, вскинет двустволку. Рванется к небу огненный сноп, и до самой Караганды, наверное, дрожит от выстрела холодный воздух. Стреляет больше для развлечения, потому что на много километров — ни души. Разве что заячий след увидишь утром возле амбара.

Подшитыми валенками протоптана к амбару дорожка. Каждый день дядя Коля открывает скрипучую дверь и останавливается перед золотым ворохом.

Семена… Всякий человек знает, что значат добрые семена для хозяйства. Дядя Коля не стал упираться, когда его поставили управлять током, а зимой «при семенах быть». Каждый день, тщательно отряхнув валенки, лезет он на золотой ворох, железным щупом берет из глубины пробу. На шершавых ладонях пересыпает тяжелые пшеничные зерна.

— Не греется… Откуда ей греться… Вон какие жарят…

Морозы и в самом деле большие. Дядя Коля затыкает щели под крышей, пригоршнями собирает «насипевший» снег… В маленьких тяжелых зернах спит до весны жизнь. Желтые моря хлеба. Пуды, вагоны. Радость большого урожая дремлет в маленьких пшеничных зернах…

Комком снега сторож прогоняет воробьев, отыскавших лазейку к зерну, и идет в каморку третий раз читать книжку о добром рыцаре…

…Новости сюда идут с опозданием. Дядя Коля с жадностью расспрашивает о Москве, об Акмолинске, и даже о своем совхозе. Жизнь большого хозяйства затрагивает его только краешком, а человеку все хочется знать.

— Целинный край?.. Это вроде новой республики, что ли? — дядя Коля крутит цигарку, думает, потом спрашивает, уверенный, что гость из Москвы все должен знать: — Сам Хрущев, поди, думал, а?..

Дядя Коля растапливает печку. Мы с агрономом присаживаемся поближе к огню, подводим итог маленькому путешествию по совхозу. Продолжаем разговор, начатый три дня назад, о земле, о людях, о семенах, которые должны дать хорошие всходы.

* * *

Первая проблема — люди. С самого начала целины эта проблема не уходила с первого места. Нужны люди! Приезжает их много. Но кому не известна целинная формула: «Прилив — отлив». Прилив — в мае. Сотни людей с чемоданами у конторы. «Да, навсегда. Хочу работать, хочу жениться, корни хочу пустить на земле». А осенью с первой метелью, с первыми морозами — отлив. Опустив глаза, показывают телеграмму.

У всех одно и то же: «Заболела мама». Можно представить, как много людей прошло через совхоз, если сейчас в хозяйстве полторы тысячи рабочих рук. Не всех уехавших можно винить.

Трудностей на целине и сегодня, как зерен на току. Край очень суровый. Жизнь показала: одной романтики мало, чтобы глубоко в землю ушли корни переселенцев.

Полторы тысячи оставшихся — золотой фонд хозяйства. Чтобы житейские корни людей глубже ушли в землю, в совхозе решают много сложных задач.

Жилье. Мало жилья! Что ни говорите, от общежития, если оно даже и образцовое, веет казенным духом. «Человеку нужен уют. Нужен свой очаг, нужен садик возле окошка… Я вот недавно узнала, что в наших краях может расти черемуха. Посадим! Возле каждого дома посадим черемуху, яблони, тополя. На Ишиме дом отдыха построим…» Эти слова директора совхоза Евдокии Андреевны Зайчуковой я записал на общем собрании. В тесном продолговатом зале, увешанном вырезками из журналов, стоял морозный туман. Люди сидели в шапках, а немолодая женщина говорила о тополях и черемухе.

Умный и дальновидный в совхозе директор.

Я подивился и порадовался уважению, с каким относятся к Евдокии Андреевне в совхозе старые и молодые. Дом культуры. Широкий вход с лестницей. Зал для кино, танцевальный зал, большая библиотека, бильярдная, бассейн…

Очень трудное дело — строить на целине.

Трещат бухгалтерские сметы и планы. Не хватает цемента, шифера, кирпичей. Весь край строится, всем надо. «Клуб надо в первую очередь.

Клуб, если хотите, — основа завтрашних урожаев…» — убеждала, просила, требовала. И вот Дом культуры выведен под крышу. В ближайшую зиму не будут люди в шапках сидеть, не будет морозного пара над головами. Повзрослевшие парни и девушки с улыбкою вспомнят «челобитную» карагандинским рабочим: «Это наши огурцы и помидоры сверх плана. Берите для столовой. А нам нужен цемент и шифер. Сверх плана, если можете».

Получили и цемент, и шифер. Строили не один только клуб. Шестьдесят домов выросли за лето. Почти триста семей получили квартиры. В новом году дальше пойдет строительство. Вместе с десятком хозяйских построек вырастут школа-десятилетка, магазин, чтобы не было «отливов». Это для человека, который «решил пустить корни». Это добрые семена будущих всходов.

* * *

Ну а сам человек? Каков он, «средний целинник», решивший хозяйствовать на просторной земле? Об этом парне много написано, рассказано. Его награждали, говорили ему спасибо, случалось, бранили. Иной вчера еще не прочь был подраться, покуролесить — целина! Понадобилось жесткое решето, чтобы отсеять мусор от зелен. Стоящий парень, этот «средний целинник»! Вошел он в хорошую колею жизни.

Но жизнь не стоит на месте. Жизнь предъявляет счет человеку.

Купил совхоз новые кровати. Аккуратные, сверкающие никелем. С пружинными сетками. Поставили в общежитии. Заодно обзавелись свежими белоснежными простынями, наволочками, покрывалами. И что же?.. Не всем понравилось. Бесцеремонные ложились прямо в спецовке на простыни. Другие мнутся: неудобство, куда проще было — в обеденный час, не раздеваясь, приляжешь. Вздремнешь. Та же картина в столовой, в новых квартирах… С какой стороны подходить к этой проблеме? Провели опрос, заглянули в бумаги. Оказалось, многим еще не хватает образования.

Проблема культуры и знаний идет дальше простыней и порядка в столовой. Целина каждый год получает огромное число современной техники. От культуры человека зависят производительность и долговечность сложных машин.

Без промедления, с большими трудностями, правда, открыли в совхозе вечернюю школу. Пошли охотно. Но пороху хватило ненадолго…

В день моего приезда к директору в кабинет зашла учительница. Немного стесняясь гостя, заговорила о школе:

— Придется закрыть… Уже две недели обманываю. роно, пишу рапортичку: двенадцать-тринадцать в классе… А их-то — один-два.

— Примите, какие можно, меры. Если надо, еще неделю обманывайте. Вернусь из Москвы, с пленума — сама возьмусь. Будут учиться! Убедим, поможем, кого надо заставим. Земле нужны культурные люди!..

Открыв эту совхозную тайну, я не боюсь поссорить учителей с районным отделом образования. Вечерняя школа не будет закрыта. Вернется директор с пленума, вернется комсомольский секретарь из отпуска — кого надо, заставят, кому надо, помогут. Да и сами ребята должны понять: просторной земле нужны не только смелые и сильные, нужны люди знающие и культурные. Земля требует этого. В первый, во второй и даже в пятый год пахоты целина щедро отдавала все, что копилось веками. Большого ума от землепашца не требовалось. Нужна была сила.

Силы хватало — закрома ломились от урожая. Теперь же мало одной только силы. Земля начнет мстить, если небрежно будем хозяйствовать. Пришло время над многим подумать. Думать, каким зерном сеять, в каком месте, какие орудия пускать в борозду, чтобы не превратить землю в бесплодную пыль… Надо думать об удобрениях, севооборотах, о сорняках и семенных участках.

В совхозе мне очень понравился новый курс четвертой бригады. В этом году бригада из полсотни парней и девушек будет выращивать семена. Только семена! «Прежние годы не семенами сеяли — зерном! Выбирали участок почище и скашивали на семена», — рассказывает агроном.

Теперь под семена выделена площадь в тысячу гектаров. На участке уже кипит работа. Белеют валы вспаханного снега, темнеют кучи навоза, завозятся удобрения. Вместе с агрономом молодой бригадир Александр Кайзер составил и разослал на опытные станции письма: «Просим прислать для пробы таких-то и таких-то сортов пшеницу, гречиху, просо, клевер…» На семенном поле будут разбиты делянки. Надо получить ответ на вопросы: сколько высевать, как глубоко сеять, что может расти, кроме пшеницы? Надо разгадать загадку «падалицы». Давно замечено: «падалица» на несеяном поле родится иногда здоровее и урожайнее, чем сеяная пшеница.

Много хороших забот у новой бригады.

«Семенной сторож» дядя Коля — самый старший среди молодых. Как только вывезут навоз и перепашут снег, начнутся сортировка и очистка зерна. Дядя Коля с нетерпением ждет этих дней. Кончится одиночество. Целый день в амбаре будут ребячьи голоса, будет трещать движок, будет гореть яркая лампочка в каморке у сторожа. Каморка в этом году пойдет на слом.

Приезжала директорша. Оглядела амбар: «Тесен. Новый большой склад для семян будем строить. Сторожка тоже новой будет. Надо по-человечески жить. Хорошую печь сложим, побелим, приемник поставим…»

Особенно приемник радует сторожа. Любит дядя Коля разговор о политике. Мы с агрономом глядим на часы, а он свое:

— Этот Кеннеди, он, как, ничего?.. Я так скажу: наша держава, что дом новый — есть еще строительный мусор по уголкам, но ведь стружками пахнет! В стену ткнешь — звенит! А у них там уже клопы завелись… Так я говорю, а? — Довольный своим сравнением, дядя Коля еще раз спрашивает, каков этот Кеннеди. Получив ответ, он говорит: «Да-а»… С сожалением открывает заиндевевшую дверь сторож, жмет наши руки:

— Ну, бывайте. Держитесь во-он на тот огонек…

_{Фото автора. Совхоз «Ижевский», Целинный край.}

_{10 января 1961 г.}

Двадцать человек встретились в море. Шестнадцать с одной стороны и четверо — с другой. С двумя из двадцати я говорил в один и тот же день.

Анатолий Третьяков в этот день вышел из больницы. Забинтованными руками он приводил в порядок оснастку маленькой лодки. Мы присели на берегу. Не застывший в январе Дон выплескивал мусор на мокрый песок, покачивал лодки и катер у пристани. Легкие волны шлепали в бок катера. Казалось, чья-то ладонь касалась большого и гулкого барабана. Не улетевший на юг скворец сидел на тополе и пел, трепыхая воронеными крыльями. Из Ростова я привез Анатолию хорошую новость: он и его товарищ Юрий Павленко представлены к награде…

С другим человеком я встретился в комнате с железной решеткой. Он очень скупо и нехотя отвечал на вопросы: «Да, вышел в ту ночь на лодке из Таганрога…». «Да, судился до этого…»

Антон Делентьев с пистолетом в руках останавливал ночью людей. После тюрьмы поступил на работу. Но вот снова — окно с решеткой… Антон крутит пуговицу на фуфайке. Он не хочет рассказывать…

* * *

Ночью под Новый год от Рогожкинской пристани отошла моторная байда. В лодке рыбачьего патруля сидели четверо: Владимир Худяков, Михаил Солдатов, Юрий Павленко, Анатолий Третьяков. Погасив фонари, байда прошла камышами и двинулась курсом в море. Рыбачий патруль совершал обычный «обход» заповедника. Моторист Третьяков убавлял и прибавлял скорость, иногда глушил двигатель, чтобы прислушаться. Трое других вглядывались в темноту.

Сырые и холодные тучи бежали над самой водой. Изредка мелькала луна, отодвигая чернильную липкую тьму. Байда делала дуги и полукольца, «прочесывая» море…

На одном повороте Павленко передал бинокль старшему в лодке:

— Справа три байды… тянут «кота»…

Третьяков Анатолий, участник схватки, моторист рыбачьего патруля.

Патрульная лодка сделала разворот…

Тут я должен остановиться и рассказать, где и почему произошла эта полночная встреча.

Дон, испетляв степи, собрав воду сотен ручьев и речек, под Ростовом течет величаво и широко. Море тихой воды плывет мимо ветел с грачиными гнездами, мимо рыбачьих пристаней и тоней, мимо станиц. Под Азовом большой воде становится тесно. Река дробится на рукава и протоки, ерики и заливы. На берегах и островах — лет камышей. Камышовые джунгли, непроходимые, непролазные! Среди зарослей более чем тридцатью рукавами сливается Дон с азовской водой. Устье Дона — самое рыбное место. Весной через ерики и протоки рыба из моря устремляется вверх по реке. Камыши шевелятся от рыбьего переселения. Идут белуга, осетр, лещ, сазан. В весеннее время голыми руками можно взять рыбу. К зиме нагулявшие жир косяки возвращаются в плавни. Ищут «квартиру» и в море, недалеко от устья реки. Большие подводные ямы зимою полны рыбы. На самом дне многопудовыми бревнами лежат сомы, потом «горизонт» судаков, сазанов, «горизонт» лещей. Оцепеневшая, почти без движения, стоит рыба на «зимней квартире». Очень заманчивая штука — разведав яму, запустить туда руку!

В один замет добычу не увезешь целым обозом — сотни пудов!

Люди Давно изучили повадки рыбы. Зимние ямы можно выгрести за один год. Но тогда весною уже не пойдут нереститься вверх по Дону косяки судаков, осетров и лещей. Больше ста лет специальный закон охраняет рыбу от жадной руки. В 1835 году устье Дона и прибрежные воды Азовского моря объявлены заповедником.

Более ста лет весельные, парусные, теперь же моторные лодки рыбачьего патруля стерегут рыбу от браконьеров. Застигнутый на месте, разбойник изворачивается, пытается откупиться, грозит. Иногда в ход идут нож и пули…

…На этот раз «рыболовы» решили не даться в руки. Заметив погоню, быстро утопили «кота» с рыбой и дали газ. Две лодки нырнули в темноту, третья замешкалась, и патруль «сел ей на хвост». Началась гонка, попросту говоря, моторное состязание, в котором патруль не всегда победитель. У браконьеров отличные двигатели, всегда отличные на ходу лодки. Бывает — только шапкой помашут. На этот раз Анатолий опробовал новый мотор.

Зрителей гонки не было. Только луна, челноком нырявшая в рваных тучах, видела, как лодки уходили все дальше в море, как медленно сокращался разрыв между лодками. При вспышках ракеты было видно: на передней суетятся пять темных фигур. На задней байде сидели пригнувшись. Чтобы уменьшить сопротивление ветра…

— Прыгаю первым!..

Лодки поровнялись. Третьяков и следом за ним Павленко метнулись в чужую лодку. Пятеро подняли руки. Скорее к мотору… Браконьерский мотор чихнул и умолк. Лодку взяли на буксир.

Часа через два патруль вернулся бы в Рогожкино, но в темноте вдруг послышался стук двигателей. Взвилась кверху ракета. Голубоватый свет вырвал из темноты клочья тумана и две пенившие воду моторки.

— Идут на выручку, — сказал Худяков.

Зашептались и браконьеры:

— Идут на выручку…

— Павленко, ты остаешься с этими, а мы навстречу…

Павленко остался в чужой лодке. Пять пар лихорадочно возбужденных глаз следили за каждым его движением.

По-прежнему низко над самой водою летели тучи. Лодку покачивало. Пятеро сидели насторожившись, прислушиваясь к удалявшемуся гулу: лодки повернули, патруль «сидел у одной на хвосте»…

Текли томительные минуты. Павленко сжимал вспотевшую рукоятку нагана и силился вспомнить: два или три патрона в запасе? Вдруг на горизонте взвился огненный столб. Ни криков, ни шума. Только зарево над водою. Приподнялись хозяева лодки. Встал на корме и Павленко. Где-то там были трое его друзей.

…Моторист Третьяков и на этот раз выиграл гонку. Он стоял, согнувшись, на носу лодки, выбирая мгновение для прыжка. Пелена дыма из выхлопной трубы прятала чужую лодку.

— Чуть лево руля! — крикнул он старшему Худякову.

В эту секунду браконьерская лодка метнула фонтан огня. «Бензин!» — мелькнула мысль.

Факелом вспыхнули ватные брюки, шапка, фуфайка. Защипало лицо и руки, потемнело в глазах. Огненные языки лизали лодку. «Скорее в воду…»

Анатолий служил во флоте, но никогда не видел пожара на море. «Сейчас, сейчас огонь доберется до бака с бензином…» Ледяная вода сковала руки и ноги. Горело лицо. Набухшие фуфайка и брюки камнем тянули вниз. В бензиновом костре мелькали фигуры его друзей. Где-то очень далеко стучал браконьерский мотор…

Из-за огня на лодке не в первую минуту хватились товарища. Нашли его обгорелым, окоченевшим. Еле-еле держался…

По сигналу ракеты определили стоянку первой браконьерской посудины. Сдав нелегкую вахту, Павленко связал лодки буксирным тросом.

— Скорее к пристани!

Люди нуждались в срочной врачебной помощи…

* * *

У прокурора на столе толстая папка документов и показаний. Поймана крупная браконьерская шайка. Шестнадцать фамилий. Есть новички, есть матерые преступники, не один раз выходившие на разбой.

Под первым номером в делах прокурора — Фомин Георгий Работник конторы «Утильсырье» в Таганроге. Судился за изнасилование. Имеет большой дом, телевизор, приемник, хорошую мебель, ковры, автомобиль «Победа», грузовую моторную лодку ценою в несколько тысяч… Эта кошка хорошо понимает, чье мясо съела. Фомин скрылся, бросив нажитое грабежами добро, бросив семью. Он ходит среди нас где-то, прячется от закона…

Делентьев Антон. Был наказан за грабежи. Но не унялся — очень добычливыми оказались прогулки на лодках. Это он, Антон Делентьев, плеснул в патрульную лодку подожженный бензин. Это он вслед за этим кинул в пылавшую лодку канистру с бензином…

Борис Ковалев. Изменил Родине в сорок третьем. Это он подавал спички Делентьеву…

Стаценко Григорий. Судился за браконьерство…

Воротников Виктор. Судился за браконьерство…

Шестнадцать фамилий в разбойничьем списке. Базой «флотилии» служил Таганрог. На «членские взносы» куплены большие лодки, моторы, орудия лова. На берегу «на стреме» разбойников ждали надежные люди. В случае опасности на высоком столбе зажигался условного цвета огонь.

Следствие продолжается. Выявляются новые подробности разбойничьей вылазки…

Газета не первый раз выступает против грабителей природы. Не один раз было доказано: браконьер — злейший враг. Ради наживы браконьер не остановится перед убийством, у него не дрогнет рука спалить хату у честного лесника, подстеречь егеря на тропинке…

«До каких же пор мы будем только негодовать?» — спросит читатель. В самом деле, до каких?

С этим вопросом, прилетев из Азова, я обратился в Министерство юстиции. Ответ министерства надо набрать особым шрифтом: «Выступления газет, голос нашей общественности очень помогли юристам при составлении нового Кодекса наших законов. В старом своде законов наказание за браконьерство было действительно очень мягким — незначительный штраф. Новый Кодекс, вступившей в силу с января этого года, не балует браконьера. Узнав сумму штрафа, он подумает: стоит ли пускаться в разбойничий промысел? Пойманный на реке вторично, браконьер рискует получить строгую меру взыскания — четыре года тюрьмы и конфискация всего имущества… Нелегко будет жить при новом законе и сухопутным грабителям…»

Со всей строгостью закона надо судить любителей поживиться из кладовой нашей природы. И, конечно, все мы должны быть признательны и благодарны смелым людям, хватающим грабителей за руку. Мы должны помогать им, должны уважать их нелегкий и беспокойный труд. Еще раз хочется назвать смелую четверку ростовской рыбоохраны: Владимир Худяков, Михаил Солдатов, Павленко Юрий, Третьяков Анатолий.

Двое из эти парней представлены к награде за храбрость. Газета поддерживает ходатайство. Смелые защитники народного добра достойны награды.

_{Фото автора. Азов. 28 января 1961 г.}

Галя Макеичева, Логунова Галя и Саша Верещако. Они только что встретились. Много хочется сказать друг другу этим молодым людям с очень похожей судьбою…

* * *

У всех троих была бессонная ночь. На самолете и в поездах они спешили в Москву. Первый раз в Москву. Первый раз в жизни по большому делу в столицу ехали трое этих друзей. В гостинице толчея. Хлопают двери. Новые и новые делегаты.

— Галя Макеичева! — окликает дежурная.

К столу с маленьким чемоданом подходит девушка.

Целую ночь я дежурил в гостинице. Ждал ее. Но если бы не окликнули, не узнал бы. Я видел ее в полушубке, в здоровенных валенках и мужских рукавицах. Теперь она в нарядном платье, с черной сумочкой. Увидела — улыбнулась… Читатели нашей газеты, наверное, помнят улыбку Гали Макеичевой. Об этой костромской девушке я рассказывал в очерке «Дочь коммуниста».

Письмо Гали Макеичевой в Центральный Комитет партии читали с трибуны недавнего партийного Пленума. Теперь костромская свинарка вместе с сотней других сельских парней и девушек приехала на комсомольский пленум.

— Одну минуточку! — вместе с дежурной Галя листает длинные списки, ищет фамилию и вдруг, забыв смущение, хлопает в ладоши: — Приехали, приехали!

Бежим по этажам, ищем нужные номера на дверях. Ищем Галю Логунову и Сашу Верещако…

И вот все трое вместе. Раннее утро. Первые троллейбусы под окнами. Первые звуки на улице. Как будто не было бессонной ночи.

— Ну, расскажи!

— Ты расскажи!..

После газетного очерка Гале Макеичевой пришло более тысячи писем. Писали солдаты, рабочие, девушки из Молдавии и Сахалина, писали отцы и матери. Одно письмо было из Витебской области: «Меня тоже зовут Галею. Мы очень похожи с тобой, подружка…» И еще одно письмо из Белоруссии, от парня: «Ты молодец, Галка!..»

В письмах, кроме хороших слов, шел разговор о делах в белорусском селе и совхозе. И вот две свинарки и белорусский парень-строитель встретились. Как много общего в судьбе этих недавних школьников! Галя Макеичева, как помните, аттестат зрелости получала вместе с квитанцией за первые тонны сданной свинины.

1200 голов откормила за год Галина Макеичева. А вот результат витебской Гали — 1241!

Почти в ногу шли две эти Галки. Почти ровесницы. Почти одинаковые трудности у обеих. Были и слезы, и первые радости, и поздравления, и снова трудности.

— И у тебя руки обветренные… — говорит Галка витебская.

Костромская Галя не отвечает, только кивает головой и улыбается. Подружка и без слов понимает, сколько забот у этих рук.

— За зиму мотор освою, — говорит костромская, — косою махать не придется. Оседлаю косилку — за десять минут на день клевера. Кормушки по моим планам уже сейчас перестраивают. Легче будет…

И витебская Галя говорит о планах. Новый свинарник строят. Механизация предусмотрена. Больше времени для песен останется. Витебская Галя — певунья. И десять ее подружек на ферме тоже певуньи. Во все отделения Полотского колхоза ездит Галя со своей певчей бригадой. Она и тут, в гостинице, не прочь бы спеть.

— «Чередочек» знаете!.. Есть такая веселая песня… А на пленуме можно? — озорно поднимает Галка глаза в мою сторону.

Я отвечаю, что не был на пленумах, а на съезде пели.

— Ну, ладно. Увидим.

— Мне выступать поручили, — говорит костромская. — Волнуюсь, ужас!.. Ты сколько в этом году берешь?

— Две тысячи.

— А я полтора. Подумала — не смогу больше. Сдаю в институт документы. Надо по силам…

— Я тоже в техникум поступила.

Подружки разглядывают платья друг друга, подписывают друг другу карточки. Потом костромская Галя на обрывке листка показывает, как думают перестроить откормочный лагерь в совхозе, как будут подвозить воду, где будет храниться силос…

В разговор вступает третий участник встречи — Александр Верещако. По строительству он может дать лучшие рекомендации — техник-строитель, секретарь комсомольский в колхозе!

Саша солидно рассказывает, сколько коровников, сколько птичников, сколько домов построено и будет построено.

— Года три назад моя профессия в колхозе была без надобности. А теперь в штат взяли…

Без нашего брата-строителя теперь ни шагу…

— Выступать будешь?

— Погляжу. О строительных делах стоит сказать…

Вот так протекал утренний разговор, записанный на десятом этаже московской гостиницы. Трое друзей, трое молодых деревенских хозяев знакомились, готовились к большому разговору на комсомольском пленуме.

_{9 февраля 1961 г.}

Первый раз я услышал о нем в Иркутске. За столом у охотника ели медвежатину, говорили о медведях, о медвежьей охоте.

— А Мельникова знаете? — спросил немолодой соболятник с отметкой звериной лапы на голове. — Ну-у!.. Это же бог по медведю…

Вернувшись в Москву, я стал разыскивать «бога». Это оказалось нетрудным делом: Мельникова в Москве знает каждый охотник. Но «бог» несговорчив:

— На охоту? А вы знаете, это совсем не плюшевый мишка, — рычал в телефонную трубку насмешливый голос. — Нет. Никого не беру… Раз десять звонил, уговаривал. Ни в какую! Я готов был уже плюнуть, как вдруг он сам позвонил, в полночь:

— Вы, как медведь, упрямый… Ладно, беру. Приезжайте…

Зовут его Павлом Григорьевичем. Небольшого роста, коренастый, с густым хриплым голосом, спокойный и добродушный. Здороваясь с ним, я улыбнулся:

— Вы ведь и сами на медведя похожи…

— Ладно, ладно, держи мешок…

Укладываем банки с консервами, ветчину, патроны с пулями «дум-дум». Веревка, буханки хлеба, ножик, порошки от кашля (чтобы не спугнуть при подходе), кассеты с пленкой, сахар, спички, иголка с ниткой… В боковой карман Мельников аккуратно кладет бинты и склянку с йодом.

— Необходимо?

— Все может быть… Вот почитайте…

Расправляю у лампы измятый листок, доставленный почтой из валдайских лесов от старого охотника Семена Леонтьева: «…Очень зол. Ростом — годор пять-шесть, не больше. Но лютый!.. Летом трем коровам хребты сломал, в казенную лошадь вцепился — почти до самой сторожки висел на гриве. Бабы за клюквой с опаской стали ходить: того и гляди насядет… На овсах стрелял его дважды, но, видно, глаз начал шалить. Ушел. Верст за двадцать ушел. К осени опять объявился. Двух лосей порешил и телушку у кума Митрохи…

По первому снегу я его выследил. Хитер зверина! По своему следу задом шел, потом — прыг в сторону шагов на семь… В поваленной осине берлога! Середина сопрела, так он в дупле. Приезжайте. Будет охота!»

— Да, совсем не плюшевый мишка, — подумал я вслух, сворачивая письмо.

— Совсем не плюшевый, не плюшевый, — подтвердил помогавший нам снаряжаться старик с большим носом и бороденкой, как у Христа. — Вот, извольте полюбопытствовать, — старик закатал рукав и показал шрам выше локтя, — при старом еще режиме зубов отведал. Князь Оболенский струсил, ружье уронил, я, как егерь, выручать кинулся. Ну, и встретились… Слава богу, ножик хороший случился…

Сборы закончились под самое утро. Перед дорогой легли вздремнуть. «Медвежий бог» сладко храпел, а я считал цветы на обоях и силился представить себе берлогу… Мы спим, и он спит. Толстый от лосиного мяса… Как это он может забраться в дупло? Правда ли, что лапу сосет?.. На севере медведя умкой зовут. И правда ведь умный — задом по своему следу вернулся…

Наконец засыпаю. Снится валдайский лес, снится охота. Подкрались будто к берлоге — пустая! В берлоге… медвежья записка: «Дураки. Ни пуха вам, ни пера»…

…Пятнадцать часов трясемся в кузове попутной машины — едем к Валдаю…

* * *

Деревенька на краю света. Семнадцать потемневших от мокрого снега деревянных дворов. С большим миром связывают деревеньку сорокаверстная дорога болотами и антенны над крышами. Главный промысел жителей — клюква. Собирают ее десятками тонн. Мужчины еще и охотятся. Бьют норку, куницу, выдру. Медведя бьют редко. Медвежья охота — праздник.

В избе деда Семена собралось полдеревни.

Ребятишки воробьиной стайкой жмутся у двери, глядят на мешок, в котором, кроме патронов и хлеба, есть еще разные вкусные вещи. Молодые парни держатся независимо, помалкивают.

Старики — на скамейке. Смешно держат двумя пальцами папиросы, говорят неторопливо, степенно. Синий дым над лампою. Сладкий, желанный для всех разговор о медведях, о предстоящей охоте.

Украдкой достаю книжку и карандаш. Разговор оживляется. Краешком глаза каждый следит за книжкой: его ли мысли пишу? «Медвежью энциклопедию» можно было бы писать по этому разговору: «В берлоге медведь не ляжет мордой на север, только на юг». «…Брешут, лапу не сосет. Сколько ни били, всегда сухая». «Сам гора, а медвежата родятся с кулак»… Мельников молчит, прихлебывает чай. Когда он вставляет слово, все умолкают. Мельникова и тут знают: «Тридцать штук положил!»

Полночь. Глядим на часы. Старики нехотя поднимаются. Остаются шесть молодых охотников и сверх жребия еще дед Иван по прозвищу Лось. Этот почти девяностолетний старик с ласковыми голубыми глазами необыкновенно высок. За рост и длинные, как жерди, ноги его, наверное, и нарекли Лосем. В избе Семена стоит он согнувшись. Седая голова упирается в потолок. Никто не ходил по здешним болотам больше, чем Лось. Ему смертельно хочется попасть на охоту. Он, как мальчик, моргает глазами, боится, что не возьмут. Все молчаливо соглашаются взять Лося…

За секунду до выстрела.

Утром пьем чай. В темноте, ощупью, кладем в сани ружья, привязываем сзади легкие нарты. Гуськом вслед за подводою уходим к лесу. Из крайней избы голос: «Ни пера вам, ни пуха!»

Идем по мягкому липкому снегу. Сбоку утопают в сугробах четыре собаки, натасканные по медведю. Свинцовый рассвет. Низкие облака цепляются за черные верхушки елок и оседают где-то за краем болота. И края не видно. За горизонт уходят чахлые кусты и желтый камыш. Все засыпано снегом. Стоит чуть оступиться — попадаешь в полную ржавой воды воронку. То и дело снимаем резиновые сапоги, выливаем воду и меняем носки. Сбоку нашего следа — остатки войны: скелеты машин, дырявые немецкие каски…

Дед Лось знает в этих местах каждую кочку, каждое озерцо. Без похвальбы рассказывает старик об убитых лосях, медведях, о том, как проводил разведчиков по этим болотам. Под Новый год старик продал старую «тулку» и теперь, кажется, первый раз идет с палкой вместо ружья.

— В нашем краю мало дорог, зато медведь, лоси… — рассуждает дед. Идти ему трудно. Я отстаю от охотников, чтобы Лось не чувствовал себя одиноким на этой, может быть, последней для него медвежьей охоте…

Большими островами на белом болотном море темнеет лес. Округа так и называется: Острова. На одном непроходимом острове мы оставляем лошадь и делаем первое совещание.

Проверяются ружья, пристегиваются патронташи. Я протираю ваткой объективы. Дед Лось с любопытством разглядывает необычный наряд, который натягивает на себя Мельников: тонкая, в зеленых и желтых пятнах рубашка и белые, под цвет сугробов, штаны.

— А я всю жизнь вот в этом пиджаке стрелял, — не то с гордостью, не то с сожалением говорит Лось.

…Еще одно совещание. До берлоги километра четыре, но все говорят почему-то вполголоса. Уточняем план «осады берлоги» и снова идем. Опять непроходимый остров. Поваленные бурей осины. Плотный строй елок, мелкий березняк, вывороченные, похожие на медведей корни деревьев. Все это покрыто белыми подушками снега. Тишина-а… Любопытная белка повисает над головой и долго глядит блестящими черными бусинками. С березы шумно поднялись два черных тетерева. Никто даже головы не поднял — идем на медведя! Только мы с Лосем провожаем глазами шумные крылья. Под ногами упругое, как перина, болото, наступишь на кочку — красными пятнами расплывается клюква. Кладем в рот холодные кислые ягоды…

* * *

«Хозяин берлоги», дед Семен, делает условные знаки: близко! Собираемся в крут. Ни одного звука. Семен чертит на снегу крут, в середине делает метку. Все понимают — берлога!

Мельников сдирает ногтем пушистую метелку камыша, кидает кверху. Потом колдует над компасом. Всем ясно: определяются ветер и южная сторона, куда непременно выскочит зверь.

Шепотом предлагаются и отвергаются варианты подхода. Наконец сговорились. Пять человек во главе с Лосем рассыплются цепью с утла квартала — «наперерез зверю»… Дед Семен, Мельников и я будем подкрадываться. Двое парней пойдут следом за нами и после выстрела пустят собак…

От наших ног в снегу остаются глубокие ямы. Идем след в след: Семен, потом Мельников, потом я с фотокамерой и запасным ружьем для стрелка. Жарко. Скидываю полушубок и остаюсь в одном свитере. Необхватные ели стоят сурово, как на шишкинских безлюдных картинах.

Такие же великаны лежат под ногами вповалку.

Бурелом, коряги. Зеленые бороды мха липнут к одежде. В трех шагах человека не видно. Где тут найти занесенную снегом берлогу?! Тут целый паровоз можно спрятать и не найти. Но дед Семен знает, что делает. Вот он нагнулся, поднял палец… Зарубка на елке. Цепочка зарубок.

По первому снегу Семен выследил зверя. Уходя от берлоги, через каждые пять шагов делал пометки на березах и елках.

— Вот тут он лося прикончил, — шепчет Семен.

Еще два десятка тихих шагов. Стучит сердце. Тикают часы на руке. Стучит черный дятел над сухой березой. Наконец Семен замирает…

Занесенная снегом толщиною в хорошую бочку осина. Недалеко от корня чуть заметна проталинка. Ставлю «телевик» и, замирая от чересчур громких щелчков, делаю снимки.

Краешком глаза вижу, как медленно поднимаются ружья. Зверь, конечно, слышит нашу возню, но встать не решается — уж больно хороша постель в старой осине… По знаку отскакиваю назад. Хлопок в ладоши, и почти в то же мгновение гулкий разрыв тишины. Почти не заметил, как рыхлым пирогом вздулся снег над осиной, как что-то черное с ревом встало и, нюхая воздух, двинулось в нашу сторону… Где-то, за самой спиной, неистово рвутся, захлебываются злостью собаки. Вот метнулась одна. Мельников медлит со вторым выстрелом, чтобы я успел щелкнуть. Но где там — гущина! Три черных вихря разметают сугроб. Рев и предсмертный визг Соболя.

Медведь не хочет сдаваться. В бешенстве рвет зубами рану у задней ноги. Собаки повисают на гриве, кубарем падают в снег от взмаха когтистой лапы. Медведь встает на дыбы — и опять в нашу сторону. Выстрела нет. Из-за меня не стреляют, из-за меня медлят… Проклятая гущина! Если б на той вон прогалине… Словно угадав это желание, медведь вдруг крутнулся волчком и, отбросив собак, припадая на разбитую пулей ногу, кинулся на прогалину.

— Упустили! Упустили! — истошно кричит Семен.

Но собаки достали. Свалка. Два снимка «телевиком» и выстрел… Все это длилось, может, сорок, может, пятьдесят секунд.

…Разглядываю берлогу. Мельников с подчеркнуто спокойным видом продувает ружье. Семен интересуется медвежьей лапой.

— Он! Его на овсах стеганул, вот метка… Живуч!

Возбужденные молодые охотники пробуют приподнять зверя. Старик Лось рисует палкой по снегу какой-то узор.

— Да-а, одним медведем меньше на Островах…

Все почувствовали вдруг усталость, заторопились домой. Опять лесной бурелом, мятая клюква под сапогами, хлопанье тетеревиных крыльев и водяные ловушки на болотной тропинке. Двадцать километров до дому. Но какой охотник пожалуется на усталость!

Вечером у самовара шумно обсуждаем облаву. Особенно доволен Семен:

— Чуть не ушел, чуть не ушел!..

Старик Лось отказался от чая. Выпив «чарку с устатку», он вышел на улицу. В открытую форточку слышен гам ребятишек и баб — вся деревня пришла поглядеть зверя.

— У, вражина! — взвизгивает баба, хозяйка задранной летом коровы. — Зубы-то, зубы-то — шилья!

— Да-а… — слышится вздох старика Лося. — Одним медведем меньше на Островах.

_{Фото автора. Новгородская обл.}

 _{12 февраля 1961 г.}

В Ахунах учатся сто двадцать девушек и один парень, Александр Королев. В шутку они называют друг друга студентами, хотя, конечно, какие ж студенты, если, как первоклассникам, ставят отметки в журнал и вызывают к доске.

Они приехали в валенках. В Ахунах лежали сугробы, и только один-единственный грач хозяйничал на старой березе. В ветках свистел холодный ветер, раздувал перья и забивал старое гнездо колючим снегом. Грачу повернуть бы назад, переждать холод, но это был упрямый грач.

Он знал, что весна уже тронулась в путь. Он улетал на проталины, ковырял озябшими лапами землю и усердно чинил гнездо на березе. Люди поднимали глаза кверху и улыбались: прилетел… Значит, весна…

Девушкам и одному парню раздали синие, как мартовское небо, тетрадки. Первый урок провела Люба Перегудова, землячка, о которой сам Хрущев сказал: «Молодец, Люба!», о которой писали газеты и говорили по радио.

На этом первом уроке тетрадок не открывали. Запоминалось без записей, потому что это и не урок был, а так просто — девичий разговор.

Сто двадцать девушек и один парень увидели Любины озорные глаза, ситцевую в цветочках косынку, обветренные руки.

— Ростом ниже меня, — шепнула подружке самая маленькая из ста двадцати — Маруся Алябина.

«Да совсем обычная, такая же, как и мы», — подумали сто двадцать девушек и один парень. Это было самое главное, что надо было усвоить на первом уроке.

Говорили на этом уроке о тощей и жирной земле, о тракторе «Беларусь», о кукурузных квадратах, нормах высева и прочих премудростях кукурузного дела. Сто двадцать девушек и один парень поняли, что «Любина кукуруза» может расти по всей области, а трактор «Беларусь» будет слушаться девичьих рук. Но надо, конечно, учиться… В день первого урока ярко светило солнце. Когда провожали Любу, грач на березе чистил перья и совсем по-весеннему пел нехитрую грачиную песню. Из-под осевших сугробов на дорогу текли первые робкие ручейки.

Сколько новых непонятных и пугающих слов: «карбюратор», «картер», форсунка»… Испугалась этой премудрости Тая Дуранова. Тихонько собрала чемодан — и ночью на вокзал.

Через три дня вернулась: «Застыдили в совхозе»…

Пишут сто двадцать девушек трудные слова в тетрадку. Парню легче. Парням техника легче дается. Оттого к парню за консультацией нет отбоя. Сообща промасленными руками разбирают и собирают карбюраторы, картеры и форсунки.

Приходят из института студенты, тоже закатывают рукава. Показывают, объясняют.

Появились в журнале отметки. У парня, конечно, пятерки. У девушек — разные цифры в журнальных клетках. Пятерки у Вали Сукмановой, у Гали Власовой, у Нины Бибаевой. У Раи Жуковой тоже пятерки. Рая Жукова — уважаемый человек. Год назад ее выбрали в Верховный Совет республики. Ее кукуруза с перегудовской спорила. Рая хорошо поняла: на кукурузном поле нужна машина. И надо уметь управляться с этой машиной. Вместе с подружками депутат республики копается в промасленных «железках», которые, если собрать правильно, прекратятся в послушную и легкую «Беларусь».

Девушки уже знают, какая это машина. Уже две недели по три часа ежедневно сидят они за рулем. Рядом, правда, инструктор — опытный тракторист сельскохозяйственного института.

Но девушки и без инструктора уже аккуратно проезжают узкие «ворота» из колышков, оставляют ровный, как по линейке, след на снегу. Это очень важно, чтобы след — как линейка. Это значит — хорошие получатся квадраты на кукурузном поле.

После трактора подойдет очередь сеялки, разных навесных механизмов, потом краткий курс агротехники. А когда высохнет луг за Акунами, сто двадцать девушек и один парень начнут учебный сев. Будут у девушек и Сашки Королева экзамены по всем правилам. И уже этой весной посеют они на родной пашне первые семена.

Поселок Ахуны стоит на горке. Глянешь сверху — тают в весеннем тумане синие зубцы леса. Оттуда, из-за синих зубцов приходят в Ахуны голубые конверты. Матери просят не утомляться и вовремя ложиться спать. Председатели из колхозов пишут: «…сто гектаров отвели для звена. Возим удобрения. Ждем…» Ждут девушек хлопцы в пензенских селах. Конверты от них узнают по почерку, и письма читаются моментально. Я не спрашивал, что пишут девушкам хлопцы. Я подумал: не худо бы и хлопцев послать в Ахуны учиться. Механизированные звенья… Почему же сто двадцать девушек и один парень! Парню легче понять премудрости техники. Ему, как говорят, и карты в руки. Очень хорошо, если девушки сядут за руль. Но и парню в механизированном звене самое место.

…Растаяли сугробы в Ахунах. На площадке за тополями с утра до вечера снуют красные и голубые «Беларуси». Ровные, как по линейке, следы от колес. Сто двадцать девушек и один парень прокладывают след по талону снегу.

На берегу возле площадки набухли почки. Шапками висят на ветках грачиные гнезда. Возле каждого гнезда появился хозяин. Солнечными днями с утра до вечера стоит над Ахунами грачиный грай. Поди найди среди весенней стаи того разведчика, которому холодный вечер ерошил перья. Не узнать теперь смельчака среди веселой и хлопотливой стаи…

Ахуны, Пензенская область. 1 апреля 1961 г.

О Любе уже писали. Снимали ее для кино и газет. Немного избаловали. Я сказал ей об этом. Она не обиделась. Она сказала, что в двадцать пять лет у человека должно хватить ума не задирать носа. А если и заметили что, то сами и виноваты.

Один то прибавит, другой — еще что-нибудь. Поневоле… — И рассмеялась. И весь ее озорной, веселый характер проглянул в улыбке, в привычке глядеть собеседнику прямо в глаза. Вот она перед вами, Люба Перегудова. Девушка из деревни Ново-Студеновка.

В Ново-Студеновку я приехал в самое растополье. В лесу, у дороги, лежал снег, а на буграх грачи уже делали ревизию пашням.

В ложбине, за Любиным домом, первые чибисы радостно спрашивали: «Чьи вы? Чьи вы?..»

В новом со смолистым запахом доме живут трое: Люба, Любина мать и на правах брата — Любин племянник Колька, мальчишка с пионерским галстуком. Видимо, по вкусу жильцов и портреты на бревенчатых стенках: темная икона в углу, портрет Фиделя Кастро возле окошка и большая, в рамке, фотография немолодой женщины с полным и добрым лицом.

— Долинюк?

— Долинюк…

Запиваем молоком сладкие кукурузные зерна и по косточкам перебираем несложную Любину биографию. В разговор изредка вставляет слово Любина тетка, Ксенья Фроловна Горина.

Для Любы тетка — не только родственница.

Ксенье Фроловне было столько же, сколько Любе сейчас, когда по пыльной дороге между стенами ржи провожала брата. Печальные были проводы.

Солдат обнял жену, по очереди обнял пятерых ребятишек. С сестрой солдат долго шел рядом:

— Матрена у меня слабая… Не дай пропасть ребятишкам. Надо, чтобы от земли не ушли. Может, на комбайн заместо меня?

Много солдат не вернулось с войны. Но не пропали без них ребятишки. Не пропали, не отошли от земли дети Матвея Горина. Выросли, построили дома в Ново-Студеновке. Поженились и вышли замуж. Племянники могли и забыть тот день и ту дорогу во ржи. Но она-то хорошо помнит. Она проплакала всю ночь после дорог. А утром приколотила кресты из досок на окошках маленькой своей хаты и принесла тощие узелки в дом к ребятишкам. В тот же день она робко постучалась к директору МТС:

— На комбайн… Вместо Матвея… Можно?

Никто не знает, никому не рассказывала, сколько слез упало вместе с каплями масла на шестеренки старого «Коммунара». Один класс грамоты… Еле-еле выводила фамилию печатными буквами: Горина. Какая уж там учеба! Все ощупью. Но старенький «Коммунар» сдался. Послушался. Пошел по полю. А следом бежали шестеро ребятишек и кричали: «Поехал, поехал!»

Шестой была Люба. Она тоже без отца осталась и тоже тянулась к ласковой и доброй тетке.

Старенький «Коммунар» оказался вдруг самым надежным работником. Он не останавливался, он работал с утра до вечера.

Деньги, хлеб, награды и подарки Ксенья приносила в дом, где жили племянники, где вслед за матерью ребятишки звали ее ласково и уважительно: кормилица. В горячую пору ребятишки несли ей в поле узелок с харчами.

Ксенья ужинала, расстелив платок на стерне.

Ребятишки просились ночевать в поле. Иногда Ксенья разрешала. Племянники укладывались рядком на соломе. Августовские звезды падали в рожь.

— Ксень, а звезды подожгут поле?

У Ксеньи хватало сил только провести огрубевшей ладонью по волосам девочки. Однажды на полевой стан вернулся из другого района гостивший у тещи тракторист. Он высыпал возле костра что-то похожее на круглые желтые поленья и сказал:

— Кукурузные початки. Налетай!

Повариха, беженка с Украины, покидала початки в соленую воду. Пока разгорался огонь, она расхваливала диковинную еду, диковинное растение — кукурузу.

Любе не понравилось угощение. Ей было девять лет. Даже опытный кудесник не мог бы предсказать тогда, что именно за эти початки получит Люба орден, что о ней будут писать в газетах и самый уважаемый человек в государстве скажет о ней: «Молодец, Люба!»

* * *

Моя «раскладушка» — рядом с Колькиной кроватью. Просыпаемся оба от стука и шепота в форточку:

— Люба! Люба!..

Слышно, как за перегородкой одеваются, плещет вода в умывальнике, скрипят резиновые Любины сапожки. Потом вспыхивает фонарик. Желтое пятно света скользнуло по бревенчатой стенке, по темной иконе в углу, по бороде Фиделя Кастро, осветило медали на груди Долинюк и остановилось на ходиках. Шесть часов…

Скрипнула дверь. Слышны два голоса. Загрохотал и поехал от дома трактор. Ксенья Фроловна заходит в комнату, говорит о чем-то с Любиной матерью.

— Люба новый трактор осваивает? — спрашиваю я у Кольки.

Он прыгает с кровати, начинает делать зарядку:

— Уже вовсю ездит… На «Беларуси» легче, чем на этом… И меня научить обещала…

…У каждого из нас много учителей. Став на ноги, мы вспоминаем детство и юность, и в этих светлых воспоминаниях на первом месте — учитель, наставник, советчик. Он, может, и не делал тебе строгих внушений, не поучал. Он просто жил рядом с тобой своей жизнью, он показал тебе, как надо жить.

Простая, почти неграмотная женщина Ксенья Фроловна Горина не дала племянникам «отойти от земли». Научила Любу, ее сестер и братьев любить землю, научила трудиться. Они выращивают сейчас кукурузу, ходят за птицами и коровами, построили дома, и все у них ладится и хорошо идет.

В прошлом году зашла Люба к тетке:

— Ксень, хочу на трактор. Руками теперь немного сделаешь…

Тетка не стала ни советовать горячо, ни отговаривать. Взяла Любину руку, положила в свою ладонь:

— Если думаешь парней завлекать крашеными ногтями, то лучше не надо на трактор… Масло… Не удержится краска…

Люба стала ходить в мастерскую, сидела по вечерам над промасленными тетрадками. Отшучивалась, когда подсмеивались, и плакала втихомолку, когда «совсем-совсем не клеилось»… Раннею весной прошлого года выехал из усадьбы совхоза голубой «Беларусь». Следом бежали ребятишки и кричали: «Поехал, поехал!» За рулем сидела Люба. А весной, когда зацвели вишни, Любин «Беларусь» удивил всю деревню: «Такие квадраты выделывал!» Вчерашние насмешники останавливались на кукурузном поле:

— Ну и Любка!..

* * *

Есть и еще у Любы учительница… О кукурузе в Ново-Студеновке заговорили лет шесть назад. На шумном собрании дело пришло к голосованию. Все решил скотник, который сказал, что еще одну крышу на корма пустил… Решили посеять, попробовать. Поручили новое дело комсомольцам. А комсомольцы Любу вперед подтолкнули: «Давай, заправляй!» Посеяло звено кукурузу и свеклу. Делали будто бы все как следует. Но свекла выросла, а кукуруза зачахла. Пустили скот по ней, «чтобы хоть какая-нибудь корысть получилась».

Весною опять коровам на корм крыши снимали. И опять шумно спорили: «Сеять ли, не сеять?»

Перед севом Ксенья Фроловна пошла «взглянуть на девчонок» и аж присела на пашне. Девчонки торопливо зарывали в ямы мешки с удобрением, чтобы не возиться.

— Люба, что ж это?..

— Теть Ксень, все равно не вырастет.

Суперфосфат отрыли. Старательно, будто солью, посыпали землю. Но кукуруза опять до колен только и выросла. Вот тогда задумались, стали читать, спрашивать: «Как у людей-то?»

Оказалось, что у людей растет кукуруза такая, что заблудиться можно. Вот тогда звеньевая Перегудова Люба решила поехать за опытом.

А в учителя себе выбрала Евгению Алексеевну Долинюк, жившую ни далеко, ни близко… за тысячу километров от Ново-Студеновки.

Собрали денег на дорогу. Поплакала и помолилась на икону Любина мать. Десять пензенских девчонок вместе с Любой сели в поезд, и целое лето потом и целую осень не видели их сельские хлопцы. Только письма с расплывчатым штемпелем: «Тернопольская область…»

А в письмах чудные украинские словечки, над которыми голову поломаешь. В полушутливых Любиных письмах к управляющему отделением чаще всего встречалось слово «треба». «Треба навоз готовить… Треба семян пошукати, удобрения треба». Управляющий улыбался и понимал, что надо делать…

Глубокой осенью, когда пошли дожди и курлыкали журавли над Ново-Студеновкой, пришла шутливая телеграмма: «Встречайте с опытом».

Собрались подруги, соседи, родственники, пришел управляющий. Люба протянула матери сверток:

— Це, мамо, подарки та гроши. Заробила в колгоспе у Долинюк. А це — опыт, — и показала мозоли на ладошках…

— Ну рассказывай, будет у нас кукуруза? — спросил управляющий, когда улеглись шутки.

— Будет! — сказала Люба.

* * *

Она долго рядилась с летчиком. Летчику не хотелось лишнего груза. Зачем?

— А затем, что будешь сыпать не там, где надо… Ты знаешь, что это значит для кукурузы?

Летчик махнул рукой и подсадил девушку в самолет. Так вдвоем они три дня «пудрили» пашню суперфосфатом. От подъемов и спусков у Любы кружилась голова.

— Ну и натура! — сказал летчик.

Летчик не знал, конечно, что год назад на этой самой пашне суперфосфат зарывали девчонки в яму… Их опять было восемь девчонок в звене. Они задерживали снег, задерживали талую воду, «пудрили» землю, сеяли, ждали ростков. Ростки появились. Но от запоздалых морозов почти треть почернела. Подсаживали лопатой…

На недавнем воронежском совещании Люба рассказывала, как восемь девчонок перехитрили погоду. Все дружно хлопали Любе. А Никита Сергеевич Хрущев пожал ей руку и сказал: «Молодец, Люба!»

Кукуруза вымахала выше головы. И если даже на лошадь садились, все равно головы не было видно. И это — на той самой земле, на том самом участке, где только до колен росла кукуруза. Семьсот два центнера с гектара!

— Значит, может на пензенских землях… — качали старики головами.

С того года не снимали больше в Ново-Студеновке соломенных крыш на корма. Уже не пятьдесят, а семьсот гектаров этой весной отвела кукурузе Ново-Студеновка. Уже не тяпки — «Беларуси» будут ходить по пашням. На одном из них, как и в прошлом году, будет сидеть вот эта девушка с озорными глазами и сердечной улыбкой. За рулем сменять ее будет Иван Перегудов — однофамилец, решивший, как Люба, «воевать с кукурузой».

На пензенской земле кукурузному фронту готовится пополнение. Восемьсот молодежных звеньев прибывает этой весной на кукурузный фронт. Сто двадцать девушек по Любиному следу садятся на трактор…

* * *

Хорошая весна! Чибисы за Любиным домом ищут место для гнезд и каждого встречного спрашивают: «Чьи вы, чьи вы?» Каждый день стучит почтальон на крыльце нового дома:

— Два из Сибири! От Долинюк есть…

На той же улице в Ново-Студеновке есть и еще один маленький домик. В нем нежарко горят окна по вечерам. К нему почтальон не знает дороги. Все, кто мог бы написать хозяйке этого домика, живут тут же рядом, в Ново-Студеновке. Они не отошли от земли, не разъехались. Взрослыми стали племянники Ксеньи Фроловны Гориной. У каждого — своя судьба, свои радости, свой дом. Каждому приходят уже и письма откуда-нибудь. У Любы больше всех писем. Ксенья Фроловна любит подержать конверты в руках. Подержит. Положит и прибавит смущенно:

— Не разберу. Один класс у меня…

Наверное, хочется ей и самой получить письмо откуда-нибудь. Но все, кто написать бы мог, живут рядом, в Ново-Студеновке…

_{Фото автора. Ново-Студеновка Пензенской области.}

_{12 апреля 1961 г.}

РЕПОРТАЖ ИЗ ДОМА ПЕРВОГО КОСМОНАВТА

10 часов 01 минута… Весь мир слушает радио, слушает Москву. Весь мир затаил дыхание.

Человек в космосе! Известны его имя, фамилия, но мир еще мало знает о нем. Известно только — русский, советский. Наша машина с бешеной скоростью вырывается из Москвы…

Обыкновенная улица, обыкновенный дом, обыкновенная лестница на пятый этаж. Нажимаем кнопку…' Дверь открывает обыкновенная женщина.

— Квартира Гагариных?

— Да…

Читатели могут понять волнение, которое испытали мы на пороге этого дома. Здесь живет ОН… Две комнаты, кухня. Обои с цветочками, занавески, полки с книгами, круглый стол. Телевизор, приемник. Приемник и телевизор не выключаются в этой квартире.

Весь мир слушает сейчас Гагарина. Весь мир считает его своим. Он — сын Земли, Земля слушает и ждет его. А в этой комнате жена его и двое ребятишек: Лена и Галя. Жену зовут Валей. Мы поздравляем ее. Она и смущается, и радуется, и тревожится. Десятки сложных чувств в душе этой женщины, и все они отражаются на ее лице. Он в космосе! Он говорит, что все хорошо… Дрожащей рукой она записывает в ученическую тетрадку часы, минуты. Она ждет, она не может разговаривать. Полная комната соседей, тоже слушают.

— Папка… — говорит маленькая Лена и перестает жевать яблоко.

— Полет продолжается! Пилот-космонавт Юрий Гагарин чувствует себя хорошо. — Жена крутит ручку приемника, ладонью вытирает слезы и улыбается…

1953 год. Студент 1956 год. Курсант техникума.

1958 год. Летчик.

Валя Гагарина. Снимок сделан в минуту, когда сообщили: дана команда на приземление.

_{Фото В. Пескова.}

* * *

На круглом столе — три альбома с фотографиями. Вот он, мальчишка в коротких штанишках, что есть духу бежит к речке. Снимок сделан на Смоленщине, в родной деревне. Вот он среди школьных товарищей, веселый мальчишка со светлыми вихрами на голове. Фотография матери и отца. Вот он рядом с учительницей.

Вот он стоит смущенный, наверно, первый раз надел галстук, колхозный мальчишка… Петлички ремесленного училища и повзрослевшие глаза…

Еще одна страница альбома. Большой групповой снимок. На фотографии надпись — «Саратовский индустриальный техникум. Выпуск 1955 года». Среди сотни молодых лиц находим знакомую подпись: Гагарин Юрий. На этой же странице еще фотография: Юрий на крыле самолета. Он машет кому-то рукой, хочет сказать что-то очень веселое.

Он окончил техникум и курсы аэроклуба одновременно. Он хотел стать летчиком, этот упрямый парень с молоточками в петлицах куртки… А вот уже птички в петлицах…

— Полет продолжается… — торжественно говорит диктор.

Валя берет тетрадку и опять пишет часы и минуты, его самочувствие…

1954 год. Проба крыльев…

* * *

Хорошая дорога вела его в космос. Вот он стоит подтянутый, с повзрослевшим и похудевшим лицом. Между листами альбома — грамоты: «За хорошую службу», «За отличные успехи…», «За победу на первенство по баскетболу». Вот он на спортивной площадке. Вот товарищи подсаживают его на самолет. Еще одна грамота — «За отличие…». Это от ЦК комсомола. Трогательный листок, любовно разрисованный цветными карандашами товарищей: «Личный состав подразделения поздравляет курсанта Юрия Гагарина с первым вылетом на реактивном самолете».

Еще один лист, и в первый раз мы встречаемся с Валей. Она в белом халатике медсестры.

Рядом еще одна фотография — в нарядном платье. Видно, что фотография сделана для него специально. С разрешения Вали записываем в блокноты надпись на фотографии: «Юра, помни, что кузнецы нашего счастья — это мы сами.

Перед судьбой не склоняй головы. Помни, что ожидание — это большое искусство. Храни это чувство для самой счастливой минуты. 9 марта 1957 года. Валя».

А вот его надпись: «Моей Вале, дорогой, горячо любимой… Пусть фотография поможет тебе беречь нашу вечную всепобеждающую любовь. 16.03.58. Юрий».

Дальше два человека — Валентина и Юрий — рядом идут. Они ходят в лес за цветами, они загорают на пляже, они в гостях у друзей… Свадьба — такая, как и положено ей быть. Отец, Алексей Иванович Гагарин, стоит рядом с сыном. Мать, Анна Тимофеевна, ласково глядит на молодых…

Еще один человек появился в семье. Зовут человека — Аленка. Лица не видно за белыми покрывалами, а сколько счастья на лицах матери и отца! Они в четыре руки везут коляску с дорогим пассажиром… Первые шаги Леночки…

— Полет проходит успешно…

Что делается сейчас в мире! Сколько людей сидят у приемников.

Валя берет Леночку на руки, достает из ящика куклу. Отец оставил эту куклу перед отъездом для Леночки…

— Он чувствует себя хорошо… Хорошо, — Валя подносит руку к глазам. — Хорошо, Леночка, понимаешь?..

* * *

Не обо всем рассказывают фотографии. Прежде чем дали старт, долго и упорно готовились. Готовился Юрий. Домой приходил усталым.

Валя не все знала о службе. И не спрашивала. Улыбнется только и скажет: «Важная служба».

Ему двадцать семь лет. Он жил среди нас. Он сидел рядом с нами в кино, по воскресеньям катил коляску в парке (в семье появилась еще одна «пассажирка»). Он ходил в гости, играл в баскетбол и в бильярд, и все мы не знали, какая у него служба. Он был человеком, который готовился…

И вот он в космосе!

— Он видит сейчас звезды, — говорит летчик-сосед, присевший с ребятишками у телевизора.

За второе яблоко принимается Леночка. Валя берет на руки маленькую Галку, которая почему-то расплакалась вдруг…

— Советский корабль «Восток» совершил благополучную посадку в заданном районе… — И еще несколько дорогих слов для тех, кто сидит у приемников, передает диктор: «Прошу доложить партии и правительству и лично Никите Сергеевичу Хрущеву, что приземление прошло нормально, чувствую себя хорошо, травм и ушибов не имею».

— Жив! Родной мой! — Слезы текут по щекам женщины, она целует девочку. Соседи целуют и поздравляют ее. Мы делаем последние снимки. Дождавшись очереди, жмем руки счастливой женщине.

Гагарин… Сколько раз назовут теперь на Земле простую русскую фамилию. Майор Гагарин… А для нее он — просто Юра. А Леночке он — просто папка. А Земля назовет его Сыном и вечно будет гордиться.

_{О. Апенченко, В. Песков. 13 апреля 1961 г.}

РЕПОРТАЖ НАШИХ СПЕЦИАЛЬНЫХ КОРРЕСПОНДЕНТОВ С БОРТА САМОЛЕТА ИЛ-18 25717

Мы не спали всю ночь. Не могли сомкнуть глаз, как, наварное, не могли этого сделать миллионы людей в ту ночь. Завтра первый в мире космонавт Юрий Гагарин полетит в Москву, где его ждут москвичи, вся страна, весь мир. Мы почувствовали себя бесконечно счастливыми, когда поздно вечером получили разрешение быть на борту самолета, который доставит его в Москву.

Еще рассвет не растаял над лесом, присыпанным легким и неожиданным в это весеннее утро снегом, а мы уже мчались к дому, где жил два эти дня космонавт.

— Тише. Он отдыхает!.. — встретили нас в дверях. И мы поняли эту строгость. Сейчас где-то рядом отдыхает человек, сто восемь минут проработавший в космосе…

Он вышел неожиданно. Будто помолодевший за ночь, свежий, сильный. Упруго шагнул через порог и опять крепко, как тисками, пожал всем руки.

— Ну вот, сегодня в Москву…

Но, прежде чем снова подняться на борт воздушного корабля, который доставит его в Москву из района приземления, Юрий Гагарин вышел на широкий откос, откуда виднелись разливы, лес в синей дымке. Минуту стоял молча, глядел на родную землю.

Снимок с автографом первого космонавта. Василий Песков с Юрием Гагариным на борту Ил-18. Возвращение в Москву.

Это не лучшая «спортплощадка», но и тут можно проверить силу рук, зоркость глаза.

_{Фото В. Пескова.}

В Москву…

_{Фото В. Пескова.}

…Автомашины вырываются на широкое поле аэродрома, где застыла гигантская махина — Ил-18.

Летчики Борис Павлович Бутаев и Петр Михайлович Воробьев приглашают космонавта в свою (земную для него!) машину. Это опытные люди. Они водили воздушные корабли над нашей страной, пересекали Атлантику, ходили над Африкой и Азией. Сегодня страна доверила им первого своего человека, побывавшего в космосе…

Поднимаемся на борт вслед за Юрием.

Прежде чем включить двигатели, летчики, волнуясь, преподнесли ему скромный подарок — «модель того самого «Ила», на котором теперь космонавту предстояло проделать путь до Москвы. Рассаживаемся по местам, и вот уже вспыхивает надпись: «Просьба не курить, пристегнуться ремнями». Юрий глядит на эту надпись и чуть улыбается. Но порядок есть порядок. И он послушно под ласковым взглядом бортпроводницы Инны Давыдовой застегивает ремень.

— Товарищи, — говорит Инна Давыдова, больше всего обращаясь, конечно, к Юрию, — наш полет будет проходить на высоте 7 тысяч метров…

И опять Юрий чуть-чуть улыбнулся. Семь тысяч метров… Еще позавчера он глядел на Землю с высоты трехсот с лишним километров.

Человек вернулся на Землю… Фото с автографом Юрия Гагарина — «Комсомольской правде».

Василий Песков (стоит в центре в шапке) с первыми космонавтами.

На Н-ском аэродроме Юрий Гагарин встретился со своими коллегами — летчиками, инженерами, техниками, механиками. Это люди его профессии, его стихии. Самолет уже готов к старту, а дверь не закрывается, и в дверях — Юрий — Привет вам, сердечный привет, товарищи по труду!

— Наша скорость, — продолжает бортпроводница, — 650 километров…

Шестьсот пятьдесят километров — и 28 тысяч километров в час! Как сопоставить скорость этого первоклассного лайнера с той космической, которая уносила Юрия к звездам 12 апреля 1961 года?..

На крыльях «Ила» крупными буквами надпись: «СССР». Это имя страны, ставшей самой могучей в мире за сорок с небольшим лет: страны, шагнувшей от сохи в космос. Внизу потянулись сплошные облака. Смотреть было не на что, и мы уже хотели было расспрашивать о полете, но пришел командир корабля и пригласил Юрия в кабину.

— Хотите посидеть рядом?

— С удовольствием! — по-мальчишески радостно воскликнул Юрий. — Мне это место дороже всего на свете.

В 10 часов 50 минут по Москве Бутаев вышел из кабины:

— Что на земле делается, братцы! Наш радист не может отбиться. Журналисты умоляют, требуют, просят хоть одно слово от Юрия. А вы знаете, — добавил он, — сейчас к Москве летят два самолета: наш, с востока, и «Ильюшин» № 75716 с юга. На нем летит Никита Сергеевич Хрущев, чтобы встретить героя…

Юрий выходит из кабины пилотов, снова садится у иллюминатора, и здесь мы начинаем разговор:

— Какою вы видели Землю оттуда, из космоса?

— Я видел ее в земном ореоле. Видите, вон там, — он показывает на горизонт, где белые облака переходили в сизоватую туманную дымку. — В космосе «земная» голубизна переходит в темный цвет.

— Вы видели звезды в полете?

— Видел.

— Какие?

— Не успевал определять. Скорость-то какая, знаете… Звезды мелькали в иллюминаторе, как светлячки.

— А какой был иллюминатор у вашего корабля? Квадратный? Круглый?

Юрий улыбнулся:

— Хороший иллюминатор, очень хороший!

Когда облака подо мной пропадали, я видел большие реки, леса, горы. Крупные города хорошо видно.

— Африка такая же, как на глобусе?

— Похожа. Глобусу можно верить! Человек свою Землю облазил здорово. Теперь вот космос… Когда я уходил на максимальное расстояние от Земли, она явственно приобретала форму шара.

— Что вы чувствовали в это время, о чем вспомнили?

— Вспоминал о многом. Вы же понимаете…

О доме, о матери. Ребятишки у меня… Страну нашу огромную сверху увидел. О многом вспомнилось, многим спасибо хотелось сказать…

В космосе я работал: надо было записывать показания приборов, отвечать Земле и слушать ее, надо было отстукивать ключом, а кроме того, следить еще за… своими вещами. Я находился в состоянии невесомости. Мои планшет и карандаш того и гляди могли «уплыть» куда-нибудь.

Занятная штука: тяжелый планшет вдруг сам по себе повиснет в воздухе и плывет… Да что планшет! Ноги я поднял и без всякого напряжения опустил. Опустил, а они висят. Проделал то же с руками — и руки висят… Дышалось легко. Иногда я начинал петь. Так, для себя. Песни я и с Земли слышал. Для меня все время передавали музыку — песни о Москве, вальсы, марши…

Скучно не было. А потом голос с Земли напомнил: пора закусить.

— Что вы ели?

— Специально приготовленную пищу. Но и нашего русского хлеба попробовал в космосе.

— Кто говорил с вами с Земли?

— Точно пока не знаю.

— Это был мужчина, женщина?

— Мужчина. И очень хороший человек, голос его мне был так дорог… А вообще-то для лирики у меня не оставалось времени…

— Кстати, по какому прибору следили за временем?

— А вот по этим земным часам, — Юрий чуть отвернул рукав кителя и показал обычные штурманские часы производства 1-го Московского часового завода.

— И как они после космоса?

— Ходят секунда в секунду!

— О чем вы подумали, когда получили сигнал о приземлении?

— О том, что наступил самый важный момент…

— Как встретила Земля?

— Погода была отличная. Небольшая облачность, солнце, ветерок. И когда надо мной раскрылся парашют и я ощутил крепкие стропы — запел! Запел во весь голос, что называется — на всю Вселенную: «Родина слышит, Родина знает, где в облаках ее сын пролетает»…

Да. Родина слышала своего сына. Родина каждую минуту знала, где он находится, как себя чувствует. И вот сейчас она опять следит за его полетом. Но теперь уже домой, в Москву.

Недалеко от столицы из облаков неожиданно вынырнула семерка реактивных истребителей.

На глубоких виражах они разошлись, на секунду скрылись из виду, и вот они уже рядом с «Илом». По два — у крыльев, три — сзади.

Мы видим улыбающиеся лица летчиков.

Юрий долго смотрел на них, махал им руками. Потом позвал бортпроводницу и протянул листок:

— Попросите, пожалуйста, радиста передать от меня…

И радист передал: «Друзьям летчикам-истребителям. Горячий привет! Юрий Гагарин…»

Все буквально прилипли к иллюминаторам.

И в тот самый миг, когда летчики услышали привет космонавта, они чуть-чуть покачали ему крыльями. Мелькнули подмосковные поселки внизу. На улицах и на шоссе — толпы людей. Они видят Ил-18, окруженный семеркой истребителей. И даже если не слышат радио, понимают: летит он, герой космоса.

И вот под крылом Москва. Сверху видно: людские реки на улицах. Алые флаги, знамена движутся к центру, на Красную площадь, к Кремлю. Потом мелькают башни Кремля, проносятся очертания зубчатой древней стены. Сколько видели седины Кремля, но такого…

Не было на земле такого! Юрий прильнул к иллюминатору. Следы волнения, счастья на его лице. И нам показалось, что если бы он даже расплакался в эту минуту, люди бы поняли его слезы…

— Юра, ты долго ждал этой минуты?

— Совсем не ждал. Не думал, что мне придется…

Скрылась Москва. «Внуково». Ушли в облака истребители. Выпущено шасси. Мы не услышали легкого касания земли. Земля, как мать, ласково приняла в объятия своего Сына… Юрий оторвался от иллюминатора, выдохнул:

— Ну, вот и дома…

…Самолет рулил туда, где возле здания аэропорта уже разлилось людское море. Сейчас, сейчас люди увидят Героя Юрия Гагарина, гражданина Союза Советских Социалистических Республик, вернувшегося на родную землю из далекого космоса…

_{П. Барашев, В. Песков. 15 апреля 1961 г.}

У окошка с полукруглой надписью «Касса» мы дышим друг другу в затылок. Переминаемся с ноги на ногу и десятый раз читаем плакат, предлагающий «Волгу» за тридцать копеек.

Самолетов не было целые сутки. Теперь выручить мог только попутный из Оренбурга. Он с пассажирами, но сколько-то мест будет оставлено.

Стоящие у двери опускаются на чемоданы — сегодня не улететь. А мы у окошка волнуемся, прикидываем шансы. Если шесть — улетим все.

Если пять мест — кому-то остаться. А, может, три. Остаться не хочется, просто нельзя оставаться — у каждого срочное дело.

Нервничает молодой лейтенант в новой, необмякшей шинели. Каждые десять минут он лезет в карман, читает бумажку. Бумага, видать, серьезная. Глядя в одну точку, костяшками пальцев лейтенант начинает выстукивать марши.

У самого окошка стоит молчаливый старик в очках. Седые, аккуратно подстриженные усы и бородка, в руках старинный докторский саквояж. Сосредоточенно, как первоклассник, старик рисует симпатичного чертика на пластмассовой полке возле окошка.

Медленно движется стрелка на больших круглых часах… У кассы мы все равны. Только у одного преимущество. У него телеграмма — летит на похороны. Ему билет в первую очередь.

Владелец телеграммы совсем не грустный. Большой нос и лохматая лисья шапка победно возвышаются над нашими головами. И странное дело, мы почти завидуем этому человеку с неприятным, лошадиным лицом. Он сходил в ресторан.

Вернулся с маслеными губами. Бодро сказал:

— Все улетим…

Особо от очереди держатся двое. Молодые, лет по двадцать обоим, не более. Жених и невеста, а может, только что поженились. Шепчутся. На нем модная, пирожком шапка. Тяжелое дорогое пальто распахнуто, как будто для того, чтобы показать лимонного цвета шарф и безукоризненно черный костюм. Левая рука небрежно хлопает по бедру желтыми кожаными перчатками. Девушка скромнее и проще. У нее ямочки на щеках.

Высокие брови придают лицу радостное удивление. Жених внимателен, хочет показать: с ним ей можно в любую дорогу. Он раза три уже скрывался за дверь с табличкой «Начальник порта».

Выходил независимым, уверенным шагом, смахивал пыль с ботинок перчаткой и опять с улыбкой шептал что-то спутнице. Когда он небрежно взял под руку проходившего мимо вокзального начальника, первым не выдержал лейтенант. Он еще раз перечитал бумагу и, не пряча ее в карман, постучался к начальнику в дверь.

— Контора… — сказал человек в лисьей шапке и обмахнул лицо телеграммой.

Старичок подумал, стер чертика с подоконника и, порывшись в стареньком саквояже, тоже понес к начальнику какую-то справку. Чтобы уравнять шансы, я тоже постучал в дверь:

— Газета, понимаете, вот так надо, — и провел пальцем у подбородка…

Теперь мы опять равные возле кассы.

Как раз в эту минуту из-за почтовой конторки выглянул старичок в синей форме.

— Новости! Летим к Венере! — и с треском разорвал шпагат на пузатой пачке газет…

Очередь рассыпалась. Лица исчезли за шуршащими листами больших новостей…

— Что же, и долетит… А тут не чаешь до Гомеля… — сказал из-за листа простуженный голос.

Скрипучая дверь пустила в зал облако морозного пара. Щелкнул, захрипел репродуктор: «…На самолет рейсом из Оренбурга — четыре билета…»

— Мне первому положено… — владелец телеграммы и лисьей шапки швырнул в урну газетный ком с новостями и стал отсчитывать деньги…

Оренбургские пассажиры, узнав о газетах, муравьиной цепочкой потянулись от самолета к вокзалу.

Маленький аэропортовский зал не вместил пассажиров. Газетные листы зашелестели под фонарями на улице. Синяя ночь увешана стерегущими красными огоньками. Тонкие нити остекленевших антенн, как струны, готовы откликнуться на любой голос из этой морозной ночи.

Издалека по синему воздуху плыла торжественная мелодия скрипки — Москва передавала концерт Чайковского. У фонарей люди вполголоса, прислушиваясь к музыке, обсуждали последнюю новость.

— Созвездие Рыб… Где это?

Все глядели на звезды, но никто не знал созвездия Рыб.

— Летчики знают, наверное…

— Должны знать…

На перегоне за лесом заливисто и радостно прокричал паровоз. Из темноты ему отозвался спутавший, видно, время и звуки петух. Земля несла свою обычную службу.

— Ну что, летим, корреспондент? — бодро крикнул старичок, рисовавший чертика, и понес свой облупленный саквояж к трапу.

Радостно возбужденный, придерживая полы шинели, выбежал на перрон лейтенант. Прошел на посадку обвешанный сумками иностранец, летевший из Оренбурга. Он, как и все, аккуратно свернул и спрятал в карман газету, поискал на небе созвездие… Прошел, дожевывая бутерброд, владелец телеграммы и лисьей шапки…

Перед самым отлетом, когда дрогнули и превратились в серебряные крути пропеллеры, два запоздавших пассажира из Оренбурга обнаружили, что им негде сесть. Молодая стюардесса рассыпала леденцы от волнения и стала смотреть билеты… Билеты были в порядке.

Вошел большой загорелый летчик, покрутил фуражку в руках:

— Кому-то по ошибке, наверное, билеты дали сверх нормы.

Наступило молчание, неловкое и тяжелое…

Летчик поцокал на фуражке соринку.

— Ну что ж, не хотят признаться — будем стоять… Выясним, — кивнул он взволнованной стюардессе и выключил свет.

Смущенно мялись у кресел опоздавшие пассажиры. У двери, где скрылись летчики, в темноте обозначились два фосфорических круга. На одном из них минутная стрелка бойко считала светлые точки…

Переглядывались пассажиры из Оренбурга. Оглянулся назад старичок с бородкой. Оглянулся, заерзал на кресле молодой лейтенант.

— Сколько ж стоять? Только у нас это можно! — не выдержал наконец севший возле окошка человек в лисьей шапке.

— Валерка! — всхлипнула вдруг девушка с ямочками на щеках. — Я не могу, нельзя так, Валерка…

Жених в тяжелом пальто выразительно посмотрел на подругу, не торопясь, поправил лимонно-желтый шарф и двинулся к выходу. За ним, прошептав «Извините» и вытирая глаза краем пуховой косынки, выбежала девушка…

— Пап, а Венера, она круглая, как и Земля? — спросил худенький мальчик, сидевший рядом с коренастым мужчиной, у которого в волосах проглядывают белые нити.

Все заулыбались, облегченно заговорили. Самолет набирал высоту…

Если глянуть с земли, самолета не увидишь. Плывут две звездочки среди звезд. Красная и зеленая. Красная на левом, зеленая на правом крыле. Только очень зоркие глаза заметят бледный ряд огоньков между звездами. Это светятся окна. И, конечно, не видно с земли, что там, за окнами.

Прикрыв лицо газетой и потушив лампочку, спит лейтенант, спит иностранец, спит женщина с ребенком на пятом кресле. Кое-кто листает потрепанные журналы.

Расплющив нос о стекло, глядит на землю мальчик (отец зовет его Борькой). Он первый раз видит землю с такой высоты… Тысячи вопросов. Отец отвечает. Иногда затрудняется: тогда большая ладонь ложится на Борькину голову и шевелит волосы.

С жадностью мальчишки глядит в окошко старик, рисовавший чертиков. Изредка он радостно вздыхает, желая разделить с кем-нибудь чувство.

— Да-а… Россия…

И еще один человек пристально смотрит в окошко. Он разделся, снял лисью шапку.

На большом лысом черепе сверкают капельки пота. У этого летящего на похороны пассажира удивительный аппетит. Вот он опять развернул пропитанный маслом пакет. Протянул мальчику пару «мишек», не переставая жевать, представился Борькиному отцу:

— …Экономист…

Человеку хочется говорить.

— Вон поглядите, — кладет он руку на плечо Борькиного отца, — поглядите…

Внизу среди бисера огней красным языком тянется к небу пламя. На два, а может, на три километра от языка стелется над огнями темная полоса дыма.

— Горит! — восхищенно блестит глазами старик с седою бородкой.

— Да-а, — совсем другим тоном говорит лысый. Шубы горят! Знаете, есть такие красивые женские шубы? Небось, они вон (кивок в сторону спящего иностранца), они не пустят шубы в трубу… Только у нас это можно!

— Да-а, — вздыхает Борькин отец. — Ничего, поправимся. — Он нагибается к сыну, начинает толковать Борьке о химии, о нефтеперегонном заводе, о каком-то летучем газе, который не сжигать надо, а превращать в женские шубы, чулки и свитера…

— Только у нас это можно! — повторяет лысый, стараясь сохранить разговор.

Не получив ответа, он пошуршал бумагой и начал дремать. Потом вдруг поднял голову, прислушался. Глаза его остановились на винтике возле вешалки. От вибрации винтик вот-вот выпадет из гнезда. Лысый дождался, пока он загремел по фибровой крышке чемодана, поднял:

— Вот как делается!.. А ведь и там, где крутится (он показал в окошко), там тоже что-нибудь может…

— Бросьте болтать! — зло говорит Борькин отец.

Женщина на пятом кресле перестает дремать, испуганно смотрит на лысого, потом склоняется возле окошка.

— Пап, а в спутниках тоже шурупы?.. — поняв смысл разговора, спрашивает Борька и тоже глядит на мотор…

Вертятся два серебряных круга, сверлят остекленевший лунный туман. От мотора в холодную темноту рвутся две бледно-розовые огненные струйки. Исчезая, они превращаются в прозрачное зыбкое марево. Земля и звезды в этом теплом потоке дрожат, расплываются. А там, где марево стекленеет и превращается в ледяные иголки, звезды обретают обычную четкую форму, следят за нами торжественно и строго.

Успокоилась, уснула пассажирка на пятом кресле. Спит, утонув в жесткой шинели, молодой лейтенант. Прерывисто дышит и шепчет что-то во сне лысый экономист. Ему жарко. Он снял большие с новыми калошами валенки.

Ноги в черных носках топчут бумагу от бутербродов.

— А что это там сиреневое вздрагивает? — поднимает от окошка седую голову старичок доктор.

— Электросварка! — спешит ответить за отца Борька.

— День и ночь можно лететь — и все огни. Без края земли…

— Садитесь-ка рядом, — говорит старику Борькин отец.

— К мамке? — осторожно спрашивает доктор и кивает в сторону пересевшего мальчика.

Борькин отец тушит папиросу, стряхивает пепел со свитера, потом достает из-под ног тяжелый рюкзак…

— Не повезло с мамкой… Жизнь бродячая у меня… Кому понравится… Борьку везу в интернат. Заодно покажу в Москве кое-что из находок. — Большие руки держат камень с крупными сероватыми блестками. — Жизнь. Одно находишь, другое теряешь…

Несколько минут длится молчание.

— А я вот на юбилей… — рассеянно говорит старик. — Позавчера получаю письмо: «Чтоб был, и никаких…» Академик. В двадцать первом вместе начали. Он хирург, и я хирург… Я почему говорю все: Россия! Россия!.. Вы-то не помните.

Тиф, люди в исподнем на соломе, паровозы, застывшие на путях… Мерли, как мухи, от голода, от вшей… В тот год мы и встретились. Золотой человек! «Не приедешь — кровно обидишь…» Помнит! А ведь тридцать годов прошло, как обнялись напоследок. Саквояж-то видели, как пообтерся, — его подарок… А я все там же, где начинали…

В Ульяновске самолет приземлился. Пять пассажиров, и среди них экономист в лисьей шапке, торопятся к выходу. Экономист на ходу протягивает Борьке еще пару размякших в кармане конфеток. Он уходит, поскрипывая новыми калошами, изысканно-вежливо прощается с проводницей.

…Новый пассажир из Ульяновска, усаживаясь в кресло экономиста, поднял под ногами измятый, с решеткой следов от калоши листок телеграммы. Кто-то старинным слогом извещал Павла Михайловича Кв…рова о смерти его матери: «Перед кончиной очень хотела видеть…»

— Да-а… — вздохнул доктор, разглядев телеграмму сквозь большие с позолоченными дужками очки. — Ждала человека…

— Опять летим. Месяц, уставший с нами тягаться, покраснел и поплыл к горизонту. Все больше огней под крыльями…

Вышел из своего отделения скуластый и, видно, очень веселый летчик. Спросил, как чувствуют себя пассажиры. Назвал высоту, похвалил погоду.

— Теперь будем летать. Кончилась слякоть небесная.

— А заблудиться можно на небе? — спрашивает Борька, когда веселый летчик, играя большим апельсином, идет к его креслу.

— Нет! — говорит летчик. — Вон, видишь, звезда? — Две головы склоняются у окошка. — Да, да,

вон та, что самая крупная. По ней наш самолет курс держит… Ты тоже небось в летчики хочешь, в ракетчики, а?

— Нет. Я, как и папка, геологом… Много еще на земле отыскать надо… — добавляет Борька, видно, отцовское слово.

— Скажите, — робко спрашивает женщина с пятого кресла, — вот тут пишут — «созвездие Рыб»… Вам-то, наверное, известно?

Все глядят в окна по левому борту, отыскивая в небе звезды…

— Тридцать лет не встречались… — возвращается старик к волнующим воспоминаниям. — Тиф, холодные паровозы, лапти… и теперь — созвездие Рыб…

— Через десять минут Москва! — глядит на часы летчик.

— Боря, Москва! — говорит геолог и ерошит ладонью волосы на голове мальчика…

_{28 апреля 1961 г.}

Нa ладони — маленький живой механизм, только что снятый с конвейера. Крошечная и точная машина времени из шестеренок, тонких, как волосок, металлических нитей, микроскопических винтиков и рычажков. Подносишь к уху — тикает ровно и четко. Придирчивый контролер подносит «Зарю» к микрофону, и тогда слышен громкий усиленный в тысячи раз шаг времени: так-так, так-так!..

Во Вьетнаме, в джунглях, на пороге бамбуковой хижины я поздоровался с девушкой. На смуглой руке Фам Ли сияли желтые часики. Это были единственные на всю деревню часы.

— Ленсо… — улыбнулась Фам Ли, когда я попросил сверить мои часы.

— «Ленсо» — значит советские. Фам Ли получила часы в подарок от советского доктора за то, что помогала ему воевать с малярией. Фам Ли гордится подарком. Она принесла коробочку от часов и попросила прочитать надпись.

— Что есть Пенза? — спросила Фам Ли.

Потом она спросила, что такое «Заря», кто делает часы?

Я не был до этого в Пензе. Я сказал только, что Пенза — это хороший город, что в старой России часов не делали и что сейчас их делают обыкновенные девушки — такие же, как Ли.

…Я не ошибся. Часы делают девушки-ровесницы вьетнамской санитарки, у которой образ большой и далекой страны — Ленсо связан с маленькими часами «Заря» и доктором, лечившим деревню от малярии.

Двадцать девушек у конвейера. Белые косынки. Белые халаты. Дневного, белого света лампы. Двадцать пар девичьих рук собирают «Зарю».

Первая шестеренка. Потом еще одна. Потом первый рубиновый камень, потом колесики, невидимая ось… В руках у Любы Викуловой мертвый, неподвижный металл оживает. Если поднести к уху, услышишь: так-так, так-так!.. Галя Рогулькина ставит стрелку, и теперь уже видно, что все «так-так-так…» как надо. Ставится корпус со стеклышком. Часы ложатся в коробку с надписью «Пенза». Потом недельная проверка в закрытой камере, и пойдет по свету «Заря» показывать людям счастливые часы и минуты.

«Заря», «Аврора», «Весна», «Комета», «Сура» — это все пензенские названия. В этом месяце появятся еще две новинки — «Мечта» и «Лира», — часы еще более точные и красивые.

Множество цехов на огромном заводе. Множество маленьких станков и длинных конвейеров. И всюду — белые косынки, белые халаты. Зоркие глаза и молодые проворные руки.

В кабинете у директора Виктора Николаевича Скорнякова я попросил, чтобы по заводу провел меня ветеран, чтобы рассказал о самых первых часах.

— Ну что ж, пойдемте, — поднялся директор, — я чуть ли не самый первый…

Виктор Николаевич пришел на завод, когда завода еще и не было. Инженеру Скорнякову поручили поехать в Швейцарию поучиться и купить оборудование. Прославленные часовщики отказались продать машины — конкуренция! Поехал во Францию. Фирма «Лип», получив золотом, отгрузила станки и даже своего специалиста Андре Дона послала помочь русскому инженеру.

Андре Дона — человек откровенный. Он честно выполнил поручение, но сказал, уезжая:

— Точное оборудование… Не слишком ли рискуете, доверяя девчонкам и мальчишкам?

— Освоим, — сказал инженер Скорняков Виктор, принявший и на свой счет эту колкость француза, представлявшего фирму «Лип». Это было в тридцатых годах.

Недавно приехала в нашу страну делегация. Одному из французов очень хотелось побывать в Пензе…

На пороге директорского кабинета встретились двое людей.

— Виктор?!

— Андре?!

Два инженера пожали друг другу руки.

— Седина, Виктор?..

— Время… — вздохнул директор.

Поговорили, прошли по заводу. Андре Дона сделал большую карьеру. Он автор множества книг, он профессор, он главный руководитель технического центра часовой промышленности Франции.

— Как фирма «Лип»? — спросил Скорняков.

— О! процветает. Вы помните? В год — девяносто тысяч. Теперь же — триста тысяч часов! Ну, а ваши дела?

— В год — четыре миллиона и триста тысяч, — сказал директор.

— О-о-о!.. Время… — вздохнул француз и, вспомнив первый визит, улыбнулся. — Мальчишки и девчонки… Поразительно!

Француз и на этот раз был откровенным. Отдав должное огромной цифре и качеству, отщелкнул пальцами:

— Отделка! Вы меня понимаете? Алмазное точение необходимо.

— Будет алмазное… Алмазы теперь не купленные — о якутских, конечно, слышали?

— Да-а. Время… — сказал профессор.

Время… Славилась Пенза лаптями. Славится Пенза теперь часами, точными машинами. Золотыми руками, руками мастеров ставится русский город. Каждый год четыре миллиона и триста тысяч часов! Каждые две минуты Люба Викулова осторожно подносит пинцет к колесикам, и колесики оживают. Галя Рогулькина ставит стрелки. И с этой секунды маленькая «Заря», рожденная в Пензе, начинает отсчитывать счастливые часы и минуты. На всех широтах — в далеком Вьетнаме, на Кубе, в Польше, Китае, в Белграде, Каире показывает людям время маленькая «Заря».

_{Пенза. 6 мая 1961 г.}

Они разлетелись шестнадцать лет назад. После того, как в Чехословакии, под городом Брно, в последней атаке эскадрильи штурмовиков наголову разбили фашистские группировки, пробивающиеся на запад. Прощаясь, боевые друзья записывали адреса, обещали не забывать друг друга. И, конечно, встретиться. И вот вчера, в День Победы, у театра Советской Армии состоялось наконец первое свидание бывших летчиков 5-го штурмового авиационного корпуса, которым во время войны командовал Герой Советского Союза Николай Петрович Каманин.

У подъезда мелькают военные кителя, гражданские костюмы, плащи, блестит на солнце золото орденов, слышатся взволнованные голоса:

— Владимир-то!.. Седина, а выглядит героем!

— Не стыдно опаздывать, Иван?..

— Я точно по расчету времени… — пытается по-военному доложить вновь прибывший, но тут же тонет в объятиях друзей.

По рукам ходит небольшая книжечка — история корпуса. На снимках взорванные мосты, опрокинутые «тигры», разбитые орудия со свастикой на стволах, горящие склады с боеприпасами. А ниже — копия отзыва наземных войск: «Штурмовая авиация на поле боя работала удовлетворительно». «Работу летного состава считаю отличной…»

Да, летчики 5-го штурмового корпуса работали в дни войны отлично. Сорок восемь Героев Советского Союза, шестьсот четырнадцать кавалеров ордена Красного Знамени трудились в его полках и эскадрильях. И есть среди этих героев одна особенность: славу своих героических дел они передавали, как эстафету. Командовал корпусом Николай Петрович Каманин. У него Звезда Героя № 2. Родина наградила его этой звездой за спасение челюскинцев.

Одним из соединений корпуса командовал Георгий Филиппович Байдуков. В чкаловской тройке он одним из первых совершил беспосадочный перелет Москва — Северный полюс — Америка… И уже там в корпусе за мужество и отвагу в боях получил Звезду Героя их ученик и воспитанник молодой летчик Григорий Денисенко. У него на звезде выгравирован № 9045…

Получая награду, Денисенко и не предполагал, что в 1954 году он, уже полковник запаса, зачислит курсантом Саратовского аэроклуба и даст «добро» на первый полет будущему кавалеру Золотой звезды № 11175… Эту звезду Родина вручила своему отважному сыну, первому космонавту Юрию Гагарину…

Своеобразной звездной перекличкой была вчера встреча героев-ветеранов, которые отныне решили каждый год 9 мая встречаться вместе, чтобы еще и еще раз вместе вспомнить путь к победе.

Есть что вспомнить ветеранам… На этом снимке вы видите бывшего командира 5-го штурмового корпуса Н. П. Каманина (крайний справа) и начальника Саратовского аэроклуба Г. К. Денисенко в кругу однополчан.

_{П. Барашев, В. Песков. 10 мая 1961 г.}

Рассвет над Африкой. Длинные тени. Тревожные облака, ранние путники на дороге. Если дети далеко и путь нелегок — ранним утром выбирают дорогу. Вся Африка проснулась, вся Африка выбирает сейчас дорогу. Картографы мира не успевают. Стареют карты: каждый год — новые государства. Африка пробуждается. Много еще туч с грозами, тревожных облаков, но солнце встает над Африкой.

Два эти снимка сделаны в Сомалийской Республике, которая завтра отмечает свой первый юбилей. Республике год от роду. Нелегким будет путь сомалийцев. Слишком долго тянулась колониальная ночь. Нет своей письменности, нет промышленности, не разведаны земные богатства. Нет специалистов — один-единственный врач-сомалиец на всю страну.

Дерево колониализма срублено, но остались еще подгнившие корни. Повсюду — иностранцы: итальянцы, американцы. В каждом магазине и даже мелкой лавочке, в каждой маленькой мастерской хозяин — с белым лицом.

Работа впереди — трудная. Сомалийцы берутся за нее с энтузиазмом людей, узнавших свободу. В этой стране мусульман вы встретите женщину в парандже и мужчину с копьем и луком, слушающих речи ораторов на уличных митингах. Люди тянутся к свету, люди хотят узнать правду. Не побывав в стране, трудно представить себе накопившуюся ненависть к колонизаторам. Стоит белому человеку достать фотокамеру, как сдержанная холодность на лице сомалийца сменяется гневным протестом: «Не снимай!»

Протест рожден годами бесправия, когда черного человека фотографировали, как диковинку, глумились над бедностью и забитостью. Сейчас у гордого народа пробудилось чувство достоинства. Он в полный голос может сказать: «Не снимай!» И только слова: «Россия, Советский Союз» вызывали дружескую улыбку, и можно было не прятать камеру. Взгляните на лицо этой молодой сомалийки, сбросившей с лица покрывало, когда узнала, что «это советские», — умное лицо гордой и благородной нации, лицо проснувшейся Африки.

Интерес к нашей стране чрезвычайно велик. Мы ехали по Сомали, когда из Москвы приходили известия о теплой встрече сомалийского премьер-министра Шермарка. Каким-то чудом в сухой степи без телеграфа и телефона люди узнали о результатах дружеских переговоров, о щедрой помощи нашей страны. Люди жали нам руки и говорили: «Махат сенит» — спасибо. Вы истинные наши друзья».

Советский народ истинный друг пробудившейся Африки. Африканцы сердцем чувствуют эту дружбу.

_{Могадишо — Москва. 15 мая 1961 г.}

Несколько кадров из только что проявленной пленки. Встреча с этими птицами состоялась две недели назад в Африке. На экваторе.

* * *

Самый дорогой сувенир. Вы догадались, наверное, рядом с биноклем — яйца страусов. Прямо на землю, в горячий песок, кладет страусиха яйца. У нескольких самок — одно общее гнездо. Сидят на яйцах по очереди. Ночью в гнездо садится страус-самец. Гнездо с яйцами тщательно оберегается.

Уходя на кормежку, страус засыпает его слоем земли. Если гнездо потревожил человек или зверь, страусы разбивают яйца и ищут для гнезда новое место.

Желток яйца очень вкусен. Скорлупу же местные жители используют как маленькие «бочонки» для жидкостей и украшения жилища.

Для путешественников страусовое яйцо — желанная находка и самый дорогой сувенир.

* * *

В охотничьей экспедиции у нас вышли продукты. Пришлось подстрелить антилопу.

— Заметьте время, — сказал местный охотник, — через двадцать — тридцать минут появятся гости.

Действительно, через двадцать минут стая огромных птиц опустилась на дерево. Вытянув шеи, грифы глядели в нашу сторону, ждали поживы.

— По запаху, что ли, учуяли?

— Нет; Глаза… — сказал африканец. — Летают высоко, с земли не увидишь, однако даже мышь не ускользнет от зоркого глаза. Убьешь зверя — через двадцать минут тут как тут…

* * *

Марабу. Так называют в Африке огромную, в человеческий рост птицу. Где люди, там и птица. Возле хижины, рядом с курами расхаживает марабу, до смешного похожий на старого чиновника, уволенного в отставку. Худая красная шея, нестиранная рубашка, помятый фрак — точь-в-точь угрюмый, недовольный миром сановник.

Очень прожорлив. В желудке убитых птиц находили бычьи ноги вместе копытами. Целый день марабу будет дежурить у бойни, чтобы получить кусок мяса. Поедает и отбросы у хижин. Марабу — желанная птица в каждой африканской деревне. Санитар, бесплатный и аккуратный.

Вечерами птицы осаждают верхушки деревьев и, сгорбившись, ждут рассвета, чтобы снова начать санитарный обход.

Вытянув шею, грифы ждали поживье.

* * *

Тунеядец. Так в шутку прозвали мы птицу, жившую возле нашего лагеря. Вполне взрослое чадо у матери. Вместе со всеми летает, вместе со всеми поет. Не отличишь от взрослых — тот же рост, та же окраска. Но вот пришло время обеда. Вся стая ловит мошек, а этот раскроет клюв и просит: «Давай, давай». Если не кладут в клюв, подбегает, царапает лапой, тормошит крыльями: «Давай!» Дают. Один поймал мошку и положил в клюв «тунеядцу», к другому подбежал, и другой положил… Пообедали. Не узнать теперь «тунеядца» — летает вместе со всеми, не отличишь…

Тунеядец.

* * *

Идет по степи верблюд. Важный, надменный, а на голове у него живая корона. Четыре пестрые птички спокойно сидят на верблюжьей макушке. Остановился верблюд, прилег. Птицы принялись за работу: одна слазила в ухо к верблюду, другая по спине прошлась — разыскивают клещей. Верблюд и ухом не поведет. Верблюд доволен.

_{Фото автора. Сомали. 2 июля 1961 г.}

НА ФОТОКОНКУРС «МОЛОДОСТЬ XX ВЕКА»

— Свежие акулы! Свежие акулы! — В руке зажата пара монет. Надо громче кричать, пока беспощадное солнце не испортило рыбу. Надо выручить еще три или хотя бы пару монет. Нелегкая жизнь у маленького продавца рыбы…

Могадишо (Сомали).

Мечта… (Каир).

Афмаду (Сомали).

В сомалийском городке Афмаду на самой окраине мы услышали гулкое бормотание. Заглянули через плетеный забор — школа! Тридцать или сорок мальчишек зубрили урок. На песчаном полу лежали «учебники» — тонкие потертые временем доски.

По этим «книгам» учились, наверное, отцы мальчишек, а может, еще и деды. Подновлялись черною краской буквы, но все та же древняя грамота учит людей, что один бог на земле — Магомет, и все люди — дети его. Больше ни о чем не расскажут потертые, обломанные по краям учебники-доски. Но ребятишки родились в счастливое время. Будут в Африке школы с просторными светлыми классами, с партами и с другими учебниками. Узнают ребятишки, почему летает спутник, какого цвета небо увидел Гагарин и что есть на земле места, покрытые снегом. Много расскажет настоящий учебник.

А пока… Учитель кивает головой, и сорок учеников, проводив нас глазами, хором начинают молитву, записанную на старых досках…

_{Фото автора. 7 июля 1961 г.}

ИТАК, еще одна борозда на звездной целине. Еще одно имя в золотой книге героев Земли, еще один коммунист прославил великую партию. Мир взбудоражен, мир рукоплещет!.. Прислушайтесь к вашему сердцу. Правда, ведь в эту минуту чаще удары. Наш, наш, наш… Наш, советский.

Сегодня он прибывает в Москву. За плечами большие звездные сутки: день-ночь, день-ночь, закат, восход. Семнадцать рейсов вокруг огромного шара! Мелькали звезды на черном небе, голубела Земля. На ней кремлевская башня считала минуты, на ней Волга и тихие речки с березами ожидали его возвращения. Родные, любимая, друзья, сказавшие «до свидания», весь мир ожидал его возвращения. Струнами звенели антенны. Земля слушала, Земля следила за каждым шагом, за каждым вздохом. С Земли корабль его виделся звездочкой среди звезд…

Кто же он, звездный пахарь? Три дня назад мы называли его Космонавт Два. Сегодня весь мир знает имя: Герман Титов.

Я знаю о нем немного. Встречи были недолгими. Но я стоял на пороге его дома, купался в «его речке», ел яблоки в саду, где прошло его детство. Я с радостью расскажу все, что знаю о нем.

Был один космонавт. Теперь — два! Герман Титов и Юрий Гагарин.

_{Фото из архива ИТАР — ТАСС.}

* * *

Алтай. Косихинский район. Село Полковниково… Холмы. Березы по колено в цветах. Высокие облака, высокое синее небо. Пшеница. Гречихи молочные полосы. Запах меда, запах клевера с донником.

Село приютилось в лощине между березами. Сотня уютных бревенчатых домиков глядится в чистое озеро. Стая совхозных уток. Пасека. Крапины известки у новой школы. В село, бывает, заходят лоси. Тракторы уживаются в хорошем соседстве с косяком лошадей…

В плену у тополей домик из необхватных сосновых бревен. На крайнем тополе заплывшая, почти незаметная надпись: ГЕРМАН ТИТОВ. Отец и теперь расскажет, как взыскивал с сына за баловство. Дорожку к дому закрывают малина, кусты смородины: на ветках вишни воробьев и дроздов пугает чучело из рубахи и соломенной шляпы. Телега во дворе и прислоненный к ней велосипед с моторчиком. Скрипучие, чисто вымытые ступеньки в дом…

Целый день я снимал совхозное стадо, лазил с фотоаппаратом на крышу птичника, был на пасеке. Ночевать пришел в этот дом к совхозному садоводу Титову Степану Павловичу.

— Милости прошу… В честь субботы, может, и в баньку со мною, а?.. Русская баня. С паром, с березовым веником, с каплями влаги на бревенчатых стенах…

Потом малина в эмалированной чашке, блины со сметаной. Разговор о хозяйстве, о прошлом, о детях.

Писем его ждут с нетерпением. Читают их на ступеньках родного порога. Отец космонавта Титова Степан Павлович, мать Александра Михайловна, сестренка Земфира. Письма от сына… Какой матери, какому отцу не дороги-письма!..

* * *

Лапотным было отцовское детство. На холмах под березами пастушонком ходил за коровами. Светлой души человек, сельский учитель Андриан Топоров заметил способного, игравшего на свирели парнишку. Пристроил в школу. Учил рисованию. Купил скрипку и показал, какие звуки она рождает…

Скрипка до сих пор поет на деревенских праздниках, на клубных концертах, на сенокосе.

Пастушонок, влюбленный в музыку, окончил девятиклассную школу и вернулся в село работать учителем.

Тридцать годов работы. Тридцать лет учил ребятишек русскому языку. А в трудное время, когда не стало учителя по немецкому, «решил овладеть». И овладел. Днем учил языку пятиклассников, ночью учился сам. Закончил институт иностранных языков. На войне был шофером. После Берлина вернулся в родную школу.

Опять зазвучала на селе скрипка учителя, опять по воскресеньям видели его с мольбертом и красками на зеленых пригорках — весь дом Титовых увешан этюдами Степана Павловича.

В последние годы садоводством увлекся. Десяток сортов яблонь, малина, степная вишня, орех. Не было в селе Полковниково садов. У Титовых — первый. Пошли по селу из этого сада саженцы и черенки. Растут теперь у домов «титовские» яблони, крыжовник, смородина. Идут к Титовым за добрым словом и за советом.

Два года назад заболел сельский учитель. С почетом проводили его на пенсию. Не захотел сидеть дома. Пришел в контору совхоза:

— Садовником возьмете?..

Работает садовником Степан Павлович. По воскресеньям берет этюдник, идет к березам. А вечерами в саду у Титовых играет скрипка… Дом из толстых сосновых бревен «от киля до мачты» срубили те же руки, что умеют ласково лечь на детскую голову, что умеют из скрипки извлечь чудесные звуки.

…Мы сидим на старом бревне возле сада. Сверкают зарницы. В овсах кричит перепел.

— Ну а дети?..

— Не жалуюсь. Растут, как все…

Звонят железными путами лошади на лугу. Кричит перепел. С глухим стуком падает в траву яблоко с ветки.

— Вся жизнь с детьми. Свои и чужие. — Степан Павлович приносит пожелтевший альбом. — Я ведь и фотографией баловался. Вот поглядите. Строго не надо судить. Так, для памяти делал.

* * *

На куче собранных тыкв — трехлетний малыш. Что-то кричит, высоко подняв руку.

На снимке надпись: «Первая высота. 1938».

— Это чуть ли не первый снимок. Герману три года…

Босоногое детство. Катание на лошади. Ночное. Купание. Рыбалка. Ягоды и грибы. Первые книжки.

— Хотелось, чтобы музыку полюбил. Купил гармошку. А он вдруг приходит: «Утопил гармошку. Не буду играть». Семь лет было — что спросишь… — Степан Павлович достает грамоту. — А ведь вышло время — взялся за ум: «Награждается Герман Титов за отличное исполнение музыкальной программы…»

…Война. Грустные глаза матери, Александры Михайловны, глядят с фотокарточек. Похудевший мальчонка копает лопатой огород. Школа. Первая похвальная грамота… Еще одна. Еще. За отличные успехи, за физкультуру, за самодеятельность.

— Очень любил он физику и математику. Может быть, потому, что был у нас в школе очень способный, очень любимый всеми учитель Семен Николаевич Ванюшкин…

— Увлечения? Велосипед! Каждый свободный час крутились старенькие колеса по перелескам. Это была страсть к быстрой езде, желание за день увидеть лесные дорожки, съездить на речку, на пасеку, «открыть» соседнюю деревушку. Когда подрос, пристрастился к машинам.

На школьных вечерах его надо было искать возле мотора, который давал электричество. С девятого класса лучшими его друзьями стали шоферы.

— Трудно сказать почему. Потому ли, что я всю войну за баранкой и очень люблю шоферскую службу. Желание посидеть за рулем? Страсть глотать километры и открывать деревеньки? Шоферы его тоже любили…

В летнее время сельский шофер дядя Тихон, уезжая в дальние хлебные рейсы, заходил непременно: «Ну, собирайся…» В кабине садились рядом. Герман запускал мотор и ждал ночи, когда уставший дядя Тихон начнет носом клевать. Тогда можно будет попроситься за руль. Можно будет вести груженную хлебом машину бесконечно длинной дорогой, пугать фарами зайцев и глядеть, как падают звезды в пшеницу…

— Принес аттестат зрелости. Пятерки! Конечно, радость отцу. Но лето было тревожным — какую дорогу выбрать?..

Судьбу решил знакомый летчик, приехавший в отпуск. До темноты сидели на старом бревне возле сада. Вздыхала и умолкала гармошка. Летчик рассказывал, Герман слушал.

А утром сказал: «Еду!» Сбрил щегольские «выпускные усы». Попрощался с шоферами, с любимым учителем, обнялся с хорошим другом Юркой Черемновым.

— Письма приходили издалека. «Учусь летать. Это сложнее и интереснее, чем ездить…» «Видел Землю сверху — нет слов рассказать…» Я ответил тогда: «Пасечник Семен Федорович — хороший пасечник. Шофер дядя Тихон — хороший шофер.

Учитель Семен Николаевич — хороший учитель. Решил быть летчиком — будь настоящим летчиком…»

Он учился летать. Опять грамоты: за учебу, за физкультуру, за самодеятельность. Он начал летать. Он писал о хороших товарищах, о хорошем инструкторе Станиславе Короткове, которого все называют «наш Стасик»… Первый полет на «МиГе».

Первое учебное боевое задание. Общественная работа: редактор «боевого листка», секретарь комсомольской организации…

— В пятьдесят седьмом — последнее письмо из училища: «Я летчик! Служить буду в Ленинградском военном округе…»

Женитьба после года работы. Переезд в Москву. Письма его хорошие, бодрые: «Работа становится интересной», «Работа становится все интересней», «Я счастливый человек, папа!» Отец не расспрашивал «что и как». Служба есть служба.

Иногда письма задерживались. Вместо него писала жена Тамара: «Герман выехал». «У Германа много работы…», «Очень занят…». Потом его спокойные письма: «Много читаю…», «Были с Тамарой в Большом театре…», «От велосипеда ссадины на коленях…», «Я теперь инструктор парашютизма…», «Жаль, что сад пострадал. Все-таки суровая наша Сибирь…», «Поздравьте — я кандидат партии!»

— А на этой карточке дочка. Земфира. Герман был в отпуске. Фотографировались семейством… Земфира работает в Барнауле на текстильном комбинате. Готовится в техникум…

У вас чуть ли не дюжина аппаратов. Изобразите нас с матерью. Герману надо послать…

На прощание на чемодан поставили две банки смородины:

— Это вам. А это передайте в Москве, вот адрес. Своя, сибирская, не то что с базара.

Герман Титов на приеме в Большом Кремлевском дворце.

* * *

— Из нашего сада?! Тамара, скорее — наша смородина… Не кислая, совсем не кислая. Ай да батя!.. Ну, как они там, отец, мама, сестренка? Неужели вчера только виделись?.. Тамара, высыпай-ка в тарелку. Может, чаю хотите?..

…Космонавт Два… В моем блокноте записаны строчки из только что вышедшей книги Гагарина.

Апрельские дни. «Мы улетали на космодром… Рядом сидел мой ближайший друг — Космонавт Два — великолепный летчик, коммунист… И я, и мой товарищ, который в любом случае был готов занять место в кабине «Востока», чувствовали себя превосходно…»

Ночь перед стартом. «Вместе со мной в комнате — Космонавт Два. Уже несколько дней мы жили по одному расписанию и во всем походили на братьев-близнецов. Да мы и были братьями: нас кровно связывала одна великая цель, которой мы отныне посвятили свои жизни… Я невольно любовался правильными чертами красивого задумчивого лица, его высоким лбом, над которым слегка вились мягкие каштановые волосы. Он был тренирован так же, как и я, и, наверное, способен на большее. Может быть, его не послали в первый полет, приберегая для второг о, более сложного».

И вот я сижу рядом с другом Гагарина. Украдкой гляжу на лицо. Точен портрет? Да, Юрий Гагарин верно писал. Светлые волосы. Веселые, живые глаза. Он улыбается:

— Совсем не кислая. Отец давно собирался завести этот сорт… Честно, вам понравилось в наших местах? Что Крым! В отпуск — только к себе, на Алтай…

На нем небесного цвета рубашка, синие спортивные шаровары. Он только что с работы.

В фильме «Первый рейс к звездам» я видел его лицо… Барокамера, термокамера, центрифуга, плавание, парашют… Очень нелегок путь космонавта. Однако сейчас лицо у него не усталое…

Полка с книгами. Телевизор, стеклянные безделушки. Модель ракеты. Томик Лермонтова на столе. Между страницами подсохший листик черемухи.

…Люблю  дымок  спаленной  жнивы,  В  степи  ночующий  обоз,  И  на  холме  средь  желтой  нивы Чету  белеющих  берез…

* * *

— Как будто про наши места, правда ведь, а?..

Я встречался с ним и на юге, где космонавты ловили рыбу, набирались солнца на пляже, играли в бильярд и теннис. Он и там был с книжкой.

— Любите стихи?

— Люблю.

Я видел его вместе с Гагариным на волейбольной площадке и в лодке на веслах. Они дружно гребли и смеялись. Я мысленно сравнивал космонавтов. Кому отдать человеческое предпочтение? Я не мог ответить на этот вопрос.

В них много общего, много и разного. Юрий невозмутим при всех обстоятельствах. Герман спокоен, но более эмоционален. Юрий любит песни и книги о подвигах. Герман — музыку и стихи.

Роднит их больше всего простота. Настоящие русские парни. Им было хорошо в одной лодке.

Они с полуслова поймут друг друга и в корабле-звездолете. Придется летать и вдвоем? Наверное. Не всегда же летать в одиночку…

В гостях у Германа я был двадцать минут.

С Тамарой он собирался в кино — в клубе шел фильм «Старик и море». Зазвонил телефон. Герман взял трубку.

— Да, я готов… Хорошо… Тамара, я скоро вернусь…

Прощаемся. Жмем руки…

Каким будет день перед стартом? Вначале, быть может, вот так же позвонит телефон. Вот так же спокойно он скажет: «Хорошо!» Поцелует жену: «Тамара, я скоро вернусь…»

* * *

И вот он вернулся с небесной дороги, с нелегкой работы. Земля посылает ему улыбки и поцелуи. Земля встречает его музыкой и стихами. Ты вернулся, Герман Титов. Дай, звездный пахарь, пожать твою руку. Крепко пожать за то, что ты наш, за то, что умеешь летать и возвращаться…

_{Фото автора. Алтай — Москва.}

 _{9 августа 1961 г.}

Земля с океаном трав и пшеницы. Островами березы. Гудение комбайнов и ржание лошадей на заре. Перепелиная песня, крики диких гусей по озерам. Это Алтай, это земля, где он вырос.

Вот его детство. Снимок сделан отцом лет двадцать с лишним назад. Осень. Свезены с огорода картошка и тыква. Маленький «альпинист» Герман Титов взял первую высоту…

Как и в юности его, клубятся вечерами туманы на этой земле. С тяжелой ношей садятся отдохнуть на цветы работящие пчелы. По длинным дорогам пылят машины с целинным хлебом.

Эти снимки сделаны в километре от дома, где он вырастал. Тут каждая березка помнит о нем.

Он ездил в ночное, он собирал землянику на солнцепеке, а к этой одинокой березке он приходил с книжкой…

Родная земля ждет его в гости. Поспели хлеба. Согнулись ветки от яблок, душистым медом наполняются кадки. Добро пожаловать к родному порогу!

…По пути к дому не миновать пасеки. Пчеловода зовут Иваном. Иван Молчанов. С ним вместе учились… Присесть возле ульев, слушать рассказ пчеловода о совхозных делах. Расспрашивать и самому отвечать… живет на земле счастье. Оно большое и разное. Высокое счастье — увидев звезды, вернуться к родному порогу, обнять отца с матерью, посидеть с земляками, послушать, как кричит перепел, порхают дрозды на рябинах, как шепчут березы родной земли…

_{Фото автора. С. Полковниково, Алтай.}

 _{10 августа 1961 г.}

Час ночи. Проводник бросает кверху горсть пыли и делает знаки идти против ветра… Колотится сердце, звенят цикады, тревожно и монотонно кричит незнакомая птица: «Ой, ой! Ой-ой!»

— Сколько их?

На лунной площадке проводник прутиком чертит цифры: двадцать — тридцать голос… Кажется, слышим дыхание зверей. Но их шагов сорок — не более. Низким, идущим из хобота звуком слониха зовет детеныша… Треск и шорох в темных кустах… Я ущипнул Генриха за руку: — Неужели не сон, неужели Африка?

 _{(Из записной книжки).}

 _{2 июня 61 г.}

Страна леопардов

Что значит буш. Это слово мы узнали перед отъездом, когда наспех листали книжки об Африке. Теперь мы снова в Москве. В одежде сидят колючки непролазных кустарников… Буш — это и не степь, и не лес. Это ни на что не похожая огромная ширь африканской земли на самом экваторе. Рычанье львов по ночам. Слоны, жирафы, страусы, носороги, антилопы пятнадцати видов и стаи непуганых птиц. Помните слово «бушмен»? Так вот: мен — человек по-английски.

Бушмен — человек буша. У них всегда готово копье на льва и на врага, если надо…

В начале рассказа давайте определимся на местности. Возьмите карту. Найдите кружочек Москвы. А теперь вниз — Киев, Бухарест, Средиземное море… В Каире посадка. Мелькнули под крыльями пирамиды, похожие на ракеты мусульманские минареты. Нил, муравейники жилищ возле Нила. Уже Африка! Но наша дорога дальше, еще ниже по карте. Отыщите похожий на рог полуостров с надписью «Сомали».

В этом месте мы отложили в сторону книжки и уже не отрывались от «иловских» окон. Внизу проплывала земля, о которой мальчишками мы читали забавную сказку: «Не ходите, дети, в Африку гулять». Мы уже брили усы, когда чешские землепроходцы Ганзелка и Зикмунд заново открыли Африку. Потом Африка сама открыла себя пожаром освобождения. Об этой Африке заговорили газеты. Каждый мальчишка мечтает теперь увидеть землю Лумумбы, хотя попрежнему живет для мальчишек добрая сказка деда Чуковского…

Бежит по Африке, словно на привязи, тень самолета. Желтая, выжженная земля с редкими точками зелени. Спускаемся ниже — верблюды, похожие на гнезда стрижей хижины, белые козы, белая прибрежная борода Индийского океана. Теперь самое время найти на карте город Могадишо — самолет идет уже над самыми крышами.

И еще взгляд на карту. Если в северной части полуострова вы читаете надпись «Британское Сомали», значит, карта устарела, значит, печаталась больше года назад. А год для нынешней Африки… За год родилось несколько независимых государств. Нет уже прежних колоний: «Итальянское Сомали», «Британское Сомали».

Есть независимое государство — Республика Сомали.

Над входом в аэропорт — герб с двумя леопардами, над крышей — голубой флаг со звездою.

Темнокожий солдат в коротких, выше колен штанах берет под козырек и не выдерживает, улыбается.

Друзья? — спрашивает улыбка.

Друзья! — отвечают наши улыбки.

* * *

Первый сюрприз — не жарко! Не сковородка во всяком случае, хотя экватор в двухстах километрах. Ужинаем в маленьком ресторане на крыше гостиницы «Леопард». Прохладно, застегиваем пиджаки. Даже чуть-чуть обидно — Африка же!

— Вас бы сюда в апреле, — улыбается девушка из посольства.

Город тоже «неафриканский». Белые дома с подстриженными цветниками, с католической церковью, черными лимузинами, железными решетками и кричащими вывесками. По всему видно — Европа селилась надолго и не думала уходить. Европа ставила завоевателям памятники, высекала на них чванливые надписи. Эти надписи умела читать опять же только Европа.

В каждой сотне человек местного населения девяносто девять были неграмотными. Если подняться на самый высокий песчаный холм, где стоит дворец президента, и по темной лестнице выйти на плоскую крышу дворца, сразу увидишь «город-Европу» и черный город, где жили обездоленные, не умевшие прочесть даже вывески на магазинах. Белые дома, пальмы, фонтаны, синие океанские волны, солнечные пляжи — это для белых. Для черных — пустырь за пестрым базаром, колодец, из которого тощий верблюд тянет кожаный мешок с водою. Пыль, изможденные дети, колючий кустарник, дома из обломков фанеры и ржавой жести.

Много лет жили рядом два города — белый и черный. Белый по утрам шел открывать магазины, пересчитывал деньги в банках, отправлял в метрополию пароходы с бананами и связками кожи, валялся на пляже. Черный город искал по утрам, куда приложить руки. Руки даны для работы. Но белый город не думал об этих руках. В городе со стотысячным населением нет ни одного предприятия, ни одной фабрики, ни одного завода. Город не производит даже мороженого, которое ввозят из соседнего государства.

Два города не могли жить в мире. Но что могут сделать даже хорошо заточенные стрелы против пушек белого города? Черный город терпел и копил ненависть. Много мешков холодной воды поднял верблюд из колодца черного города, много детей умерло от болезней, пока поднялись на дыбы леопарды на государственном гербе и флаги с белой звездою сменили итальянские флаги над крышами белого города.

Сомалиец свободен. Выстроен из красного кирпича дом парламента. Выходит своя газета. В белых домах — темнокожие министры и работники департаментов. На улицах почти каждый день увидишь разукрашенные автомобили политических партий. Молодые ребята с энтузиазмом выкрикивают в микрофон лозунги, приглашают на митинг.

Сомалиец любит поговорить и послушать.

Религия в Сомали мусульманская, но женщины тоже на митинге и даже не прочь пройти на трибуну. Обсуждаются пункты будущей конституции, спорят о путях, которые выбирает страна.

Очень нелегко выбирать эти пути. Колониальные флаги спущены. Но присмотритесь хорошенько, и вы увидите — колонизатор не выпустил из рук самого главного. Ему по-прежнему принадлежат лучшие плодородные земли по рекам. Значит, это его бананами (основным продуктом страны) грузятся пароходы на рейде.

Значит, к нему в кошелек, а не в бюджет государству, идут доходы. Из каждого магазина, из каждой дорожной лавочки выглядывает лицо итальянца. Это мелкие предприниматели, бежавшие, вероятно, от нужды из Италии, но даже мелкая прибыль идет в карман все-таки белому человеку. Однако вставшие на дыбы леопарды на государственном гербе напоминают, кому должны принадлежать земля и все, что может на ней уродиться, поэтому белый хозяин наскоро перестраивается, к вывеске он^не прочь приписать слова: «Сомали» и «республика», он вынужден допустить черного к столу, где делятся пироги прибылей. Но черному достаются пока лишь крошки от пирога.

В ста километрах от Могадишо есть сахарный завод — единственное в стране предприятие. Мы поехали туда, чтобы взглянуть, как делается из тростника желтоватый сахар, который с гордостью подавали на стол сомалийцы: «Наш!» Заодно хотелось взглянуть, как «делят пирог». Живший с нами в отеле итальянец сказал, что «черным на заводе выданы акции… Хозяйствуют вместе, как равные».

Главный администратор местечка Вилла де Аабруци встретил нас очень приветливо:

— Сахар интересует?.. Сейчас…

Он очень долго крутил телефонную ручку, потом смущенно стал объяснять:

— Не пускают… Итальянцы. Сами понимаете.

— Но ведь там и…

— Да, да. Но семьдесят процентов акций у одного итальянца. Остальные делят между собой два десятка других акционеров. Из них только двое, кажется, сомалийцы… Сами понимаете.

Мы не увидели, как «делят пирог», но и без этого ясно, что кому достается. С таким дележом леопарды на государственном гербе вынуждены пока мириться. Но рабочие-сомалийцы уже не мирятся. На заводе недавно закончилась забастовка. Леопарды свое возьмут. Это понимает недавний колонизатор. Он убирает с рыльца пушок или переносит капиталец в другое, более надежное место. На чемоданы в Могадишо хороший спрос. Но «метрополия», видно, не медом встречает своих сыновей. Кое-кто, поругивая Рим, возвращается, чтобы опять стоять у прилавка или другое «дело» начать. С одним из таких итальянцев мы познакомились.

* * *

Итальянцы плохо вели хозяйство в бывшей колонии. В земле разведана одна лишь вода минеральная. Сейчас Сомали продает миру только бананы, мясо и бычьи кожи. Ввозить же приходится все: машины, одежду, консервы. Концы с концами в национальном бюджете не сходятся. Нужны деньги.

Нетронутое богатство страны — природа. Первобытные стада антилоп, слоны и жирафы, дикие кабаны, буйволы, носороги.

Белый охотник тут не ходил. Зверь не напуган ни выстрелом, ни назойливым взглядом. Охотники-сомалийцы с копьем и стрелами не приносили большого урона. Антилопы пасутся вместе с коровами, и очень нередко в газете можно увидеть заметку: «Вчера крокодил унес женщину, полоскавшую белье на реке»…

Правительство решило привлечь в страну охотников и туристов. Мы с корреспондентом «Огонька» Генрихом Боровиком приехали по специальному приглашению помочь сделать рекламную книжку туризма.

…На крыше гостиницы «Леопард» мы ждем охотника — хозяина сафари, человека, который покажет нам «настоящую Африку».

Итальянец задерживается… Наконец в дверях появляется загорелый, лет тридцати с небольшим человек в полинявшей на солнце рубашке, грубых ботинках и коротких, выше колен штанах. На левой ноге шесть или семь едва заживших рубцов.

— ?

— Неточный выстрел в последней охоте. Пришлось со львом врукопашную. Пустяки. Главное — хладнокровие… Меня зовут Джульяно Белла Делиско. Хотите — просто Джульяно.

Знакомимся. У охотника — высшее образование. Работал судьей, потом комиссаром в этих районах. Меняются времена. Пришлось уступить место. Ездил в Рим, но снова вернулся. Купил старый «Лендровер». И вот уже несколько лет фамилия Белла Делиско украшает рекламный проспект: «Единственный в Сомали профессиональный охотник поможет вам выследить…»

Так выглядит буш — сухая земля, деревья-зонтики, колючий кустарник, цепочка верблюдов…

Далее перечисляются десятки животных. Рядом с названием — стоимость выстрела. За слона республике надо платить тысячу сомало (сто сорок наших рублей), столько же за носорога, пятьсот сомало за льва…

Новая профессия молодого судьи беспокойна. Она требует мужества и разных способностей. Надо быть следопытом, шофером, хорошим собеседником, поваром и отличным стрелком. Надо выследить зверя и дать клиенту выстрелить первому. Охотники разные — иной струсит, иной промахнется, а раненный зверь беспощаден. Развязка зависит от хладнокровия и метких выстрелов хозяина сафари. Остаются рубцы на теле, но что поделаешь…

— Советские, значит… — Джульяно поправляет на руке браслет из толстых, как проволока, слоновьих волос. — Священный амулет. Без него не стреляю… Первый раз такие клиенты.

Возил американцев, бельгийцев… Скажите, а ваши за границей бывают, у нас, например, в Италии?

Явный намек на «занавес». Мы улыбаемся. Рассказываем, сколько у нас бывает туристов, сколько наших ездит по свету.

— Ну что ж, будем охотиться. На моем счету тридцать четыре слона, тринадцать львов. Этот тринадцатым был, — Джульяно улыбается и кивает на ногу…

* * *

Три дня хлопот. Наши друзья-сомалийцы из департамента туризма собирают снаряжение для необычного фотографического сафари. Палатки, москитные сетки, десяток керосиновых фонарей, полтораста бутылок воды, ружья, патроны, ножи, ящики с сухарями, консервами, фруктовым соком. В маленькой мастерской у нас сняли мерку, чтобы за ночь сшить куртки, короткие штаны, подобрать легкую обувь…

Наконец все готово. Едем в «настоящую Африку»!

Дорога

Поцарапанный и облезлый «Лендровер» с самодельною крышей напомнил машину Козлевича, которая, как известно, была похожа на антилопу гну. Антилопа водится в Африке. Увидеть ее не пришлось, но английское имя машины вполне оправдало себя («Лендровер» — землепроходец). Две тысячи километров ехали Африкой. Джульяно проделал в крыше просторный люк. Ехали стоя или мигом забирались на крышу, прицеливаясь на ходу к мелькавшим по сторонам деревьям, «расстреливая» из фоторужей птиц, семейства кабанов, пугливых и любопытных газелей.

Об африканской дороге можно рассказывать бесконечно. Ехали то красной, то бурой, опаленною солнцем землей. На красной земле деревья — как фантастические зонтики: черные голые ветки, а сверху кроны плоские, как блины.

Кончается красная почва — исчезают и зонтики. На бурой земле кустарник с шипами-иголками. Может быть, только слон невредимым пролезает через дикие заросли. Это и есть африканский буш — и не степь, и не лес, сухая равнина, по которой одна только Джуба доносит в океан красную от глины воду.

Мы стояли на берегу Джубы, глядели, как резвятся над самой водою длиннохвостые обезьяны, и кидали в заросли комья земли, надеясь спугнуть крокодила или гиппопотама. Тут же, рядом, черноголовый мальчишка забрасывал удочку. Способ ловли такой же, как, скажем, на Усманке под Воронежем. Только привадой служила не каша, а опущенная на веревке требуха убитого зверя.

По берегам — оседлая жизнь. Тут вырастают рис, арахис, сахарный тростник и бананы. Рядом с полями круглые, с остроконечными крышами хижины — модули. Стада кур и цесарок.

Телята на чистой лужайке. Дуплянки с пчелами на высоких деревьях. Серые цапли расхаживают рядом с посевами, и обезьяны возле самого берега выжидают момента, чтобы спуститься на кукурузное поле.

По пятницам в деревне праздник. Яркими платьями расцветает луговой берег. Вся деревня танцует. Старики наблюдают, покачивают головой: «Вот раньше танцевали — да!..» Молодухи, заметив фотографа, кокетливо прикрывают лицо, впрочем, в том только случае, если рядом мужчина или блюстители нравов — старухи. Молодые парни, смешно подпрыгивая, танцуют пляску охотников. Копья в этом красивом танце, видно, давно уже заменяют случайные палки, а барабаны — два помятых бидона нефтяной компании «Шелл»…

Эмблему нефтяной фирмы — раковина на щите — увидишь в самых глухих уголках Африки. До последних лет на дорогах господствовал «черный дракон» — эмблема итальянского «Аджипа». Теперь все чаще рядом поселяется раковина. Не очень приятное, а может, и гибельное для дракона соседство, но что поделаешь — за раковиной, кроме голландцев и англичан, стоит еще и Америка…

* * *

Маленький городок Брава на нашем пути.

Десятка четыре пустынных, как будто покинутых жителями, домов арабского типа. Пыльные пальмы. Базар, на котором главный предмет продажи почему-то… дрова. Гостиница за отсутствием путников закрылась. Решаем разбить палатки на берегу. Пришел губернатор и пригласил во дворец, выстроенный в седую древность султана Занзибара. Заряжаем пленку под простыней в комнате, где почивал его величество король Италии, питавший к городу Брава какие-то особые чувства.

Прошлое Бравы — работорговля. Сюда из Центральной Африки караванами сгонялись люди. Отсюда груженные «черным товаром» парусники брали курс на Америку…

Брава стоит как раз в полпути на Могадишо к экватору. Мы очень боялись «не заметить» экватора. Но Джульяно вовремя спрыгнул на землю:

— Экватор!

Ищем обруч, который стягивает Землю, чтобы не рассыпалась. Не обнаружив обруча, берем палку, проводим линию. По всем правилам прыгаем через экватор, фотографируемся так и сяк.

Забираемся на обломки кирпичного постамента. Муссолини когда-то захотел соорудить себе памятник на'Экваторе. Нет Муссолини, нет ему памятника, а экватор остался…

— Джентльмены, вы в другом полушарии. Традиция просит шампанского.

Мы улыбаемся: где тут шампанское!..

— Сейчас увидите… — Джульяно поворачивает в сторону от дороги.

Какой-то предприимчивый бизнесмен учел традицию. Рядом с экватором — «забегаловка».

Шампанское, сыр, вездесущая кока-кола. За прилавком хозяин с женою и дочкой. Во дворе ворочают ящики трое черных парней.

— Кормит экватор?

— Всякому свой хлеб, — ответил хозяин по-итальянски…

* * *

Исчезли колонки «Шелла». Все чаще из-под самых колес лениво бегут большие, как наши индейки, королевские куры. Поспешно бегут с дороги похожие на крокодилов вараны. Первый слоновый след…

Дорогу машине уступают высокие молчаливые люди. В руке веревка, за которую привязан верблюд, за хвост верблюда привязан еще один, и еще… В другой руке у кочевника копье или лук. Впереди пылит стадо: тридцать — сорок большерогих коров. На верблюдах — домашний скарб, разобранная кибитка. Хозяин не сидит на верблюде — только пешком. Пешком же идет за верблюдом жена, идут ребятишки. Самый маленький — за спиной матери.

На дороге возле машины мы не сумели поговорить с молчаливыми, полными достоинства переселенцами. Вежливо улыбаются и тянут верблюдов в заросли — исконное недоверие к белому человеку. Чтобы познакомиться с бытом кочевника, берем круто в сторону, и теперь уже без дороги ломимся сквозь кустарник.

К полудню недалеко от болотца с зеленой травою по берегам встречаем наконец кочевые жилища.

Минута переполоха. Голые ребятишки прячут носы в складках материнской одежды, девушки кутаются в покрывала. Две старые женщины, сбивавшие масло, перестали покачивать оплетенные прутьями большие горшки. Перестал свежевать антилопу мужчина в полосатой накидке на бедрах, и даже огромные птицы марабу, ждавшие возле него подачки, повернули головы.

Предъявляем «визитную карточку»:

— Советский Союз. Россия. Москва…

Кивают головами, сдержанно улыбаются, но, увидев фотоаппарат, поднимают руку:

— Не надо!

Три дня назад кочевая деревня облюбовала местечко возле воды. Восемь кибиток уже построено. Две только начаты. Девочка лет тринадцати аккуратно прилаживает ветки к каркасу из темных и упругих прутьев. «Арматуру» оденут травяными циновками — и дом готов.

Заглядываем в одну из кибиток. На циновке — великолепные резные игрушки детей: носорог, крокодилы, слон с белыми бивнями. Тут же резная ложка и подушка из дерева. Козлиной шкурой покрыта постель.

В одной из кибиток мечется в лихорадке девушка. Старуха крючковатыми пальцами мнет ожерелье с висящими на нем талисманами, но, видно, не действуют заклинания. Из походной аптечки достаем таблетки хинина. Благодарные кивки головами: «Махат сенит. Махат сенит!» — Спасибо, спасибо…

Брат девушки, парень лет девятнадцати, привел с водопоя верблюдов. Отогнав в сторону забавных, вчера только родившихся верблюжат, парень начал доить верблюдицу (только мужская работа!). Верблюжье молоко густое и непривычно сладкое, но пришлось выпить, чтобы не обидеть хозяев.

Верблюд занимает особое место в жизни кочевника. Верблюд — это мясо и молоко. Верблюд — носильщик в неблизких кочевьях. Числом верблюдов измеряют богатство семьи. Для женитьбы мужчины «копят» верблюдов. Сто верблюдов — цена знатной невесты, за бедную надо платить не меньше пятнадцати.

Сомалийцы — почти все мусульмане. Однако паранджи вы не встретите в буше. Редко и многоженство. Только однажды мы встретили старика, который с гордостью сказал, что имел двести сорок пять жен и заплатил за них двадцать пять тысяч верблюдов. Он назвался вождем племени бимало и разрешил записать: «Абдурахман Али Иса — 95 лет». В тот же день — еще одна встреча.

— Мой брат в Москве, в вашем университете. Вернется химиком. Запишите фамилию: Мухамед Мухалим и передайте брату «салам»…

* * *

В деревне кочевников нам дали потрогать острые, как бритва, наконечники копий. Потом молодой парень вышел с копьем на поляну, и мы увидели любопытные сцены «схватки со львом».

Парень сдернул с плеч покрывало и быстро обмотал левую руку. Выпад левой ногой. Копье нацелено вверх и вперед. Напружинены мускулы. Прыжок. Удар…

Это не театральное зрелище. Парень показывал, как встретил бы «своего» льва, если тот заберется в стадо.

Стада у кочевников ночуют в загоне, окруженном колючим валом. Лев, если поблизости нет антилоп, забирается в стадо. Он убивает корову и с ношей в зубах ухитряется прыгнуть через двухметровую изгородь. Если пропажа замечена — хозяин коровы идет по следу. Он должен отнять добычу, иначе лев непременно вернется. Представляете схватку?! Разъяренный голодный хищник, способный лапой сломать спину буйволу, и хрупкая фигура с тонким копьем.

Смерть в схватке со львом — почетная смерть. Нет мужчины, который бы испугался идти по следу. Отказаться — на всю жизнь опозориться.

Побежденным чаще всего бывает лев. Главное — не упустить момент, когда лев третий раз ударит о землю кисточкой хвоста. За третьим ударом — прыжок. Вот тут и надо подставить копье. Промахнулся — левую руку в пасть зверю и хватайся за ножик… Надо ли говорить, сколь отчаянной смелости требует схватка…

* * *

Мы не один раз сидели у кибиток кочевников. Люди живут обычаями глубокой древности. Колониальная «цивилизация» принесла сюда только фонарь, бутылки, резиновые босоножки, которые Япония заваливает африканские рынки, и ситец, вытесняющий прекрасные пестрые ткани местных ткачей. В кибитке рядом с копьем вы можете встретить листок бумаги, изображающий флаг республики. Кочевник хорошо понимает смысл происходящего в Африке. Иногда он делает огромный крюк, чтоб заглянуть в ближайший городок, послушать, о чем говорят «умные люди» на митингах, узнать новости. Хорошей новостью, с непостижимой для понимания быстротой облетевшей кочевья, было сообщение из Москвы: «Советский Союз построит сомалийцам госпиталь, радиостанцию, типографию, окажет материальную помощь».

— Вы истинные друзья, — говорили сомалийцы, пожимая нам руки.

— Ма набат ба? (У вас мир?) — встречали нас обычным сомалийским приветствием. И мы отвечали по-сомалийски:

— Уан набат! (У нас мир!).

Лагерь по соседству со львами

Я менял пленку и только в полночь вышел из душной палатки. Лагерь спит. Только солдат-проводник, задумчиво покачиваясь, глядит на луну. Днем он спросил:

— Гагарин верует в Бога?

Я стал объяснять.

— А кто ж тогда Землю создал?..

Сейчас солдат глядит на луну и вздыхает. Он медленно складывает ремни и обмотки, ложится поддеревом.

Серым пеплом подернулись угли в костре.

Рядом светлеет фонарь. Весь лагерь обнесен фонарями — это загородка от тех, кто пожелал бы нагрянуть ночью. Над фонарями кружатся мелкие бабочки. Огромная птица опустилась на дерево над самой головою солдата. Ночь звенит и ухает незнакомыми голосами: звери, цикады, птицы. Из темноты идет запах черемухи. Падают звезды и превращаются в светляков под кустами.

Разыскиваю блокнот — хоть что-нибудь записать, чтобы не забылась ночь перед первой охотой… Непривычный, скребущий звук. Поворачиваюсь. За чертой фонарей, опасливо озираясь, взъерошенный зверь лижет банку из-под консервов… Гиена! Отыскиваю глазами блестящий при лунном свете приклад…

Гиена — отвратительный хищник. Пожирая отбросы и падаль, она способна перегрызть горло и любой живности, если чувствует превосходство. Спящий кусает непременно в лицо. Подстреленная гиена в бешенстве рвет рану и пожирает свои же внутренности… Я содрогнулся, представив, как взъерошенный хищник перешагнет линию фонарей, и потянулся за стоявшей у ног бутылкой, чтобы запустить ею в зверя. Но гиена вдруг повернула голову в темноту и тенью метнулась от фонарей…

Утром Джульяно, разглядев следы на пыльной земле, сказал, что к лагерю подходили три молодых льва, они и спугнули гиену.

* * *

На экваторе солнце ходит прямо над головой и круглый год точно по графику: в шесть — восход, в шесть — заход, ни минуты задержки. Наша охота зависит от солнца, поэтому ровно в шесть мы лезем на крышу «Лендровера» и приводим в готовность оптику.

Утром звери совсем непугливы. Почти рядом с палатками встречаем семейство африканского кабана. Он близкая родня нашему кабану, только гораздо больше.

Африканский кабан хорошо усвоил местные особенности (мусульмане не едят свинины) и без боязни потерять шкуру забегает иногда прямо в поселки. Но встречи с ним… Джульяно не посоветовал нам вылезать из машины.

Однако кабаны не главная опасность в кустарнике для человека, вооруженного лишь фотокамерой. Можно натолкнуться и на притаившихся львов. Особенно опасны буйволы — в атаку идут немедленно. Агрессивны до безрассудства и носороги, которых в чаще можно заметить по белым цаплям, сидящим у них на спинах.

Даже открытая, без кустарника, африканская степь готовит охотнику много сюрпризов.

Два раза из-под самых колес с шипением уползала двухметровая бурого цвета змея. Кочевники зовут ее — плюющаяся кобра. Потревоженная или рассерженная змея заламывает голову, и в лицо неприятелю летит тонкая струйка яда.

Дальность — три метра, попадание — точно в глаза, результат — полная слепота, если неделю подряд не промывать глаза спиртом…

* * *

Дождь. Пузатые капли оставляют туманные полосы на стекле. Мир с железными крышами, крестами антенн и мокрыми воробьями за окнами выглядит, как нерезкая фотография. Я должен написать об охоте на антилоп. Вспоминаю подробности.

Сначала две антилопы выглянули из кустов.

— Ориби… — говорит Джульяно.

Потом три полосатые перебежали дорогу и тоже остановились.

— Куду…

Испуганные чем-то, положив на спину копья-рога, промчались серые, с темными холками.

— Ориксы…

Потом мы уже не пытались запоминать — пятнадцать различных названий!

Ровное, как будто укатанное и посыпанное цементом пространство. Редкие высохшие или чуть зеленеющие деревца, кое-где пыльная травка возле деревьев. И на этом пространстве… Видели вы большой сельский праздник на ровном лугу? Там и сям группы с гармошкой… Платки, разноцветные кофточки… Так же и тут. Спереди, сзади машины, справа и слева — веселые хороводы. Серое стадо, темно-коричневое, полосатое, желтое.

Сколько зверей? Тысяча? Три тысячи?.. До самого горизонта вьется дымок взбитой копытами пыли. Кажется, машина разжигает любопытство антилоп. Отбегут, как по команде остановятся и лупят глаза. В бинокли хорошо видно богатство, из-за которого едут охотники в Африку, — сказочные рога! Ровные, словно две шпаги, изогнутые лирой, завинченные в штопор, выгнутые саблей…

Хороши рога, добытые в Африке. Можно небрежно кинуть картуз на костяной штопор и рассказать приятелям, как проходила охота.

Но все-таки лучшее место для рогов — гордая голова, которую носят четыре быстрые ноги.

Временами мы забывали о съемке. Сидели, как ошалелые, неспособные глаз оторвать от звериного хоровода. А чуть шевельнешься — пыль, топот, рога положены на спину, и кажется — красноватые кофточки несутся по ветру…

Два наших выстрела все-таки прозвучали в «антилоповом царстве». Вышли продукты, и надо было сменить объективы на ружья. Бессовестно было бы стрелять из машины. Не делая резких движений, стали подкрадываться. После третьей попытки, когда от колючек кровоточили руки, на мушку попал одиноко бродивший орикс. Поначалу казалось, что промахнулись, но рядом со следом в пыли виднелись метины крови.

Идем минут сорок по следу — и еще один выстрел… Редкому человеку нравится зрелище после выстрела…

Пока Джульяно возится около туши, мы делаем вид, что заняты чисткою оптики. Бумага, полученная из Могадишо, разрешает убить по одному зверю из всех, которые водятся в Сомали. Не сговариваясь, решаем: только фотографировать! Стрелять лишь при крайней опасности.

Самой приятной была встреча с жирафами.

Джульяно остановился и показал пальцем поверх деревьев. Батюшки! Две удивленные, перепуганные ушастые физиономии. Сразу вспомнились: зоопарк, детские книжки, Айболит, Бармалей. Поворачиваемся — сбоку еще двенадцать ушастых голов. Три малыша обкусывают ветки. Иногда ветка падает: тогда жирафята широко раздвигают передние ноги и выгибают шею к земле.

Родители настороже, хотя подпустили нас метров на двадцать. Глядят кроткими любопытными глазами, помахивая длинным хвостом с черной метелкой.

Вряд ли в природе есть что-нибудь более нескладное. Жирафы как будто из запасных частей собраны. Голова и туловище взяты у лошади, ноги — у антилопы, шея — верблюда и, наконец, пятнистую шкуру явно леопард одолжил…

Нам надоело стоять неподвижно. Генрих свистнул, и тут же мы едва не свалились с машины. Мы забыли о съемке, мы хохотали, потому что бежит жирафа… Всем приходилось, наверное, видеть замедленную киносъемку? Сначала вратарь нормально кидается за мячом, потом особая съемка — вратарь, медленно шевеля руками, плывет в угол ворот. Так же бегут и жирафы. Движение, начавшись у задних ног, волною катится по туловищу, по длинной шее. Получается что-то вроде веревки, если взять ее в руку и делать движение: вверх — вниз…

Пробежав метров сто, жирафы остановились и опять с шестиметровой высоты глядят на нас, мирные, кроткие. Мы приготовились сделать еще один тур фотосъемки, как вдруг в стороне от машины показались необычные пешеходы… Страусы!

Поворот. Машина крадется по кочковатой земле. Хрустят ракушки под шинами… Восемнадцать штук. Серые самки и пять самцов в черных мундирах, украшенных по бокам настоящими страусовыми белыми перьями. Бегут шеренгой. Остановившись, забавно играют: распахнув крылья, несутся навстречу друг другу. Близко не подпускают. Слезаем с машины, крадемся. Замечают — моментально в шеренгу и наутек. Делаем несколько снимков. И тут идея: снять в один кадр и жирафов, и страусов.

Уж и не знаю, с чем сравнить эту сложную карусель, отнявшую у нас целых полдня. Если бы жирафы и страусы узнали, чего мы хотим!

Медленно делаем огромный круг, медленно поворачиваем и гоним страусов к пятнистому стаду. Подгоняем — жирафы перебежали.

Снова огромный крюк.

Фотосъемки животных — трудное дело. Для выстрела надо мгновение: не важно, что пасмурно, не важно, что ветки, не важно, какая поза у зверя, — пуля достанет. Тут же… Да что говорить, радуешься как мальчишка… если получается что-нибудь «более или менее…».

Наконец-то в кадре жирафы и страусы вместе.

Следы элефанта

— Что должен знать охотник за элефантами? — Элефантами Джульяно называет слонов. Старый охотник сидит на траве, выбирает патроны с тупыми тяжелыми пулями. — Как вы можете догадаться, джентльмены, элефант никак не хочет оказаться убитым. К сожалению, он не знает различия между лязгом затвора и щелчком фотокамеры. Я убил тридцать пять элефантов.

Слух превосходный у зверя. Известны случаи: на выстрел — не шевельнется, на щелчок фотокамеры — бросается, как ошалелый. Остановить элефанта может только вот это… — Джульяно вытирает присохшие к пулям кусочки грязи и аккуратно кладет патроны в карманчики-патронташи. — Бежать бесполезно. Вас не пускают цепкие лапы кустарника, элефант же несется со скоростью паровоза и проходимостью танка. Хватает обычно хоботом и бьет о землю Чем громче крик, тем сильнее будет второй удар. Потом яростное топтанье ногами. Дикий слон, джентльмены, совсем не то, что вы видели в зоопарке.

* * *

Последние два дня экспедиции — охота на элефантов. Мы должны выследить и встретить слона непременно днем и непременно на солнце. Это совсем нелегкое дело, тем более что следопыт Куло (местный житель и обычный помощник Джульяно) откочевал куда-то с верблюдами.

Первый день просидели в палатках. Теплый ливень превратил землю в желтое тесто.

Вечером небо очистилось. Странным образом повисла над кустарником Большая Медведица. Южный Крест сверкнул четырьмя крупными звездами. Возле палаток двое местных жителей выкладывают новости о слонах.

Первый — шофер. Он горячится, то и дело поправляет чалму:

— Зову аллаха в свидетели — целое стадо! Машину свалили…

Второй из рассказчиков — пожилой полицейский. Он много прошел. Просит флягу с водой:

— У водопоя за «сухим перегоном» я видел восемь слонов со слоненком…

Утром мы едем к деревне за «сухим перегоном».

* * *

В ста метрах от хижины — следы величиною с хорошее блюдо. Джульяно ставит машину в кустарник и приводит деревенского старика-следопыта. Старик придерживает цветную повязку на бедрах, в другой руке у него изящно отделанный лук. Забыв о слонах, разглядываем оружие, живущее на земле рядом с телевидением и реактивными самолетами. Упругая древесина лука, как гитарная струна, обвита волосом из хвоста антилопы. Натянуть тетиву трудно. Зато стрелы, пущенные стариком, уносятся к солнцу. Описав дугу, они падают далеко за кустами. Пробуем проделать то же самое.

Но отбиваем тетивой пальцы. Старик руководит обучением и радуется, как ребенок, когда наши стрелы достигают кустарника. Попадание в башмак, подвешенный за шнурки к веткам, для нас недоступно, старик же попадает с первого раза…

Ожидаем слонов на тропе к водопою. Каждый готовит свое оружие. Мы с Генрихом смахиваем пыль с объективов. Джульяно проверяет винтовку, старик укрепил на стреле металлический наконечник. Пробуем пошутить:

— На слона?

— На слона, — серьезно отвечает старик.

Старик улыбается. Достает еще один наконечник, чуть ниже плеча делает ранку. Струя крови бежит до запястья. Старик удержал ее кончиком первой стрелы. Кровь моментально чернеет. Прежде чем чернота достигла открытой ранки, охотник смахнул полосу крови:

— Хороший яд. Антилопа упадет сразу. Слон, если в брюхо попасть, пробежит шагов триста…

Есть в буше дерево вабе. Его обходят верблюды, под ним не бывает звериных следов, его узнаешь по трупам пчел и маленьких птичек, рискнувших напиться из пурпурных цветов.

— Если восемь дней и ночей кору дерева вабе варить на костре, если добавить змеиных голов, пауков и «красных кореньев», если бить в барабаны и исполнить танец охотника, яд получится очень…

Старик не успел досказать. Под кусты прополз мокрый от быстрого бега мальчишка:

— Элефанты!..

* * *

Мы напрасно сидели в засаде. Слоны подошли к озеру с другой стороны. Мальчишка видел, как слониха купала слоненка, обдавая его из хобота зеленоватой водой.

Начинаем преследование по следам. Следов мы уже видели множество. Слоновых следов в этом краю больше, чем заячьих где-нибудь под Тамбовом. Они пересекают пыльные тропы, и тогда кажется: какой-то чудак ставил на землю мешки с отрубями — мягкий, еле заметный след…

Сейчас мы идем по топкому месту, поросшему слоновой травой и колючками держи-дерева. Слоны оставляют в грязи глубокие ямы.

Из-под ног с шелестом поднимаются белые цапли. Птицы пролетают сотню шагов и снежными хлопьями повисают на низких деревьях. Неистово кричат какие-то черные птицы. Старик морщится: «Нехорошо. Слонам знаки дают».

Он трогает рукой помет, измеряет следы. «Быстро идут. В стаде самец вот с такими клыками…» Каким образом все это можно узнать по следам?..

Принимаем решение сделать крюк и выйти наперерез стаду против ветра. Километров пять или семь — непроходимым кустарником. Колючки впиваются в руки, путаются в волосах, соленые капли со лба разъедают глаза. По очереди прикладываемся к единственной бутылке, оплетенной веревкой, — по три глотка тепловатой воды…

Под ногами хрустят листья дикого ананаса.

Из кустов глядят любопытные глазки крошечных антилоп. Старик снимает босоножки, вежливо предупреждая этим — идти надо тихо. Колотится сердце. Джульяно проводит минутное совещание: «Без моих знаков — ни шагу. Если уши слоны опущены лопухами, значит, не слышит. Нападать будет — падайте, чтоб можно было стрелять».

Еще сто шагов и сто сердечных ударов…

Вдруг старик останавливается, обескураженно смотрит под ноги. «Не удалось отхватить…»

Еще один крюк. Опять шесть или семь километров. Опять колючки, разъедающий царапины пот, по три глотка воды… Старик то и дело кидает горсть пыли — определяет сторону ветра.

Кажется, мы заблудились и никогда уже больше не выйдем из царства пыли, колючек и любопытных глаз маленьких антилоп. Опять совещание насчет «слоновьих ушей». Потом двести шагов на кончиках пальцев…

Возле огромного баобаба мальчишка-пастух задержался и кошкой забрался на нижние ветки. Рассматривает кусты и прижимает руку к губам:

— Вон там…

Глухое урчанье. По инструкции Джульяно мы уже знаем: музыка слоновьего живота. Но где же?.. Еще два шага. Хрустят и ломаются ветки.

В прогалине между кустами проносится ярко-коричневая (именно коричневая, а не серая!) масса. Успеваем щелкнуть по разу… Чувствуем — нет хорошего снимка. Пытаемся забраться на дерево: может, сверху? Ничего…

— Быстро уходят. — Джульяно глядит на часы. — Бесполезно преследовать — через сорок минут стемнеет.

Молчим. Выдираем колючки из волос и одежды.

— Видали, клыки пронес? Можно было бы сфотографироваться возле туши. — Джульяно переводит на винтовке предохранитель. — Вы ведь сами просили стрелять только в случае нападения.

* * *

В маленьком городке Кизимае мы разыскали торговца слоновой костью. Подслеповатый старик итальянец повел нас в кладовку.

Огромная груда бивней напоминала сваленные в кучу дрова. Попробовали одно «полено» — вдвоем чуть-чуть от земли оторвали. Шесть бивней средней величины старик разрешит вынести сфотографировать. На одном из клыков виднелся след пули. Торговец сказал:

— Бивень подобран в буше рядом со скелетом слона.

Чей выстрел настиг великана? Была ли это мушкетная пуля старых добытчиков слоновой кости или на реактивном самолете прилетал белый охотник?

— Клыки — несчастье для элефанта, — сказал торговец, собирая в кладовку «слоновый товар»…

Шесть средней величины бивней нам разрешили сфотографировать.

_{Фото автора. 8-21 сентября 1961 г.}

На этот праздник не нужен билет. Кладите краюху хлеба в мешок, проголосуйте попутному грузовики или садитесь в автобус. Или велосипед седлайте, а лучше — пешком. Пораньше из дома, лучше с самой зарей. Тогда весь праздник — ваш. Вы увидите, как стягивает солнце туманное одеяло с реки, увидите росу на красных осиновых листьях, увидите, как добывает свой «хлеб» трудолюбивый дятел.

В саду у лесника ударилась о землю груша. Брызнул душистый медовый сок. Лесник поднял грушу и положил на подоконник. Узнали об этом пчелы…

Осенний трофей.

Не заявляйте о себе криками, приберегите песни. Слушайте тишину, и тогда осень лесная покажет вам все богатство. Нагулявший тело барсук проковыляет через вашу тропинку. Лося встретите…

Грибов немного, но тем дороже находка в пропахшем осенью дубняке. А под елями прячутся холодные, с загнутыми шляпками грузди…

Паутина на облетевших березовых ветка. У горящего клена греют лапы монашки-елочки. Глубокая колея от телеги засыпана золотом. Под кустом на желтом матраце — побелевший раньше времени заяц. Прижатые уши, бусинки глаз — боится, знает, что выдает его белая шуба.

Счастье зайца, что вы не охотник. Вы свистнули, и заяц не усидел — шорох листьев, крик озадаченной сойки…

Под вечер вы присядете на старом пеньке. Слаще меда покажется хлеб с горсткой собранной под ногами брусники. А когда отряхнете с коленей крошки и нагнетесь к ручью напиться, в лесном зеркальце вы увидите лицо чрезвычайно знакомого вам, помолодевшего человека. Он улыбнется: хороша жизнь!

…После лесного праздника хорошо вам будет работаться и долго будут сниться хорошие сны.

На лесном празднике старая елка зажигает янтарные свечи…

_{Фото автора. 8 октября 1961 г.}

Ватикан обвинил его в богохульстве. Ученые встретили опыты с интересом, но настороженно. Газеты всего мира разнесли сенсационную весть: в лаборатории в искусственных условиях выращивается эмбрион человека…

Читатели «Комсомольской правды» помнят рассказ об этом ученом. Даниэль Петруччи живет и работает в итальянском городе Болонье.

Он хирург. Пытаясь выяснить причины ненормального развития ребенка в утробе матери, Даниэль Петруччи задался целью вырастить эмбрион в искусственных условиях. Сложной и кропотливой была постановка беспримерного опыта. Маленькими шагами продвигался ученый к успеху. Сначала были выращены эмбрионы животных. Потом Петруччи сумел заглянуть в святая святых природы — он увидел, как зарождается и формируется организм человека.

«Биологической колыбелью» зародыша была стеклянная камера с массой изобретенных ученым приспособлений для питания организма и наблюдения за ростом. Питательной средой зародыша служила плазма крови беременных.

За развитием постоянно следил киноаппарат, снимавший все стадии зарождения и роста.

На пленку заснято образование первых клеток и закладка основных органов человеческого тела. Люди, видевшие этот фильм, рассказывают, что он производит ошеломляющее впечатление.

Из Италии время от времени доносились известия: Петруччи решил вырастить кролика — проследить весь путь формирования животного организма. Приходили известия о конфликте с церковью. Смелые опыты на корню подрубают учение церковников о божественном происхождении «души человеческой». Церковь всполошилась. Ученый-католик не захотел усугублять вражду с Ватиканом и заявил, что его интересуют только первые стадии формирования зародыша. Однако опыты продолжались. Рекордный возраст экспериментальных зародышей составил 59 дней — два месяца нормальной беременности.

Советские ученые сразу признали научную ценность работ смелого экспериментатора. Три дня назад стало известно: по приглашению Академии наук итальянец Даниэль Петруччи приезжает в Советский Союз…

* * *

Мы ожидаем его в гостинице «Останкино».

Каков он — современный Фауст, дерзнувший разгадать тайны зарождения человека?

— Вы его сразу узнаете, — говорит дежурная. — Веселое лицо, бородка, увешан фотографическими аппаратами.

Он появился вечером, часов в одиннадцать.

— Журналисты?!

Улыбки, шутки. Ответы на первые вежливые вопросы.

— О, Москва!.. Мы, итальянцы, так мало знаем о ней. Я попытаюсь заполнить этот пробел.

Сегодня целый день бродил с кинокамерой. Сделаю объективный фильм о жизни у вас…

Пытаемся перевести разговор в нужное нам русло. Не терпится узнать, что нового привез в Москву тридцативосьмилетний экспериментатор.

— Хоть пару слов…

— Нет, нет, нет. Сначала разговор с учеными, а потом уже…

Сидим в мягко освещенном зале. Один из нас осторожно вкручивает под абажур сильную лампу.

— Фотографировать?! Меня? — Ученый поднимается. — Не надо! Я ведь не кинозвезда…

Приходится потушить лампу. Разговор обо всем, кроме «самого главного». Даниэль Петруччи рассказывает о своих увлечениях киносъемкой и фотографией.

— Кино — мой главный помощник. Оно делает опыты доступными для всех, кто пожелает взглянуть… Да, я привез большой фильм. Вам покажу непременно. Но сначала ученым… Гостить буду дней двадцать в Москве и Ленинграде. Встречусь с коллегами, побываю в институтах. Кроме науки, меня интересует ваша жизнь, просто жизнь. Буду ходить, снимать…

Выясняется, Даниэль Петруччи — страстный охотник. Он привез с собой ружье, мечтает побывать в русском лесу.

Заинтересовавшись фотокамерой «Киев», Петруччи повел нас в номер показать свое фотографическое вооружение. Он выложил фото- и кинокамеры, десятка полтора объективов.

— Электронная вспышка… Знакома?

Даниэль Петруччи.

_{Фото В. Пескова.}

Мы отвечаем, что намеренно не взяли из редакции такую лампу, чтобы не беспокоить ученого резким светом. Профессор внимательно смотрит на нас, улыбается.

— Из молодежной газеты?.. Ну, ладно. Что ж с вами сделаешь. Вот моя вспышка, снимайте. Только быстро, а то, глядишь, и другие придут…

Ободренные, мы пробуем вернуться к «самому главному».

— Нет, нет, нет. Сначала с учеными разговор, а потом — ваш покорный слуга. Сначала с учеными… Затем и приехал…

…Сегодня Даниэль Петруччи в Академии наук СССР сделает доклад о своей работе.

_{Н. Агаянц, В. Песков. Москва.}

 _{12 октября 1961 г.}

Доспехи рыцарей космоса. Шлем со стеклянным забралом, перчатки с металлическими кольцами, оранжевый комбинезон… Спецовку и багаж космонавта мы видели на фотографиях и в кинохронике. Теперь можно разглядеть и даже потрогать снаряжение рыцарей звездного века — на Всесоюзной выставке в павильоне Науки создана экспозиция «Человек в космосе».

Тысячи людей, прежде чем послать человека в космос, думали и заботились о нем. Вот на стенде пульт управления кораблем «Восток-2». Тщательно продуманная сигнализация работы всех механизмов, рычаг ручного управления кораблем. Счетчик, похожий на автомобильный спидометр. На нем надпись: «Витки» и цифра — 17,2. Часы. Шкала влажности воздуха, радиации. Еще десяток кнопок и рычажков. Вот глобус. В полете он делает сложные движения.

А крестик-индикатор над ним в любое мгновение показывал Титову, над какой частью Земли он находится.

Космический обед. Каков он?.. Пластмассовая фляга с надписью: «Залить водой перед стартом». Мягкие тубы. На них этикетки: «Мясное пюре», «Соус смородинный», «Кофе».

Космонавт честно зарабатывал свой «космический хлеб». На стенде — фотокопии листов из бортового журнала. Торопливые, но четкие записи: рапорт, пометки о температуре, о месте пролета. Отдельно экспонируются цветные снимки Земли, сделанные с огромной высоты.

Люди много и тщательно думали о том, как здоровым и невредимым вернуть человека на Землю. На выставке показана подлинная контейнер-кабина, в которой опустились разведчицы трассы — Белка и Стрелка. Плакаты и схемы показывают путь космонавта и изумительно точное приземление. Ну а если бы чуть отклонился? И это «если бы» учтено. В специальной корзине под сиденьем космонавта упрятан так называемый «НАЗ» — наземный аварийный запас. Допустим, корабль отклонился. Сработала катапульта. Вместе с космонавтом на парашюте опустилась непотопляемая корзина, в которой: радиостанция с антенной-удочкой, консервы, хлеб, шоколад в обертке с рисунком «Кон-Тики», аптечка, рыболовные снасти, ножик, компас, фонарик. Ну а если вода под ногами?.. Вместе с космонавтом, автоматически надуваясь, на парашюте спускалась лодка.

Приборный щит корабля «Восток-2».

_{Фото автора. 15 октября 1961 г.}

Братск сегодня — море воды, море людей, море огней и море радости. Победили! В бетонной громаде, спрятанное под шатром от морозов, забилось могучее сердце. Гудит гигантская турбина, рвется из-под бетона огромная белая грива воды. Днем, как после грозы, рождается радуга среди водяной пыли. Первый агрегат готов трудиться. Возле установки с хитрыми инструментами ходят еще инженеры, пробуют пульс, меряют температуру. Но все уже ясно. Машина готова. Теперь перерезать ленточку, включить рубильник. Сорок пять тысяч людей кинут вверх шапки — победа!

Сорок пять тысяч мужественных людей строят чудо на Ангаре. Никогда и нигде еще такого не строили. Это чудо в два раза больше двух самых больших американских электростанций, если сложить их силу. Эти цифры сладки, как музыка. Победа! Шесть лет у Падуна грохали взрывы, пулеметной дробью стучали воздушные молотки, ревели машины, падали в воду гранитные глыбы и слышались песни. Но этого звука не было, это особый звук. Всякий, кто проходит сегодня по эстакаде, невольно остановится:

— Работает…

Сорок пять тысяч людей возводят чудо у Падуна. Не все в одно время пришли, не всех одинаковые дороги привели к Ангаре. Но когда зажжется первая лампочка, каждый вспомнит свою дорогу к этому празднику…

Сегодня на плотине был обычный трудовой день, по-особому напряженный, как часто бывает в канун торжества. Монтажники только что поставили на место рабочее колесо четвертой турбины, бетонщики бригады Дмитрия Демидова уложили в плотину четыреста кубов бетона.

Нелли Шалихманова

Стучат молотки, на замерзшее, покрытое снегом море с плотины падают звезды электросварки.

Мы разыскали бригадира Демидова, чтобы вспомнить, с чего начиналось бетонное чудо.

— Я думаю, все началось со спички, — улыбнулся молодой бригадир. — В июне пятьдесят пятого я выпрыгнул из лодки на правый беper как раз против вон той сосенки. Мошка, заросли черемухи… Натянул палатку. Чтобы хоть как-нибудь спастись от мошки и сварить ужин, собрался костер разложить. Полез в карман, а в кармане — одна спичка. Как мальчишка, загадал тогда: зажгу костер, значит, работать тут, значит, быть делу. Зажег костер. Жену с ребятишками перевез тем же летом прямо в палатку… Трудности? Да разве перечтешь все трудности? Однажды жена подхватила мальчишек — и ходу. На вокзале часа три сидел, уговаривал. Трудно тогда было разглядеть нынешний праздник…

Вряд ли кто-нибудь шесть лет назад смог бы угадать нынешний праздник. Двенадцать выпускников Одесского гидротехнического института в пятьдесят пятом направляли своего ходока в Москву добиваться, чтобы послали непременно в Братск, непременно на место, где все начиналось с костров и палаток. Все двенадцать приехали. Все двенадцать и сегодня работают. Пусть никто не говорит, что легко привыкать к морозам после южного моря. Но никто из двенадцати не уехал, не пошел искать легкой работы. На плотине, на самом ветру, на самом морозе, на самом трудном месте выросли уважаемые на стройке специалисты. К фамилиям: Конько, Герасименко, Мороховский, Сотников, Днепровский — прибавились рабочие звания: мастер, прораб, инженер. Потом и к этим словам появились прибавки «главный», «старший» — старший прораб, главный инженер. Недавние студенты, по-прежнему влюбленные в город у моря, стали мастерами нелегкого дела.

Где еще на земле, в каких краях найдется ровесник этим ребятам, с таким же опытом, с такой же закалкой, с такой же верою в жизнь!

На завтрашнем празднике увидим мы и Шалихманову Неллю. Мы попросили диспетчера вызвать по радио девушку, которая недавно на стройке. Смущенно улыбаясь, к диспетчерской подошли сразу двенадцать. Мы попросили рассказать о себе Неллю Шалихманову.

— Я на плотине шесть месяцев. Приехала из Бурятии. Меня спросили, что я умею делать. Я сказала: после десятилетки работала массовиком в клубе. Умею класть грим, пишу лозунги, играю на пианино, пою, умею плясать.

«На плотину нужны рабочие. Пойдете?» Я сказала: «Пойду». Расчищала площадку под кранами. Сейчас «грею» бетон. Это очень важно — уберечь бетон от мороза… Нравится ли мне на стройке? Да, очень.

Вечером мы снова встретили Неллю. Она запевала, а небольшой клубный хор подхватывал песню. Девушки готовились к празднику первой турбины.

_{Фото В. Пескова. А. Глазов, В. Песков. Братск.}

 _{25 ноября 1961 г.}

На небе прорвало, должно быть, главную запруду. Сухими остались только спички, завернутые в целлофановую тряпицу. Мы свернули с оленьей тропы под пихту и пытались зажечь огонь. Это совсем нелегкое дело, если пять дней подряд боги ленились чинить запруду… В банку с консервами падают тяжелые, созревшие на ветках капли. Сухари превратились в мокрую кашу.

— Теперь бы щей — на кровать под косматое одеяло, — сказал Валька, прилаживая для просушки налитый тяжелым холодом спальный мешок.

— «Мама, я хочу домой…» — напомнил я для поддержания бодрости туристскую песню. В эту минуту я и сам думал о полке с книжками, о чистой постели. Во всяком путешествии бывают дни, когда узнаешь цену домашнего тепла.

Мы приготовились лезть в палатку, как вдруг у огня показалась лошадиная голова. На землю спрыгнул парень в брезентовой куртке и кирзовых сапогах.

— Люди! Вижу людей! — шутливо крикнул он в темноту.

К костру подъехали еще двое: молодой бородач и девушка в солдатских ботинках, с пучком намокших цветов в руке.

Веселый парень увел в темноту спутанных лошадей. Бородач стал раскладывать вьюки:

— Два месяца без людей…

Царство камней.

Девушка повесила над костром помятое ведро.

— Ужинали?.. Сейчас нашей геологической каши хлебнем.

— Да, мы из Москвы… — ответил бородач, бережно укладывая возле огня мешок с камнями. — Ищем…

Помолчали. Поймал в ладонь тяжелую каплю.

— Это вот, поди, приедается?..

Парень кинул в огонь валежину, порылся в мешке.

— Правду сказать, на горы к осени глядеть тошно… Дождь, комары, пешие километры, мозоли от кирки. А главное — почтальоны сюда не ходят. У меня сыну год и семь месяцев… Иногда думаешь: живут же люди на якоре. Надо ли поднимать парус? Но приходит весна… Да что говорить, если он есть, парус, он сам собою… А ветру много… Седьмой год сушимся у костров…

Весь вечер лил дождь. Сквозь дрему казалось, что палатку посыпают частым пшеном.

В щелку виднелся костер. Девушка писала, усевшись под навесом из брезента. Парни разглядывали большой с серыми блестками камень.

— За этой штукой еще Владимир Семеныч охотился. Ты его помнишь? — говорил бородач. — Нет, ты его не помнишь.

У него лошадь оступилась над пропастью. Там и схоронили, под валунами…

…Утром мы попрощались. Я записал фамилии и адрес ребят: Москва, Геологическое управление. Оля Колобродова, Лев Тарасов, Александр Лезин.

У горной речки вместе напоили лошадей, потом разъехались. Поднявшись над лесом, мы снова увидели встречных. Они медленно поднимались на перевал.

— Когда ожидать в Москве-е?! — сложив трубкой ладони, крикнули мы с Валькой.

— К зиме-е! — ответило эхо.

* * *

У них традиция — осенью возвращаться. Длинна дорога, но каждую осень она приводит домой. Обветрились лица, голоса возмужали. За плечами мешок: серые, красные, черные камни. На карте поставлены крестики. Для каждого камня — крестик. Пять, восемь лет — вместо крестиков увидим на картах кружочки. А кружочек — это значит поселок, город, рудник…

Во всяком наступлении самое трудное и самое славное место — быть впереди, быть разведчиком. Сегодня разведчики возвращаются к дому. Пусть крепче будут наши объятия.

В большой и трудной дороге узнает человек цену тепла в родном доме…

_{12 ноября 1961 г.}

ФОТО из «КП» 4 декабря 1961 г.

Стоит, как будто специально вышел для того, чтобы доставить удовольствие путнику…

Будете в наших краях — загляните в деревню Славники… Женя Козлов живет в крайней избе, у реки… Настоящий герой…» Такое письмо прислал в редакцию работник райкома партии Геннадий Иванович Рябов.

Герою шесть лет. Под Новый год, заехав по делам в Ярославскую область, я решил побывать в Славниках, где живут Женя Козлов и приятель его Коля Чучелов.

В деревне двадцать дворов. Друг за дружкой бегут они к речке и, может, давно бы оказались на берегу, да не пускают вербы и поленницы дров, запасенных на зиму. Домики утонули в снегу, и только дорожки, пробитые валенками, соединяют двадцать дворов.

Колька живет в самом крайнем дворе, наверху. Отец у него почтальон. Поэтому Колька хорошо знает, что такое «бандероль», знает, в каком доме ждут писем, кому приходят телеграммы из Ленинграда. Колька умеет управлять лошадью,

а летом даже ездил верхом. Колька знает семь сказок и два стиха наизусть. Это не так уж мало для Кольки — шесть лет ему исполнится послезавтра, 3 января.

Женьке уже исполнилось шесть. Стало быть, и стихов он знает побольше. Но главное — Женька живет у самой речки. А кто же не знает, как хорошо жить у речки Сить. Летом, как прокричат первые петухи, можно взять удочки и прямо с порога «выдернуть» из воды холодного и колючего окуня. А если сажать на крючок муравьиные яйца или катышки хлеба — плотва! Женька всю рыбу знает в реке, потому что отец его плотник. Он сделал хорошую лодку и всегда, отправляясь на ловлю, берет с собой Женьку. Отец ловит, а Женька веслами правит слегка. И так наловчился, что летом доярки стучали в окошко: «Ребята, перевезите на луг!» Женька с Толькой (это старший брат, он уже первоклассник) тащат весла к воде и перевозят доярок.

Женька с Колькой — приятели. У них одни лыжи на двоих, а когда отец привез переводные картинки, то Колька не стал один лепить их на книжку, а позвал Женьку. Но если вы захотите разыскать Женьку и Кольку, то не идите на гору, к Колькиному дому. Искать их надо у речки. Летом они пескарей ловят на удочку или на отмели старым мешком ловят белых, как льдинки, селявок. А вечером, пока не пригонят коров и пока Женькина мать не крикнет: «А ну, марш домой!» — Женька и Колька сидят на лодке, опустив ноги в воду. Вода в реке по вечерам теплая-теплая. А на середине за камышами плавает месяц. На воде громкие всплески. Это крупная рыба хочет заглотнуть месяц. Колька с Женькой швыряют комья земли — распугать рыбу… Иногда из лесной темноты на берег приходят лоси, а над самой водою носятся по вечерам летучие мыши…

Хорошо жить у речки Сить! Подрастут парни. Без провожатых пойдут в свое первое путешествие: в деревню Цибицино, в Торонтово, до Коростеля дойдут. Потом дорога поведет дальше. Увидят города, море и степи, и льды, и пальмы, объедут и облетят Землю. Увидят горы и реки, большие, как море. Но всю жизнь будут помнить два парня лесную и тихую, не на всех картах обозначенную речку. Будут помнить окуней, холодных и колючих, первую переправу на лодке, блестки летнего месяца и плески щук — охотников за этим месяцем. Будут помнить июньские росы, грибные поляны, запах осоки и первое испытание, которое школа-речка готовит каждому из мальчишек.

Это и есть Женя Козлов и Коля Чучелов с лыжами на «двоих».

Это был суровый экзамен. На стылую воду ночью упала пороша. Разбойница-выдра, шныряя возле рыбьих ловушек, оставила целую сетку следов на порошею. Кто же не знает, как интересно ходить по следам! Колька и Женька бросили лыжи на берегу и с палкой, как будто с ружьем, начали охоту. Колька шел первым.

У Женьки шапка спустилась на самый нос. Он не сразу увидел, как провалился снег в полынье. Он услышал крик и увидел Колькину руку в варежке…

«А потом я встал на коленки и подполз к полынье и подал Кольке руку. Он был тяжелый и плакал. И я тоже заплакал, потому что было склизко на льду…» — так рассказал сам Женька о случае на реке Сить этой зимою.

Когда взрослые увидели мальчишек, Коля уже сидел на льду. Женя снимал с него валенки и выливал из них воду.

Речка Сить задала двум маленьким людям первый экзамен. Колька и Женька выдержали экзамен. А взрослый и занятый человек, работник райкома партии, нашел время, написал в редакцию. Вот и все.

…Я вместе с ребятами походил по окрепшему льду. Прокатился с бугра на крошечных лыжах. По дороге домой мы колотили мерзлые варежки друг о дружку.

— Ну, друзья, что вам прислать из Москвы?

— Мне книжку с картинками, — сразу сказал Женька.

Застенчивый Колька молчал. И только у самого дома сказал:

— А мне — письмо. С большими, красивыми марками. Мне еще никто не присылал писем…

Только вы адрес запишите. Без адреса не дойдет…

Я записал: «Ярославская область, Брейтовский район, деревня Славники, Коле Чучелову и Жене Козлову».

_{Фото автора. 1 января 1962 г.}

Возмутительный случай…

Почта принесла в редакцию конверт с комсомольским билетом. В конверте — записка работников ресторана «Берлин»: «Обратите внимание. За четыре рубля оставлен комсомольский билет…»

Красная книжка. Ленин на обложке. Четыре ордена. Название войсковой части, вручавшей билет. Номер билета. Имя владельца — Станислав Семенов. С фотографии, залитой не то клеем, не то вином, глядят неглупые молодые глаза. В петлицах шинели летные птички.

Сейчас Семенов не носит шинели. На нем модные брюки, черный пиджак. Он носит сугубо гражданский чуб «под артиста». Он учится в институте, готовится стать работником кооперации.

В тот вечер Семенов кутил. Держался независимо, небрежно манил пальцем официанта…

Коньяк и длинный перечень блюд притупили у человека представление о карманном бюджете. В конечном разговоре с официантом будущий кооператор обнаружил в бюджете четырехрублевую брешь. Не подумав секунды, Семенов решил залатать эту брешь.

— Четыре целковых, подумаешь. Вот залог, берите… А я пошел спать…

Так появился в редакции комсомольский билет, выданный войсковой частью 10 ноября 1959 года.

Возмутительный случай!

* * *

Что же сказать парню в шинели, который глядит на меня с фотографии, парню, который носит сегодня модный костюм, который готовится стать трудовым человеком. В первую очередь надо сказать: билет № 25682589 мог попасть в руки врагов. Ты, Станислав, был солдатом и хорошо понимаешь, как дорого стоит потеря бдительности. Ты потерял бдительность. Но этого мало. Ты продал себя за четыре целковых.

В редакцию не первый раз приходят конверты с комсомольскими документами. Вот один из конвертов. Его прислали с фронта в сорок втором. Тебе, Станислав, три года было в ту пору. Только по книжкам и фильмам ты знаешь, как трудно было в сорок втором. Послушай письмо:

«…Когда мы с боем взяли хутор Вольдонской, нас вышли встречать колхозники. После объятий и слез колхозница Вера Козаченко спросила, кто у нас старший. Из ее рук я получил комсомольский билет…

Фашисты расстреляли его на глазах у колхозников. На хуторе слышали залпы орудий, видели, как суетятся, готовятся к бегству гитлеровцы. На окраине затрещали первые выстрелы. И тут хуторяне увидели: по улице тащат окровавленного, ослабшего от ран человека в русской шинели.

— Было это рано утром, — рассказывает Вера. — Человека втолкнули к нам в хату. Совсем молодой парень. Лицо и одежда в крови. Он лежал на полу и не мог шевельнуться. Ему совали в лицо кулаки, спрашивали, какой частью послан в разведку. Он молчал. Его топтали ногами, тыкали автоматами в спину. Даже не простонал.

А когда перепуганные стрельбой изверги выскочили из хаты, боец приподнял голову и глазами попросил подойти. Я спрыгнула с печки. Из левого кармана гимнастерки боец достал билет: «…Это самое дорогое. Придут наши — отдай…»

Его расстреляли за неделю до нашего боя.

Мы побывали у свежего холмика на краю хутора. Сняли шапки…

Обязательно напечатайте историю Николая Мизина. Родился он в селе Коровенка Горьковской области. Жил немного, но, видно, хорошо жил и умер, как умирают настоящие комсомольцы. Напечатайте непременно, пусть наши младшие братья, пусть наши дети и внуки знают, какими мы были в сорок втором, пусть знают, что мы очень хотели жить, но умели и умирать…

Билет Николая Мизина посылаю вместе с письмом.

Капитан К. Владимирский, 311 полевая почта, часть 974».

Такое письмо получила «Комсомольская правда» девятнадцать годов назад. Лежат сейчас на столе два билета. Твой, Станислав, билет и билет № 1120568 Мизина Николая. Очень похожие книжки. Только цвет разный, да орденов на твоем билете на два побольше, да фотографии нет на билете Николая Мизина. Наверное, он умер в такой же шинели, какую и ты носил два года назад. Смог бы ты сейчас, Станислав, поглядеть в глаза Мизину Николаю, в глаза капитану Владимирскому? Они называли тебя младшим братом в тяжелом сорок втором году…

* * *

Залитые кровью, пробитые осколками и пулями, «самодельные», рожденные в подполье, в партизанских отрядах комсомольские билеты.

Почему, говоря о билете, о простой книжке, отпечатанной в типографии, мы ворошим историю, вспоминаем судьбы людей, вспоминаем отступников и героев? Почему строго судим мы Станислава? Потому что билет комсомольский — это символ наших убеждений, нашей коммунистической веры, символ чистоты нашей, готовности бороться, побеждать и, если надо, умирать за победу.

Судьба многих и многих комсомольских билетов стоит рядом с человеческим подвигом.

Вспомните «кустарным» способом отпечатанные билеты Молодой гвардии. Под боком у фашистов парни и девушки как святыню принимали листки с надписью: «Комсомольский билет». Одной этой бумажки было достаточно, чтобы пойти на виселицу. Но люди хранили билеты у сердца, потому что за этим знаком нашего союза, союза молодых коммунистов, стояла борьба, стояли глубокие, непоколебимые убеждения в правоте своего дела.

Вспомним недавний подвиг. Всему свету известна четверка с плавучей баржи: Зиганшин, Поплавский, Федотов, Крючковский. Сорок девять дней без пищи, без людей. Вода, небо и неизвестность. Парни уже не могут подняться на ноги. Съедены сапоги, гармошка. Но не потеряна воля к жизни. Трое из них — комсомольцы.

Как же в драматические недели, когда, по заключению буржуазных психологов, человек потерять должен все человеческое, как же они, эти четверо, относились к своим комсомольским билетам?

По возвращении на Родину четверка побывала в редакции «Комсомольской правды». Был дружеский разговор с вопросами и ответами.

Вот точная запись в блокноте этого разговора.

Вопрос: А билеты комсомольские сохранились?

Зиганшин и Крючковсвкий (вместе): Конечно.

Вопрос: Как же вы их хранили?

Крючковский: Хранили вот здесь, у сердца (показывает).

Вопрос: Баржу все время заливало, могли раскиснуть…

Крючковский: Приняли меры (прикладывает ладонь к сердцу). Тут никогда не раскиснут…

Есть в нашей жизни святыни: Знамя полка, слово Мать, имя Ленин, Спасская башня и хоровод березок, как символ Родины… Билеты партийный и комсомольский стоят в этом ряду дорогих нам понятий. Что мы скажем о солдате, бросившем знамя? Будем ли уважать человека, два года не писавшего писем старухе-матери?..

Комсомольский билет. Его называют частицею сердца. 14 апреля этого года из района приземления космического корабля мне посчастливилось лететь в одном самолете с Юрием Гагариным. Шел разговор.

— Какие из дорогих вам предметов вы брали в космос?

— Партийный билет и часы, вот эти… И то и другое было мне очень нужно.

Надо ли что-нибудь добавлять к этим словам космонавта? Будут и еще старты. Взойдет на корабль комсомолец. Что он возьмет в космос «по программе своего сердца»? Возможно, ветку сирени, наверное, фотографии матери и невесты и, конечно, комсомольский билет с образом Ленина…

* * *

Стыдно за комсомольца Семенова. Очень большая вина у человека. Однако с легким ли сердцем бросим камень в виновного? Поднесите руку к груди, как это делал Крючковский. У всех ли на месте книжка, которую привычно зовем частицею сердца? И все ли мы хорошо понимаем высокий смысл этих слов? Не притупилось ли высокое чувство у тех, кому давно уже жали руку, вручая комсомольский билет? А сегодня, вручая билет, даем ли почувствовать девушке или парню важность минуты? Или торопливо за кучей дел суем в руку красную книжку, говорим: «Поздравляю», и дело с концом?

Я видел, как вручали комсомольский билет в Севастополе. В намеченный день по длинной торжественной лестнице поднялись комсомольцы на гору к тому месту, где морские рассветы первым встречает бронзовый Ленин. Торжественная тишина. Высокие слова старых коммунистов — моряков и рабочих… Поверьте, слезы волнения выступили на глазах.

Так ли принимали комсомольцы нового члена в войсковой части? И стала ли жизнь полнее у Станислава Семенова с того дня, как получил он комсомольский билет? Все ли делаем, чтобы в чистоте хранить традиции и святыни нашего союза молодых коммунистов?..

О многом надо подумать в минуту, когда мы беремся строго судить большую вину Станислава Семенова.

_{7 января 1962 г.}

ФОТОНОВЕЛЛА

— Земля?..

— Земля.

Этот диалог я услышал в доме, где работают геофизики. По ковру спешили ученые, сторожиха вязала чулок, за окном падал снег…

Двое открыли Землю.

— Это Москва, это полюс…

Тикают часы, сторожиха вяжет чулок, за дверью спорят ученые…

Незаметно промелькнут годы, эти двое увидят настоящую, в голубой дымке планету… Двое нагнутся к иллюминатору корабля:

— Земля?

— Земля. Наша Земля…

Тает снег на валенках малышей, сторожиха вяжет чулок, за дверью спорят ученые. И стучат часы…

_{Фото автора. 13 января 1962 г.}

Младший брат Ивана был сельским почтальоном. Он хорошо знал, что такое «казенные» письма. Редкий дом на селе не получил такого письма. В отличие от солдатских треугольников «казенные» письма приходили в конвертах.

Сколько раз подросток-почтальон стоял у двери, боясь постучаться.

— Вам «казенное», Дарья Степановна…

С этого дня в доме больше не ждали писем в фронта.

Однажды среди «треугольников» нашел он пакет, адресованный своей матери — Назаровой Федосье Яковлевне. Дрожащими руками разорвал почтальон синий конверт. «Ваш сын Назаров Иван Михайлович в бою под Жагаре…» Сумка упала из рук. До позднего вечера не решался он идти домой. Потом открыл калитку.

— Мама, мама!.. От Вани писем теперь не будет.

И упал на траву…

* * *

В Литве в маленьком городе Жагаре стоит каменный монумент. На камне — слова: «Здесь похоронен Герой Советского Союза младший лейтенант Назаров Иван Михайлович». Эту могилу знает каждый человек в Жагаре. Не только городок, вся республика помнит героя боев за Литву. Его имя носит большой парк в Жагаре. Пионерским дружинам присвоено имя Назарова. Каждый праздник благодарные люди несут на могилу цветы.

В конце минувшего года побывал в Жагаре полковник Семен Никитович Саркисьян. Прямо с вокзала направился он к монументу. Долго стоял без шапки у могильного холмика. В Литве встретился с солдатами, был в музеях, гостил у школьников. Вернувшись в Москву, он поспешил в редакцию:

— Удивительная история. ИВАН ЗАРА, ОКАЗЫВАЕТСЯ, ЖИВ!..

Мы попросили полковника рассказать все по порядку.

Это было в сорок четвертом…

В Вильнюсе работник музея Илья Бенуианович Шварц усадил меня возле лампы:

— Я служил в дивизии, которая освобождала Литву. Младшего лейтенанта Назарова знал лично, видел его за минуту до гибели. Замполит 953-го стрелкового полка майор Кострикин при мне писал ходатайство о присвоении Назарову посмертно звания Героя Советского Союза.

Таким его запомнили в сорок четвертом…

…Шел август сорок четвертого. Если поднять пожелтевшие кипы газет, в сводках Информбюро можно найти повторявшиеся несколько раз сообщения: «Западнее и северо-западнее Шяуляя наши войска ведут упорные бои с наступающими крупными силами пехоты и танков противника…»

Бои были тяжелыми. Наша армия, клином разрезав вражескую оборону, вышла к Балтийскому морю. Не могу без волнения вспоминать, как солдаты, прорвавшись на берег, послали генералу Баграмяну подарок — бутылку соленой балтийской воды…

Разрезанная надвое, фашистская группировка стремилась всеми силами смять наш наступательный клин. Огромной мощности танковые удары последовали справа от Риги. Мы устояли. Тогда гитлеровцы попытались прорваться с юга, на нашем левом фланге.

Всю жизнь буду помнить отрезок шоссе Шяуляй — Рига. Разведка доложила: именно тут фашисты решили прорваться или лечь костьми.

Мы тоже решили: ляжем костьми, но не пустим.

Вечером 17 августа заняли оборону. За спиной — лес. Справа и слева — болота. Впереди перед глазами открытое место с полосой ржи и копнами снопов. Далее перед глазами — лес. Из него выбегает тревожная, со следами войны, дорога.

Всю ночь глухо стучали топоры и лопаты, приглушенными голосами подавались команды. Только лягушки в болоте вовсю веселились, а в лесу жалобно вскрикивала ночная птица.

Наблюдательный пункт полка находился слева от шоссе. С деревянного помоста на старой сосне мы хорошо видели первый край нашей обороны: окопы солдат, гнезда станковых пулеметов. Сзади них, чуть в сторону от сосны, торчали стволы противотанковых пушек. За спиной, в мелком леске — еще одна батарея.

На самом важном участке, на горбине дороги, зарылся в землю взвод младшего лейтенанта Назарова — два десятка людей, три «максима». В бинокль видно: командир в полинявшей, с мокрыми пятнами на спине гимнастерке раза два пробежал по цепи.

В полку хорошо знали Назарова. Бывший тракторист и охотник из Оренбургской области сразу получил в руки снайперскую винтовку. Тридцать девять зарубок было на деревянном ложе винтовки — тридцать девять фашистов перестали ходить по земле. Старшине Назарову присвоили звание младшего лейтенанта. Пулеметный взвод получил нового командира…

* * *

Кто не знает тишины перед боем. Слышно — стучат часы, стучит сердце, стучит дятел на сухом дереве. Только люди молчат. Будто и нет людей на дороге, которая, если пройдут по ней гитлеровцы, приведет в Ригу.

Командир полка Борис Васильевич Сланевский не отрывает глаз от бинокля. Лицо у него от двух бессонных ночей серое, пшеничные усы устало обвисли. В одной руке телефонная трубка, в другой — бинокль.

— «Метель»! «Метель»! — зовет он в трубку.

Уточняет позицию — и снова тишина. Только деревянный полок скрипит под ногами… А потом гул. Издалека, из лесу. Как будто тракторы на дальней пашне. Но мы знали, что это. Мы ждали этого гула…

Первый танк. Еще… еще… Широким фронтом — и по дороге, и полем… Первая пушка заговорила… Уже с обеих сторон гулкие взрывы.

Первые пулеметные очереди — это за танками пошли транспортеры с пехотой…

— «Метель»! «Метель»!..

Горит первый танк, горят снопы у дороги, дымится опушка леса… Горят уже пять танков. Остальные повернули и скрылись в лесу.

Танкам пройти непросто. Справа и слева — болото. Куда ни двинься — надо поворачивать на шоссе. Надо пройти высоту, отмеченную на моей карте цифрами 97,5. Фашисты это отлично поняли. Сейчас перестроятся и снова…

Пять минут тишины, и снова гул. И снова черное светопреставление.

— Отрезать пехоту!.. Пехоту! ^требует командир.

Нельзя пропустить пехоту. Просочится в лес — трудно будет держаться…

Ползут, огрызаются пламенем «тигры». Вот крайний, с перебитой гусеницей завертелся на месте. Вот башня у него, как фуражка, съехала набок.

Но снова еще большим числом движутся «тигры». За ними самоходные пушки и опять транспортеры с пехотой… Солнца не видно от дыма.

Сплошной гул. Осколки, пули, взрывы гранат, со свистом летят через голову мины… Танки, танки… Сколько же их! Десятка два замерли. Другие отхлынут и снова лезут, по краю болота рвутся к полоске земли, отмеченной цифрами 97,5…

Помню: часы на руке почему-то остановились. И самое время, казалось, остановилось.

Почти целиком легла одна рота. Умолкли у самой дороги два назаровских пулемета. И люди навсегда, должно быть, умолкли… Дым. И опять волна танков…

— Теперь пройдут… — расстегивает ворот Сланевский. — Почему молчите? Огня!.. — склоняется он над ящиком рации.

И тут мы увидели взводного. Перетащив пулемет в воронку на самой дороге, он заставляет пехоту залечь и попятиться. Вот и его заметили.

Вспышки огня. Назаровский пулемет умолкает. Танк задирает лоб — одолеть последний подъем. И снова мы увидели человека.

— Назаров! Назаров пошел на танк!..

Пять… три… метр разделяют железного зверя и человека… Взрыв. Столб дыма… Танк замирает, загородив дорогу.

Смотрим в бинокли: герой не подает признаков жизни.

— Передать в батальон, — диктует Сланевский: «Иван Назаров, командир пулеметного взвода, насмерть стоял и геройски погиб в поединке с вражеским танком»…

* * *

Бой шел три дня и три ночи. Кажется, все железо, которое выплавили на земле, было брошено на клочок земли, отмеченный в полковых картах цифрами 97,5. Фашисты на час-другой прорывались до высоты, но, оставляя трупы и танковые костры, пятились. А потом совсем захлебнулись атаки…

Печальную картину имела дорога у высоты. Собственно, дороги и не осталось: горы мокрой земли, железо, тела убитых. Трудно было отличить своих от чужих.

На могиле героя поставили деревянную пирамиду со звездой наверху. Был дан салют из пушек и пистолетов.

В далекую деревню Бискужа Оренбургской области замполит Кострикин послал письмо с печальной вестью. А в Москву за подписью командира полка пошло ходатайство о присвоении Ивану Назарову посмертно звания Героя Советского Союза.

…Наша Сивашская 257-я дивизия возвращалась на Родину в сорок пятом местами литовских боев. Мы специально остановились на дороге Шяуляй — Рига. Нетрудно было отыскать высоту 97,5. Молодой парень резал автогеном ржавые танки. По дороге мчались машины с бидонами молока…

Отыскали могилу. На ней уже выросла травка. Чьи-то руки посадили молодую березку. Останки героя мы торжественно, с музыкой и салютом перенесли на зеленое кладбище в городке Жагаре…

* * *

Когда я кончил рассказ, работник музея Илья Бенуианович положил мне на плечо руку.

— А вы уверены, что именно Назарова схоронили в сорок четвертом?.. — Он достал из кармана листок. — Читайте. Это ответ на письмо пионеров Вильнюсской школы, которые захотели знать о детстве героя:

«Дорогие ребята! Герой Советского Союза Иван Михайлович Назаров жив. Работает трактористом в Медногорском районе Оренбургской области. Вы можете сами ему написать…» — Я читал и не верил своим глазам. Неужели действительно жив?

С. Саркисьян, полковник запаса, бывший начальник политотдела 257-й Сивашской стрелковой дивизии.

* * *

Немедленно в Оренбургскую область вместе с полковником С. Саркисьяном вылетел корреспондент нашей газеты В. Песков. Его репортаж читайте в одном из ближайших номеров «КП».

Дорога в село Московку

Ветер, снег. Замерзшие галки на проводах слушают наш разговор.

— Да, да. Это я, Иван Назаров…

— Это ОН, — говорю я полковнику.

Полковник хватает трубку и, глотая слова от волнения, объясняет, кто мы и зачем приехали в Оренбург… Ветер. Должно быть, поэтому никакой слышимости.

— Выезжайте сегодня… Встречу в Кувандыке…

И все. Метель пригоршнями снега стучится в окна. Галки еле держатся на проводах. В трубке треск и голос телефонистки: «Линия повреждена. Извините». Но мы все равно счастливы.

— Действительно жив! И даже сам встретит!

* * *

Станция Кувандык. У привязи две белые от инея лошади жуют сено. Навстречу нам идет человек. Полушубок. Солдатские сапоги. Все быстрее шаги. Два человека почти бегут навстречу друг другу…

Если мужчины две минуты, обнявшись, трутся щеками, если без шапок не замечают мороза, если на глазах у них слезы и если при этом они не могут вымолвить слова — значит, мужчинам есть о чем говорить, есть что вспомнить.

— А это корреспондент «Комсомольской правды», — знакомит полковник.

Иван Назаров кидает в сани охапку сена. Садимся. Мелькнула фуражка дежурного по станции. Иней медленно тает на боках лошадей.

Первые полчаса разговор из сплошных восклицаний: «А помнишь?», «А помните?..»

— А помнишь бой накануне?.. Рота рванулась за реку…

— Да, ни один не вернулся…

— Сланевский волосы рвал… Жалко ребят…

— А помнишь Свиридовых — гимнасты, муж и жена?

— Да, он в штабе, а жена — санитарка…

— Минута свободная — надевают костюмы, и целый концерт на поляне…

— С ними наш Казбек выступал. Казбек Бутемиров, комсоргом был… Развяжет, бывало, мешок — вместе с патронами, с буханкой хлеба костюм гимнастический.

Постепенно разговор подходит к самому главному. Лошади одолевают горку после оврага. Иван расстегивает полушубок, и я вижу — на сером пиджаке у него мелькнула Звезда.

* * *

Как это было?.. Иногда, если очень устанешь или голова разболится, снится это ужасное стадо из танков. Наши артиллеристы здорово молотили в тот день. В двадцати шагах от меня одному «тигру» «картуз» набок свернуло. Другого я сам, когда он развернулся, гранатой по «сетке» достал. Однако и наши в окопах смолкали.

В передышку пробежал по окопам. От взвода остались я да еще Казаков, старший сержант.

«Казаков! — кричу. — Казаков!» Даже глаз не поднял, хрипит. Лужа крови у спины. Тут они снова пошли. Я с пулеметом в воронку. «Ляжете, — думаю, — сволочи». И вдруг почти у дороги вынырнул из дыма этот приземистый, лягушиного цвета, кресты на брюхе. У наших артиллеристов как раз заминка вышла. Начал «тигр» окопы утюжить. «Что же ты мертвых, подлый, тревожишь!» Метнулся я в соседний окоп — связка противотанковых в руки попала. Тут он прямо на меня и полз. Хлестнул очередью — не достал.

«Брешешь, гад, — думаю, — помирать будем вместе». Задрал он перед на бугорке, ну и под днище я ему в аккурат подкатил связку… Взрывом кинуло в сторону… Ноги — как плети. Помню, полз, пил грязную воду…

Иван Михайлович опять достает сигарету.

Придержав лошадей, закуривает, обжигая на ветру пальцы…

— Очнулся я уже пленным…

* * *

Сознание вернулось к взводному Назарову вечером. Прямо над головой торчала гусеница «тигра». Два немецких солдата тыкали в бок автоматом, зло говорили: «Рус, рус…» Рука потянулась за пистолетом. Тяжелый сапог ударил в живот. Чужая рука вынула пистолет и зашвырнула в снопы.

— Рус! Шнель, шнель…

Ноги не слушались. Четверо с автоматами схватили его, мешком кинули в бронированный кузов… Опять ухали взрывы, зеленым светом рассыпались ракеты…

Второй раз очнулся в лесу. В соснах стояли танки с крестами.

— Надо поговорить, лейтенант… — На корточки перед ним садится офицер-власовец. Говорит мягко, протянул флягу с водой. — У вас танки должны быть. Сколько и где?

Иван выплюнул красную сухую слюну и отвернулся.

— Мне поручили узнать… Где танки?

Иван не помнит, какое слово сказал он тогда. Помнит — в лицо ему полетела помятая фляга.

Потом тяжелые сапоги и приклад били по голове. Потом офицер-власовец отошел, сел на ящик из-под снарядов и закрыл руками лицо. Потом подошли двое немцев… Опять удары…

Он до сих пор не может понять, почему не убили и зачем везли нестерпимо тряской дорогой через лес, через поле, через маленький городок.

В последний раз очнулся на куче опилок. Рядом лежали еще пятеро в таких же, как у него, изорванных гимнастерках. Справа виднелись колючая проволока, пулеметная вышка, вдоль ограды взад и вперед скакала овчарок с перевязанной лапой.

Иван Михайлович Назаров со своими детьми Светланой и Сережей.

Это был лагерь для пленных.

В первый же вечер к нему подошел человек и по-русски спросил:

— Откуда?.. Так вот, земляк, плохи дела. Я вчера осмотрел ногу. Если не сделать операцию…

Словом, ты понимаешь. Я врач, с полевым госпиталем отрезан в сорок втором. Инструмент у меня — нож перочинный… Решайся.

Утром перочинным ножом сделали операцию. Две чистые рубахи пошли на бинты…

Он не помнит, как звали врача. В лицо он узнал бы его из тысячи, из ста тысяч людей, как узнал бы и власовца, которому поручили «узнать» про танки…

Иван Назаров был молод, здоров — двадцать два года! И потому, наверное, он начал ходить, а начав ходить, превратился в человека № 58344. Людей поднимали в три часа ночи, строили и гнали работать. Офицеров держали особо, и работа для них была особой… Заставляли рыть ямы и хоронить. Хоронили своих. Каждый день шестьдесят — семьдесят человек. Клали рядами. Сзади стоял часовой с пистолетом. Если у него было скверное настроение — стрелял.

Однажды утром лагерь подняли и вывели на дорогу. Пятнадцать тысяч людей, громыхая деревянной обувкой, двинулись по шоссе. На пять километров растянулась шеренга. Иван шел в середине, с трудом волоча едва зажившую ногу.

— Больные, два шага вперед!..

Измученные люди с надеждой глядели на десять автомобилей, догнавших колонну. Оказалось — больных отвезли и расстреляли в овраге.

Потом стали стрелять на дороге. Споткнулся — выстрел. Надо было не показать, что хромаешь, надо было не отставать, надо было поддержать вконец ослабевшего друга. Вряд ли в чьей-нибудь жизни была дорога длинней и страшнее, чем эта по Германии зимой в сорок пятом.

— Из лагеря вышли пятнадцать тысяч. В конце дороги я насчитал всего триста двадцать…

А потом — победа. Дорога домой, на Родину. Потом вот эта дорога, от станции до села. Сколько раз ТАМ я видел во сне дорогу от станции до села…

* * *

От лошадей пар. Прыгаем в снег — размять ноги. Иван Михайлович достает последнюю сигарету. Смятая в кулаке картонка с надписью «Прима» летит в бурьян.

— Фр-р!..

Из жухлой травы серыми комьями взвиваются куропатки. Они долго не опускаются. Молчим, провожаем глазами темные точки. На дорогу, вращаясь пропеллером, падает птичье перо. Иван Михайлович подставляет ладонь.

— Дед учил брать на счастье… Ну что, дадим отдохнуть лошадям?..

Занесенный снегом ручей у дороги. Заросли ольховника, заячьи, лисьи следы. На старой ветле казачьей шапкой висит гнездо.

— Товарищ полковник, Семен Никитич! Сколько, по-вашему, лет этой старухе?..

Трогаем ладонями шершавый, не один раз треснувший от мороза ствол.

— Пушкина захватила, а?.. Пушкин в наших местах бывал. Помните «Капитанскую дочку»?

Иван Михайлович трогает палкой гнездо. Из него, словно из решета, сыплется снег.

— Ну а вообще наши края как, а?.. Признаюсь: ТАМ часто вспоминал эту ветлу. Каждая ветка помнилась. Вон в той лощине до войны зайцев стерег. Сядешь у стога и ждешь — при луне хорошо видно. А тут воду пил. Прыгнешь с трактора, нагнешься к ручью — одни зубы белеют… Пьешь, пьешь, а вода из земли течет и течет. Миллион человек подходи — на всех хватит.

Холодная, камешки перекатывает. Если пойти лощиной — еще ручей будет. Его зовут «Семь ручьев». Потом озера — утку выпугнешь. А дальше, как пройдешь седловину, в низине село Бискужа. Там похоронены дед с бабкой, там я родился, в школу ходил, на тракториста учился, женился там…

Скрипит снег под санями. Горка, низина. Опять горка. Островки леса. Ольхи, ветлы и осокори. Белая музыка под полозьями. Если долго молчать и глядеть, как сугробы сливаются с небом, клонит ко сну. Не спавший ночью полковник закрывает глаза. Стайка розовых снегирей долбит семена в бурьяне. Предвечерняя синева заливает низины, сближает острова леса. Синяя даль становится чем-то одушевленным, тянет к себе глаза, наполняет грудь сладкой тревогой… Сколько дней можно ехать, и все Россия, Россия… Сколько людей надевали шинели и не вернулись, чтобы можно было так ехать, радоваться синеве и все, что видишь и слышишь, можно назвать своим…

— Иван Михалыч! Ванюшка!..

Вздрагиваем. На дороге — заглохший трактор. Перепачканный сажей парень и колхозник в тулупе пляскою согревают ноги.

— Взгляни, бога ради, что там сломалось…

Иван Михайлович берет ключ. На ладони промывает бензином желтые колечки и винтики, просит ножик… Трактор заводится. Два счастливых тракториста трут сеном руки. Старик в тулупе садится на сани из двух огромных бревен. Машем друг другу варежками.

— Наши. За сеном едут. — Иван Михайлович лезет в карман за гребенкой — причесать вспотевшие волосы. Краешком глаза опять вижу Звезду.

* * *

В деревню вернулся ночью, в августе сорок пятого. Пешком мерил дорогу от станции. Постучал…

Мать не плакала — может быть, потому, что не было больше слез. Она трогала волосы, руки, плечи его, говорила:

— Ванюшка, Ванюшка…

Отец рванулся с кровати. И опять повалился. Потом ухватился рукой за висевшую над кроватью обмотку, подтянулся:

— Ну, подходи, подходи же скорей!.. Жив!

Два солдата глядели друг другу в глаза.

— А я вот валяюсь — контузия. Недавно из госпиталя.

Иван сбросил шинель, повесил рядом с отцовской.

На деревенской улице вспыхнули огоньки: «Иван вернулся!» Изба наполнилась людьми.

Младший брат Колька снял со стены застекленную рамку, красным карандашом зачеркнул в выписке из Указа слово ПОСМЕРТНО.

…Через три месяца позвонили из районного военкомата: «Назарова срочно в Оренбург вызывают…»

Длинная лестница с мягким ковром. Тяжелые двери. Молоденький адъютант у дверей.

— Герой Советского Союза младший лейтенант Назаров, вас ждет генерал Субботин, — и щелкнул зеркальными сапогами.

Генерал обнял, расцеловал. Долго прокалывал гимнастерку.

— Носи, сынок. Заслужил…

Позвали в район:

— Ну, Герой, на какую работу?

— Я тракторист, на земле вырастал.

Два года работал землеустроителем. Летом ничего, а зимой — бумаги, чертежи. Заскучал.

Тут младший брат Колька подкатился:

— Давай на завод к нам. Я уже говорил с директором.

Кому не хочется иметь на заводе Героя! Директор жал руку. Сразу распорядился насчет квартиры. Семья Назаровых — сам, жена, трое детей — переехала в Медногорск.

Работал слесарем, моторы налаживал. Все хорошо: зарплата, квартира, садик для ребятишек, кино рядом, в заводском дворе на видном месте портрет… Затосковал! Придет с работы, начнет заряжать патроны. Целый вечер сидит, мерит порох, дробь. Возьмет «тулку», смахнет пыль со стволов. Особенно волновали деревенские письма. Нельзя сказать, чтобы в письмах были веселые новости. Известно, какие новости шли из деревни в пятьдесят третьем. Иван вздыхал, клал письма за отцовский портрет на стене.

Проходила неделя — опять доставал, читал вслух, сам садился писать. Так целый год. Однажды сказал:

— Вера, а, может, туда, на трактор?..

Вере не хотелось ехать из города. Были и слезы, и уговоры. Победила старая мудрость: куда иголка, туда и нитка…

Осесть решили в деревне Московка. Место для глаз подходящее — лесок, низина. Работа — рук не жалей: огромный клин нетронутой целины. Опять же старая Бискужа рядом.

Пришел в правление:

— Возьмете?

— Возьмем. Да по душе ль придется? Дела в колхозе не шибко…

— Не убегу.

Занял денег. Начал хату ладить. Хорошо хату ладить, если руки держат и топор, и рубанок. Если сам и токарь, и плотник, и маляр, и печник.

И все-таки нелегкое дело строить хату на чистом месте, если за стол садишься сам-пят…

«Зато душа спокойна. Чувствую: тут мне место определила судьба. У этой речки, на этом поле. Отними — не будет счастья у Ивана Назарова. Весною — пахота. Потом трактор плывет по желтому морю. Пшеница у нас высокая. Несут мои девчонки обед — головенок не видно в пшенице… Теперь пятеро ребятишек. Четыре дочери и сын Сергей. На трактор залезает свободно, а рычаги повернуть — маловато пока силенок…

Осенью на бульдозер сажусь. Чистим дороги. Насыпали плотину. Сено возим. Одним словом, деревенские трудодни. Денек свободный выпадает — двустволку беру и опять к той же речке, на то же поле…»

* * *

Вечером мы сидим в доме у Ивана Михайловича. Пыхтит чайник. Четыре сестры собираются в школу на елку. Вера Еремеевна пришивает к марлевым каляным от крахмала платьицам комочки ваты. «Снежинок» из двери захлестывает морозный пар. На пороге из пара вырастает фигура Деда Мороза. Пар оседает, и Дед превращается в молодого председателя колхоза.

— Услышал — из Москвы гости. Зашел для вежливости…

Разговор о людях, о кормах, о новостях, о плате на трудодни, о том, что и в Московке электричество будет.

— На съезде не пришлось быть?.. Да, большой замах берем… Иван Михалыч?.. Ивану Михалычу можно было бы и теперь орден дать — заслужил. Да вот беда — не дают нашему колхозу пока орденов. Не за что пока…

Из морозного пара в дверях вырастают сосед Ивана Михайловича и сменщик на тракторе Коля Попков. Смущаясь гостей, он манит пальцем хозяина дома на кухню:

— Шатун угробили… А черт их знает как. Масло, наверно, замерзло. Я ж говорил: не надо трактор давать…

— Ничего, сварим шатун. Садись чай пить…

Председатель, посидев с полчаса, извиняется:

— Я пойду. Обещал директору поздравить ребят у елки. Заходите в правление.

Пьем чай. В окно виден месяц, копны сена под снегом. Потом за стеклом появляются четыре глаза и два расплюснутых носа. Это любопытные соседские ребятишки — не каждый же день из Москвы гости бывают.

Пыхтит на плите чайник. Разговор о войне, о колхозных делах, о коммунизме.

— Конечно, наш колхоз не первым к нему придет. Но если уж взялись, так надо, чтоб каждый… Сережа, открой дверь ребятам, а то застынут возле окошка.

Любопытные ребятишки чинно садятся на лавку, грызут сахар. Сережка вскакивает к отцу на колени.

Качается лампа под потолком. Светлый зайчик отцовской Звезды бегает по щеке у Сережки…

* * *

А теперь эпилог этой маленькой повести о судьбе человека. Из города Жагаре спрашивают: «Как быть с монументом?»

Монумент над могилой останется. Переменится только надпись. Может быть, надпись будет такой: «Здесь лежит Неизвестный Герой, стоявший насмерть в боях за Литву». В Жагаре похоронен один из тех, кто рядом с Иваном Назаровым лежал у дороги, где хотели прорваться «тигры» в сорок четвертом. Фамилия? Трудно сказать. Их было двадцать друзей у Ивана Назарова. Будем называть его Неизвестным Героем.

Будем приносить цветы ему с наших полей.

_{Фото автора. 17,18 января 1962 г.}

* * *

_{Редактор Андрей Дятлов}

_{Редактор-составитель Дмитрий Песков}

_{Дизайн-макет Александр Кулаков}

_{Корректор Людмила Тавушева}

_{Верстка Галина Чернецова}

_{Подписано в печать 15.09.2014.}

_{Формат издания 60x84/8. Печать офсетная.}

_{Уел. печ. л. 10. Заказ № 106921.}

_{Издательский дом «Комсомольская правда».}

_{125993, Москва, Старый Петровско-Разумовский проезд, д. 1/23.}

_www.kp.ru

_{Адрес для писем: kollekt@kp.ru}

_{Отпечатано в типографии «PNB Print», Латвия}

_{www.pnbprint.cu}